Issuu on Google+


Annotation Смерть буквально преследует прекрасную художницу Лейлу Боумонт. Сначала при загадочных обстоятельствах погибает ее беспутный отец, затем — жестокий супруг. Но самое ужасное, что главная подозреваемая в убийстве мужа — сама Лейла. Спасти ее может лишь один человек — отчаянный авантюрист граф Эсмонд, однако он требует за свою услугу слишком высокую цену. Красавица должна не просто стать его любовницей, но — по-настоящему, искренне ответить на пылкую страсть. Возможно ли это? Для истинной любви нет ничего невозможного! Лоретта Чейз Пролог Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Глава 17 Глава 18 notes 1 2 3 4 5 6


Лоретта Чейз Пленники ночи


Пролог Январь 1819 года Сумерки спустились на Венецию, и в мрачных коридорах дворца стало еще темнее. Приглушенный звук незнакомых мужских голосов заставил семнадцатилетнюю Лейлу остановиться на верхней площадке лестницы. Мужчин, как поняла девушка, было трое, и хотя она не могла разобрать слов, по ритму речи догадалась, что эти люди скорее всего не были англичанами. Лейла перегнулась через балюстраду и увидела, как из своего кабинета вышел ее отец, а светловолосый мужчина шагнул ему навстречу. Сверху Лейле была видна лишь голова незнакомца, освещенная светом, падавшим из открытой двери кабинета. Тон мужчины был дружелюбным и вкрадчивым, однако отец отвечал незнакомцу довольно резко, и Лейлу это напугало. Она отпрянула от балюстрады и поспешила обратно в свою комнату. Трясущимися руками Лейла достала альбом для эскизов и заставила себя сосредоточиться на копировании замысловатой резьбы по дереву, украшавшей ее письменный стол. Это был единственный способ отвлечься от того, что происходило этажом ниже. Помочь отцу Лейла не могла — если ему вообще нужна была помощь. Возможно, отец просто раздражен тем, что его отвлекли в неподходящее время. Что бы там ни было, Лейла прекрасно понимала, что ее не должны видеть. Отец работал на правительство, и эта работа была сопряжена с достаточно большими трудностями, поэтому меньше всего девушка хотела бы сейчас доставить отцу лишние хлопоты. Оставшись наедине со своими обычными спутниками жизни — альбомом и карандашом, — Лейла Бриджбертон стала ждать, когда принесут чай. Сегодня, как и два предыдущих вечера, она будет пить его в одиночестве. Светловолосого мужчину звали Исмал Делвина, и ему было двадцать два года. Он совсем недавно появился в Венеции после весьма неприятной поездки в Албанию. Поскольку все то время, что он был в пути, Делвина страдал от последствий отравления, его настроение было не из лучших. Однако его ангелоподобное лицо излучало дружелюбие и добродушие. Исмал не заметил стоявшую наверху девушку, но его слуга Ристо услышал шелест юбок и, подняв голову, увидел Лейлу за минуту до того, как она скрылась за дверями гостиной. Когда Делвина и Ристо направились следом за Джонасом Бриджбертоном в его кабинет, слуга шепнул Исмалу о том, что видел, а уж тот безошибочно знал, что делать дальше. Исмал как ни в чем не бывало улыбнулся хмурому хозяину кабинета: — Не послать ли мне слугу наверх, чтобы узнать, кто эта девушка? Или вы будете настолько любезны и избавите Ристо от этого неприятного поручения? — Я не имею ни малейшего представления, о чем… — Надеюсь, вы не станете испытывать наше терпение и не будете притворяться, что никакой девушки нет или что она просто служанка, — вкрадчиво прервал Бриджбертона Исмал. — Когда мои люди теряют терпение, они забывают о манерах, которые, уверяю вас, не столь изысканны, как может показаться на первый взгляд. Джонас Бриджбертон перевел взгляд с огромного Мехмета, ухмылявшегося с высоты своего почти двухметрового роста, на смуглое лицо Ристо, который был намного ниже Мехмета, но, казалось, был настроен гораздо более враждебно. Побледнев как полотно, англичанин повернулся к Исмалу Делвине — без сомнения, этот красавчик был главным среди громил. — Побойтесь Бога, — прохрипел Бриджбертон — Она еще ребенок. — Вы не можете… Вы


не посмеете… — Короче говоря, эта девушка — ваша дочь. — Вздохнув, Исмал небрежно опустился в кресло, стоявшее перед заваленным бумагами письменным столом Бриджбертона. — Какой же вы неразумный отец. Если принять во внимание то, чем вы занимаетесь, вам следовало бы держать дочурку как можно дальше от себя. — Я так и делал… она была… но кончились деньги, и мне пришлось забрать ее из школы. Вы не понимаете. Дочь ничего не знает. Она думает… — Бриджбертон в панике переводил взгляд с одного безжалостного лица на другое. Потом с нескрываемой злостью глянул на Исмала: — Черт побери! Она считает, что я герой, что я работаю на правительство. Для вас она не представляет интереса. Если вы позволите вашим головорезам хотя бы приблизиться к ней, я ничего вам не расскажу. Исмал метнул взгляд на Ристо, и этого было достаточно для того, чтобы слуга направился к двери. Бриджбертон, не раздумывая, набросился на него, однако в тот же момент Мехмет оттащил Бриджбертона от Ристо. Исмал взял с письменного стола какое-то письмо. — Не беспокойтесь. Ристо просто даст ей немного настойки опия, только и всего. Никто не должен помешать нам завершить нашу сделку. Я надеюсь, что вы не собираетесь натворить глупостей? Мне бы не хотелось лишить вас вашего ребенка или оставить девчушку сиротой, но вот Ристо и Мехмет… — Исмал опять вздохнул. — Я очень сожалею, но они же варвары. Если вам не удастся быстро и в полной мере поспособствовать нашему делу, боюсь, я не сумею справиться с буйным нравом этих парней. Все еще изучая письмо, Исмал покачал головой: — Девушки всегда доставляют столько хлопот. Но вместе с тем ими всегда очень дорожат, не так ли? Лейла вспомнила, как проснулась — или ей показалось во сне, что она проснулась? — и ее страшно затошнило. Потом было какое-то движение и она услышала мужской голос. Голос успокаивал, но он не принадлежал отцу. И тошноту тоже не мог прекратить. Вот почему то ли во сне, то ли в темноте ночи, когда карета остановилась и Лейла, спотыкаясь вышла на воздух, она тут же упала на колени и ее стошнило. Но даже когда .рвота прекратилась, Лейла не хотела вставать. У нее было только одно желание — чтобы ее не трогали. А лучше — чтобы ей дали умереть. Лейла не помнила, как забралась обратно в карету, но все же ей это, видимо, удалось, потому что когда девушка снова проснулась, то поняла, что снова трясется по дороге. Постепенно к Лейле возвращалось понимание того, что она в сознании — ведь она уже могла воспринимать окружающую ее действительность. Лейла слабо улыбнулась: все это казалось забавным. Рядом послышался смешок — словно девушка позволила себе какую-то шутку. Потом мужской голос сказал: — Понемногу приходите в себя? Щека Лейлы была прижата к чему-то шершавому, по-видимому, шерстяному. Когда девушка открыла глаза, то увидела, что это был мужской плащ. Лейла подняла глаза, но даже от этого незначительного движения у нее снова закружилась голова и девушка судорожно схватилась за плащ, чтобы не упасть. Впрочем, Лейла тут же поняла, что падать ей некуда — она сидела на коленях у мужчины, который крепко держал ее за талию. Девушка смутно понимала, что это неприлично — сидеть на коленях у мужчины, но мир вокруг был настолько непонятен, что Лейла не знала, что ей делать — оставалось только заплакать. Незнакомец сунул ей в дрожащие руки большой накрахмаленный платок.


— Настойка опия может наделать много беды, если вы к ней не привыкли. Не прекращая рыдать, Лейла попыталась извиниться. Мужчина крепче прижал ее к себе и, поглаживая по спине, дал возможность выплакаться. К этому времени девушка поняла, что бояться поздно, даже если этот человек ей совершенно незнаком. — Н-нас-тойка опия, — запинаясь сказала Лейла, когда наконец обрела голос. — Но я нничего не п-принимала. Я н-ни-когда… — Уверяю вас, это скоро пройдет. — Незнакомец пригладил влажные волосы девушки. — Очень скоро мы остановимся у придорожной гостиницы и вы сможете вымыть лицо, выпить чаю и тогда почувствуете себя гораздо лучше. Лейле не хотелось задавать вопросов. Она боялась ответов, которые могла услышать на них. Но девушка напомнила себе, что страх никогда не помогал, тем более он ничего не мог реально изменить. — А где папа? Улыбка исчезла с лица незнакомца. — Боюсь, у вашего отца большие неприятности. Боже, как Лейле хотелось закрыть глаза, положить голову на плечо мужчины и притвориться, что все это дурной сон. Наконец головокружение прекратилось и в голове всплыли пугающие воспоминания: трое мужчин в коридоре нижнего этажа… резкий голос отца… дрожащая от страха служанка, принесшая чай… странный вкус чая. Потом тошнота, дурман… и Лейла куда-то провалилась. Все ясно. Те трое убили ее отца. Иначе зачем она едет в этой карете с мужчиной, который, судя по выговору, англичанин, но которого Лейла никогда раньше не видела? Незнакомец держал Лейлу за руку и просил не отчаиваться. Девушка стала прислушиваться к тому, что он говорил. Мужчина рассказывал, что пришел в дом Бриджбертонов, чтобы передать отцу Лейлы записку от друга. Но неожиданно наткнулся на жесто��о избитого слугу, который поведал ему о случившейся трагедии — оказывается, дворец захватили какие-то незнакомые люди, убили его хозяина, а сами скрылись. Он пришел в дом, чтобы передать ее отцу записку от друга, как раз в тот момент, когда жестоко избитый слуга, спотыкаясь, вышел из дворца. Слуга едва успел ему рассказать, что дворец захватили какие-то незнакомые люди и убили его хозяина, как англичанин сообщил: — Тут я заметил, что один из негодяев вернулся. Нам уда лось схватить мерзавца. Он сказал, что его послали забрать вас. — Потому что я их видела. — Сердце Лейлы громко стучало. — Он пришел убить меня. — Все уже позади. — Незнакомец сжал девушке руку. — Мы уезжаем. Убийцы вашего отца никогда вас не найдут. — Но полиция… кто-то же должен… — Лучше не надо. Резкий тон англичанина удивил Лейлу. — Я едва знал вашего отца. Но судя по тому, как обстояли дела, совершенно очевидно, что он связался с очень опасными людьми. Я сильно сомневаюсь, что венецианская полиция захочет вмешаться, чтобы защитить молодую англичанку. Мне сказали, что в Венеции у вас нет никаких связей, никаких родственников. — И не только в Венеции. У меня был один только… папа. — Голос Лейлы дрогнул. Ее отец умер, погиб при исполнении служебного долга! Случилось то, чего Лейла всегда боялась с тех самых пор, как отец рассказал ей о своей секретной работе в пользу Англии…


Девушке хотелось быть храброй и гордиться своим отцом, погибшим за правое дело, но все же она не могла удержать слез. Не могла не горевать, не чувствовать себя совершенно и безнадежно одинокой. Теперь у нее никого не осталось на всем белом свете! — Можете не беспокоиться, — сказал вдруг англичанин. — Я о вас позабочусь. — Мужчина посмотрел на залитое слезами лицо Лейлы. — Как вы отнесетесь к тому, чтобы поехать в Париж? Внутри кареты было довольно темно, но все же достаточно света, чтобы девушка могла рассмотреть лицо незнакомца. Он был моложе, чем показался ей сначала, и довольно красив, а блеск его темных глаз обдавал Лейлу жаром и сбивал с толку. — В Париж? Сейчас? Но почему? — Не совсем сейчас, а через несколько недель. А почему? Потому что там вы будете в безопасности. — Ах, в безопасности. — Лейла была в недоумении. — Но почему? Почему вы это делаете? — Потому что вы барышня, попавшая в беду. — Незнакомец не улыбался, но в его голосе слышались веселые нотки. — Фрэнсис Боумонт никогда не оставит барышню в беде. В особенности такую хорошенькую, как вы. — Фрэнсис Боумонт? — повторила девушка, вытирая слезы. — Да, и я никогда вас не покину. Можете на меня положиться. У Лейлы никого не было и ей не на кого было положиться. Оставалось только надеяться, что ее спаситель говорил серьезно. Только когда они доехали до Парижа, Фрэнсис Боумонт рассказал Лейле все, что узнал от слуги Бриджбертонов: отец девушки, которого Лейла боготворила, на самом деле был преступником. Он торговал краденым оружием и, судя по всему, был убит недовольными покупателями. Лейла не могла поверить. Она рыдала, кричала, что слуга лжец, билась в истерике, но прибывший в Париж спустя несколько недель поверенный отца Эндрю Эриар подтвердил слова Боумонта. Теперь уже было бессмысленно отрицать факты. Согласно завещанию отца Эндрю становился опекуном Лейлы. У него были личные бумаги покойного и копии полицейских документов, свидетельствовавших о том, что слуга говорил правду. В исчезновении Лейлы венецианская полиция обвинила убийц ее отца, и мистер Эриар почел за благо не опровергать мнение властей. Лейле нечего было возразить против столь разумного совета. С опущенной головой, с горящими от стыда щеками девушка выслушала поверенного и согласилась с его доводами. Теперь, поняла Лейла, она не просто осталась одна — она стала изгоем. Однако мистер Эриар незамедлительно занялся тем, что выправил Лейле новые документы и заново устроил ее жизнь, а мистер Боумонт — хотя и не был связан юридическими обязательствами, как мистер Эриар, — помог ей поступить учиться в студию известного парижского художника… Несмотря на то что Лейла была дочерью изменника, они оба помогали девушке и заботились о ней. А ее молодое сердечко платило им бесконечной благодарностью. Со временем благодарность Фрэнсису Боумонту переросла и в нечто большее…


Глава 1 Париж, март 1828 года — Я не желаю его видеть. — Лейла повернулась к мужу. — Мне надо закончить картину. У меня нет времени на праздные разговоры с еще одним беспутным аристократом, пока ты будешь напиваться. Фрэнсис пожал плечами. — Я уверен, что портрет мадам Врэсс может немного подождать. Граф Эсмонд умирает от желания познакомиться с тобой, ненаглядная моя. Он в восторге от твоих работ. — Боу-монт взял Лейлу за руку. — Ну же, не сердись. Всего десять минут. А потом ты сможешь сбежать и спрятаться у себя в студии. Лейла холодно посмотрела на руку мужа. С коротким смешком Фрэнсис отпустил ее. Отвернувшись от Боумонта, Лейла подошла к большому зеркалу и, нахмурившись, взглянула на свое отражение. — Если ты хочешь, чтобы я произвела хорошее впечатление, мне надо привести себя в порядок. — Она поправила свои длинные, золотистые волосы, небрежно перевязанные на затылке лентой. — Ты и так прекрасна. Тебе незачем приводить себя в порядок. Мне нравится, когда твои волосы не убраны. — Фрэнсис загородил Лейле дорогу, когда та захотела уйти. — Это потому, что тебе вообще на все наплевать. — Вовсе нет. Так ты больше похожа на себя — буйную, страстную. — Фрэнсис явно ее поддразнивал. Медленным взглядом он окинул пышную грудь Лейлы и ее довольно полные бедра. — Как-нибудь ночью, моя дорогая, возможно даже сегодня, я тебе об этом напомню. Лейла подавила в себе чувство отвращения и страха, хотя и знала, что ей нечего бояться. Уже много лет она не позволяла Фрэнсису прикасаться к себе. В последний раз, когда муж попытался силой ее обнять, Лейла разбила о его голову восточную вазу. Нет, она лучше умрет — и Фрэнсис знал это, — но никогда больше не подчинится ему, — этому человеку, переспавшему с бесчисленным количеством женщин. — Ты слетишь с лестницы прежде, чем захочешь мне о чем-либо «напомнить». — Лейла заправила за ухо выбившуюся прядь волос и холодно улыбнулась. — Разве тебе не известно, Фрэнсис, как снисходительны французские судьи к хорошеньким женщинам-убийцам? Боумонт лишь ухмыльнулся: — Какой ты стала суровой. А когда-то была таким нежным котеночком. Но ты ведь сурова со всеми мужчинами, не так ли? Если они попадаются на твоем пути, ты просто через них перешагиваешь. Это неплохо, я согласен. Все же мне очень жаль. Ты такая красотка. — Фрэнсис наклонился к жене. Но тут в парадную дверь постучали, и, тихо ругнувшись, Боумонт отпрянул. Лейла поспешила в гостиную. Фрэнсис поплелся за ней. К тому моменту, когда дворецкий объявил о прибытии гостя, супруги уже овладели собой и оба стали воплощением образцовой английской семьи: Лейла сидела прямо на стуле с высокой спинкой, Фрэнсис почтительно стоял рядом. Когда гость вошел в гостиную, Лейла забыла обо всем. Даже о том, что надо дышать. Граф Эсмонд был самым красивым мужчиной, какого она когда-либо встречала. То есть в реальной жизни. Лейла видела похожих на него мужчин только на портретах, но даже Боттичелли заплакал бы, попадись ему такая модель. Мужчины обменялись рукопожатиями, но Лейла этого не заметила. — Мадам.


Фрэнсис незаметно толкнул жену в бок. Лейла очнулась и протянула гостю руку. — Месье. Граф низко склонился над ее рукой и слегка прикоснулся губами к кончикам пальцев. У гостя были светлые шелковистые волосы, чуть длиннее требований моды, и необыкновенного синего цвета глаза, взглянув в которые Лейла с трудом смогла отвести свой взгляд. Гость немного дольше, чем предписывал этикет, задержал в своей руке руку Лейлы и с улыбкой сказал: — Вы оказали мне величайшую честь, мадам Боумонт. Я видел вашу работу в России — портрет кузена княгини Ливен и даже захотел купить его, но владелец мне отказал, заверив, что портрет бесценен: «Вы должны поехать в Париж, — сказал он мне, — и заказать художнице собственный портрет». И вот я здесь. — Вы приехали из России? — Лейла с трудом удержалась, чтобы не приложить руку к сердцу, которое было готово выскочить из груди. Господи! Этот человек проделал такой долгий путь из России — а между тем ему самому, вероятно, пришлось отбиваться от сотен отчаявшихся живописцев в Санкт-Петербурге. — Надеюсь, это не единственная причина, побудившая вас приехать в Париж? Чувственные губы графа растянулись в ленивой улыбке. — Да, у меня есть кое-какие дела в Париже. Не думайте, что меня привело только тщеславие. Хотя мне, как и любому человеку, свойственно желание оставить свой образ в памяти потомков. Кто-то для этого ищет талантливого художника, кто-то покровительства богов. Но и те и другие стремятся к одной цели — к бессмертию. — Как это верно, — прервал Эсмонда Фрэнсис. — Человек сейчас быстро увядает. Только что в зеркале отражался красавец в расцвете сил, глядишь — и он уже прыщавая старая жаба. По тону Боумонта Лейла поняла, что гость не нравится мужу, впрочем, сейчас ей было все равно, ее больше интересовал граф. Она заметила, как вспыхнули немысли��о синие глаза гостя и при этом его ангелоподобное лицо на какое-то мгновение напомнило лицо Люцифера, а мягкая улыбка превратилась в дьявольскую усмешку. — Вы правы, не успеет человек оглянуться, — сказал гость, отпуская руку Лейлы и поворачиваясь к Фрэнсису, — как он уже пища для червей. Граф Эсмонд все еще улыбался, глаза были веселы, дьявольское выражение лица совершенно исчезло. Но напряжение в комнате не ослабло, а даже наоборот — увеличилось. — Но и портреты не могут существовать вечно, — сказала Лейла, — ведь очень немногие материалы остаются не тронуты временем, так что распад неизбежен. — В египетских гробницах есть изображения, которым тысячи лет, — возразил граф. — Но какое это имеет значение? У нас не будет возможности проследить, сколько веков будут жить наши портреты. Настоящее важнее, и я надеюсь, мадам, что вы найдете несколько часов в этом быстротекущем настоящем, чтобы оказать мне услугу и написать мой портрет. — Боюсь, вам придется проявить терпение, — заметил Боумонт, направляясь к столу, где стоял поднос с графинами. — Лейла как раз сейчас выполняет важный заказ, а впереди у нее еще два портрета. — Поверьте, я умею ждать, — ответил граф. — Даже русский царь назвал меня самым терпеливым человеком на свете. Фрэнсис ответил не сразу: он был занят тем, что разливал в бокалы вино. — Вы вращаетесь в высших сферах, месье? Если я правильно вас понял, вы близко знакомы с царем Николаем? — Мы разговаривали с ним пару раз. Вряд ли это можно назвать близким знакомством. — Синие глаза графа вновь остановились на лице Лейлы. — Мое определение близости более


точно и конкретно. Температура в комнате довольно быстро повышалась. Лейла решила, что пора уходить, независимо от того, истекли выделенные графу десять минут или нет. Когда Фрэнсис протянул гостю бокал, она встала: — Мне пора продолжить работу. — Конечно, любовь моя. Я уверен, что граф тебя поймет. — Я понимаю, но все же сожалею о расставании. — На сей раз синие глаза гостя оглядели Лейлу с головы до ног. Лейла пережила не мало таких взглядов и знала, что они означают. Однако впервые она почувствовала этот взгляд каждым мускулом своего тела. Хуже того, взгляд гостя обладал такой притягательной силой, что странным образом лишил воли. Но внешне Лейла реагировала в своей обычной манере: лицо выражало лишь холодную вежливость, осанка — высокомерие и достоинство. — Мадам Врэсс будет сожалеть еще больше, если ее портрет не будет выполнен к сроку, — сухо сказала Лейла. — Она-то уж точно одна из самых нетерпеливых женщин на свете. — А вы, полагаю, вторая после нее? — Граф подошел ближе, и сердце Лейлы затрепетало. Вблизи гость казался намного выше ростом и более крупного телосложения. — У вас глаза тигрицы, мадам. Они очень необычные. Но я имею в виду не только цвет. Вы художник, поэтому видите больше, чем другие. — Думаю, дорогой граф, моя жена отлично поняла, что вы с ней откровенно флиртуете, — довольно резко сказал Фрэнсис, встав рядом с Лейлой. — Вы правы, флиртую. А как еще может мужчина вежливо воздать должное жене другого человека? Надеюсь, вы не обиделись? Граф посмотрел на Фрэнсиса с самым невинным видом. — Никто не обиделся, — вмешалась Лейла. — Однако я прошу прощения, месье… — Эсмонд, — поправил граф. — Месье, — твердо повторила она. — Я работающая женщина и потому вынуждена попрощаться с вами и вернуться к работе. — Лейла не протянула гостю руки, ограничившись надменным реверансом. Граф ответил изысканным поклоном. Натянуто улыбаясь, Фрэнсис бросился открывать перед женой дверь. — До следующей встречи, мадам Боумонт, — услышала Лейла за спиной тихий голос графа и на мгновение остановилась на пороге. Какое-то смутное воспоминание всколыхнуло ее сердце. Этот голос. Да нет же. Если бы Лейла встречала Эсмонда когда-либо раньше, она бы его непременно вспомнила. Человека с такой яркой внешностью невозможно забыть. Лейла еле заметно кивнула гостю и покинула комнату. В четыре часа утра синеглазый красавец граф Эсмонд полулежал, расслабившись, на обитой дорогой парчой софе в собственной гостиной и вспоминал, как много лет назад он почти в такой же позе возлежал на диване и обдумывал заговор против своего ближайшего родственника Али-паши. В те далекие дни граф открыто носил свое настоящее имя — Исмал Делвина, в настоящий же момент он считался французским аристократом и носил имя, которое лучше всего соответствовало его целям. Нанявшие Исмала англичане с помощью своих французских коллег сделали ему новые документы, подтверждавшие его графский титул и принадлежность к отпрыскам знатного рода Делавеннов. Французский язык Исмала был безупречен. Впрочем, и остальными одиннадцатью иностранными языками он владел в совершенстве. А уж говорить по-английски с французским


акцентом для него вообще не составляло никакого труда. — Идеально, — сказал Исмал, пробуя густой турецкий кофе, который только что приготовил его слуга Ник. — Еще бы! Я ведь так долго учился его варить, не так ли? Ник был доволен. Хотя он был в услужении у Исмала уже шесть лет, он все еще старался ему угодить. — Да, ты долго учился. Но ты молодец. К тому же сегодня тебе пришлось провести долгую и утомительную ночь, сопровождая меня и моего нового друга по парижским притонам. — Главное, чтобы вам это пошло на пользу, — пожал плечами Ник. — Еще как пошло! Думаю, мы покончим с Боумонтом через месяц. Если бы дело не было столь срочным, я бы позволил природе самой позаботиться о нем: Боумонт уже на пути к самоуничтожению. Сегодня он наглотался столько опиума, что это убило бы трех мужчин его комплекции. — А он его глотает или курит? — поинтересовался Ник. — И то и другое. — Это облегчает дело. Стоит только добавить несколько крупинок стрихнина или немного синильной кислоты… — Да, можно и так, но в этом нет необходимости. Я питаю непреодолимое отвращение к убийству и прибегаю к нему в крайнем случае, если только без него нельзя обойтись. Но даже тогда оно мне претит. Кроме того, я особенно не люблю яды. Отравление… брр… это как-то… непорядочно. — А разве сам Боумонт порядочен? К тому же этот способ позволит избавиться от него без лишних хлопот. — Я хочу, чтобы Боумонт страдал. — А-а, ну тогда другое дело. Исмал протянул Нику пустую чашку и слуга снова ее наполнил. — Я потратил много месяцев на то, чтобы найти этого человека. Теперь, когда из-за его жадности я получил над ним власть, я хочу немного с ним поиграть. Все началось в России. Исмал был занят другим расследованием, когда царь доверил ему разобраться с еще более неприятной проблемой. Из-за того, что в руки султана попали какие-то чужие письма, под угрозой оказались русско-турецкке переговоры. Царь хотел знать, почему и каким образом эти письма оказались в Константинополе. Исмал был прекрасно осведомлен о том, что шпионы Оттоманской империи регулярно перехватывали любую переписку. Однако эти письма находились не во владениях султана, а в Париже, и были надежно заперты в вализе[1] некоего британского дипломата. Однако один из помощников дипломата застрелился до того, как его успели допросить. В последующие месяцы, путешествуя между Лондоном и Парижем, Исмал услышал еще несколько историй — о похожих кражах, необъяснимых банкротствах и других неожиданных потерях крупных сумм денег. Выяснилось, что эти события были взаимосвязаны. Всех, кто был в них замешан, объединяла общая черта: они в то или иное время были постоянными посетителями одного неприметного дома в тихом районе Парижа. Этот дом был известен просто под номером — «Двадцать восемь». В нем за определенную плату гости могли предаться любому из человеческих пороков — вплоть до самых изощренных. Исмал прекрасно понимал, что, с одной стороны, существуют люди, которые за деньги готовы исполнить какую угодно чужую прихоть, а с другой — есть и не мало тех, кто достаточно безрассуден или безнравствен, чтобы за это платить. А платили они Фрэнсису Боумонту. Конечно, посетители «Двадцать восемь» об этом не подозревали, да и у Исмала не было


неопровержимых тому доказательств. Во всяком случае, ничего такого, с чем можно было бы обратиться в суд — Фрэнсис Боумонт не мог предстать перед присяжными, потому что ни одна из его жертв не могла фигурировать в суде в качестве свидетеля. Каждый из пострадавших, подобно молодому помощнику дипломата, скорее предпочел бы самоубийство, нежели бы решился выставить свои низменные пороки на публичное осуждение. Поэтому Исмалу было поручено расправиться с Боумонтом, не поднимая излишнего шума, как он уже не раз делал, улаживая щекотливые дела, которые беспокоили короля Георга IV, его министров и союзников. Размышления Исмала прервал голос Ника: — Как вы намерены играть на этот раз? Внимательно изучая содержимое чашечки тончайшего фарфора, Исмал ответил: — Главным инструментом станет его жена. Правда, она верна Боумонту. — Вы хотите сказать, она осмотрительна? Если только не сумасшедшая, раз хранит верность этому гнусному развратнику. — Полагаю, мадам Боумонт все же немного сумасшедшая. Она талантливая художница, а творческие люди не всегда рассудочны. Боумонту повезло, что его супруга так увлечена живописью. Это помогает ей совершенно не замечать толпы поклонников, которые добиваются ее внимания. — Неужели вы хотите сказать, что она не обратила внимания на вас? — Пришлось изрядно постараться, — мрачно признался Исмал. — Черт возьми! Хотел бы я на это посмотреть! — Я сам был обескуражен. Я чувствовал себя мраморной статуей, выставленной в музее — мадам Боумонт видела лишь форму, линии, цвет. Я во все глаза смотрел на прекрасное лицо этой женщины, но замечал только интерес художника. Словно я обыкновенный натурщик, а это, согласись, невыносимо. Потому я был вынужден повести себя немного… неосмотрительно. — Такого с вами никогда не бывает, — покачал головой Ник. — Если, конечно, у вас нет на то своих причин. Могу поспорить, что вы не просто хотели, чтобы она обратила на вас внимание. — Ты забыл, что мадам Боумонт замужем и при нашей встрече присутствовал ее супруг. Как только я немного отклонился от обсуждения вопросов живописи, он моментально отреагировал. Боумонт тщеславен, он явный собственник. Поэтому остался очень недоволен тем, что я флиртовал с его женой. — Ну и нахал! Насколько мне известно, он сам уложил в постель по крайней мере половину замужних женщин Парижа. — Меня интересовало другое. Боумонт удивился даже тому незначительному успеху, который я имел у мадам. Такое впечатление, что он не привык беспокоиться о ее поведении. Но семя сомнения брошено и я намерен приложить силы к тому, чтобы оно проросло. Боумонт уже не будет таким спокойным ни днем, ни ночью. Уж я об этом позабочусь, можешь не сомневаться! — Не вижу ничего плохого в том, чтобы совмещать полезное с приятным, — ухмыльнулся Ник. Исмал допил кофе, поставил на столик чашку и, закрыв глаза, откинулся на мягкие подушки. — Думаю, что большую часть работы я поручу тебе. В Париже в высших кругах власти есть люди, которым Боумонт платит. Ты организуешь несколько несчастных случаев, и ему придется платить больше, чтобы обеспечить этим людям безопасность. К тому же неприятные инциденты отпугнут некоторых из более уязвимых клиентов. Они ведь отдают огромные деньги за то,


чтобы их секреты не были раскрыты. Когда эти люди почувствуют себя в безопасности, они перестанут патронировать «Двадцать восемь». У меня есть еще парочка идей, но их мы обсудим завтра. — Понятно. Мне предстоит выполнить всю грязную работу, пока вы будете развлекаться с мадам художницей. — Разумеется. Не могу же я оставить ее на тебя. Ты только наполовину англичанин. Ты не имеешь представления о том, что такое женщины с необузданным нравом, и не сможешь оценить ее по достоинству. Ты не будешь знать, что с ней делать. А если бы и знал, ты не обладаешь необходимым терпением. Я же, как тебе известно, самый терпеливый человек на свете. — Исмал открыл один глаз. — Я тебе рассказывал, как Боумонт чуть не выронил из рук графин, когда я упомянул о царе Николае? Именно в этот момент я понял, что Боумонт именно тот, кого я так долго искал. — Нет, вы мне об этом не рассказывали. Впрочем, я нисколько не удивлен. Если бы я вас не знал так, как знаю, я бы решил, что ваш интерес вызвала только его жена. — Надеюсь, что именно так подумал и месье Боумонт, — пробормотал Исмал и опять закрыл глаза. Фиона, виконтесса Кэррол, была заинтригована. — Эсмонд оказывает дурное влияние? Ты не шутишь, Лейла? — Темноволосая вдова посмотрела в сторону графа, стоявшего в группе гостей перед недавно законченным портретом мадам Врэсс. — В это невозможно поверить. — Я уверена, что Люцифер и его слуги все были красивы. Вспомни, ведь они когда-то были ангелами. — Я всегда представляла себе Люцифера жгучим брюнетом, более похожим на Фрэнсиса. — Зеленые глаза Фионы заблестели. — По-моему, сегодня волосы твоего мужа выглядят особенно черными. Мне кажется, он постарел на десять лет с того времени, как я в последний раз приезжала в Париж. — Он состарился на десять лет за три недели. Я не думала, что это возможно, но с тех пор как граф Эсмонд стал его закадычным другом, Фрэнсис явно стал выглядеть гораздо хуже. Муж уже целую неделю не ночевал дома. Он пришел — вернее, его принесли — сегодня в четыре часа утра. Фрэнсис проспал до семи вечера. У него был такой вид, что я почти решила ехать в гости одна. — Так почему же ты этого не сделала? Потому что она не посмела. Но в этом Лейла никогда бы не призналась даже своей единственной подруге. Сделав вид, что не расслышала вопроса, Лейла сказала: — Я никак не могла его разбудить, а потом кое-как заставила принять ванну. Не понимаю, как его шлюхи это терпят. От него так разило опиумом, алкоголем и духами, что я чуть не задохнулась. А он, конечно, ничего не замечает. — Почему ты его не прогонишь? Ты же от него не зависишь. Давно живешь на свои деньги. У вас нет детей, которых бы он грозился у тебя отнять. А для того чтобы применить насилие, Фрэнсис слишком ленив. Лейла могла бы возразить, напомнив Фионе, что бывают куда более страшные последствия, чем насилие, но воздержалась. — Не говори ерунды. — Она взяла с подноса бокал шампанского. — Я не могу жить отдельно от своего мужа. Меня и так все время осаждают мужчины. Если бы рядом не было Фрэнсиса, который разыгрывает из себя ревнивого супруга, мне бы пришлось отбиваться от поклонников в одиночку. И тогда у меня не осталось бы времени на работу.


Фиона рассмеялась. Строго говоря, она не была красивой, но когда смеялась, то становилась хорошенькой, потому что все в ней сияло: ровные белые зубы, зеленые глаза, белая кожа лица в обрамлении блестящих черных локонов. — Большинство женщин предпочло бы иметь покладистого мужа, — заявила она, — особенно в Париже. И особенно когда появляется такой красавец, как этот Эсмонд. Я не уверена в том, что стала бы возражать, если бы он распространил свое дурное влияние на меня. Но сначала я хочу рассмотреть его поближе. Глаза Фионы заблестели еще больше. — Как ты думаешь, не привлечь ли мне его внимание? Сердце Лейлы екнуло. — Конечно же, нет. Но Фиона уже смотрела в сторону графа, заслонившись веером. — Не делай этого, Фиона. Я должна тебя оставить… В этот момент Эсмонд обернулся и, должно быть, поймал взгляд Фионы, виконтесса поманила его веером. Не колеблясь ни секунды, граф направился к подругам. Лейла редко краснела. Но сейчас она почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Иногда ты поражаешь меня своим нахальством, — сказала она леди Кэррол и собралась отойти в сторону. Но Фиона схватила Лейлу за руку. — Я покажусь еще более дерзкой, если буду вынуждена сама ему представляться. Не убегай, Лейла. Он же не Вельзевул. Черт, — добавила она тут же, — до чего же он.красив. Боюсь, что я упаду в обморок. Хорошо понимая, что Фиона с таким же успехом могла упасть в обморок, как встать на голову, Лейла стиснула зубы и с нарочитой холодностью представила графу Эсмонду свою неисправимую подругу, . Не прошло и десяти минут, как Лейла уже вальсировала с графом. Между тем Фиона, горевшая желанием поближе узнать Эсмонда, танцевала с Фрэнсисом, который улыбался и был в отличном настроении. Лейла все еще пыталась понять, кто распорядился такой расстановкой пар, как услышала над ухом тихий голос графа: — Жасмин. И что-то еще. Нечто неожиданное. Ах да — миррис. Интригующая комбинация, мадам. Вы смешиваете запахи с такой же легкостью, с какой смешиваете краски. Лейла никогда не злоупотребляла духами, а сегодня так и вообще подушилась несколько часов тому назад. Чтобы распознать запах ее духов, графу надо было бы быть к ней намного ближе, а он держал ее от себя на некотором расстоянии. Правда, по английским понятиям слишком близко, но в Париже так было принято. Однако Лейле казалось, что Эсмонд все-таки был слишком близко. Во время их многочисленных встреч в обществе после первого знакомства он никогда к ней не прикасался, а лишь слегка проводил губами по ее руке. Сейчас же Лейла чувствовала его теплую руку у себя на талии, и словно пожар распространялся по ее телу. — Но духами я по крайней мере могу доставить удовольствие только себе. — И своему мужу. — Это было бы бесполезной тратой и времени, и духов. У Фрэнсиса почти полностью отсутствует обоняние. — В определенных обстоятельствах это может оказаться достоинством — когда, например, идешь по улицам Парижа в жаркую погоду. Но в остальных случаях это прискорбно. Ваш супруг так много теряет. Замечание было вполне безобидным. Однако тон… Последний и единственный раз граф позволял себе открыто флиртовать с ней в день их первого знакомства. Впрочем, он флиртовал с


ней и после — но в завуалированной форме. Возможно, Лейле просто показалось, и граф даже не думал ее соблазнять, но так или иначе, во время мимолетных встреч его вкрадчивый, тихий голос вызывал в ее душе необъяснимый трепет. А вслед за ним неизбежно следовало беспокойство. — Я не знаю, насколько потеря обоняния влияет на восприятие Фрэнсисом внешнего мира, но этот недостаток явно отражается на его аппетите. Мне кажется, что за последний месяц мой муж похудел не менее чем на четырнадцать фунтов. — Я тоже это заметил. Лейла взглянула на графа и тут же пожалела об этом. Она уже много раз смотрела в эти глаза и все же они каждый раз притягивали и заворажи��али. Это из-за их необычного цвета, уверяла себя Лейла. У обыкновенного человека не могут быть глаза такой глубокой синевы. Если ей вдруг когда-нибудь доведется написать эти глаза, все, кто не знаком с графом, станут утверждать, что она слишком их приукрасила. Граф улыбнулся. — Ваши мысли отражаются на вашем лице. Даже я вижу, как вы сейчас подбираете и смешиваете краски. — Я же говорила вам, что я работающая женщина. — И вы ни о чем другом не думаете? — Чтобы добиться успеха, женщина-художник должна трудиться в два раза усерднее, чем мужчина. Если бы мои мысли были заняты чем-либо другим, кроме живописи, я не смогла бы написать портрет мадам Врэсс. И тогда сегодня, когда с картины сняли покрывало, аплодировали бы не мне, а художнику-мужчине. — Согласен — мир глуп. И я, наверное, тоже глуповат. Лейле снова пришлось заглянуть в глаза Эсмонда. Она уже немного задыхалась, и у нее слегка кружилась голова — от того, что надо было говорить и вальсировать одновременно. — Вы считаете, что женщины не должны становиться художниками? — спросила Лейла. — Увы, я не знаю ответа на этот вопрос. Но меня очень огорчает мысль, что такая прекрасная женщина, как вы, глядя на мужчину, думает только о мольберте. Прежде чем Лейла успела ответить, граф сделал такой крутой виток в обратную сторону, что Лейла сбила шаг и наступила Эсмонду на ногу. В тот же момент он ловко обхватил рукой талию Лейлы и, приподняв ее тело над полом, крепко прижал к себе. Это длилось всего мгновение. Граф не сбился с такта и продолжал плавно скользить по паркету среди пар танцующих, словно ничего не произошло. А Лейла ощутила, как у нее между грудями потекла струйка пота, и так громко застучало сердце, что заложило уши и она уже не слышала музыки. Впрочем, Лейле и не надо было ее слышать. Ее партнер полностью владел ситуацией и был таким же собранным и уверенным в себе, как и в начале танца. Кроме того, он оказался на пару дюймов ближе к своей партнерше. Но она не сразу это заметила. А когда осознала все, что произошло, голова вдруг стала ясной, и вихрь красок вокруг обрел ясные очертания. Лейла вдруг увидела, что Фрэнсис не сводит с нее глаз и больше не смеется. Даже не улыбается. Но тут же Лейла почувствовала, как рука партнера придвинула ее талию теснее — Эсмонд откровенно прижимал Лейлу к себе, и она сама, должно быть, не заметила, как непроизвольно поддалась движению партнера и прижалась к нему. Горячая краска залила Лейле лицо и шею. Она попыталась отодвинуться, но рука на талии была тверда.


— Месье, — сказала Лейла. — Мадам? — Опасность того, что я могу упасть, уже прошла. — Рад слышать. На какое-то мгновение я испугался, что мы с вами не подходим друг другу как партнеры. Но, думаю, вы успели заметить, это не так. Мы идеальная пара. — Было бы еще лучше, если бы я была к вам не так близко. — В этом я не сомневаюсь. Но, увы, тогда бы вы были целиком поглощены своими красками — думали бы о разных оттенках зеленого, об индиго, умбре. Позже, я обещаю, вы сможете вволю насладиться ими в своей студии. Лейла глянула на графа с изумлением. — Ну вот. Сейчас по крайней мере мне удалось полностью овладеть вашим вниманием. В тот вечер Фрэнсис никуда не отправился с Эсмондом, а сопроводил Лейлу домой — и до самой спальни. Он немного задержался на пороге, словно раздумывая о чем-то, потом вошел в комнату и сел на край кровати. — Ты здесь не останешься, — твердо заявила Лейла, убирая в гардероб накидку. — А если ты пришел, чтобы прочитать мне нотацию… — Я знал, что Эсмонд будет за тобой волочиться, — мрачно ответил Фрэнсис. — Он притворяется, будто это не так, но я знал — знал с самого первого дня. А прикидывается таким ангелом! Видел я таких херувимчиков. Но уверяю тебя — это не человек — это дьявол. — Ты пьян. — Яд. Ты слышишь, любовь моя? Он — яд, отрава. Он — опиум в обличье человека. А опиум… это так приятно… так сладостно… никаких забот… одно удовольствие. Если принимать в нужных дозах. Но когда ты с ним, ты перестаешь понимать, что такое нужная доза, и в таком случае это удовольствие становится ядом. Помнишь, как тебе было плохо в ту ночь, когда мы уехали из Венеции? А теперь я себя так чувствую точно также… где-то внутри. Фрэнсис не вспоминал о Венеции уже много лет. Лейла посмотрела на мужа с тревогой. Он и раньше приходил домой почти в беспамятстве, но он никогда не был в таком жалком состоянии. Обычно Боумонт пребывал в собственном фантастическом мире. Он болтал что-то невразумительное, но у него при этом был счастливый вид. Фрэнсис называл это удовольствием. А сейчас он выглядел несчастным и больным. Шестидесятилетним стариком. Лицо серое, щеки ввалились, белки глаз покраснели. А ведь когда-то Фрэнсис был таким красивым, с болью в сердце подумала Лейла. Она не любила его. Она уже давно избавилась от своего девичьего увлечения, а Боумонт за эти годы делал все, чтобы убить в ней остатки даже тех крох любви, которые еще сохранились. Все же Лейла помнила, каким Фрэнсис был когда-то, и могла себе представить, каким он мог бы стать. А потому ей было горько за то, как бездарно он провел эти годы, и Лейла жалела его. Если бы не милость провидения, она могла бы пойти по тому же пути и опуститься так же низко, как Фрэнсис. Но Бог одарил ее талантом. И волей, чтобы этим талантом воспользоваться. К тому же судьба послала ей мудрого и терпеливого опекуна. Если бы не Эндрю Эриар, она стала бы такой же жалкой, как Фрэнсис, и талант бы не помог. Лейла подошла к мужу и отвела у него со лба влажные волосы. — Умойся. Я приготовлю тебе чай. Фрэнсис схватил ее руку и приложил ко лбу. Казалось, Боумонт был в лихорадке. — Только не Эсмонд, Лейла! Ради Бога, .кто угодно, только не он! Умоляю тебя. Он не понимает, что говорит. Она не позволит ему расстроить себя. — Фрэнсис, у меня никого нет, — терпеливо, словно Боумонт был ребенком, ответила Лейла. — Нет ни любовников, ни даже легкого флирта. Я никогда не стану ничьей шлюхой,


даже твоей. — Она выдернула руку. — Так что не говори чепухи. Боумонт покачал головой. — Ты не понимаешь, и мне незачем тебе что-то объяснять, потому что ты все равно мне не поверишь. Я не уверен, что и сам понимаю. Но и это не имеет значения. Одно мне совершенно ясно: мы немедленно уедем из Парижа. Лейла уже отошла от мужа, намереваясь наполнить водой таз, чтобы Фрэнсис умылся, но, услышав его последние слова, обернулась. — Мы уедем из Парижа? — с бьющимся сердцем повторила Лейла. — Только из-за того, что сегодня вечером ты принял слишком много опиума? Послушай, Фрэнсис… — Если хочешь, можешь остаться, но я уеду. Подумай хотя бы об этом, моя милая. Я уеду, и некому будет отваживать твоих воздыхателей. Я знаю, что я только на это и годен — паршивый телохранитель. Но может быть, ты решила, что больше не нуждаешься в защите ? Сегодня вечером телохранитель явно был тебе не нужен. А еще рассуждает о шлюхах, — пробормотал Боумонт себе под нос. — Так ты и станешь шлюхой. Одной из сотен. Ты бы видела всех этих девок, когда им удается одним глазком увидеть прекрасного графа Эсмонда. Они словно мухи, которые кружат над выдержанным сыром. Он получит всех и все, что пожелает, — и это не будет стоить ему ни единого су. И тебя получит, моя драгоценная. Ты напишешь его портрет задаром, не правда ли? Лейла встретилась с ним взглядом. — Неужели ты и вправду веришь в то, что говоришь? — Я это знаю! Но я не жду, что ты поверишь моим словам. — Боумонт встал. — Выбор за тобой, моя дорогая. Я не могу тебя заставить. Я немедленно уезжаю в Лондон и настаиваю на том, чтобы ты поехала со мной. Вот только не знаю, зачем мне-то это нужно? — с горькой улыбкой добавил он. — Может быть, и ты — мой яд? Лейла задалась тем же вопросом, но она уже много лет как перестала пытаться понять своего мужа. Она совершила ошибку, выйдя за него замуж, но нашла способ смириться с этим. Конечно, ее жизнь могла бы сложиться лучше, но, как знать, не была бы она еще хуже. С ней могло случиться нечто ужасное, если бы Фрэнсис не пришел ей на помощь и не спас ее в Венеции. В настоящее время стараниями Эндрю Эриара она была материально независима. Завоевала уважение как художник, а когда работала, по-настоящему была счастлива. Да она вообще считала себя счастливее многих женщин, которых знала, хотя ее муж и был безнадежным развратником. А он… он относился к ней неплохо… по-своему. Во всяком случае, Лейла не посмела бы остаться в Париже или где-нибудь еще без мужа. А Боумонт, что бы он ни говорил, никогда не допустит, чтобы она осталась в Париже без него. — Если ты твердо решил уехать, я, конечно, поеду с тобой. Черты его лица смягчились. — Знаешь, это не каприз. Я решил. Мы уедем в Лондон… в конце этой недели. В конце недели… Пропадут три заказа… Но у нее появятся другие, подумала Лейла. Однако не будет графа Эсмонда. Не будет такого лица, как у него. А ведь она всерьез хотела браться за его портрет. Она даже сомневалась, под силу ли ей такая задача. Может быть, это даже к лучшему — что не придется пытаться. — Тебе надо больше времени? — Я могу свернуть студию за два дня. А если ты мне поможешь, то и за один. — Тогда я помогу. Чем скорее мы уедем, тем лучше.


Глава 2 Лондон, 1828 год Как выяснилось, не только французские аристократы желали запечатлеть свою внешность для потомков. Уже через неделю после того, как супруги Боумонт обосновались в скромном доме на Куинс-сквер, Лейла начала работать, и всю весну, лето и осень у нее отбоя не было от заказчиков. Работа не оставляла ей времени для светских развлечений, хотя Лейла сомневалась, что у нее вообще было бы много возможностей в этом плане. Ее лондонские клиенты и знакомые вращались в более высоких кругах, чем это было в Париже. Здесь положение женщины-художницы, не принадлежащей к аристократии, было куда более скромным, а распутная жизнь Фрэнсиса многих раздражала. Впрочем, у него самого была масса друзей. Нельзя сказать, что в высшем свете Лондона не случались дебоши, наоборот, их было более чем достаточно, но аристократы все реже склонялись к тому, чтобы приглашать Боумонта к себе домой или на великосветские рауты и балы, где бы он мог танцевать с их женами. А поскольку не приглашали мужа, не приглашали, за редкими исключениями, и жену. Однако Лейла была слишком занята, чтобы чувствовать себя одинокой, а беспокоиться о неприличном поведении Фрэнсиса было бесполезно. Во всяком случае, то, что для нее были закрыты двери домов высшего света, помогало ей отделять себя от его пороков и подлостей. Так она и считала до наступления предрождественской недели, когда на пороге ее студии неожиданно появился герцог Шербурн — один из постоянных спутников Фрэнсиса и супруг ее последней модели, портрет которой Лейла как раз писала; Краски на портрете леди Шербурн еще не высохли: Лейла закончила его только сегодня утром. Тем не менее герцог настоял на том, чтобы сразу за него расплатиться — причем золотом. Теперь портрет принадлежал ему и он мог делать с ним все, что захочет. В немом ужасе Лейла смотрела, как герцог вынул из кармана булавку для галстука и в бешенстве стал втыкать ее в лицо на портрете. Лейла наблюдала за всем этим молча, но мозг ее работал. Она поняла, что герцог вымещает свою злобу не на ее работе, а на своей неверной — как он, видимо, считал — жене. Лейле не стоило труда сообразить, что это Фрэнсис наставил рога герцогу. И ей не нужно было знать детали этой любовной связи, чтобы понять, что на этот раз Фрэнсис переступил опасную черту. Лейла также поняла, и весьма отчетливо, что стена, отделявшая ее жизнь от жизни мужа, рухнула. Опозорив Шербурна, Фрэнсис подверг опасности и ее. Лейла оказалась в ловушке: если она останется с мужем, его скандалы губительно скажутся на ее карьере, а если уйдет от него, Боумонт ее вообще уничтожит. Фрэнсису будет достаточно предать гласности правду о ее отце, и тогда Лейла погибнет. Открыто Боумонт никогда ей не угрожал. В этом не было необходимости. Лейла понимала, по каким правилам он играет. Фрэнсис не заставлял ее спать с ним, потому что это, по его мнению, было слишком хлопотно. И все же Лейла была его исключительной собственностью. Она не должна была спать ни с кем другим и не должна была уходить от него. Все, что она могла, — это как можно дальше от него отдалиться. Лейла ничего не рассказала Фрэнсису о том, что произошло в студии, надеясь, что Шербурн из гордости тоже промолчит, и перестала писать портреты вообще под тем предлогом, что устала от работы и нуждается в отдыхе. Фрэнсис, постоянно находившийся под действием алкоголя и опиума, ничего не заметил. В качестве рождественского подарка он преподнес Лейле сережки с рубинами и


бриллиантами, которые она надевала, когда он бывал дома, а после бросала в шкатулку, где лежали дорогие, но бесполезные безделушки, скопившиеся за десять лет. Новый год Лейла встретила с Фионой в поместье Филиппа Вудли, одного из девяти братьев подруги. Вернувшись домой в первый день нового года, Лейла услышала, как Фрэнсис громогласно требует к себе слуг, которые были отпущены по случаю праздников. Когда Лейла поднялась к мужу, чтобы напомнить ему об этом, она без особого удивления обнаружила, что Фрэнсис встретил новый год в своей комнате — в нос ударил такой отвратительно спертый воздух: смесь дешевых духов, табачного дыма и винного перегара, — что Лейла поспешила ретироваться. Она вышла из дома, чтобы глотнуть свежего воздуха и пошла по Грейт-Ормонд-стрит. Лейла решила прогуляться до приюта подкидышей, позади которого было расположено кладбище, находившееся в ведении прихода церкви Святого Георгия. Она не знала никого из похороненных здесь. Поэтому и пришла сюда. Эти жители Лондона ничем не могли ее побеспокоить, даже воспоминаниями. Лейла часто приходила сюда в последние месяцы. Она бродила между могилами уже не меньше часа, когда ее нашел Дэвид. Дэвид Ивз, маркиз Эйвори, был наследником герцога Лэнгфорда. Ему было двадцать четыре года, он был красив, богат, умен, и — что Лейлу беспокоило больше всего — он был одним из самых преданных друзей Фрэнсиса. — Надеюсь, вы не возражаете, — сказал Дэвид, после того как они обменялись приветствиями. — Когда Фрэнсис сказал, что вы пошли прогуляться, я догадался, куда вы пойдете. Мне необходимо было вас повидать. — Дэвид смущенно отвел глаза. — Я хотел извиниться. Я знаю, что я обещал поехать к Филиппу Вудли. Лейла понимала, что было глупо верить этому пустому обещанию маркиза и надеяться, что Дэвид начнет новый год по-новому, в компании приличных людей… может даже познакомится с подходящей молодой леди или по крайней мере с менее распущенными молодыми людьми. — Я не была удивлена тем, что вы не появились. Празднество было — по вашим меркам — скучным. — Я… я был болен. Я провел вечер дома. Она решила, что не будет тратить свои чувства на праздного молодого повесу, склонного к саморазрушению, но все же ее сердце смягчилось и она сказала более дружелюбно: — Мне жаль, что вы были больны. С другой стороны, сбылось мое желание: хотя бы одну ночь вы провели не с Фрэнсисом. — Значит, вы бы хотели, чтобы я чаще болел, так я вас понимаю? — невесело пошутил Дэвид. Лейла покачала головой: — Вы вызываете во мне странные чувства, Дэвид. Вы пробуждаете во мне материнские инстинкты, а я всегда гордилась тем, что их у меня нет. — Тогда назовите эти инстинкты «братскими». Они предпочтительнее. Меньше ранят мужскую гордость. — Это зависит от точки зрения. Я, например, никогда не видела, чтобы Фиона щадила мужскую гордость своих братьев. Они все идут у нее на поводу, даже самый старший — Норбури, а вот мать не может с ними справиться. Я, видимо, принадлежу к материнскому типу. — Думаю, Вудли не могут служить примером. Они скорее исключение. Всем известно, что настоящим главой семьи является леди Кэррол. — А вы слишком мужчина, чтобы одобрить такое положение вещей, не так ли? — Вовсе нет. — Эйвори усмехнулся. — Чего я не одобряю, так это то, что вы говорите о семье Вудли, вместо того чтобы пофлиртовать со мной. Мы с вами на кладбище. Что может


быть более романтично? Дэвид Ивз был одним из тех мужчин, с которыми Лейла могла бы кокетничать, потому что он не был опасен. Она ни разу не заметила даже намека на похоть в этих красивых серых глазах. — Вам давно следовало знать, что художники самые неромантичные люди на свете. Не надо путать творцов с их творениями. — Понятно. Я должен превратиться в краски на вашей палитре, а еще лучше — в чистый холст. Тогда вы сможете сделать из меня все, что вам вздумается. «Меня огорчает то, что такая прекрасная женщина, как вы, глядя на мужчину, думает только о мольберте». Лейла вспомнила низкий, вкрадчивый голос, крепкое объятие, осознание мужской силы… жар… и напряглась. — Миссис Боумонт, — донесся до нее обеспокоенный голос Дэвида, — вам нехорошо? Лейла очнулась. — Нет, нет. Все в порядке. Я просто немного замерзла. Я не заметила, что уже поздно. Мне надо возвращаться домой. Суррей, Англия, середина января 1829 года Исмал лишь на мгновение остановился на пороге бального зала в доме лорда Норбури. Больше времени не требовалось. Ему лишь надо было убедиться, что она здесь. Лейла Боумонт стояла у дверей, ведущих на террасу, и разговаривала с кем-то из гостей. На ней было платье терракотового цвета с темно-синей отделкой. Золотистые волосы были убраны в не слишком аккуратную высокую прическу, готовую вот-вот рассыпаться. «Интересно, — подумал Исмал, — у нее те же духи или она смешала новую композицию?» Исмал не знал, что бы он предпочел — новое или старое. Он вообще еще не знал, как ему себя с ней вести, и это его раздражало. Хорошо, что здесь хотя бы нет ее отвратительного мужа. Он, наверное, забавляется с какойнибудь размалеванной потной проституткой или сидит в опиумном бреду в каком-нибудь лондонском притоне. Согласно последним сведениям со времени его бегства в Лондон вкусы Фрэнсиса Боумонта не изменились, а тело и интеллект разрушались со страшной скоростью. Именно этого Исмал и ожидал. Отрезанный от своей грязной маленькой империи, Боумонт опускался все ниже и ниже. У него уже не хватало ни ума, ни воли, чтобы создать что-либо подобное «Двадцать восемь». Тем более с нуля — а уж об этом Исмал позаботился. Исмал тихо, но методично разрушил парижскую организацию, которую Боумонт покинул в такой спешке. Многие правительства уже не были озабочены проблемами, связанными с этим домом, и вздохнули с облегчением; Боумонту же б��льше ничего не оставалось, как заживо сгнить. Фрэнсис Боумонт погубил столько жизней, столько причинил горя и страданий людям, что Исмал посчитал справедливым, если этот негодяй примет медленную и страшную смерть. Пусть он умрет такой же мучительной смертью, какой умерли из-за него многие другие — от пороков и болезней, от наркотиков, беспощадно разрушающих тело и мозг. Другое дело — его жена, Исмал не ожидал, что мадам Боумонт покинет Париж вместе с мужем. Ведь их брак был пустой формальностью. Боумонт сам признавался, что не спит с ней уже пять лет. Он объяснял это тем, что супруга приходит в бешенство, когда он к ней прикасается. Она даже грозилась убить его. И хоть Фрэнсис обращал все это в шутку, заявляя, что, если мужчина не может спать с одной женщиной, все, что ему остается, — это найти другую. Исмал догадывается, что мадам Боумонт доставляла Не мало проблем своему мужу. Ио пора было знакомиться с гостями. Хозяин дома подводил Исмала то к одной, то к


другой группе. Когда Исмал перезнакомился с несколькими сотнями — так ему показалось — гостей, он позволил себе бросить взгляд в сторону террасы. Но он увидел лишь край красноватокоричневого платья — саму мадам Боумонт он как следует рассмотреть не мог. Она, как всегда, была окружена мужчинами. Единственной женщиной, которую Исмал обычно видел рядом с ней, была леди Кэррол, но, по словам лорда Норбури, его сестра еще не прибыла в Лондон. Лейла Боумонт приехала на вечеринку с одной из кузин леди Кэррол. Интересно, подумал Исмал, заметила ли его мадам Боумонт? Вряд ли. Вид ей загораживал какой-то верзила с всклокоченными волосами. Как только Исмал мысленно послал его к черту, верзила тут же отошел в сторону. В этот момент Лейла Боумонт обвела взглядом зал… и увидела Исмала. Он не улыбнулся. Он не смог бы улыбнуться, даже если бы от этого зависела его жизнь. Хотя мадам Боумонт стояла довольно далеко от Исмала, он понял, что она его узнала, и это вызвало в его душе непонятное волнение. Исмал незаметно отделился от группы гостей, с которыми его только что познакомили, и так же незаметно смешался с теми, кто окружал мадам Боумонт. Болтая то с одним, то с другим из мужчин, он проложил себе дорогу в самую середину кружка, где с высоко поднятой головой стояла Лейла Боумонт. Исмал поклонился: — Мадам. Она едва кивнула: — Месье. Когда Лейла представляла Исмала тем, кто стоял рядом с нею, голос ее заметно дрожал от сдерживаемого волнения. Исмал же оставался спокоен и невозмутим. Дождавшись, когда кавалеры Лейлы один за другим отошли от нее, он, делая вид, что крайне удивлен, спросил: — Надеюсь, это не я прогнал всех ваших друзей? Иногда я, не желая того, могу кого-либо оскорбить. Виной, очевидно, мой плохой английский. — Неужели? Лейла изучала его лицо внимательным взглядом художника. Исмал почувствовал себя неловко, и это вывело его из себя. Он не должен позволять себе сердиться, но мадам уже так давно его раздражает, что он стал слишком болезненно на это реагировать. Исмал так же пристально посмотрел на Лейлу. Ее щеки еле заметно порозовели. — Надеюсь, месье Боумонт здоров? — Да. — А ваша работа по-прежнему… — Да, очень хорошо. — Вы теперь поселились в Лондоне? — Да. Короткие односложные ответы свидетельствовали о том, что ему удалось заставить ее перестать думать о живописи. Пока этого достаточно, сказал себе Исмал и улыбнулся. — Вам, наверное, хочется послать меня к черту? — Конечно же, нет. Исмал посмотрел на руки мадам. Лейла нервно поглаживала большим пальцем правой руки левое запястье.


— Я полагаю, вам хотелось послать меня к черту при нашей самой первой встрече? Я даже подумал, уж не из-за меня ли вы так поспешно сбежали из Парижа? — Мы не сбежали. — И все же я уверен, что чем-то вас обидел. Вы уехали даже не попрощавшись. — Мы ни с кем не попрощались. У нас не было времени. Фрэнсис очень… — Взгляд Лейлы стал настороженным. — Муж решил уехать, а если Фрэнсис что-то решит, он не любит откладывать. — Вы обещали написать мой портрет, — тихо сказал Исмал. — Я был страшно разочарован. — Полагаю, сейчас вы уже оправились от своего разочарования, месье. Исмал сделал шаг, чтобы быть ближе к Лейле. Она не шелохнулась. Сцепив руки за спиной, Исмал опустил голову. Он оказался достаточно близко, чтобы уловить запах ее духов. Аромат был прежним. И напряжение, которое Исмал так хорошо запомнил, было таким же — притяжение и… сопротивление. — И все же портрет — это достаточный повод, чтобы приехать в Лондон. Именно так я сказал вашей очаровательной подруге леди Кэррол, которая меня пожалела, как видите, и не только пригласила побыть с ее семьей и гостями в этом живописном месте, но и приказала одному из своих братьев сопровождать меня, чтобы я не заблудился. Исмал поднял голову и увидел в карих глазах Лейлы целый ураган чувств — злость, тревогу, сомнение… и что-то еще, чего он не смог распознать. — Похоже, это Фиона как раз и заблудилась. Она уже давно должна быть здесь. — Очень жаль. Она пропустит танцы. Слышите, уже заиграла музыка? — Исмал посмотрел по сторонам. — Я ожидал, что несколько английских джентльменов, стоявших рядом с вами, захотят пригласить вас на первый танец, но что-то я никого не вижу. Неужели нет претендентов? — Просто я знаю себя. Если я начну прямо сейчас, меня не хватит на весь вечер. Поэтому я оставила за собой только четыре танца. — Пять, — сказал Исмал, протягивая руку. — Потом… возможно. — Потом вы мне откажете. У вас начнут болеть ноги. Вы устанете. К тому же и я могу устать и тогда… собьюсь с шага. Помнится, со мной такое уже случалось и после этого я ни разу с вами не танцевал. — Исмал понизил голос: — Надеюсь, вы не станете заставлять меня вас уговаривать? Лейла взяла его руку. — Сегодня утром? — недоверчиво повторила Фиона. — Ты серьезно? Ты здесь всего два дня. И я только что приехала. — Ты должна была давно приехать. — Лейла сунула в чемодан свое бальное платье. Они разговаривали в спальне, отведенной Лейле. Было восемь часов утра, а бал кончился почти на рассвете, но Лейла успела хорошо отдохнуть. Она спала как убитая. И это неудивительно: Лейла легла спать с таким чувством, словно провела пять лет на каторге под неусыпным оком безжалостного надсмотрщика, роль которого исполнял Эсмонд. Весь вечер прошел в борьбе, но будь ее воля, Лейла предпочла бы открытую войну с применением настоящего оружия. Но как бороться с тенью, с инсинуациями, с намеками? Графу отлично удавалось делать вид, что он ведет себя пристойно, а на самом деле он все время заставлял Лейлу испытывать неловкость? Фиона села на постель. — Признайся, ты убегаешь от Эсмонда?


— В общем-то да. — Ну и зря. — Я не могу с ним справиться, Фиона. Его невозможно понять. Фрэнсис был прав. — Фрэнсис пьяный болван. Лейла скатала нижнюю юбку и положила ее в угол чемодана. — Но он не глуп. И разбирается в людях. — Твой муж ревнует, потому что не обладает теми качествами, которые есть у Эсмонда. Он мог бы когда-то ими обладать, но теперь уже поздно. Этот грубиян никогда тебя не заслуживал. А уж твоей верности тем более. Тебе давно надо было завести любовника, моя дорогая. — А у тебя он есть? — Нет, но лишь потому, что я еще не нашла подходящего, а вовсе не из какого-то дурацкого принципа. — Я никогда не стану шлюхой. — Слово «шлюха» придумали мужчины исключительно для того, что оскорбить женщин. А мужчина — повеса, вольнодумец! Чувствуешь, как эффектно звучит? Женщина же, которая ведет себя как они, — шлюха, уличная девка, проститутка… черт, и этот список бесконечен! Я один раз попыталась подсчитать. Представляешь, в английском языке в десять раз больше слов для описания женщины, любящей удовольствия, чем для такого же мужчины. Не кажется ли тебе, что над этим стоит задуматься? — Зачем мне задумываться? Я вообще не желаю об этом думать. Какая разница сколько есть слов и какие они. Я никогда не опущусь до уровня Фрэнсиса. Фиона вздохнула. — Ты даже не начала флиртовать с этим прекрасным графом. А он не потащит тебя в постель силой, дорогая. Уверяю тебя, у моего брата приличный дом, и ты можешь остаться на неделю, не рискуя, что тебя продадут в белое рабство. — Нет. Он… вероломный. Я не знаю, как тебе это объяснить. Разве ты сама не видишь? Фрэнсис был, как всегда, прав. Эсмонд каким-то образом влияет на людей. Это похоже на… ах, я не знаю. На гипноз, что ли. Фиона удивленно подняла брови. Лейла не стала винить подругу. Это действительно похоже на безумие. Она села рядом с Фионой. — Я приняла твердое решение не танцевать с ним. А потом… о, это звучит смешно… но на самом деле… Он грозился, что начнет меня уговаривать. — Уговаривать, — без всякого выражения повторила Фиона. — И сразу же именно этого мне и не захотелось. — Лейла посмотрела на свои руки и увидела, что от волнения трет большим пальцем правой руки левое запястье. Она нахмурилась. Он и это заметил. Он замечал все. Он понял, что ей неловко, и воспользовался этим. Эсмонд пригрозил ей, что станет уговаривать ее, потому что знал — знал! — что еще больше ее запутает. — Я думаю, что дело вовсе не в графе. Просто у тебя расстроены нервы, а в этом виноват Фрэнсис, ну и слишком напряженная работа. Ты же сама признавалась. — Дела Фрэнсиса не имеют ко мне никакого отношения. Если бы я подстраивалась под его настроения, я бы сошла с ума. Но я знаю, что он пьет и принимает наркотики, и не обращаю на это внимания. Это у него расстроены нервы. Пока он не мешает мне работать, мне все равно, что он делает. Я его почти не вижу, а слугам платят хорошие деньги, чтобы они за ним убирали. — И все же ты предпочитаешь к этому вернуться? Хотя стоит тебе только поманить пальчиком, и граф Эсмонд будет твоим.


— Я сильно сомневаюсь в том, что месье прибежит, стоит женщине его поманить. Подозреваю, что все как раз наоборот. Он делает только то, что захочет. Лейла встала и принялась снова паковать чемоданы. Уже через час, несмотря на нескончаемые уговоры Фионы, все вещи были уложены, а еще через час наемный экипаж увозил Лейлу из Норбури-Хауса в Лондон. Уже к полудню она была дома. Сменив дорожный костюм на домашнее платье, Лейла надела рабочий халат и направилась в студию. И только там и тогда она осознала, в каком смятении пребывала ее душа с того момента, как она увидела Эсмонда на балу в доме Норбури. К счастью, Лейле не надо было ломать голову, чем ей сейчас заняться. Перед тем как уехать из Лондона, она поставила перед мольбертом кое-какие предметы, намереваясь написать натюрморт. Они так и стояли, потому что слугам было строго-настрого велено не убирать в студии, если только им этого не прикажут. Нагромождение бутылок, кувшинов и стаканов на первый взгляд казалось беспорядочным, а на самом деле это была довольно оригинальная художественная композиция. Надо было лишь смотреть, полностью сконцентрироваться и писать то, что видишь. Лейла сконцентрировалась, смешала на палитре краски и сделала набросок… лица. Не веря своим глазам, Лейла уставилась на холст. Это было лицо человека, от которого она сбежала. С бьющимся сердцем Лейла соскребла краску мастихином и начала работу заново. Она снова сконцентрировала внимание на предметах, но под ее кистью снова появилось то же лицо. Лейла знала, в чем причина. Лицо Эсмонда преследовало ее, потому что он был загадкой. Она умела — интуитивно — читать по многим лицам. Но только не по его. Эта загадка мучила Лейлу еще в Париже. В течение десяти месяцев она не видела Эсмонда и отказывалась даже думать о нем. Но после десяти минут, проведенных в его обществе в Норбури-Хаусе, Лейла опять начала теряться в догадках. Она не могла понять, что именно он делает и как он это делает — говорили ли правду его глаза или они лгали, был ли чувственный изгиб его губ реальностью или просто иллюзией. Эсмонд застал ее врасплох. Он понимал, что она чувствует, и ему это не нравилось. Лейла видела, что граф сердится — всего на секунду в глубине этих бездонных синих глаз вспыхнула злая искра и тут же исчезла. Эсмонд уличил Лейлу в том, что она попыталась заглянуть под маску, которой он прикрывался, и это ему тоже не понравилось. И вот теперь этот господин заставил ее уехать и сделал это одними глазами… одним лишь взглядом, но таким жгучим, что Лейла, словно обожженная, отступила. Но где-то в глубине души, в самом темном ее уголке, Лейла хотела, чтобы этот взгляд снова ее обжег. Возможно, именно этот темный уголок ее души, а вовсе не ее артистические наклонности влекли Лейлу к Эсмонду. Ведь она могла уйти в любую минуту, могла небрежно поздороваться и отвернуться, однако она этого не сделала. Не смогла. Хотела и… не хотела. И сейчас, когда Эсмонд находился в сотнях миль от нее, Лейла не могла вытеснить его из своей головы даже работой. Он был внутри этой работы, и у Лейлы не было сил его прогнать. У нее начало стучать в висках. Отбросив кисть, Лейла швырнула палитру о холст, сбив на пол краски и растворители. Слезы бессильной ярости потекли по ее щекам, и она начала метаться по студии, сбрасывая на пол все, что попадалось ей на пути. Лейла едва соображала, что делает, но ей было все равно. Она хотела только одного — крушить все вокруг. — Черт побери, дорогая, твои крики, наверное, слышны на том конце города, — вдруг услышала она за спиной удивленный голос мужа. Лейла резко обернулась. Фрэнсис стоял на пороге, держась руками за голову. Его волосы


были спутаны, он был небрит. — Ты мешаешь мне спать. — Мне наплевать, спишь ты или нет, — со слезами в голосе крикнула Лейла. — Мне на все наплевать, а особенно на тебя. — Подходящее же ты выбрала время для одной из своих истерик. И вообще, какого черта ты делаешь дома? Ты собиралась пробыть в Норбури-Хаусе всю неделю. Ты вернулась домой только для того, чтобы устроить скандал? Фрэнсис вошел в студию и огляделся. — Судя по тому, какой здесь раскардаш, сегодня у тебя один из самых удачных дней. Прижав руку к бешено стучащему сердцу, Лейла в недоумении посмотрела на погром. Господи, у нее снова был приступ истерии. Лейла увидела, что Фрэнсис собирается поднять мольберт. — Не трогай! — почти взвизгнула она. — И убирайся отсюда! — Значит, так обстоят дела? — Боумонт внимательно посмотрел на жену. — Сохнешь по красавчику графу? — Фрэнсис отбросил мольберт. — Может, думаешь вернуться в Париж и стать одним из мотыльков, которые вьются вокруг него? Головная боль понемногу проходила, но злость и подавленность остались. — Уходи. Оставь меня в покое, — процедила Лейла сквозь зубы. — Боюсь, Эсмонд не справится с темпераментной художницей. И еще неизвестно, как он отнесется к истерикам мадам? И каким образом он будет тебя успокаивать? Трудно предугадать — он человек непростой. Может быть, будет тебя бить? Тебе это понравится, любовь моя? Знаешь, все может быть. Некоторым женщинам это нравится. — Прекрати сейчас же. Оставь меня в покое. Делись своими бреднями со своими шлюхами. — Когда-то ты была одной из моих шлюх. — Боумонт оглядел Лейлу с головы до ног. — Разве ты забыла? А вот я помню. Ты была такая молодая, такая свежая и так старалась мне угодить. А когда избавилась от своей девичьей застенчивости, стала просто ненасытной. Но этого и следовало ожидать, не так ли? Яблоко от яблони недалеко падает. Я имею в виду твоего папашу. Лейла похолодела. Еще ни разу с тех пор, когда Фрэнсис впервые рассказал ей о темных делах отца, он так откровенно не говорил о нем. — Я вижу, тебя это шокирует. — Боумонт ухмыльнулся. — Какой же я был дурак, что не подумал об этом раньше. Но в Париже было так мало поставлено на карту. Какое дело французам до того, кем был твой папаша и чем он занимался? А вот англичане… англичане — другое дело, не правда ли? — Ах ты, ублюдок. — Не надо было заставлять меня ревновать, Лейла. Тебе не следовало рисовать лицо человека, которого ты не видела уже почти год. Или видела? Может, ты встречалась с ним тайком? Он тоже был в доме у Норбури? Почему бы тебе не рассказать об этом? Впрочем, мне не составит труда самому все узнать. Так он был там? — возмущенно спросил Фрэнсис. — Да, был, — отрезала Лейла. — И я уехала. К черту твои отвратительные подозрения! А если твоим вывернутым мозгам этого мало, расспроси своих друзей — спроси кого угодно. Граф только что приехал в Англию. — А каким же образом он попал в Норбури-Хаус, ты мне можешь объяснить? — Откуда мне знать? Пригласили, наверное. Почему бы и нет? Он в родстве по крайней мере с половиной аристократов. Во всяком случае, во Франции. — Бьюсь об заклад, что его пригласила Фиона. Как всегда сводничает. — Как ты смеешь…


— О! Я знаю, что у нее на уме. Эта волчица хочет помочь тебе сделать из меня рогоносца. — Рогоносца? — с горечью отозвалась Лейла. — А как называется то, что ты сделал из меня? Как называют жену? А может быть, титул «жена» в таких обстоятельствах уже сам по себе шутка? — А кем бы ты хотела быть? Может, ты желаешь развестись со мной? — Фрэнсис рассмеялся. — Даже если бы ты могла себе это позволить, тебе бы это не понравилось/Впрочем, почему бы нет? Скандал мог бы очень помочь твоей карьере. — Моей карьере пришел бы конец, и ты это отлично понимаешь, мерзавец. — Не думай, что я не устрою скандал, если ты попытаешься мне изменить. — Отшвырнув ногой холст, Фрэнсис подошел к Лейле. — А еще не надейся, что я не заставлю тебя расплатиться со мной наедине. Догадываешься, чем тебе придется расплачиваться, драгоценная моя? Боумонт стоял почти рядом. Лейлу захлестывало отвращение, но она не отступила. Если ему хотя бы на мгновение покажется, что она сомневается в собственных силах и воле, он тоже в них засомневается. Гордо подняв голову, Лейла окинула Фрэнсиса ледяным взглядом. — Ты больше его никогда не увидишь, — сказал Боумонт. — И Фиону — тоже. — Ты не смеешь приказывать мне, кого я могу видеть, а кого — нет, — отрезала Лейла. — Черта с два! Я буду говорить все, что захочу… а ты будешь мне повиноваться. — Да пошел ты к дьяволу! Не смей мне указывать. Я не стану подчиняться блудливому хаму! — Прикуси свой ядовитый язык, лицемерка! Я позволял тебе делать то, что ты хочешь, смирился с тем, что ты перестала пускать меня в свою постель — и вот награда! Ты улизнула в Норбури-Хаус, чтобы обвить ногами этого… — Заткни свой вонючий рот! — Глаза Лейлы наполнились горячими слезами. — Убирайся! Почему бы тебе не упиться до чертиков? Тебе же так нравится этот яд. Хоть бы ты отравился своими наркотиками! И когда только ты отстанешь от меня! — Проклятие! Если бы у меня не раскалывалась голова, я бы… — Фрэнсис поднял руку. Он был настолько взбешен, что готов был ударить Лейлу. Она знала это, но не дрогнула. Боумонт посмотрел на свою руку и криво улыбнулся. — Но не могу же я задушить тебя. Ведь я тебя обожаю. — Он пощекотал Лейлу под подбородком. — Капризная шлюшка. Поговорим об этом потом, когда ты успокоишься. Ты ведь не войдешь ко мне в комнату и не ударишь меня по голове каким-нибудь тупым предметом, а, любовь моя? Помни, мы не во Франции. Английские судьи не так снисходительны к женщинам. Они многих перевешали — а среди них было Не мало хорошеньких. Лейла не ответила, она смотрела в пол, дожидаясь, пока Фрэнсис выйдет из студии. Она так и стояла, пока его шаги не стихли в конце коридора. Услышав, что дверь в комнату мужа захлопнулась, Лейла устало опустилась на софу. Она его не боится, уверяла себя Лейла. Любой скандал, который закатывал ей Боумонт, задевал и его. Он это поймет, когда придет в себя после попойки. Если сумеет оправиться. За те десять месяцев, что они прожили в Лондоне, Фрэнсису становилось все хуже. Были дни, когда он не вставал с постели до самого вечера. Чтобы спать, он принимал опиум, а когда просыпался, снова его принимал, чтобы снять головную боль. Ему все время нужно было что-нибудь — выпивка или опиум, чтобы притупить беспокойство, или раздражительность, или головную боль, а еще — чтобы поддерживать это безумное существование, которое он называл жизнью. Не надо было ссориться с ним. Фрэнсис и без того болен. Лейла встала и подняла ненавистный мольберт. Зачем только она закатила истерику. Все


случилось только потому, что она позволила Эсмонду вывести ее из душевного равновесия. Она выставила себя дурой, сбежав из дома Норбури, и вдобавок наболтала Фионе какую-то чушь про гипноз, прости Господи! — Я скоро стану такой же ненормальной, как Фрэнсис. Только оттого, что живу с ним в одном доме. Из дальнего конца коридора донесся грохот и треск. — Все правильно, несчастный пьяница. Переворачивай и круши мебель. Кидайся вещами. Может, это происходит оттого, что ты живешь со мной? Лейла поправила мольберт, поставила на него холст, достала из шкафа новый набор красок, собрала по разным углам студии разбросанные кисти и решительно принялась за работу. Ее голову — если не сердце — прочистила недавняя буря, и ей в конце концов удалось стереть даже следы изображения графа Эсмонда. Работая, Лейла размышляла о том, что все-таки может уйти от Фрэнсиса. Она могла бы уехать из Англии и изменить имя, как уже сделала однажды. А художницей она может быть где угодно. Ей всего двадцать семь. Еще не поздно начать все сначала. Но она подумает об этом потом, когда немного успокоится и поговорит с Эндрю Эриаром. Он уже не был ее опекуном, но оставался поверенным. Эндрю даст совет и поможет. Поскольку руки и голова Лейлы были заняты, она не заметила, как пролетело время. Лейла взглянула на часы, лишь когда закончила картину и стала мыть кисти. Оказалось, она работала много часов и, слава Богу, никто ей не мешал. Но почему до сих пор не принесли чай, черт возьми! Лейла уже собиралась дернуть за шнур звонка, когда в студию вошла миссис Демптон со стопкой постельного белья. Служанка оглядела беспорядок в студии и неодобрительно поджала губы. Лейла сделала вид, что ничего не заметила. Они с Фрэнсисом, очевидно, не были идеальными хозяевами. В течение десяти месяцев у них трижды менялся весь штат слуг, которые почему-то каждый раз были недовольны Лейлой. — Когда будет готов чай? — Через минуту, мэм. Я просто надеялась сначала сменить постельное белье у мистера Боумонта, но дверь в его комнату все еще закрыта. Миссис Демптон знала, что в таких случаях стучать опасно. Когда дверь в комнату Фрэнсиса была заперта, его ни в коем случае нельзя было беспокоить, разве что в доме начался бы пожар. Сегодня миссис Демптон наверняка слышала, что произошло, когда жена хозяина потревожила его сон. — Тогда ему придется подождать со свежим бельем до завтра, — заявила Лейла. — Да, мэм, но он специально меня попросил и приказал мистеру Демптону приготовить ему ванну. Но теперь вода уже почти остыла, и я сказала мистеру Демптону не наполнять снова ванну, пока хозяин не откроет дверь. В прошлый раз… — Да, миссис Демптон, я вас понимаю. — А мистер Боумонт попросил приготовить ему к чаю пончиков, которые я с радостью испекла. Он так мало ест, мышка и та умерла бы. Но теперь пончики остыли и зачерствели, вода в ванне тоже остыла, вам не принесли чай, а белье я так и не сменила. — Разочарование миссис Демптон переросло в суровое обвинение. Она, очевидно, была уверена, что во всем виновата Лейла. Хозяйка поссорилась с мужем, он обиделся и заперся у себя в комнате, а слуги теперь должны отдуваться. Но скорее всего Фрэнсис отдал распоряжения миссис Демптон после ссоры и вряд ли намеревался спать так долго. Лейла нахмурилась. Фрэнсис жаловался на головную боль —


значит, он принял опий и заснул. Впрочем, ничего нового в этом не было. Все же Лейла ощутила легкое беспокойство. — Я загляну к нему, — сказала она миссис Демптон. — Вдруг — у него назначена какаянибудь встреча. Он рассердится, если проспит ее. Лейла вышла из студии, быстро прошла в конец коридора и постучала в дверь комнаты Фрэнсиса. — Фрэнсис? — Ответа не было. Лейла постучала еще раз и позвала его громче. Никакого ответа. — Фрэнсис! — крикнула она и забарабанила в дверь. Тишина. Осторожно открыв дверь, Лейла заглянула. Ее сердце остановилось. Боумонт лежал на ковре возле кровати, держась одной рукой за ножку опрокинутой прикроватной тумбочки. — Фрэнсис! — снова крикнула Лейла, хотя поняла, что он ее не слышит, что его уже нельзя разбудить. Никогда. Миссис Демптон прибежала на ее крик, остановилась как вкопанная на пороге и издала душераздирающий вопль. — Убийство! — вопила она, пятясь от двери. — Помоги нам, Господи! Том, иди скорее сюда! Она его убила! Не обращая внимания на миссис Демптон, Лейла опустилась рядом с неподвижным телом мужа и пощупала его пульс на запястье и шее. Пульса не было. Тело было холодным. Боумонт не дышал. Он был мертв. Лейла слышала вопли миссис Демптон в коридоре, тяжелые шаги Тома, поднимавшегося по лестнице, но это все было где-то далеко, в другом мире. Ошеломленная, Лейла огляделась. Везде валялись осколки стекла: бело-голубые от разбитого кувшина, гладкие, чистые — от стакана, зазубренные — от бутылочки из-под настойки опия. — Миссис? Она взглянула в морщинистое лицо Тома. — Он… он… Пожалуйста, вызовите доктора. И… и пошлите за мистером Эриаром. Только быстро. Том опустился на колени рядом с Лейлой, тоже проверил, есть ли признаки жизни, и покачал головой. — Доктор ему уже не поможет, миссис. Мне очень жаль. Он… — Я знаю. — Лейла поняла, что произошло. Врач предупреждал его. Да и Фрэнсис сам обо всем знал. Он не раз говорил ей, что неправильная доза может оказаться смертельной. Лейле хотелось выть. — Вам лучше поторопиться, Том. Доктор все же нужен, для того чтобы… Чтобы подписать свидетельство о смерти. Ох, уж эти бумаги. Жизнь уходит, а бумаги остаются. Жизнь ушла, а то, что когда-то было живо, кладут в ящик и зарывают в землю. Всего несколько часов тому назад Фрэнсис еще орал на нее, а теперь… Лейлу передернуло. — Пошлите за доктором. И за мистером Эриаром. Я останусь с… с моим мужем. — Вы вся дрожите, — сказал мистер Демптон. Он подал ей руку. — Вам лучше уйти. Миссис Демптон останется с ним. Она слышала, как миссис Демптон громко плачет и причитает в коридоре. — Вашей жене нужно, чтобы вы за ней присмотрели, — изо всех сил стараясь говорить спокойно, сказала Лейла. — Попытайтесь ее успокоить… но прошу вас… пошлите за доктором.


И за мистером Эриаром. Том Демптон неохотно послушался. Лейла слышала, как он спускался по лестнице, а его жена шла за ним, причитая: — Это она его убила, Том. Как она на него кричала! Желала ему смерти, говорила, чтобы он сгорел в аду. Я так и знала, что этим кончится. Демптон что-то нетерпеливо проворчал в ответ, и дверь захлопнулась. Причитания миссис Демптон немного поутихли, но совсем она не успокоилась и не вернулась наверх. — О, бедный Фрэнсис… — прошептала Лейла. — Господи, прости меня. Ты не должен был умереть в одиночестве. Я бы держала тебя за руку. Держала бы, клянусь. Ты когда-то был добр ко мне. За это… О, бедный, глупый Фрэнсис! Слезы потекли по ее щекам. Лейла наклонилась, чтобы закрыть Боумонту глаза, и вдруг она почувствовала странный запах. Она глянула на разбитую склянку опия, содержимое которой вылилось на ковер рядом с головой Фрэнсиса. Но это не был опий. Запах был больше похож на запах… чернил. Лейла снова принюхалась, потом отпрянула и похолодела. На полу были разлиты лишь вода и настойка опия. Ничего больше, никакого одеколона не было. Но запах она узнала. Лейла оглядела комнату. Она слышала грохот и треск. Падая, муж опрокинул тумбочку и кувшин с водой, стакан и склянка упали на пол и разбились. После этого не было никаких звуков. Ни криков о помощи, ни ругательств. Сначала раздался грохот, а потом наступила тишина. Смерть Фрэнсиса, очевидно, была мгновенной. Лейла заставила себя наклониться и снова принюхалась. Незнакомый запах был не только в комнате, но и на губах мужа. Очень слабый, но явный: запах горького миндаля. Почему она подумала, что это чернила? Мозг отказывался думать, но Лейла его заставила. Чернила. Доктор. В Париже к ней приходил доктор. Это было очень давно. Доктор велел оставить открытыми окна. Он взял в руки бутылочку синих чернил — это была берлинская лазурь — и сказал, что можно заболеть от одного ее запаха. «Художники такие беспечные, — сказал доктор. — Они проводят свою жизнь среди самых страшных ядов. Знаешь, из чего сделаны эти чернила, детка? Из синильной кислоты». Синильная кислота. Симптомы появляются в считанные секунды. Смерть наступает через несколько минут. Сердце постепенно останавливается… начинаются конвульсии… потом удушье. Эта кислота — один из самых сильных смертельных ядов, потому что действует почти мгновенно. Так сказал доктор. Обнаружить признаки этого яда очень трудно. Остается лишь запах горького миндаля. Кто-то отравил Фрэнсиса синильной кислотой! Лейла закрыла глаза. «Это она его убила. Ты слышал… Сказала, чтобы он сгорел в аду. Английские судьи… они перевешали многих — и среди них было Не мало хорошеньких женщин…» «Будет судебное разбирательство. Суд присяжных. Они все узнают. О папе…» — подумала Лейла. «Яблоко от яблони недалеко падает…» Сердце Лейлы стучало как бешеное. У нее нет шансов. Присяжные поверят, что она виновата, что порок у нее в крови. Нет, нет. Ее не повесят. Лейла встала. У нее подгибались колени.


— Это был несчастный случай, — в беспамятстве шептала она. — Прости меня, Господи, но это не что иное, как несчастный случай. Я не виновата. Ей надо подумать. Не спеша. Спокойно. Синильная кислота… Горький миндаль. Да, чернила! Лейла тихо выскользнула из комнаты и посмотрела через перила лестницы вниз. Рыдания и причитания миссис Демптон доносились из холла, где она ждала мужа, который должен был вернуться с доктором. Они будут здесь с минуты на минуту. Лейла понеслась в студию, схватила бутылочку с берлинской лазурью и через несколько секунд уже снова была в комнате Фрэнсиса. Дрожащими пальцами она откупорила бутылочку и положила ее на бок среди осколков рядом со склянкой опиума. Чернила вылились на ковер, и запах миндаля усилился. О, этот запах! Она не должна оставаться здесь и вдыхать его. Доктор говорил, что даже от одного запаха можно заболеть. Лейла встала и остановилась на пороге, хотя ей хотелось убежать как можно скорее и как можно дальше. Ей хотелось упасть в обморок или почувствовать тошноту — все что угодно, только чтобы не быть в полном сознании. Но она заставила себя остаться. Ей нельзя убегать. Она не должна оставлять Фрэнсиса одного. Ей необходимо подумать и подготовиться. Снизу доносились какие-то звуки, но Лейла их не замечала. Она должна успокоиться. Никаких слез. Она не может рисковать и потерять над собой контроль. Услышав шаги на лестнице, Лейла не обернулась. Она не могла. Не была готова. Она боялась выдать себя. Шаги приближались. — Мадам. Голос был таким тихим, что Лейла не была уверена, что слышала его. Все в доме, казалось, говорили шепотом. «Яблоко от яблони…» «Вешают хорошеньких…» — Мадам. Лейла медленно повернула голову и увидела… нечеловечески синие глаза и копну отливавших золотом волос. Как он здесь оказался? Лейла даже не была уверена, что это он. Слезы жгли ей глаза, но плакать нельзя. И шевелиться нельзя, иначе она разобьется на осколки, как стакан, как кувшин… — Я н-не могу, — пробормотала она. — Я должна… — Да, мадам. Лейла покачнулась, и Исмал подхватил ее на руки. И тогда она, разбившись на мелкие осколки, уткнулась лицом в его пальто и заплакала.


Глава 3 Сама судьба привела его сюда, думал Исмал, и та же судьба бросила Лейлу Боумонт в его объятия. Причуды судьбы иногда бывают жестокими. Исмал остро ощущал прикосновение мягких растрепанных волос Лейлы. Заплаканная женщина прижималась к нему всем телом. У Исмала помутилось в голове, но он все же взял себя в руки и отнес Лейлу в комнату Фрэнсиса, отдавая себе отчет в том, что он там увидит. Исмал внимательно оглядел комнату: труп, перевернутая тумбочка, осколки стекла… пузырек с чернилами. Бившаяся в истерике домоправительница, которую Исмал встретил внизу, болтала что-то об убийстве. Похоже, она была права. Услышав шум шагов, Исмал обернулся и увидел Ника. Лицо слуги было непроницаемо вежливым. Исмал кивнул, и Ник подошел к нему. — Отнеси мадам в какую-нибудь комнату внизу и дай ей бренди, — довольно резким тоном произнес Исмал по-гречески. — Постарайся, чтобы она никуда не выходила. Ник помог Лейле опереться на свою руку и подал ей чистый носовой платок. — Все будет хорошо, мадам, — утешал он ее. — Ни о чем не думайте. Мы все сделаем, как надо. Я приготовлю вам чаю. Положитесь на меня, — говорил Ник, помогая Лейле спуститься с лестницы. — Доктор уже едет. Обопритесь на меня, вот так. Хорошо. Оставив миссис Боумонт в надежных руках Ника, Исмал принялся изучать спальню Фрэнсиса. Мельком оглядев слегка посиневшее лицо Боумонта, он приподнял его веки. Если он умер от передозировки опиума, зрачки должны быть сужены до размеров булавочной головки. Но зрачки, напротив, были расширены. Исмал осторожно принюхался и отпрянул, глядя на пузырек с чернилами. Запах исходил именно от него, и он знал, какое действие могут оказать чернила. Но не они убили Фрэнсиса Боумонта. Хотя запах вокруг губ и тела был еле уловим, чувствительный нос Исмала узнал его. Неужели Боумонт принял синильную кислоту? Нахмурившись, Исмал встал. Да ниспошлет ему Аллах терпение. Исмалу было понятно, почему Лейла убила своего мужа, но когда она это делала, неужели она не думала, что тем самым губит и себя, ведь убийство — кратчайший путь на эшафот. Мотив, средства, возможность — всё указывало на то, что Фрэнсиса отравила мадам Боумонт. Но дело сделано и переделать его более искусно уже было нельзя. Слава Аллаху, у нее хватило ума разлить чернила. Это поможет запутать дело. А об остальном он позаботится. Лорд Квентин — человек, на которого Исмал тайно работал последние десять лет, — не будет помехой. Квентин поймет так же быстро, как это понял Исмал, что расследование неизбежно. Даже если врач почему-либо не заметит запаха синильной кислоты, он непременно обратит внимание на расширенные зрачки. И потребует вскрытия. В любом случае внезапная смерть Боумонта вызывала подозрения, особенно из-за проклятой миссис Демптон. Исмал не успел войти в дом, как обезумевшая женщина пересказала ему все, что она слышала во время ссоры миссис Боумонт с мужем, и добавила, что ее хозяйка послала не только за доктором, но и за своим поверенным. Миссис Демптон была готова поделиться этими инкриминирующими деталями со всеми, кто пожелал бы ее


выслушать. А уж газетчики наверняка захотят ее выслушать. Поскольку при таких неблагоприятных обстоятельствах расследования не избежать, надо его осторожно направить в нужное русло. Приемлем только один вердикт — смерть в результате несчастного случая. Если же будет доказано убийство, состоится суд, и тогда выплывет на свет дело о «Двадцать восемь» и откроется ящик Пандоры. Новость о тайной деятельности правительства вызовет взрыв общественного гнева, который может привести к падению кабинета министров. Даже если правительству удастся пережить скандал, множество людей — не только жертвы Боумонта, но и их ни в чем не повинные родственники — подвергнутся публичному осуждению и окажутся опозоренными и униженными. Распадутся семьи, как во Франции, так и за границей. Короче говоря, можно либо позволить одной женщине выйти сухой из воды, либо запустить вселенский скандал. Выбор был не таким уж и трудным, думал Исмал, покидая комнату Боумонта и закрывая за собой дверь. На этот раз, вероятно в виде исключения, долг и личная выгода окажутся в полном согласии. В те первые минуты ужаса, который она испытала, войдя в комнату Фрэнсиса, Лейла забыла, что Эндрю Эриар накануне уехал на континент. Из-за шторма, бушевавшего в проливе, ее сообщение не сразу дошло до Парижа. В результате Эриар появился в Лондоне лишь за день до начала расследования. Он приехал прямо к Лейле, не заезжая даже домой, чтобы переодеться. Однако только когда Фиона оставила их в гостиной одних, его дружелюбное спокойствие сменилось хмурой озабоченностью. — Мое дорогое дитя, — сказал Эриар, взяв руки Лейлы в свои. Мягкий голос и теплые сильные руки отогнали демонов, терзавших Лейлу последние шесть дней. — Я в порядке. Это… неприятно, но все же только формальность. Я в этом уверена. — Все равно для вас это страшное напряжение. — Эндрю усадил Лейлу на софу и сел рядом. — Постарайтесь как можно подробнее рассказать мне все по порядку и с самого начала. Лейла рассказала Эриару то же самое, что трижды пересказывала лорду Квентину, дважды — судье и один раз — Фионе. Все, что она говорила, было правдой, но не всей. Эндрю она рассказала немного подробнее о ссоре, а в остальном — то же самое. Она обрисовывала все в общих чертах, словно не могла четко вспомнить деталей. Лейла не упомянула ни синильную кислоту, ни чернила, которые она разлила возле трупа Фрэнсиса. Даже с Эндрю, которому она, не зад��мываясь, доверила бы свою жизнь, она могла вести лишь одну линию — смерть была несчастным случаем. Лейла понимала, что Эндрю пришел бы в ужас, если бы узнал, что она сделала. Защищать убийцу было преступлением, и он не станет с этим мириться, что бы ни было поставлено на карту. Лейла не была такой уж благородной. Если Эндрю и найдет какой-либо способ спасти ее от виселицы, обязательно всплывет правда об ее отце и тогда ее карьера закончится. Лейла, конечно, найдет способ, как выжить. Но она поставит под угрозу карьеру Эндрю. А ведь он считается в Англии одним из самых уважаемых юристов, и не только за свой выдающийся ум и профессионализм, но и за свою непоколебимую честность. Поговаривали даже, что Эндрю в скором времени будет присвоено звание рыцаря, а может быть, и пэра Англии. Лейла не допустит, чтобы из-за нее жизнь ее опекуна пошла прахом.


Что бы ни случилось на завтрашнем слушании, независимо от того, что врачи обнаружили в теле Фрэнсиса при вскрытии, Лейла не позволит себя уничтожить, и Эндрю не будет опозорен. У Лейлы было шесть дней, чтобы подумать и выработать план, и она нашла способ уладить дело. В свое время она сумела защититься от Фрэнсиса, а сейчас найдет в себе силы противостоять судейским чиновникам. Лейла думала только об Эндрю, но у нее отлегло от сердца, когда она увидела, что беспокойное выражение постепенно сходило с его лица. Стоило ей только заглянуть в добрые карие глаза Эриара, и она поняла, что он верит в ее невиновность. — Это просто цепь обстоятельств, — уверил Эндрю. — Все же тебе повезло, что именно граф Эсмонд неожиданно появился у тебя. Насколько мне известно, у него отличные связи и здесь, и за границей. — Ему достаточно было сделать знак, и лорд Квентин тут же прибежал. — Я не могу себе представить лучшего человека, чем Квентин, для проведения расследования. Хотя из-за странного поведения миссис Демптон оно скорее превратится в фарс и ввергнет Министерство внутренних дел в лишние расходы. Но в настоящее время это меня мало заботит. Мне жаль, что тебе пришлось столько пережить. Ты по крайней мере в хороших руках: леди Кэррол тебе предана, а этот молодой слуга кажется мне серьезным малым. — Он камердинер Эсмонда. Своего рода телохранитель. У меня был выбор между ним и одним из людей Квентина. Кому-то надо было сдерживать любопытных. Лейла объяснила, что, кроме портнихи, она допустила к себе только Дэвида. Маркиз Эйвори приехал к ней на следующий день после смерти Фрэнсиса, и Лейла попросила его передать всем, чтобы ее не тревожили до окончания следствия. — Ты поступила правильно. Сделала все так, как бы я тебе посоветовал. Мне кажется, я почти не нужен. — Мне бы вообще не хотелось вас беспокоить. Я сожалею, что доставляю вам столько хлопот. — Чепуха. Как обычно, ты оставляешь мне слишком мало работы. Все эти годы ты всегда поступала разумно. Мне остается лишь сожалеть, что твой брак с Фрэнсисом Боумонтом потребовал от тебя так много смелости и мудрости. Он умер, а неприятности продолжаются. — У меня были бы еще большие неприятности, если бы он на мне не женился, — возразила Лейла. — И мне было бы гораздо труднее, если бы вы меня не простили — и не помогли бы мне почувствовать себя более уверенно. Никогда Лейле не забыть тот день, десять лет тому назад, когда ей пришлось объяснять, почему вопреки протесту Эндрю она должна выйти замуж за Фрэнсиса Боумонта. До сих пор перед ее глазами стоит расстроенное лицо Эндрю, которому Лейла призналась, что потеряла девственность. Она приготовилась к тому, что признание вызовет у Эриара отвращение, но он лишь посмотрел на нее печально и сказал, что ее отец тоже был подвержен сильным страстям и тоже не мог с ними бороться. Лейла заплакала от стыда, сознавая, что так легко оступилась и тем самым разочаровала своего опекуна. Но Эндрю объяснил ей, что она не виновата; что все это случилось лишь по молодости и потому, что ее некому было защищать и направлять. Фрэнсис Боумонт не должен был злоупотребить ее доверием, но таковы мужчины: если их только немного поощрить, они непременно пользуются предоставленной возможностью. Тогда Лейла заплакала еще сильнее. Она поняла, что каким-то образом, должно быть, дала повод и предоставила Боумонту эту возможность. Ведь она его не избегала. Наоборот, она увлеклась этим красивым опытным мужчиной, который уделял столько времени бедной, одинокой молодой девушке.


«Надеюсь, все к лучшему, — утешал ее Эндрю. — У тебя по крайней мере будет муж, который станет о тебе заботиться. И теперь ты поняла, как легко оступиться, и будешь более осторожна». Лейла клятвенно обещала, что будет осмотрительна. Она понимала, что очень легко могла оказаться на панели — такое случается со многими девушками, попавшими в беду. Но она выйдет замуж за Фрэнсиса и больше никогда не позволит себе ошибиться. Лейла непременно докажет, что она не такая, каким был ее отец. До сих пор ей это удавалось. Но лишь до сих пор. — Все это было очень давно, — сказал Эндрю, словно увидел по глазам Лейлы, что она вспомнила о прошлом. — Не будем больше об этом говорить, хотя смерть всегда пробуждает в нашем сознании прошлое. — Эриар встал. — Что нам сейчас нужно, так это выпить горячего чаю и поболтать с леди Кэррол, чтобы поднять настроение. Я дам тебе несколько необходимых юридических советов, а Фиона, я не сомневаюсь, предложит сто способов, как свести с ума коронера[2]. Благодаря Исмалу расследование причин смерти Фрэнсиса Боумонта было одним из самых великолепно организованных зрелищ в недавней истории Англии. Он сам лично отобрал медицинских экспертов, проанализировал результаты вскрытия, изучил многочисленные письменные показания и определил, в каком порядке будут вызваны свидетели. Хотя ни коронер, ни присяжные заседатели об этом не догадывались, расследование закончилось, как только первый свидетель — граф Эсмонд — дал показания. Поскольку в трупе Фрэнсиса — естественно — не было найдено ни капли синильной кислоты, Исмалу оставалось лишь опровергнуть домыслы миссис Демптон, и с той минуты смерть от несчастного случая стала единственной версией смерти Боумонта. Особого труда это не составило. Исмал оценил слабые стороны показаний экономки, когда слушал, как она отвечала на вопросы Квентина. Все, что было нужно, — это сделать несколько загадочных намеков во время дачи собственных показаний и тем самым направить в нужное русло последовавшие за этим вопросы коронера к миссис Демптон. Сразу же после того, как его допросили, Исмал исчез и скоро вернулся переодетым в захудалого констебля как раз в тот момент, когда миссис Демптон рассказывала, каким святым человеком был ее хозяин, а хозяйка — орудием в руках сатаны. Экономка упорно отрицала то, что было известно всему свету — включая коронера: что Боумонт почти все время спал под действием наркотиков, что он вообще принимал наркотики и почти все свое время проводил в борделях, игорных домах и притонах курильщиков опиума. Следующим допрашивали мистера Демптона. Но он не добавил ничего существенного, кроме того, что миссис Боумонт послала за доктором и своим поверенным. Квентин, который давал показания после мистера Демптона, заметил, что поскольку мистер Эриар был опекуном миссис Боумонт, она, естественно, обратилась к нему в трудную минуту. Соседи ничего не видели и не слышали. Затем показания один за другим — а их было шестеро — давали медики. Исмал знал, что они не обнаружили в организме Боумонта синильной кислоты, потому что это практически было невозможно даже при более благоприятных обстоятельствах. В случае же с Боумонтом потребовалась бы минимальная доза: симптомы отравления синильной кислотой и опиумом были схожи, а внутренние органы Фрэнсиса уже были непоправимо поражены алкоголем и наркотиками. Именно этим, а также частыми головными болями, которые испытывал Боумонт, эксперты-медики объясняли нехарактерное расширение зрачков. Двое врачей даже утверждали,


что Боумонт умер естественной смертью. Доза опийной настойки не оказалась бы фатальной, если бы не плачевное состояние органов пищеварения. «Да-а, мадам правильно выбрала яд», — подумал Исмал. Чего он не мог понять, так это того, что она не рассчитала время. Очевидно, она действовала в состоянии аффекта. А ведь отравление, особенно такое, какое выбрала она, требовало более тщательной подготовки. Боумонта нашли спустя несколько часов после того, как он умер. Это означало, что мадам, верно, отравила его сразу после ссоры. Но как ей удалось так быстро найти синильную кислоту? Может быть, она прятала ее в студии? Тогда это свидетельствовало бы о том, что она планировала убийство заранее, а значит, выбрала не самое подходящее время. Зачем, в самом деле, затевать перед убийством шумную ссору. Именно время убийства беспокоило Исмала. Том Демптон, находившийся на первом этаже, услышал шум и грохот в комнате хозяина в то же самое время, когда его услышала и мадам — через несколько минут после того, как хозяин вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Но как же тогда она, черт возьми, это сделала? И она ли это сделала? А как же чернила? Все же что-то не сходилось. Все семь дней Исмала м��чили эти мысли. Но воля и гордость не позволяли ему пойти к мадам Боумонт и начать задавать ей вопросы или манипулировать ею, пустив в ход весь свой обширный запас трюков, чтобы вырвать у нее ее секрет. Поступить так было равносильно признанию того, что его загнали в тупик. Но за десять лет он ни разу не сталкивался с проблемой, которую не мог бы решить. И сейчас он присутствовал на процессе, исход которого был предопределен только для того, чтобы изучать Лейлу и увидеть, не выдаст ли она себя жестом или какой-нибудь фразой, тем самым давая ключ к разгадке. Скоро наступит очередь ее показаний. И тогда-то Исмал и получит ответ. Исмал очнулся от своих размышлений, потому что почувствовал, что атмосфера в зале изменилась. Он взглянул на дверь как раз в тот момент, когда Лейла Боумонт, одетая во все черное, переступила порог. Она прошла по узкому проходу между скамьями и в гробовой тишине зала было слышно, как шуршат ее юбки. Когда мадам Боумонт дошла до своего места, она подняла вуаль, окинула презрительным взглядом притихший зал и посмотрела на коронера. Мужчины вокруг Исмала снова заволновались. Даже у него на секунду прервалось дыхание. «Клянусь Аллахом, — подумал Исмал, — она великолепна. Лед и пламя одновременно». «Она моя», — прорычал живший внутри его дикарь. «Со временем, — поправило его цивилизованное эго. — Запасись терпением». Лейла ожидала, что ее появление в зале вызовет ажиотаж. Она специально для этого соответствующим образом оделась. Не желая вызвать к себе жалости, Лейла выбрала такой элегантный наряд, какой только мог позволить черный цвет траура. На ней была огромная украшенная широкими шелковыми лентами бархатная шляпа, надетая немного набок, как того требовала мода, и черное шелковое платье с подложенными плечами и широкими рукавами, оканчивающееся почти у самого пола двумя воланами. Лейла не знала, что говорили свидетели до нее — ее держали в другой комнате. Но судя по выражению лица Эндрю, дела обстояли не так уж плохо. Ее поверенный был раздражен, но не обеспокоен. Эсмонда в зале не было. Лейла не видела его с того дня, как умер Фрэнсис. Она не знала наверняка, считает ли граф ее виноватой, хотя его отсутствие говорило скорее о последнем. Без сомнения, он не хотел компрометировать себя знакомством с убийцей. Скорее всего он вообще не давал показаний, а использовал свое влияние, чтобы остаться в стороне.


Естественно, никто не говорил Лейле, кто будет вызван в качестве свидетелей. Вопреки тому, что в соответствии с законом человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана, и что сейчас был не суд, а лишь предварительное слушание, с Лейлой обращались так, как обычно обращаются с подозреваемым, то есть держали в неведении того, что происходило в зале. Встретившись с усталым взглядом коронера, Лейла гордо подняла голову. По его просьбе она назвала свои имя, место жительства и срок пребывания в стране. Клерк все тщательно записал, словно никто на свете до этого момента не знал, кто она такая, после чего Лейлу попросили рассказать, где она была вечером, накануне смерти мужа, каким образом добралась до дома и так далее — одним словом, все то, что она уже рассказывала и лорду Квентину, и судье. Только когда коронер спросил ее, почему она так внезапно уехала из Норбури-Хауса, Лейла позволила себе ответить чуть резче: — Со всем к вам уважением, но всю нужную вам информацию вы найдете в подписанных мною показаниях. Коронер взглянул на лежащую перед ним бумагу. — Вы лишь сказали, что передумали остаться. Не смогли бы пояснить свои слова присяжным? — Я поехала отдохнуть, — сказала Лейла, глядя в упор на коронера. — Но отдых не получился: было гораздо больше гостей, чем я ожидала, и это было утомительно. — И поэтому вы вернулись домой и сразу же принялись за работу? — Коронер поднял одну бровь. — Разве это не странно для человека, который хотел отдохнуть? — Поскольку отдохнуть не удалось, я решила, что не следует бездарно терять время. — Вот как. И у вас это получилось? Лейла не удивилась вопросу, хотя перед коронером лежало описание ее студии, данное по крайней мере полудюжиной людей. — Не сразу. Как вы, несомненно, уже узнали, я была собой недовольна и выместила свое плохое настроение на предметах в моей студии. Шум разбудил мужа. Из-за этого мы и поссорились. — А вы могли бы описать вашу ссору, мадам? — Разумеется. Публика в зале, как и следовало ожидать, насторожилась. До сегодняшнего дня Лейла категорически отказывалась описывать ссору, как бы ее ни увещевали, теперь же все приготовились к откровениям. — Мистер Боумонт отпустил несколько неприличных замечаний в мой адрес. Я ответила тем, что послала его к черту. Ожидания зрителей явно не оправдывались. — Не могли бы вы рассказать более подробно, миссис Боумонт. — Коронер был терпелив. — Нет, я отказываюсь это делать. В зале тихо загудели. Коронер остановил гул суровым взглядом. Все снова затихли. После чего, уже менее терпеливо, коронер попросил мадам Боумонт оказать уважение присяжным и все-таки объяснить, почему она не хочет поделиться столь существенной информацией. — Мой муж, полагаю, в то утро страдал от последствий ночных развлечений. Он разозлился, что его разбудили. К тому же у него страшно болела голова. Если бы он не был в таком состоянии, он не позволил бы себе неподобающих замечаний. А если бы я уже не была рассержена перед тем, как он вошел, я бы даже не то что отвечать, слушать бы его не стала. Пытаться повторить его замечания значило бы придать им видимость правдивости, которую они


не заслуживают. Поэтому я не считаю нужным повторять в деталях, как протекала наша ссора. Я не стираю свое белье на людях. Зрители начали перешептываться. — Мне понятны ваши объяснения, миссис Боумонт, однако вам известно, что ваша экономка посчитала, что взаимные обвинения носили угрожающий характер. — Насколько мне известно, экономка, о которой вы говорите, была не способна что-либо понимать, — холодно заявила Лейла. — Она не оказала мне никакой помощи, когда я обнаружила тело мистера Боумонта. Наоборот, с ней началась истерика, которая прошла только после того, как она выпила большую порцию лучшего бренди моего мужа. Публика снова зашумела, послышался даже смех. Коронер призвал всех к порядку. — Могу я вам напомнить, мадам, что миссис Демптон услышала вашу ссору задолго до того, как с ней — как вы говорите — случилась истерика. — В таком случае я не отвечаю за то, что она приписывает мне угрозы, которых я не произносила. Я всего лишь послала мужа к черту. А это выражение еще не означает угрозу, независимо от того, что оно само по себе вульгарно. Признаю, я говорила не совсем так, как подобает леди. Но я не угрожала насилием. И тем более не совершала его — если не считать того, что выместила свое раздражение на некоторых вещах. — Вы сказали, что были рассержены, — настаивал коронер. — Послать своего мужа… э… к черту означает, что вы были обозлены? — Вы хотите знать, была ли я достаточно обозлена, чтобы нанести своему мужу увечье? Полагаю, вы ведете именно к этому? Но ведь миссис Демптон видела мистера Боумонта сразу после того, как он покинул студию. Я уверена, что она подтвердила вам, что не заметила следов побоев ни на его лице, ни на теле. В зале опять раздался смешок. — Мадам мы расследуем смерть, наступившую по неизвестной причине. Вам она тоже показалась именно такой, раз вы согласились сообщить о ней властям. Коронер давно должен был понять, что, если человек виноват, он не согласился бы с такой готовностью сотрудничать с законом. — Я не считала причину неизвестной. Я согласилась на разбирательство потому, что сомнения появились у других. А я не хотела мешать им устранить эти сомнения таким образом, каким они посчитали нужным. Однако и тогда, и сейчас я считаю, что данное расследование окажется совершенно ненужной тратой государственных денег. — Складывается впечатление, что в то время вы были единственным человеком, который не сомневался относительно кончины вашего мужа. В то время. Лейла обратила внимание на эти слова коронера: вскрытие, по-видимому, не показало никаких улик преднамеренного убийства. — Если быть точным, неожиданной она не была. — Лейла почувствовала себя немного увереннее. — Мистер Боумонт злоупотреблял настойкой опиума, хотя врачи предупреждали его об опасности передозировки. Насколько я понимаю, это называется отравление опиумом. Мне стало ясно, что мой муж, как и предупреждал врач, случайно сам себя отравил. Это ведь не совсем лжесвидетельство, успокаивала Лейла свою совесть. Фрэнсис, конечно же, не принял яд нарочно. — Понятно. — Коронер снова заглянул в свои записи. — По словам миссис Демптон, во время ссоры вы упомянули яд. Вы утверждаете, что ядом, о котором вы упоминали, была настойка опиума? — Я говорила и о наркотиках, и об алкоголе. Я, естественно, не выражала намерения отравить его — если вас волнует именно это заявление миссис Демптон.


— Все же, мадам, вы понимаете, как ваши слова может истолковать кто-то другой? — Нет, не понимаю, — твердо заявила Лейла. — Если только этот другой не считает меня идиоткой. Если бы я грозилась убить свое��о мужа, я надеюсь, что у меня хватило бы ума не совершать убийство сразу после своих угроз, особенно если существовала вероятность, что слуги могли их услышать. Поступи я так, меня следовало бы считать либо слабоумной, либо сумасшедшей. Лейла на минуту умолкла, чтобы дать людям возможность переварить то, что она сказала, и окинула зал надменным взглядом, словно бросая публике вызов. Среди собравшихся не было ни одной женщины. Только мужчины. Эндрю одобрительно кивал головой. Рядом с ним с каменным лицом сидел отец Дэвида, герцог Лэнгфорд. Присяжные заседатели разглядывали ее с любопытством… Лейла увидела также лорда Квентина и нескольких прокурорских работников, которых она узнала, еще каких-то представителей властей. Кто-то смотрел на нее с подозрением, кто-то — с сомнением. Некоторые даже были смущены. И все они — все до единого — по-видимому, считали ее тупой и бестолковой. Взгляд Лейлы остановился на фигуре какого-то уж очень неопрятного констебля, который стоял в углу зала, прислонившись к стене. Судя по его засаленным темным с проседью волосам, ему было лет пятьдесят. Из-под замызганного пальто и не очень свежего жилета был виден весьма неприглядный живот. Задумчиво почесывая голову, констебль разглядывал пол у себя под ногами. Это совершенно невозможно, сказала себе Лейла. Ей, должно быть, показалось, что она увидела вспышку неземной синевы. Даже если бы этот человек поднял голову, на таком расстоянии вряд ли можно было различить цвет его глаз. И все же Лейла чувствовала на себе этот сверлящий взгляд. Лейла тряхнула головой. Что бы она ни почувствовала — а скорее всего вообразила, — она не может себе позволить отвлечься. — Никто не ставит под сомнение ваши умственные способности, миссис Боумонт. Мы просто пытаемся реконструировать картину событий, предшествовавших смерти вашего мужа. — Я уже все сказала. После того как мистер Боумонт ушел из студии, живым я его больше не видела. Я не покидала студию в тот промежуток времени, когда он ушел и когда я обнаружила его тело. Миссис Демптон вошла в спальню мужа вместе со мной, Я оставалась в студии — дверь при этом была не заперта — до того времени, когда миссис Демптон обычно приносит чай. Все было именно так, и об этом свидетельствует моя картина. На сей раз коронер не посчитал нужным скрыть свое удивление. — Прошу прощения, мадам, какая картина? И о чем она может свидетельствовать? — Я уверена, что представители обвинения видели еще не высохший натюрморт, который я писала все это время, что находилась в студии. Любой художник подтвердит вам, что он не был написан ни в состоянии возбуждения, ни наспех. Если бы я прервала работу для того, чтобы убить своего мужа, я даже просто технически не смогла бы выполнить эту работу, потому что она требует полной концентрации. Коронер долго смотрел на Лейлу. Между тем шепот в зале превратился в тихий гул. Коронер обратился к своему клерку: — Надо позвать эксперта по живописи. Присяжные застонали. — Мне остается только сожалеть, мадам, — коронер снова повернулся к Лейле, — что раньше вы не поделились своими соображениями относительно этих деталей. Вы, конечно, понимаете, сколь они важны. Вы смогли бы сэкономить для королевской казны те деньги, о которых вы уже упоминали. — Я думала об этом, — высокомерно заявила Лейла. — Но, видимо, никто другой об этом


не позаботился, раз мне не задали соответствующих вопросов. Поскольку я мало что смыслю в ^подобных расследованиях, для меня оставалось загадкой, почему в центре внимания оказалась наша ссора с мистером Боумонтом и истерика миссис Демптон. И хотя я понимаю, почему показания, основанные на слухах, оказались важнее существенных улик, не мое дело указывать профессионалам, как им надо вести дело. Я не позволила бы себе упомянуть об этих фактах сегодня, если бы не оказалось, что они, по-видимому, вообще выпали из поля зрения следствия. — Понятно, — почти прорычал коронер. — Не хотите ли упомянуть еще о чем-нибудь, миссис Боумонт? Какое-то время спустя Исмал сел в карету напротив лорда Квентина. — Это заняло довольно много времени, но мы получили тот вердикт, который хотели, — сказал его светлость. — Случайная смерть от передозировки опиума. — Оно и к лучшему, что следствие несколько затянулось. Зато коронер уверен, что выполнил свой долг. Исмал снял засаленный парик и стал внимательно его разглядывать. Лейла Боумонт его узнала в этом наряде. Даже Квентину — сначала — это не удалось, а она, хотя он и был от нее далеко, узнала, несмотря на то что ее донимал вопросами неутомимый коронер. — И публика будет удовлетворена, я надеюсь. — Квентин нахмурился. — Чего не скажешь про меня, но тут уж ничего не поделаешь. Нельзя было позволить, чтобы вердиктом стало убийство. — Мы сделали то, что было необходимо. — Все прошло бы гораздо лучше, если бы мадам не выставила нас такими дураками. — Вы имеете в виду картину? Сэр Грегори Уильяме, художник-эксперт, настаивал на том, что картина не могла быть закончена меньше, чем за два дня, и вообще отказался поверить в то, что она была написана женщиной. В результате этого несколько судейских были посланы в дом мадам за другими образцами ее работы. Через час после того, как сэр Грегори высказал свои женоненавистнические замечания, ему пришлось с позором от них отказаться. — Сэр Грегори выглядел довольно глупо, — сказал Исмал. — Хотя у него хватило ума признать свою ошибку. Как это он выразился? «Да, натюрморт со стеклянной посудой, несомненно, принадлежит кисти этой леди, а трактовка темы и характер мазков свидетельствуют о том, что художница пребывала в состоянии абсолютного душевного равновесия». Исмалу тоже пришлось признать свою ошибку. Он совсем упустил из виду значение непросохшей краски. Когда он был в студии, его внимание было целиком поглощено тем разгромом, который учинила Лейла. Исмал больше думал о ее темпераменте… о ее страстности… Это и было его ошибкой. — Всё эти чертовы чернила… — пробормотал Квентин. — Если она его не убивала… — Совершенно очевидно, что не убивала. — Раньше вы не были так в этом уверены. — А мне и не надо было быть уверенным. Для моих целей не имеет значения, виновна она или нет. — Если она не разлила эти чернила, чтобы защитить себя, возможно, она хотела защитить кого-то другого, — настаивал Квентин. — Или вы думаете, что пузырек с чернилами стоял на тумбочке, где ему нечего было делать? Не нашли ни дневника, ни бумаги, ни даже ручки. Как вы это объясняете? — Боумонт мог поставить его на минуту, а потом забыть о нем. — Исмал пожал плечами. — Объяснений может быть сколько угодно.


— Но не объясняет ее поведения. Вы же видели, какая она сообразительная. — Квентин задумался. — Интересно, она действительно считает, что смерть Боумонта была несчастным случаем? Неужели эта умная женщина не заметила того, что очевидно даже для меня? — А это имеет значение? Дело улажено, наш секрет не разгадан, и никто из ваших благородных друзей не будет беспокоиться из-за неприятного расследования убийства. — Скорее всего именно один из этих благородных друзей его и убил, — мрачно заявил Квентин. — Даже если мои руки связаны и правосудие не свершится, мне хотелось бы знать, кто это сделал. А вы не хотите этого знать? Неужели у вас не осталось вопросов, на которые вам хотелось бы получить ответы? «Да, — подумал Исмал. — Хотелось бы знать, как эта необыкновенная женщина распознала меня под одеждой констебля». Это беспокоило Исмала даже больше, чем тот нехарактерный для него факт, что он пришел к ошибочному заключению. Цивилизованный человек, живущий в нем, подсказывал ему, что Лейла сумела распознать его в неопрятном констебле потому, что она художница и очень наблюдательна. А сидевший в нем суеверный дикарь верил в то, что этой женщине дано видеть людей насквозь. Ни один человек, даже он, не может знать, что творится в душе и голове другого человека. А ей это оказалось по силам! Да, он раскрывает тайны, но не с помощью магической силы, а благодаря умению наблюдать и разгадывать малейшие изменения — в тембре голоса, выражении лица, характере жестов. Сам он никогда не выдавал себя такими неосторожными уликами. Но Лейла что-то разглядела. Он чем-то себя выдал! Исмал не любил все эти «что-то» и «чем-то», говорившие о том, что он теряет над собой контроль. Когда-то, десять лет том; назад, любовь к женщине ослабила его волю и разум, и он до сих пор за это расплачивается. Больше он так рисковать не станет. Для приличия он придет на похороны. А потом вернется на континент и постарается забыть Лейлу. — Нет, я не любопытен. Дело сделано, проблемы больше нет, и я доволен, — сказал он вслух.


Глава 4 Похороны Фрэнсиса состоялись на следующий день после слушания дела о его смерти. После них граф Эсмонд вместе с остальными приехал в дом Боумонтов. Он выразил свои соболезнования и любезно предложил оставить с Лейлой Ника до тех пор, пока Демптоны не найдут себе новых хозяев. Лейла вежливо отклонила предложение графа. Его речи и манеры были безупречны — не слишком холодны и не сверхсердечны, но исходивший от него холод был настолько ощутим, что казалось, будто между ними была стена изо льда. Когда Лейла начала объяснять, что один из слуг Эриара временно останется в ее доме, Дэвид и Фиона стали настаивать на том, чтобы прислать кого-нибудь из своих слуг. Фиона разозлилась на Дэвида, когда герцог Лэнгфорд, стоявший рядом и беседовавший с лордом Квентином, позволил себе высказать свое мнение. — У слуги графа Эсмонда была целая неделя, чтобы ознакомиться с вашими требованиями, миссис Боумонт. Его присутствие в доме окажется менее разрушительным — в любом смысле. Вы и так пережили слишком много. — Совершенно верно, — поддержал герцог Квентин. — Полагаю, это было бы самое простое решение. Лейла уловила вспышку не то бешенства, не то презрения в глазах Эсмонда, но не успела ответить. Он опередил ее. — Разумеется, — ответил он по-французски. — В любом случае я в скором времени собираюсь вернуться в Париж, так что Ник сможет последовать за мной, как только ваши домашние дела будут улажены. Лейла взглянула на Эндрю и тот кивнул. В этом не было ничего удивительного: никто не смел противоречить герцогу Лэнгфорду. Дэвид отвернулся. Даже Фиона и та попридержала свой острый язычок. Однако Лейла, вздернув подбородок, встретилась с загадочным взглядом Эсмонда и сказала: — Мое желание, очевидно, не в счет. Тем не менее я сожалею, но я не воспользуюсь вашим великодушием. Эсмонд ограничился каким-то вежливым, типично французским, замечанием и вскоре попрощался. Но после его ухода Лейла почти физически ощутила холод и нечто ужасно похожее на отчаяние. Впервые после той далекой ночи в Венеции она почувствовала себя безнадежно одинокой и потерянной. Она уже знала, как много сделал Эсмонд, чтобы помочь ей. Ознакомившись с подробным отчетом о ходе расследования, который ей дал прочитать Эндрю, она поняла, какими неприятностями могло обернуться ее дело, если бы им занялся не Квентин, а кто-либо другой. Лейле хотелось выразить Эсмонду свою благодарность. Она даже отрепетировала короткую, но хорошо продуманную речь. Но беда была в том, что стена льда отрезала ее от графа прежде, чем Лейла смогла хотя бы начать эту речь. Теперь ей казалось, что Эсмонд просто вел себя галантно, как и подобает французу и как к тому обязывало его положение. А после он не хотел иметь с Лейлой ничего общего. Ей не следует этому удивляться, тем более чувствовать себя уязвленной, убеждала она себя. Лэнгфорд тоже не был особо дружелюбен. Было очевидно, что он не хотел, чтобы его сын и Фиона — дочь его самых близких друзей — водили дружбу с безродной художницей, чей


плохой вкус в выборе мужа и недостаток воспитания вылились в скандал. Герцог посчитал, что даже его слуги слишком хороши для таких, как Лейла, — пусть за ней присматривает лакей этого иностранца. Ирония была в том, что Лэнгфорд даже не подозревал, что она вполне заслуживает его порицания. Не знал он и той высокой цены, которую ей уже пришлось заплатить. В своем отчаянном стремлении спасти себя и защитить Эндрю Лейла никогда по-настоящему не задумывалась о последствиях сокрытия убийства: о всеобщем осуждении, об изоляции от общества, о необходимости следить за каждым своим словом, жестом, выражением лица, чтобы случайно не выдать себя, притом с большой долей вероятности, действительному убийце. Однако самыми ужасными были муки совести. Лейла не могла смотреть в глаза своим друзьям, а на других людей — не подозревая их. Ей хотелось, с одной стороны, чтобы все поскорее ушли, а с другой — она боялась остаться одна, наедине со своими страхами и виной. Наконец все разошлись и усталость свалила Лейлу с ног. В ту ночь она спала без снов. Все последующие дни Лейла не находила себе места. У нее пропал аппетит, работа валилась из рук. Всякий раз, когда стучали в парадную дверь или на площадь въезжал, гремя по булыжнику, экипаж, она думала, что это приехал Квентин, чтобы арестовать ее, или убийца, чтобы заставить ее замолчать навеки. Лейла определила свое состояние как временный нервный срыв, но он не проходил. Ее начали мучить ночные кошмары, так что Лейла стала вообще бояться ложиться спать. Через неделю после слушания она сказала Нику, что собирается пойти в церковь и вышла из дома. Кончилось тем, что она оказалась, как это и раньше случалось много раз, на кладбище. Где сейчас была могила Фрэнсиса? Заказанную Лейлой могильную плиту еще не установили, была лишь временная дощечка. Свежевскопанную землю припорошил снег. Лейла не могла горевать по Боумонту. Она не умела лицемерить. Сюда ее привела не скорбь. Лейла смотрела на свежий холмик с отвращением. Когда Фрэнсис был жив, она позволяла ему мучить себя; и теперь — мертвый — он все еще продолжал ее мучить. Если бы не он, она не чувствовала бы себя виноватой и такой одинокой. — Кто это сделал? — тихо сказала Лейла. — Кому ты стал поперек горла, Фрэнсис? Но твой убийца ушел от наказания. И все потому, что я… что я так чертовски умна. Всего-то немного чернил… и нет никакого запаха. И в этот момент она вспомнила. Эсмонд… где-то год назад… на приеме, где был выставлен портрет мадам Врэсс… Еще задолго до приема она слегка надушилась и запах почти испарился… а он точно определил, из каких компонентов были составлены ее духи. Теперь она поняла, почему между ними появилась эта стена изо льда. — Он почувствовал запах яда, — пробормотала Лейла. — Не чернил, а яда и, наверно, подумал… — Лейла огляделась. Господи, до чего она дошла: разговаривает сама с собой… на кладбище. А что с ней будет потом? Буйное помешательство? Неужели Эсмонд поверил в то, что она, вспыльчивая и неуравновешенная художница, убила своего мужа в приступе безумия? Но он же ей помог… Эсмонд последовал за нею сразу же после того, как она покинула Норбури-Хаус. Она попросту сбежала и правильно сделала, но ее сердце почему-то с этим не соглашалось. В


глубине души она знала, что хочет, чтобы Эсмонд сломил ее волю и… увез куда-нибудь. Дрожь пробежала по телу. Непростительная слабость — вот как это называется. В минуту горя и замешательства» — и да, облегчения, оттого что он приехал, — она потеряла над собой контроль, а вместе с ним и способность рассуждать здраво, поэтому и упала в обморок. Эсмонд был слишком проницательным, чтобы не понять, в каком она состоянии, что чувствует вину и ужас, и, очевидно, сразу решил, что это она убила Фрэнсиса. Он послал за Квентином не из хорошего к ней отношения или чтобы оказать ей услугу, а скорее всего потому, что, будучи иностранцем, он просто никого больше не знал в министерстве внутренних дел. А помогать ей он вовсе не пытался. Господи, какая же она глупая! Почему ее так удивляет, что она ошиблась в намерениях Эсмонда? Она сознательно себя обманывала с самого начала. Поддавшись паническому ужасу, она скрыла преступление, чтобы спасти саму себя. Даже не так — спасти свою карьеру. А что касается благородного желания защитить Эндрю — она прекрасно знала, что правосудие для него гораздо важнее орденов и титулов. Короче говоря, Фрэнсис оказался прав: яблоко от яблони недалеко падает. Через десять лет после того, как она совершила этот постыдный грех с Фрэнсисом, она снова поскользнулась. А поскольку она натура слабая, то будет опускаться все ниже и ниже, пока окончательно не деградирует. А это будет пострашнее виселицы. Лейла выбежала с кладбища на улицу, остановила кеб и велела везти ее в Уайтхолл[3]. — И поскорее, — приказала она и тихо добавила: — пока я не передумала. Когда Исмал входил в кабинет лорда Квентина, выражение его лица было ангельски спокойным, хотя внутри его всего переворачивало. Сам виноват, говорил он себе. Зачем он остался в Англии еще на неделю? Если бы он уехал сразу после слушания, ему не пришлось бы сегодня мчаться в контору Квентина в ответ на его короткую записку: «Ко мне пришла миссис Боумонт. Приезжайте немедленно». Исмал поклонился мадам и вежливо поздоровался с его светлостью. Квентин указал ему на стул рядом с Лейлой, но Исмал подошел к окну. Инстинкт подсказывал ему, что разговор будет не из приятных. — Мне очень жаль, миссис Боумонт, — сказал лорд Квентин, — что вам придется пережить все еще раз, но будет лучше, если Эсмонд услышит все от вас. — Он взглянул на Исмала. — Я уже объяснил миссис Боумонт, что вы иногда нам помогаете и вам можно безоговорочно доверять. Исмал ничего не ответил, а только кивнул. Не отрывая взгляда от огромного стеклянного пресс-папье на письменном столе Квентина, Лейла сказала без всякого выражения: — Мой муж был убит. А я поступила неправильно. Я уничтожила улики. Исмал посмотрел на Квентина. Его светлость кивнул. — Мадам, очевидно, имеет в виду чернила? Лейла даже не моргнула, продолжая смотреть на пресс-папье. — Вы все поняли и все же ничего не сказали. — Большинство людей держат пузырьки с чернилами не на тумбочке в спальне, а на письменном столе. Все же, возможно, ваш муж был исключением. — Вы знали, что это я принесла их в комнату Фрэнсиса. И поэтому подумали… — Лейла запнулась и покраснела. — Не важно. Чернила принесла я. — Она четко произносила каждое слово. — Я принесла их, чтобы устранить запах синильной кислоты. Я знала, что муж умер не от передозировки. — Помолчав, она продолжила: — Я знаю, что поступила неправильно, но


мне было необходимо представить смерть Фрэнсиса как случайность. Я его не убивала. И все же я не могла не понимать, что вряд ли кто-либо в это поверит, если станет известно, что его убили. — В то время вы не знали, что у миссис Демптон неустойчивая психика. — Меньше всего я думала о миссис Демптон, — нетерпеливо ответила Лейла. — Я знаю разницу между расследованием смерти по неизвестным причинам и расследованием настоящего преднамеренного убийства. Задача правосудия во всем разобраться, но я не могла этого допустить. Она повернулась к Исмалу. Ее карие глаза лихорадочно блестели, лицо стало бледным как полотно. — Моя девичья фамилия не Дюпон. Ее изменили много лет назад. Моим отцом был Джонас Бриджбертон. Последние пять слов прозвучали в тишине кабинета как выстрелы. Комната покачнулась перед глазами Исмала, но он не подал виду. Даже выражение лица осталось прежним. Это та девушка, которую Ристо заметил на лестнице в ту далекую ночь. Прошло десять лет, но Исмал помнил все до мельчайших подробностей. Он пришел к Бриджбертону, потому что хотел отомстить другому человеку. После этого визита Исмал совершал один безумный поступок за другим и подошел к самому краю, за которым была смерть. Шрам на теле свидетельствовал об этом, и он давал о себе знать всегда, когда случалось что-нибудь такое, что напоминало Исмалу о тех страшных днях. О Бриджбертоне он почти не вспоминал. Этот человек был всего лишь средством для достижения цели. В ту ночь Исмал поговорил с ним, тут же ушел, и все было кончено. Оказывается — не кончено. Ничто никогда не кончается. Это судьба, подумал Исмал, но ничего не сказал. Он мог держать под контролем свое тело и выражение лица, но не был уверен в том, что его не выдаст голос. Не замечая чудовищности того, в чем она только что призналась, Лейла тем же отрывистым тоном продолжила: — Возможно, вы о нем слышали. Он был убит десять лет тому назад. Его враги избавили корону от излишних трат на разбирательство и казнь. Он был преступником. Он похищал военное имущество у своего же правительства и продавал тем, кто больше за него заплатит. Мне сообщили, что правительство составило длинный список его преступлений. Шантаж и работорговля, насколько я помню, были лишь незначительной частью того, чем он занимался. — Было собрано довольно большое досье, — добавил Квентин, очевидно, для Исмала, хотя его светлость прекрасно сознавал, что для него это не было новостью. — Наши люди, совместно с полицией Венеции, как раз находились в процессе расследования дел Бриджбертона, когда он погиб от несчастного случая. — Говорили, что это был несчастный случай, — сказала Лейла. — Власти, должно быть, согласились таким образом поскорее от него избавиться. Не сомневаюсь, что искать убийцу они посчитали напрасной тратой времени и денег. Точно так же как другие власти не увидели смысла в том, чтобы найти убийцу Фрэнсиса Боумонта, подумал Исмал. Однако согласно рапорту полиции Бриджбертон пьяным упал в канал и утонул. Он, конечно, не был убит. Исмал приказал Ристо и Мехмету ни в коем случае не убивать этого человека… но это не означало, что они выполнили его приказание, черт бы их побрал. — Во всяком случае, дело не в том, как умер мой отец, а в том, кем он был. Я понимала, что, если люди узнают, что мой отец был преступником, моя репутация погибнет — даже если бы Фрэнсис не был убит. Как бы то ни было, я едва ли могла рассчитывать на то, что кто-то


поверит, будто дочь Джонаса Бриджбертона не пошла по стопам отца. Несомненно, при нормальных обстоятельствах так бы и произошло, размышлял Исмал. Ведь не секрет, что за грехи отцов очень часто наказывают детей. Даже в такой просвещенной стране, как Англия. Все же Лейла пришла к Квентину и во всем призналась. А Квентин — у которого были не меньшие основания для tofo, чтобы поддержать вердикт о смерти в результате несчастного случая — даже не пытался убедить ее, что она ошибается насчет истинной причины смерти ее мужа. Наоборот, он послал за своим опытнейшим агентом. — Зачем вы меня позвали? — очень тихо спросил Исмал. — Миссис Боумонт требует повторного расследования, и я с ней согласен. Лейла не хотела, чтобы он присутствовал при этом разговоре. Исмал это чувствовал. Чувствовал, как внутри ее растет раздражение и Лейла едва сдерживается, чтобы оно не прорвалось наружу. — Но если вы послали за мной, — заметил Исмал, — значит, вы не хотите, чтобы расследование проводилось открыто. — Правильно. Я объяснил, что обычно мы вызываем вас, когда сталкиваемся с проблемой, требующей деликатного подхода. У миссис Боумонт появились кое-какие подозрения насчет некоторых людей. Мадам подняла голову, и ленты на ее шляпе затрепетали. — Я просто пояснила лорду Квентину, что мой муж не ограничивался дебошами в компании людей низшего сословия. Он на всех оказывал тлетворное влияние. У него был талант притягивать к себе молодых и неиспорченных. Я уверена, что не малое число мужей, жен и родителей желали ему смерти. Их фамилии можно найти в «Дебретте». И поскольку в ходе расследования убийства вероятнее всего обольют грязью не только мое имя, я посчитала нужным обратить на это внимание лорда Квентина. — Весьма разумно, — прервал Лейлу Исмал. — Но надеюсь, вы понимаете и всю бесполезность тайного расследования? Как, по-вашему, мы должны будем поступить с убийцей, когда найдем его? Значит ли это, что нам придется повесить его — или ее — тоже тайно? — Я не требовала тайного расследования. Я знаю только, что, пытаясь спасти свое имя, я тем самым помогла убийце выйти сухим из воды. Я совершила ошибку и хочу ее исправить. А как это сделать — решать лорду Квентину. — Злость, которую Лейла так тщательно скрывала, стала прорываться и уже слышалась в ее голосе. — За вами послала не я, а лорд Квентин. Потому задавать вопросы, как мне кажется, надо его светлости. Догадываясь, каким будет ответ, Исмал повернулся к лорду Квентину: — Милорд? — Давайте будем ориентироваться по ситуации. — Ответ Квентина мог бы предсказать любой дурак. — Так вы возьметесь за это дело, граф? «Как будто у меня есть выход», — со злостью подумал Исмал, хотя ни один мускул не дрогнул на его лице. Мадам Боумонт пожелала бы, чтобы он оказался на другом краю света, но, видно, ему не удастся ей угодить. Но нельзя допустить, чтобы расследование поручили комулибо другому. Он был единственным человеком, который не удивится, столкнувшись с делом «Двадцать восемь». Более того, Квентину было хорошо известно, что ни один человек столько не терял, раскрыв тайну происхождения мадам, как Исмал. Если эта история выйдет наружу, узнают и о том скандале, в котором Исмал фигурировал на первых ролях и за который его чуть было не повесили. Но такова судьба, думал Исмал. Она начала плести свою паутину десять лет назад. Дочь Бриджбертона — женщина во вдовьем трауре. Дочь Бриджбертона — женщина,


которая заставляла сильнее биться его сердце и приводила в смятение все его мысли. Из-за нее Исмал приехал в Англию, из-за нее, вопреки рассудку и осторожности, задержался после похорон ее мужа. Она влекла его к себе… даже сейчас, и он запутался в паутине ее жизни. Так что у него не было выбора и не было другого ответа. — Возьмусь, — самым дружелюбным тоном, на который только был способен, ответил Исмал. — Я возьмусь за это дело. Хотя Лейла, несомненно, была недовольна выбором Квентина, ей пришлось с ним согласиться. Когда Исмал сказал ей, чтобы она ждала его у себя дома вечером того же дня, она лишь кивнула головой. Потом с такой холодной вежливостью попрощалась с обоими мужчинами, что Исмал с изумлением подумал: уж не покрылась ли мадам льдом с головы до ног. Когда за нею закрылась дверь, он вопросительно посмотрел на Квентина. — Я ничего не мог поделать, — начал оправдываться его светлость. — Я не мог рисковать. Если бы я ей отказал, она наверняка пошла бы к кому-нибудь другому, и тогда мы оказались бы в пиковой ситуации. — Я бы мог ей отказать, — возразил Исмал, — но вы связали мне руки. И все из-за того, что вы так же заражены любопытством, как она истинно английской совестью. — Возможно, это и моя английская совесть. Признаюсь, я желал смерти Боумонту, но я был против того, чтобы от этого дела пострадали другие люди. Если бы этого можно было избежать, я бы нанял кого-нибудь, кто стоит не так дорого, как вы. Исмал подошел к столу лорда Квентина и взял в руки тяжелое пресс-папье. — Скажите, вы знали, на ком был женат Боумонт, когда я вам рассказал, что он стоит за делом «Двадцать восемь»? — Разумеется. А вы разве нет? — А вам не пришло в голову, что я бы упомянул об этом, если б мне было об этом известно? Квентин пожал плечами. — Никогда не догадаешься, что творится в вашей хитрой голове. Неужели для вас это известие стало шоком? — Я не люблю сюрпризов. — Вы хорошо справились с делом, — довольно холодно ответил Квентин. — Как обычно. И вы всегда все знаете, не правда ли? А говорите лишь то, что считаете нужным. Было вполне разумным предположить, что вы узнали дочь Бриджбертона сразу, как только вернулись в Париж. Исмал задумчиво провел пальцем по контуру пресс-папье. — В Венеции я ее не видел. Я знал только, что у него была дочь — как я полагал, маленькая девоч��а. Я поручил ее Ристо. Он дал ей выпить настойки опия, и после этого не было никаких проблем. Но наркотик, видимо, затуманил ей мозги, и поэтому она решила, что ее отец был убит. Когда я уходил из его дома, Бриджбертон был жив, только здорово пьян. Я уехал раньше своих слуг, но приказал им не убивать его. — Исмал посмотрел в глаза Квентина. — Я не убивал отца этой женщины. — А я этого и не утверждаю. Впрочем, это не имеет значения. Вы сделали достаточно. Да, сделал он достаточно. И до сих пор за это платит. Десять лет тому назад он вынашивал грандиозные планы создания империи. Джеральд Брентмор через своего партнера Джонаса Бриджбертона тайно снабжал Исмала оружием, с помощью которого он хотел свергнуть правителя Албании Али-пашу. Но у сэра Джеральда был брат Джейсон, который жил в Албании и был на стороне Али-паши. Если бы Исмал был, по


своему обыкновению, предельно осторожен, он устранил бы препятствие каким-нибудь хитрым способом. Но он влюбился в Эсме — дочь Джейсона, и ничто — ни ее ненависть к нему, ни явная симпатия Эсме к английскому лорду, ни ярость Али-паши — ничто не могло его образумить. Даже когда лорд Иденмонт отослал Эсме, а потом выдал ее замуж, Исмал не мог успокоиться и строил безумные планы мести каждому, кто посмел ему помешать. Он поехал к Бриджбертону и вынудил его раскрыть все секреты своего партнера — Джеральда Брентмора. Затем последовали внезапный переезд Исмала в Англию… шантаж сэра Джеральда… похищение Эсме… и кровавый финал, когда семья юной леди бросилась ее спасать. Разборка произошла на верфи в Ньюхейвене. Тогда Исмал потерял двух своих самых преданных сообщников, Ристо и Мех-мета, и чуть было не погиб сам. Исмалу грозила казнь через повешение и по целому ряду преступлений: в течение нескольких часов он похитил жену дворянина, попытался убить ее мужа, и сумел убить ее дядю. Но семья погибшего не могла подать на Исмала в суд по той простой причине, что в ходе расследования вскрылись бы преступления и самого сэра Джеральда Брентмора и тогда клеймо измены навсегда осталось бы на репутации семьи, сделав ее изгоем общества. Ради них все подлые поступки Исмала были замяты, а его самого посадили на корабль капитана Нолкотта, отправлявшегося в Новый Южный Уэльс[4]. Квентин прервал мрачные размышления Исмала: — Миссис Боумонт, по-моему, вас не узнала. — Вряд ли ей удалось что-то увидеть до того, как ее заметил Ристо. Насколько я помню, коридор был освещен очень слабо, а я находился там всего несколько минут. К тому же она была под воздействием опиума. И потом, прошло десять лет. Если бы Лейла его вспомнила, уверял себя Исмал, он бы это почувствовал. Однако мадам Боумонт умна и наблюдательна, поэтому лучше не рисковать. Семью Брентмор тоже нужно ввести в курс дела, никому из них не известно, что Исмал в Лондоне. Кроме Джейсона Брентмора, он не видел никого из семьи Брентмор с того дня, когда его, полуживого, принесли на корабль, отправлявшийся в Австралию. Прежде чем покинуть Англию, Исмал по обычаю своей страны попросил прощения у всей семьи убитого им Джеральда. После этого считалось, что его душа очищена от позора. Однако сейчас гордость Исмала была уязвлена: ему снова придется встретиться с теми, кто видел его униженным. — У леди Иденмонт на днях должен появиться на свет четвертый ребенок, так что вся семья в настоящее время находится в поместье Маунт-Иден, — сказал Квентин. — Кроме Джейсона. Он с женой в Турции. Я поеду к Иденмонтам и все им объясню. Полагаю, что вы не очень-то хотите с ними встречаться? — Да, так будет лучше. В себе самом я уверен, но что если у кого-то другого развяжется язык? Мы не можем позволить себе вызвать хотя бы каплю подозрения. Исмал положил на место пресс-папье. — Именно поэтому я всегда предпочитал работать за пределами Англии. Краткий визит в страну не так рискован, но сейчас… — Он покачал головой. — Мне придется пробыть в Англии несколько недель, а может быть, и месяцев, и чем дольше я буду здесь оставаться, тем вероятнее, что меня узнают. — Кроме Иденмонтов и Брентморов, вряд ли кто-либо помнит о вас. Ведь прошло десять лет, — нетерпеливо заявил Квентин. — Кто, кроме матросов, видел вас? Из команды Нолкотта почти все погибли во время кораблекрушения, произошедшего через месяц после начала плавания. В живых остались только вы, Нолкотт и тот албанец, которого поставили сторожить вас. Но во-первых, оба они находятся где-то далеко от Англии, а во-вторых, они вряд ли выдадут


человека, спасшего им жизнь. Кораблекрушение избавило Исмала от позора колонии преступников в Новом Южном Уэльсе, и он помог сам себе тем, что спас двух человек, которые больше других могли ему помочь. Нолкотт и Байо отплатили Исмалу за свое спасение тем, что позволили ему сбежать, позже уверяя власти, что Исмал утонул вместе со всеми. Но судьба подарила ему свободу всего на несколько недель: благодаря детальному описанию, которое дал Джейсон, Исмала узнал Квентин и сразу же его арестовал. — Я надеюсь, милорд, что спасение двух человек достаточный повод, чтобы меня оправдать. — Губы Исмала скривились в подобии улыбки. Квентин откинулся на высокую спинку стула. — Нет, конечно. Вам грозит по крайней мере пожизненное заключение. Для вашей же пользы, разумеется. Трудно сказать, в какую еще переделку вы могли бы попасть за это время. Так что считайте, что с моей стороны это акт милосердия, — улыбнулся Квентин. — Я прекрасно понимаю, что вы берете меня на службу не столько из милосердия, сколько из-за того, что Джейсон рассказал вам о моем умении и хитрости и вы поняли, что меня можно использовать. — Точно так же, как вы поняли, можно использовать меня. В нашей работе нет места сантиментам. Но я признаю, вы неплохо справились с нашим делом. Вы живете, как принц, к тому же — в дружеских отношениях с членами королевской семьи. Надеюсь, жаловаться вам не на что? «Да, не на что, кроме этого проклятого дела, которое никак не закончится, и запутанные нити которого ведут в самый постыдный период в его жизни», — думал Исмал. — Нет, милорд, жаловаться мне не на что, — повторил он вслух. — И беспокоиться тоже не о чем. Я думаю, что Иденмонты и их родственники согласятся сотрудничать с нами. В конце концов, им есть что терять, если правда выйдет наружу. Джейсону Брентмору пришлось приложить Не мало усилий, чтобы скрыть тот факт, что его брат был связан с Бриджбертоном. — Нам всем есть что терять. — Ладно, ладно. Я рассчитываю на то, что вы будете действовать с вашей обычной осторожностью. Думаю, придется быть крайне дипломатичным при общении с миссис Боумонт. Мне показалось, что она осталась не слишком довольна тем, что дело поручено вам. — А мне показалось, что она сгорала от желания швырнуть ваше красивое пресс-папье в… кого-нибудь. Сомневаюсь, что миссис Боумонт окажет мне теплый прием сегодня вечером. — Думаете, она начнет ломать мебель? И возможно, о вашу голову? — К счастью, у меня крепкий череп. Если его не смог проломить лорд Иденмонт, думаю мадам это тем более не под силу. — Очень на это надеюсь. Ваша голова представляет для нас большую ценность, знаете ли. — Квентин бросил на Исмала проницательный взгляд. — Так что постарайтесь ее не терять, мой дорогой граф. Ответом Исмала была ангельская улыбка. — Думаю, вы понимаете, о чем я? — настаивал Квентин. — Думайте, что вам будет угодно. С этими словами Исмал поклонился и вышел. Граф Эсмонд приехал, как обещал, ровно в восемь часов, хотя Лейла молилась о том, чтобы он вообще не приезжал. Понимая, что он был совсем не в восторге от того задания, которое ему дал лорд Квентин, она полагала, что после ее отъезда Исмал будет еще долго с ним спорить и отказываться. Но она, видимо, ошиблась.


Каким же Квентин должен был обладать влиянием, чтобы отдавать приказания графу, удивилась Лейла. Он сказал ей, что Эсмонд своего рода агент и что ему можно абсолютно доверять, но не пояснил, в каких именно отношениях Эсмонд находится с правительством его величества. А от самого Эсмонда Лейла тем более ничего не узнает, в этом она уже не раз имела возможность убедиться. К тому моменту, когда Ник доложило прибытии графа, нервы Лейлы были напряжены, подобно пружине в заведенном до отказа часовом механизме. После короткого обмена приветствиями Лейла предложила гостю вина, от которого Эсмонд отказался. — Ник сказал мне, что вы еще не начали нанимать новых слуг. — Моя голова, к сожалению, была занята другим. Эсмонд сжал губы. Потом подошел к окну и посмотрел на улицу. — Что ж, это даже к лучшему. Я пошлю в Париж за хорошей домоправительницей и слугой. — Я вполне способна сама набрать штат прислуги, месье, — холодно ответила Лейла. Эсмонд отошел от окна, и у нее неожиданно перехватило дыхание. В свете свечей в шелковистых волосах графа блеснули золотистые пряди, а контуры его красивого лица стали еще более отчетливыми. Мощные плечи и тонкую талию облегал безупречно скроенный темно-синий камзол, цвет которого подчеркивал глубину синих глаз. Как жаль, что сейчас перед Лейлой не было холста, а в руке нет кисти, так чтобы она могла написать его портрет. Лейла была безоружна, загнана в угол в комнате, где все пространство оказалось заполнено графом, где он полностью завладел ее вниманием и всколыхнул в душе непрошеные воспоминания — твердое, как скала, тело, на мгновение прижатое к ее телу… обжигающий взгляд невероятно синих глаз… и запах — отчетливый и опасный, его запах. Эсмонд был элегантен и вежлив, как и подобает аристократу, вел себя несколько отстранение, но все же невероятно притягивал к себе, и Лейла не могла с этим бороться. Все, что ей удавалось делать, — это не отступать, стоять на своем, и поэтому она цеплялась за свою суровость, как за спасательный круг. Ее холодность вызвала у Эсмонда улыбку. — Мадам, если мы станем ссориться по пустякам, то не продвинемся вперед. Я понимаю, что вы шокированы тем, что лорд Квентин выбрал в качестве следователя меня, но… — Я уверена, что вы его выбором шокированы не меньше. Эсмонд не перестал улыбаться. — Со дня смерти вашего мужа прошло две недели. Все улики уничтожены. Следы синильной кислоты нигде не были обнаружены — ни в теле вашего мужа, ни в доме. Ничего, кроме чернил. Но мы знаем, что их не было в спальне вашего мужа до того, как вы их там разлили. Не было никаких признаков взлома или кражи. Убийца не оставил после себя ни единой улики. Никто не видел — включая вашего мужа, — чтобы кто-либо приходил или уходил из дома накануне несчастья. Мы не можем кому-либо задавать прямых вопросов, если не хотим, чтобы на нас обрушился гнев английской аристократии. При сложившихся обстоятельствах почти невозможно найти убийцу месье Боумонта. Видимо, придется посвятить этому делу остаток моей жизни. Я, естественно, просто в восторге. Если бы Лейла не контролировала себя, она влепила бы Эсмонду пощечину после таких слов. Однако она была так рассержена и уязвлена, что ее глаза наполнились слезами. — Если задача вам не по силам, скажите лорду Квентину, чтобы он нашел кого-нибудь другого. Я не просила за вас. — Никого другого нет. Дело весьма деликатное, как вы прекрасно понимаете. Я единственный сотрудник лорда Квентина, который обо всем осведомлен, и я единственный, кто


обладает необходимым терпением. У меня хватит его на нас обоих, и это хорошо, потому что я подозреваю, что у вас терпение отсутствует напрочь. Я всего лишь предложил нанять слуг, которым можно доверять, а вы были уже готовы меня ударить. Лейла почувствовала, что краска заливает ей лицо и шею. Она молча повернулась, подошла к софе, села и сложила руки на коленях. — Ладно. Посылайте за вашими чертовыми слугами. — Это для вашей же защиты. — Эсмонд подошел к камину и стал изучать решетку. — И ради осторожности. Поскольку у нас очень мало конкретного материала, нам придется много разговаривать и размышлять. Я буду вынужден задавать вам бесконечное число вопросов, причем некоторые наверняка покажутся вам слишком дерзкими. — Я к этому готова, — ответила Лейла, хотя на самом деле готова не была. Она никогда не будет готова для него. — На основании того, что я узнаю от вас, я буду искать дополнительную информацию. Мне придется все время возвращаться к вам и снова задавать вопросы. — Эсмонд посмотрел на Лейлу через плечо. — Вы меня поняли? Это длительный процесс. Иногда я буду проводить у вас помногу часов. Поскольку никто не должен знать, что я расследую ваше дело, мои частые визиты к вам могут вызвать нежелательные слухи и сплетни. Если вы этого не желаете, мне придется приходить тайно, то есть с наступлением темноты. Я должен буду приходить и уходить незамеченным. Вот почему необходимы надежные слуги. Понадобятся недели, подумала Лейла. Все это время он будет приходить и уходить по ночам. Будет задавать вопросы. Ах, зачем только она пошла к Квентину?! «Затем, что альтернатива была еще хуже», — напомнила она себе. Не отрывая глаз от сложенных на коленях рук, Лейла сказала: — Я не могу рисковать своей репутацией. Если пойдут слухи, меня будут считать… дамой легкого поведения и не станут принимать в приличных домах и заказывать портреты. — Согласен. Женщин с сомнительной репутацией не принимают в большинстве респектабельных домов. Англичане, по-моему, считают, что моральная неустойчивость женщин заразна, в отличие от распущенности мужчин. — Эсмонд подошел к застекленному шкафчику и стал рассматривать коллекцию восточных безделушек. — Полагаю, что именно по этой причине у вас никогда не было любовников и вы продолжали жить со своим мужем? Хотя Лейла была страшно напряжена, она чуть было не улыбнулась тому, как правильно Эсмонд определил двойные стандарты, принятые в английском высшем обществе. Однако последняя фраза графа заставила Лейлу внутренне содрогнуться. — Это не единственная причина, — возмущенно возразила она. — У меня на самом деле есть моральные принципы. Но вас это не касается. — Английские принципы. — Раз я англичанка, не вижу смысла придерживаться других принципов. — Вы могли бы быть более практичны. Но вы щепетильны, как истинная англичанка. — Эсмонд переместился к столу, на котором стояли графины с вином. — Ваш муж умер. Это явное неудобство, потому что вы стали одинокой женщиной, которая должна еще больше опасаться неверного шага, чтобы репутация оставалась незапятнанной. С практической точки зрения вам не помешало бы найти компаньонку, которая поможет вам пережить этот бесконечный период английского траура, а после вторично выйти замуж. Но вместо этого вы хотите отомстить за человека, который постоянно вас позорил и предавал. Лейла не верила своим ушам. Такого она просто не ожидала от Эсмонда. Он же считал ее убийцей! Она сама видела, как он старался держаться от нее подальше. Да, этот граф непредсказуем. Но она не позволит ему безнаказанно нападать на себя.


— Не важно, каким был Фрэнсис. Никто не имел права убивать его, тем более так хладнокровно. Убивали людей и похуже, но судьи всегда указывали на то, что характер жертвы не умаляет преступления. Даже то, что сделала я, не может каким-то образом смягчить преступление. Иначе я никогда не пошла бы к Квентину. Мне жаль, что я так долго не могла побороть свою трусость и тем усложнила вам задачу. — А мне так кажется, что вы усложнили ее для себя. То, что вы считаете трусостью, на мой взгляд, вполне разумная осторожность. Признавшись лорду Квентину в своих подозрениях, вы много теряете и ничего не выигрываете. Но когда в уравнение вступают такие абстрактные величины, как правосудие, добро и зло, смелость и трусость, правда и ложь — тогда все меняется. Изучив графины Фрэнсиса, Эсмонд вернулся к окну. Лейла снова заставила себя смотреть на свои руки, потом на стоявший рядом стол — только не на Эсмонда. Ее нервировали его бесконечные перемещения по комнате. Граф передвигался с грацией кошки и так же бесшумно. Если не следить за ним глазами, трудно было определить, где он находится, или куда идет, или что собирается делать. А Лейле и без этого было нелегко понимать его вопросы и правильно на них отвечать. — Власти были «разумны» и «практичны» в отношении гибели моего отца. Следовательно, я никогда не узнаю, кто его убил. Возможно, я видела убийцу, даже говорила с ним. Не очень-то приятно вспоминать об этом всю жизнь. — Мне очень жаль, мадам. Но ей не нужна была его жалость. Надо более тщательно подбирать слова, решила Лейла. Сострадание, которое она слышала в голосе Эсмонда, отзывалось в ней болью. —Я понимаю, что шансов почти нет. Но что касается Фрэнсиса, тут другое. Убийцей может оказаться любой из множества людей, которых я знаю. Кто-то, с кем я пила чай или обедала. Думая о каждом из них, я невольно задаю себе вопрос: может быть, это он? Эсмонд повернулся и встретился с Лейлой взглядом. — Я понимаю, как трудно вам заниматься решением столь трудных проблем. Но для меня почти вся жизнь — это сплошь нерешенные загадки. Однако у нас с вами разные характеры, не так ли? Внимательный взгляд Эсмонда вызвал в Лейле внутренний трепет, словно затаившиеся внутри ее секреты были живыми существами, которые поспешно разбежались, чтобы скрыться от света этих испытующих синих глаз. — Вряд ли мой характер имеет какое-либо отношение к тому, что произошло. Если только у вас нет каких-либо подозрений, что это я убила Фрэнсиса. — Я не видел в этом смысла с самого начала. А сейчас считаю, что это вообще исключено. Единственной загадкой стали чернила, но вы все объяснили. Лейла вдруг почувствовала такое облегчение, что даже удивилась. Оказывается, он верит в ее невиновность, а она переживала, что он ее подозревает. Все же граф слишком проницателен, а у нее так много секретов. Лейле оставалось только молиться, чтобы Эсмонд их не раскрыл. — Это упрощает дело. Одного подозреваемого вы исключили, не так ли? — Осталось всего несколько сот тысяч, — улыбнулся он. — Лорда Квентина тоже вычеркнем из списка, как вы считаете? — Если бы это сделал его светлость, он попытался бы представить меня сумасшедшей, и, возможно, сразу же отправил бы меня в психиатрическую больницу. — Значит, у нас наметился прогресс. Исключены уже двое подозреваемых. А меня, мадам? Может быть, это я примчался сюда из Норбури-Хауса в день убийства, а потом с такой же скоростью вернулся обратно, пока все спали?


— Не говорите глупостей. У вас не было мотива… Эсмонд подошел к Лейле, сложил у себя за спи��ой руки и внимательно на нее посмотрел. Он оказался слишком близко. Лейле стало жарко. Воздух словно оказался наэлектризованным. Эсмонд молчал несколько долгих секунд. Как она поняла, намеренно, и это молчание ввергло Лейлу в еще большее смущение. — А желание? — тихо произнес он наконец. Звук его голоса и само слово отозвались в ее сердце — более того, Лейле показалось, что они эхом прокатились по комнате, хотя были сказаны совсем тихо, — каким-то дьявольским, вызывающим шепотом. — Или притворимся, что его не было? Неужели вы, такая наблюдательная женщина, станете разыгрывать неведение, если все было так очевидно? — Обсуждать это нет смысла. Я прекрасно знаю, что вы не убивали Фрэнсиса. — Но у меня был мотив. У меня были преступные планы относительно его жены. — Вы никогда не поступили бы так глупо. — Лейла упорно смотрела на свои руки. Эсмонд тихо рассмеялся, и она подняла на него глаза. — Я согласен, что убийство вашего мужа не кажется мне самым умным способом осуществления моих планов. — Не говоря уже о том, что это стало бы всем известно. — Вы предпочли бы, чтобы я действовал более скрытно? — Я предпочитаю обсуждать преступление. Ведь для этого вас наняли… или дали поручение… или как там это называется. — Хорошо, я займусь поручением, обещаю вам. — Это все, что я тре… что мне нужно. — Разумеется, — дружелюбно согласился Эсмонд. — Что ж. — У Лейлы взмокли ладони. Она сделала вид, будто поправляет складки на юбке. — Полагаю, вам не терпится начать расследование? — Да. Со спальни. Лейла замерла. — С места преступления. — От нее не ускользнул чуть насмешливый тон. — Мне казалось, что следователи обшарили в доме каждый дюйм. — Лейла с трудом сохраняла спокойствие. — Неужели вы надеетесь что-либо найти по прошествии двух недель? — Я надеюсь, что вы поможете мне что-нибудь найти. Вы жили с Фрэнсисом, тогда как я встречался с ним только в свете. Только вы можете рассказать мне о своем муже, его друзьях, его привычках. К тому же вы художница и ваша наблюдательность делает вас незаменимым помощником в этом деле. Две недели у Лейлы голова шла кругом от сотен вопросов, предположений, теорий. Она заметила очень многое, но ее наблюдения не привели ни к каким заключениям, которые бы ее удовлетворили. Волей-неволей ей придется сотрудничать с Эсмондом и делиться с ним своими наблюдениями. И не надо показывать ему, насколько ей неприятно сопровождать его в комнату Фрэнсиса. Это расследование убийства. Ничего более. Эсмонд подошел к двери и остановился в ожидании. Лейла встала. — Надеюсь, никто не видел, как вы приехали? — Ее голос слегка дрожал. — Нехорошо, если… — Я знаю, что такое приличия. Для англичан важнее всего видимость. Лейле хотелось придушить Эсмонда. — Как прикажете это понимать, как сарказм или намек? Насколько я успела заметить, вам одинаково хорошо удается и то и другое. И видимость тоже. Лейла ждала, что граф откроет перед ней дверь, но он лишь улыбался.


— Интересно, какую видимость вы предпочитаете? Ту, что была в зале слушаний, когда я изображал констебля? — Господи, как вы узнали, что я… — Тот же вопрос мне хотелось бы задать вам. Даже Квентин меня не узнал, пока я не заговорил с ним… своим голосом. — Я не знала… я просто… догадалась. — Почувствовали, — поправил он. — Есть разница. — Я наблюдательна. Вы только что это сказали. — Я был ошарашен. — То же можно сказать обо мне, месье. Как вы узнали? — Может быть, я умею читать мысли, — пожал он плечами. — Это не дано никому. — Тогда что это было, как вы думаете? — Эсмонд говорил почти шепотом. Лейла вдруг спохватилась, обнаружив, что он подошел к ней слишком близко, хотя она не заметила, чтобы он двигался. Она протянула руку и взялась за ручку двери. — Мне кажется, меня ведут по пути, по которому я не желаю идти, — пробормотала она и, рванув дверь, вышла из комнаты и направилась к лестнице.


Глава 5 Исмал прекрасно понимал, что мадам изо всех сил старается поверить в то, что его мотивы чисто профессиональные. Ей не пришлось бы так стараться, если бы он вел себя по-иному, что было бы более чем разумно. Во-первых, было в высшей степени неосмотрительно и даже глупо оказаться в близких отношениях с партнером при расследовании уголовного дела. Во-вторых, согласно албанскому кодексу чести, он был у Лейлы в долгу за смерть ее отца. Даже если это не его люди убили Бриджбертона, они оставили дом в Венеции незащищенным и тем самым дали возможность кому-то проникнуть туда и совершить убийство. Защитить мадам в ходе нынешнего расследования, а также найти убийцу ее мужа, с тем чтобы свершилось правосудие, было своего рода возмещением ущерба, бездумно нанесенного Исмалом десять лет тому назад. А использовать ее тело, чтобы удовлетворить свою похоть, означало лишь нагромождать поверх непоправимого вреда еще и насилие. И последнее, однако не менее важное, заключалось в том, что Лейла была опасна. Она постоянно преследовала его в мыслях после того, как од уехал из Парижа. Более того, вопреки здравому смыслу он поехал за ней в Лондон. Он был так ею околдован, что совершил не просто ошибку, а глупейшую ошибку. Хуже всего было то, что она видела его насквозь. Она многого не понимала, тем не менее то, что она вообще что-то осознавала, уже представляло серьезную проблему. Все равно он хотел ее больше чем когда-либо. И что же он делает? Вместо того чтобы вести себя сдержанно, он раскидывает любовные сети и вопреки отчаянному сопротивлению Лейла проверяет на ней свою способность притягивать женщин. Что свидетельствует о том — какие еще нужны доказательства? — что она представляет для него опасность. Даже сейчас, поднимаясь вслед за Лейлой по лестнице, он представлял себе не сцены убийства, а ее преступно искушающее тело. Мадам очень шел черный цвет, а это платье было сшито просто идеально. Несмотря на преувеличенно высокие плечи и широкие рукава, как того требовала мода — ее соблазнительное тело представало во всей своей красе: шелк облегал высокую грудь, мягко обволакивал тонкую талию и, чуть вздувшись, спускался вниз по женственным бедрам. Исмал часто рассматривал женщин — одетых и раздетых — и не всегда беспристрастно. Он не был чужд плотских желаний, потому что они доставляли ему удовольствие. Но в случае с мадам это было подобно приглашению к катастрофе. Однако противостоять этому искушению было выше его сил. На столе у двери в спальню Фрэнсиса стояла всего одна масляная лампа. Сам же коридор оставался темным. Исмал взял лампу, открыл дверь и пропустил Лейлу вперед. — Можете поставить лампу на тумбочку. Вряд ли вы что-нибудь здесь увидите. Я уверена, что даже еще меньше, чем раньше. — Позвольте мне взглянуть на все вашими глазами. Исмал поставил лампу и отошел к камину, оказавшись в тени. Он знал, что надо делать, чтобы стать невидимым для других. С Лейлой это сделать будет труднее, но через несколько минут, если он постарается, она почти забудет, что он в комнате. — Расскажите мне, что вы заметили. Лейла немного постояла молча, осматриваясь и скорее всего собираясь с силами. Интересно, подумал Исмал, что ее беспокоит больше: то, что это комната, в которой произошло


убийство, или его присутствие? — Самым странным было то, что все было прибрано, — наконец начала Лейла. — В комнате было так чисто, что я решила, что Фрэнсиса не было дома те два дня, пока я отсутствовала. Но беда в том, что два других обстоятельства этому противоречили. Первое, от его одежды не воняло и она не была такой мятой и грязной, какой она обычно бывала после его ночных развлечений. И второе, на кухне было большое количество бутылок из-под вина. Лейла уже говорила менее резко и не была так напряжена. Исмал догадался, что она не только собралась с силами, чтобы рассказать обо всем этом, но и привела в порядок свои мысли. — Фрэнсис не любил пить один, — объяснила Лейла. — Единственный вывод, который я могу сделать, — это то, что та ночь не была обычной. Либо у него были гости, и он постарался, чтобы все выглядело прилично, либо он остался дома один и не буянил, либо вообще уходил из дома, но провел это время в обществе нормальных людей. Лейла подошла к изножью кровати. — Я думала, что, возможно, он приводил домой женщину и она была из тех, кто обычно убирает за мужчиной. Но не было никаких признаков присутствия женщины — я хочу сказать, обычных признаков. Он и раньше приводил в дом девиц, когда меня не было. Вместе с тем имел наглость упрекать меня за то, что я отказываюсь с ним спать. Лейла остановилась на секунду, но когда возобновила свой рассказ, тон был по-прежнему спокойным. — Нет смысла притворяться, будто об этом никто не знал, а мне было все равно, рассказывает ли он кому-нибудь о своих похождениях или нет. Я предпочла прослыть бессердечной женой, нежели распущенной женщиной. Мы с вами уже обсуждали это. Я заботилась о своей карьере. И я не возражала против этих шлюх. Лучше уж они, чем я. — Но ведь так было не всегда? — Исмал намеревался молчать, но ему во что бы то ни стало хотелось задать этот вопрос. Рассказ Лейлы всколыхнул воспоминания о Венеции и о беззащитной девушке, которую он там оставил. Она жила в браке десять лет, а это означало, что она вышла замуж вскоре после смерти отца. Замужество научило ее цинизму, и хотя такое случалось со многими, это обеспокоило Исмала. — Нет, конечно, так было не всегда. Мне было семнадцать лет, когда я вышла замуж за Фрэнсиса, и я была от него без ума. Я даже думаю, что какое-то время он был мне верен. Мне было двадцать, когда я впервые почувствовала запах чужих духов и увидела помаду на воротнике его рубашки. Но и после этого я еще не сразу поняла, до каких границ доходила его неверность. Лейла повернулась лицом к Исмалу. — Все дело в степени неверности. Женщины готовы простить случайную измену или любовницу. Но Фрэнсис был ненасытным. То же самое было с выпивкой, а позже — с наркотиками. Он ни в чем не знал меры. Но всему есть предел, по крайней мере для меня. Жертвенность — не мой стиль. — Терпеть не могу жертв. Лейла улыбнулась. — Я тоже. Но у женщин, как правило, нет выбора. Фрэнсис никогда меня не бил. Не знаю, что бы я сделала, если бы он хоть пальцем меня тронул. Короче говоря, когда у меня открылись глаза, стало легче со всем этим справляться. — И у вас была ваша работа. — Да. Многие мужчины не стали бы это терпеть, не то что поощрять. Как видите, у Фрэнсиса были свои положительные стороны. Но это мое мнение. Если расспросите других, они опишут вам моего мужа совсем с другой стороны. С Боумонтом Исмалу все было ясно. Его больше заинтриговала и обеспокоила личность его


жены. Она не просто обрисовала якобы «хорошие стороны» Боумонта. Исмал понял, какие надо было проявить изобретательность и гибкость, чтобы вынести брак с таким человеком. Боумонт мог погубить ее, но она ему этого не позволила. Она даже нашла способ смотреть на его пороки с известной долей снисходительности и любви, которых Боумонт не заслуживал. Но у Лейлы была своя шкала оценки справедливости. Она, похоже, верила, что плохой характер жертвы не оправдывает жестокости преступления. Исмал в данном случае думал наоборот: он считал, что Лейла не знала, каким злом был ее муж. Рядом с ним Али-паша был просто святым. — Но вы должны были заметить хорошие стороны Фрэнсиса, — сказала она. — Вы ведь много времени проводили вместе. Исмал почувствовал, что Лейла его прощупывает, и насторожился. — Всего несколько недель. Он был интересным спутником. — Наверное. Он знал Париж лучше многих парижан. Я думаю, Фрэнсис мог бы с закрытыми глазами найти любой бордель или притон для курильщиков опиума. — Тут вы правы. Надеюсь, что про Лондон такого нельзя сказать. Мне придется сходить в каждое из тех мест, которые он посещал, в надежде получить информацию. Но эти визиты я оставлю на потом. Возможно, с вашей помощью я пойду по другому следу. — Думаю, что вы были бы не против такого рода работы. Исмал улыбнулся, но Лейла этого не видела. — Но теперь это действительно будет работа. Я должен быть объективен, задавать правильные вопросы, все время рассуждать здраво. Видите ли, между посещением борделя в качестве любителя острых ощущений и в качестве следователя большая разница. — Придется поверить вам на слово. — Лейла не сумела скрыть сарказма. — Хотя Фрэнсис время от времени приводил шлюх домой, нас никогда не представляли друг другу, не говоря уже о том, чтобы мы разговаривали. — Вы, конечно же, не знали таких женщин, и с моей стороны невежливо было вообще затрагивать эту тему. — Не будьте смешным. Разве я только что сама не говорила о них? Шурша юбками, Лейла прошла к другой стороне кровати, дальше от света. Она сделала всего несколько шагов, но свет лампы заколебался. Мадам не отличалась спокойной грацией, Она была буйной, надменной. В ее стройном теле жила страстная натура. Исмал подавил вздох. Дьявол сотворил ее с целью проверить его и помучить. Быть объективным было совершенно невозможно. Да что там говорить: рассуждать здраво и то было трудно. Исмал поднял лампу, решив, что больше не надо оставаться в тени. — Возможно, потом возникнет необходимость поговорить об этих женщинах. Но сейчас расскажите о друзьях, с которыми вы были знакомы. Если вы не слишком устали, помогите мне составить соответствующий список. — Значит, здесь мы закончили? — На данный момент — да. — Я не так уж и много вам рассказала. — Лейла направилась к двери. — Больше, чем я надеялся услышать. Очень многое неясно, но кое-что есть. Слова Исмала заставили Лейлу остановиться на пороге. — Я дала вам ключ к разгадке? — Да. Вы сказали, что все было прибрано. Что это было не в характере вашего мужа. Ктото оказал влияние на его поведение, вам не кажется? Либо убийца, либо невинный спутник. Но невинный спутник… а потом кто-то другой, кто дал ему яд? — Исмал покачал головой. — Это


кажется мне притянутым за уши. Но в данный момент я должен самым пристальным образом приглядеться к тем, кто мог оказывать влияние на его поведение. Лейла посмотрела на Исмала с некоторым недоумением. — И это вы считаете ключом? Вы и вправду терпеливы, если хотите начать с таких пустяков. — Этого будет достаточно. Вроде ниточки. С чего-то надо начинать. — Верно. А что потом? — Не важно. Сегодня мы должны начать со списка возможных подозреваемых. Может быть, пойдем в студию? — Вы серьезно? Там жуткий беспорядок, к тому же там всегда пахнет скипидаром, красками и… — Мне там нравятся окна. Они самые большие в доме. Исмал знал, что ее студия не больше, чем эта комната, но там благодаря сквознякам было больше воздуха, который был ему сейчас просто необходим. Его замечание вызвало у Лейлы лишь удивленный взгляд. Молча она повела гостя в студию. «Что такое он говорил о6 окнах? — думала Лейла, разгребая завал на своем рабочем столе в студии. — Это зацепка, чтобы разгадать его. Граф любит высокие окна?» Присутствие Эсмонда в студии заставляло Лейлу нервничать. Он передвигался по комнате так же, как это было в гостиной — внимательно рассматривая все, но ничего не трогая. Он изучал полки с книгами, камин, софу и даже потертый ковер у себя под ногами. Словно в каждом предмете заключался какой-то секрет. Очевидно, ее секрет. — Вон за теми холстами у стены есть еще один табурет, — нервно сказала Лейла. — Можете их просто сдвинуть в сторону. Краем глаза она смотрела, как Эсмонд один за другим берет холсты и осторожно их переставляет. Он обращался с холстами так, словно это были дорогие китайские вазы. Лейла уже сидела и держала перед собой на столе сложенный лист писчей бумаги, когда граф наконец-таки подошел с табуретом. — Как вы хотите: чтобы мы сначала обсудили каждого из них, или чтобы я просто составила список тех, кого смогу вспомнить? Может быть, вы сами будете писать? У меня плохой почерк. Лейла очистила место на середине стола, чтобы Эсмонд мог сесть напротив и писать, но он поставил табурет справа от нее и перед ним оказалась груда альбомов, кистей, карандашей, кусочков угля и еще каких-то предметов, назначение которых он не знал. — Нет, придется писать вам. У меня очень плохой почерк. Просто напишите имена и фамилии всех друзей вашего мужа… кого вспомните, а потом мы будем обсуждать. — Лондонских друзей? — Всех. — Это может занять весь вечер. — Если устанете, можно остановиться. Еле сдерживаясь, чтобы не чертыхнуться, Лейла обмакнула перо в чернила и, наклонив голову, начала писать. Сначала, когда она думала о близких друзьях, она писала быстро, потом стала задумываться, вспоминая имена и фамилии бесчисленных мужчин и женщин, с которыми встречалась или о которых только слышала от Фрэнсиса. Поглощенная работой, она не заметила, как пролетело время. Прошло не менее часа, за все это время Эсмонд даже не шелохнулся, он внимательно за ней наблюдал. Лейла тоже не поднимала головы: видеть графа ей было не нужно, она чувствовала его кожей — на лице, на шее, на руках — исходившее от него тепло. Словно он ласкал ее своим


взглядом. Это ощущение Лейла испытывала уже не первый раз. Даже когда Эсмонд был на большом расстоянии от нее в зале суда, она почувствовала его присутствие по этому взгляду. В судии стояла гробовая тишина. Лейла слышала собственное дыхание и то, как учащенно бьется ее сердце. Неожиданно рука Лейлы резко остановилась, и перо порвало бумагу, разбрызгивая чернила. — Вы устали? — Руки устали. — Нахмурившись, Лейла глянула на свои руки, будто дело было действительно в них. — Иногда… они затекают. Пройдет через минуту. — Положив руку на стол, Лейла вытянула пальцы. — Такое случается. Слишком большая нагрузка на одни и те же мышцы. Фиона советует, чтобы я несколько раз в день опускала их в теплую воду, но у меня не хватает на это терпения. — Дайте взглянуть. — Смотреть не на что. Вы не сможете… Лейла замерла, как только Эсмонд взял ее руку. Он поднял кисть ладонью вверх и нажал большим пальцем на подушечки пальцев. — Мелкие мышцы все в узелках. — Граф нажал посильнее, и Лейла едва не вскрикнула. — Вот здесь, видите. И здесь. — О! — Лейла надеялась, что это было больше похоже на выдох, чем на стон, и почувствовала, что краснеет. — Я сейчас их развяжу. — В этом нет необхо… Их пальцы сплелись, от нахлынувших на нее чувств Лейла не могла ни говорить, ни думать. Эсмонд и раньше держал ее за руку — когда здоровался, или прощался, или во время танца — и всякий раз этот формальный контакт тревожил ее. Но сейчас прикосновение бы��о слишком интимным: большим пальцем он массировал ладонь, и напряжение постепенно спадало. Эсмонд говорил что-то о костях, о мускулах и кровообращении, но Лейла не могла сосредоточиться на словах. Она думала о том, что его руки делают с ней — с ее мыслями и ее телом. Мышцы постепенно расслаблялись, и по телу разлилось приятное тепло. Это было так возбуждающе. В голове рождались греховные образы: вот эти руки дьявола гладят не только ее ладони… они… везде. Лейла почти физически ощущала эти ласки. Она подняла глаза, чтобы увидеть этот загадочный синий взгляд и красивое лицо, чтобы найти в них какой-либо намек на то, понимает ли Эсмонд, что с ней сейчас творится. Но она увидела лишь спокойную сосредоточенность и такую же отстраненность, как те слова, которые он произносил. Его можно было бы сравнить с гончаром, который внимательно следит за вращающимся гончарным кругом, а ее рука при этом всего лишь кусок глины. Большой палец продвинулся вверх по руке и остановился на запястье. Эсмонд наверняка почувствовал, как бьется ее пульс. — У вас сильные руки. Вы когда-нибудь пробовали заняться скульптурой? Лейла покачала головой: — Мне больше нравится работать кистью. Ее голос был тихим и слабым. Она и чувствовала себя ела-1 бой. Даже сейчас, когда Эсмонд кончил массаж, у нее не было сил отнять руку. Что с ней происходит? Почему она так в себе неуверенна? Очевидно, потому, что ее внешняя уверенность только маска, за которой скрывается ее настоящая сущность. До того как Лейла встретила графа, она и не подозревала, насколько тонка и хрупка эта маска. — А я не умею ни рисовать, ни писать красками, ни лепить, — признался Эсмонд. — Даже


мой почерк — нечто чудовищное. Но руки у меня сильные. Он отпустил руку Лейлы и, придвинувшись чуть ближе, положил свою левую руку на стол ладонью вниз. Его кисть была идеальной формы, пальцы — длинными, ногти — гладкими, продолговатыми, ухоженными. «Но это ни о чем не говорит», — подумала Лейла. — Вы правша. Покажите мне вашу правую руку. — Они одинаковые, мадам. — Каждому художнику известно, что правая и левая руки никогда не бывают одинаковыми. Дайте взглянуть. Видно было, как Эсмонд напрягся, но всего на мгновение, так что Лейле могло показаться, что она ошиблась. Хотя интуиция подсказывала ей, что она была права. Граф положил правую руку рядом с левой. Рассматривая ее, Лейла нахмурила лоб. Что-то было не так… Она сдвинула его руки и стала их сравнивать. Запястье… — Как странно, — пробормотала Лейла. Она посмотрела на свои запястья, потом снова — на его, и провела пальцем по внешней стороне запястья его правой руки. — У вас была сломана рука, и довольно серьезно. Лейла не могла себе вообразить, как это больно — ломать руку, но ей было больно даже смотреть. Кости срослись хорошо но идеальная форма была все же нарушена. Наметанным взглядом Лейла увидела и еле заметное искривление, и крохотные швы. Ее пальцы чувствовали, в каком месте рука была сломана: у основания большого пальца была шпора, и этот сустав был неровным. Лейла считала графа идеальным произведением искусства, а в нем, оказывается, был изъян. Кости срослись довольно хорошо, но Лейле было больно смотреть на место перелома, а тем более прикасаться к нему. Она так глубоко задумалась, что не заметила того, что гладит руку Эсмонда и что его голова склонилась так низко, и Лейла вдруг почувствовала на себе его теплое дыхание. Она опустила руку графа и немного отстранилась. — Я изучала анатомию. — Лейла как будто оправдывалась. — Простите меня за мое любопытство. Это было невежливо. — Рука была сломана. Но это случилось очень давно, и она полностью восстановилась. Мне повезло с врачом. — Ах, это произошло в детстве? — Да, с мальчишками такое случается. — Должно быть, вам было очень больно. Перелом, видимо, был в нескольких местах? Вам повезло, что все так хорошо срослось. Могло получиться так, что вы бы ее потеряли. — Да. Могло быть гораздо хуже. Что-то в тоне его голоса заставило Лейлу снова посмотреть на графа. Но он был все так же спокоен. — Вы поэтому не любите писать? Эсмонд метнул на нее взгляд, но ресницы тут же опустились. — Нет. Рука действует хорошо. Просто я ленив. Писать четко и красиво слишком утомительно. Лейла не понимала, зачем он лжет, зачем вообще ему это надо. Она была уверена, что граф что-то скрывает. Ей хотелось настаивать, но обжигающий блеск синих глаз как бы


предупреждал ее: будь осторожна, не играй с огнем! Фрэнсис предостерегал ее от этого человека: он неотразим, но подобно наркотику — так же коварен. Не следует слишком к нему приближаться. Не надо поддаваться любопытству и позволить ему подчинить себя. В душе Лейла не так-то уж и отличалась от Фрэнсиса. Она приучила себя избегать искушений, потому что не была уверена, что сможет им противостоять. Любопытство может оказаться первым маленьким шажком на пути вниз, а дальше — к гибели. Она и так подпустила графа слишком близко. — Это более честное признание, чем мое оправдание нежелания писать. Я уверяю себя, что моя рука не поспевает за моими мыслями. — Лейла взяла ручку и посмотрела на сломанный I кончик пера. — Вы утомлены. — День был таким длинным… — Мне следовало бы это учесть. Вам пришлось дважды рас — : сказывать свою в высшей степени неприятную историю. Я знаю, это потребовало от вас большой смелости. Мне надо было позволить вам отдохнуть сегодня вечером, а работу начать завтра. «Лучше бы эта работа никогда не начиналась», — подумала Лейла. У нее было предчувствие, что ничем хорошим все это не кончится. Скорее всего ее сердце будет разбито… И она будет страшно разочарована… — Признаться Квентину оказалось гораздо легче, чем я себе это представляла. Но человек всегда предполагает худшее. Я привыкла работать по многу часов. Иногда портреты моих заказчиков даются мне с большим трудом, и тогда каждый мазок можно сравнить с поднятием огромных тяжестей или прокладыванием туннеля в угольной шахте. Это происходит подсознательно, но утомляет меня не меньше. — Я понимаю. В нашем случае я, к сожалению, окажусь похожим на трудного клиента. Утомительного и несносного. И боюсь, что я буду самым несносным из всех. Но на сегодня хватит, мадам. Эсмонд взял составленный Лейлой список, сложил и спрятал в карман. — У меня будет чем заняться до завтрашнего вечера. — Он улыбнулся. — А потом я снова стану вам досаждать. Советую лечь пораньше и как следует выспаться. Я скажу Нику, чтобы он вас не тревожил. Направляясь к черному ходу, Исмал не то что не сказал Нику ни единого слова, он даже едва его заметил. Но и Ник удостоил своего хозяина разве что мимолетным взглядом, продолжая чистить кухонный стол. Было бы напрасной тратой времени говорить Нику, что новая экономка по прибытии начнет снова мыть этот стол, но уже своим средством. Ник не мог оставаться равнодушным, если поблизости был какой-нибудь предмет мебели, он обязательно должен был им заниматься: чистить, полировать, втирать масла и травяные настойки. Ни один раб в гареме не мог с такой любовью ухаживать за наложницей, как Ник за каким-нибудь поцарапанным старым столом. Стол в студии мадам тоже был старым, вспомнил Исмал, проходя по саду. И она заставила его положить на него руку. Бесполезно было надеяться на то, что Лейла ничего не заметит. Надо было ее как-то отвлечь. Он же умел это делать. Но почему-то не сделал. Он подчинился… и пережил десять маленьких смертей от стыда и еще десять — от удовольствия. Он не сказал ей правды: что это лорд Иденмонт набросился на него и сломал ему руку, когда Исмал, как зверь, боролся за Эсме — женщину, которая скорее перерезала бы себе горло,


но не подчинилась бы Исмалу. И все же он желал ее, и в то время он совершил бы любой варварский поступок, чтобы заполучить Эсме. Теперь он возжелал другую женщину, и снова все его мысли были заняты только ею. Лейле Боумонт стоило лишь прикоснуться к его руке и пожалеть его, как Исмала обуяло дикое желание. Он чуть было не сказал ей правду, а что хуже — чуть не показал ей, какой он на самом деле человек в душе. Ему хотелось смести все с ее ободранного стола и прямо на нем удовлетворить свое желание. Как и следовало дикарю без чести и совести, каким он был на самом деле. Мрачные мысли одолевали Исмала всю дорогу до дома. Только когда дверь была заперта и задвинут засов, а Лейла Боумонт оказалась вне его досягаемости — и, стало быть, в безопасности, — он позволил себе поразмышлять об удовольствии. Он прошел в библиотеку, снял пальто, развязал шейный платок и, достав из кармана список, растянулся на диване и стал изучать ее почерк. Как она и сказала, аккуратным он не был. Строчки набегали друг на друга, буквы иногда сливались. В общем, этот почерк походил на ее движения, он был такой же небрежный и вызывающий. Исмал провел пальцем по строчкам списка. Он почти почувствовал, как под его пальцами бьется ее пульс, так же как когда он прижал к запястью Лейлы большой палец. Это он заставил ее пульс биться неровно. Он как бы занимался любовью с ее рукой. Это было безумием… но как приятно! Ее обычно проницательный взгляд затуманился, пусть всего лишь на мгновение, но он это видел. Исмал понял, что мог бы пойти еще дальше. Он ��отел прижаться губами к этому пульсу… прикоснуться к ее коже… к ее шее, плечам, груди… Хотеть что-либо так страстно, особенно женщину, было губительно. Ему уже тридцать два года, а он, даже будучи зеленым юнцом никогда не терял головы из-за женщины. Он всегда был расчетлив, в том числе и когда соблазнял и завлекал женщину в постель. Даже когда Исмал был во власти любовной страсти, он себя контролировал. А вот Лейлу Боумонт он как следует не мог контролировать. То она была мягкой, будто глина в его руках, то каким-то образом ускользала и… начинала задавать вопросы. Причем не всегда легкие. И все же самым тревожным было то, что она, казалось, чувствует, когда он говорит неправду. Его ложь по поводу сломанной руки не удовлетворила ее так же, как отговорка насчет плохого почерка. Исмал сомневался, что даже если бы он, преодолев прирожденную осторожность, изложил все на бумаге, Лейла и тогда вряд ли бы ему поверила. Однако осторожность засела в нем слишком глубоко, чтобы ее можно было так легко преодолеть. Она воспитывалась в нем с раннего детства. Из-за того, что кругом были шпионы Али, в Албании не существовало такого понятия, как частная переписка. Уже в ранней юности Исмал понял, что даже самое безобидное замечание могло быть неверно истолковано. Поэтому переписка становилась в его стране частью игры за выживание. В те крайне редкие случаи, когда Исмал доверял свои мысли бумаге, он подделывал чужой почерк: иногда, чтобы защитить себя, но чаще — чтобы подставить кого-то другого. В его теперешней профессии это, несомненно, ему пригодилось. Например, никто бы не догадался, кто разослал осторожные предупреждения наиболее уязвимым клиентам дома «Двадцать восемь» одновременно с анонимными жалобами на это злачное место в парижскую полицию. Было бы проще простого подделать ради мадам чей-либо почерк, но это было слишком рискованно. Она непременно заметит подлог, точно так же, как все поняла, взглянув на его


руки. И посеяла смуту в его голове и душе. Лейла смотрела на его руки с таким сочувствием, дотрагивалась до них так нежно и непроизвольно придвигалась к нему все ближе… слишком близко… так что его окутал и проник в его кровь ее запах… а ее волосы… такие мягкие… ее шея… они просто сводили его с ума. Так что он пережил десять смертей в попытках контролировать свои низменные инстинкты. «Идиот, — корил он себя. — Глупец». Исмал заставил себя сосредоточиться на списке. На широком листе было четыре с половиной колонки имен. Он по нескольку раз изучил каждую колонку. Большинство имен было ему знакомо. Нескольких человек он сразу вычеркнул — они были слишком глупы, чтобы совершить преступление. Другие имена не вызвали у него никаких подозрений, возможно потому, что они были связаны с Лейлой Боумонт. Исмал еще раз прочел первую колонку и отметил тех, кого он знал лучше. Среди них было пятеро: Гудридж, Шербурн, Селлоуби, Лаклифф и Эйвори… В конторе Квентина Лейла сказала, что Боумонт обладал талантом привлекать невинных, а потом развращал их. Но те, которых она включила в первую колонку, вряд ли подходили под это определение. Завтра вечером Исмал расспросит Лейлу об этих людях. Но как же еще долго ждать завтрашнего вечера, подумал он. Ему уже не терпелось. Ему, который был самым терпеливым из всех людей на свете. Исмал встал и подошел к окну. Газовые фонари были еле видны в окутанной туманом темноте улиц. Было еще не так поздно. Почти весь Лондон еще не спал. А жизнь полусвета вообще еще только начиналась. Наверняка он сможет отвлечься в уютном заведении Хелены Мартин. В настоящее время Хелена была самой модной куртизанкой в Лондоне, поэтому Исмал не сомневался, что найдет у нее некоторых мужчин из списка мадам. Однако совсем не обязательно, чтобы визит ограничился только работой. Хелена давно официально приглашала Исмала. А приглашение несколько иного рода он прочел в ее прекрасных черных глазах. Да, это как раз то, что нужно. И покойный Боумонт любил повторять: если мужчина не может завлечь в постель одну женщину, ему следует поискать другую. Ирония заключалась в том, что оба они вынуждены были искать замену одной и той же женщине. Что ж, пожал плечами Исмал, жизнь полна иронии.


Глава 6 Уже через десять минут после того, как Исмал оказался в толпе поклонников Хелены Мартин, он увидел трех мужчин из списка Лейлы. Двое из них — Малькольм Гудридж и граф Шер-бурн — были заняты тем, что добивались расположения Хелены. Обменявшись с ними несколькими фразами, Исмал решил, что не станет следовать их примеру. Хотя Хелена была очень красивой и живой женщиной, он сразу же отметил, что она не сможет заменить ему Лейлу. Поскольку двое из возможных подозреваемых были страшно заняты, а поблизости не было ни одной женщины, которая могла бы его хотя бы немного отвлечь, Исмал решил заняться третьим господином из списка — лордом Эйвори, наследником герцога Лэнгфорда. Маркиз явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Правда, он пытался флиртовать с рыжеволосой танцовщицей, но Исмал был уверен, что барышня на самом деле его мало интересовала. У мужчины, который намерен получить удовольствие от общения с женщиной, не могло быть такого загнанного взгляда. Поскольку они познакомились на похоронах Боумонта, Исмалу не составило труда заговорить с маркизом. А отвлечь его от рыжеволосой красавицы было еще легче, учитывая тот факт, что молодому человеку и самому этого хотелось. Уже через полчаса Исмал с Эйвори распили бутылку вина в одном из отдельных кабинетов клуба. Исмал восхитился картиной итальянского живописца Каналетто, висевшей над камином, после чего завязался разговор об искусстве и очень скоро всплыло имя Лейлы Боумонт. Оказалось, что лорд Эйвори весьма высоко оценивает ее талант. — Дело не только в том, что ее портреты исключительно хороши, — восхищенно говорил маркиз. — В них видны индивидуальность и характер изображаемых ею людей. Настанет день, и ее портреты — помяните мое слово — станут бесценными. Я все отдал бы за любой из них. — Разве у вас нет своего портрета? Вы же ее хороший друг. — У нее не нашлось для меня времени. — Эйвори в задумчивости вертел в руке стакан. — Сочувствую. Для меня тоже. Я почти потерял надежду, однако леди Кэррол сказала, что сейчас у мадам нет новых заказов. — После того как она закончила портрет леди Шербурн, миссис Боумонт отказывала всем. Это было перед Рождеством. С тех пор как Лейла Приехала в Лондон, она беспрерывно работала и теперь решила немного отдохнуть. Так она мне сказала. — Я этого не знал, — заметил на эта Исмал. Интересно, почему ему не сказали об этом ни сама художница, ни леди Кэррол? — Все же я думал, что у мадам найдется время для меня. Но она неожиданно покинула Норбури-Хаус, и я помчался за ней в Лондон. — Он печально улыбнулся. — Я и предположить не мог, что мне придется в этом признаться коронеру и коллегии присяжных. Но я об этом не жалею. Если бы не мое тщеславие и желание непременно получить свой портрет, я не приехал бы в дом Боумонтов в тот момент, когда, как оказалось, нужна была помощь. — Представляю, в каком состоянии была миссис Боумонт. Я узнал о несчастье только поздно вечером. А визит нанес лишь на следующее утро, но к тому времени у миссис Боумонт уже была леди Кэррол. Я решил, что лучше будет оставить миссис Боумонт в покое, и посоветовал своим друзьям последовать моему примеру. Они так и поступили, хотя наверняка сгорали от любопытства. Маркиз помолчал. — Странно, не правда ли? Общество весьма редко проявляет такое сочувствие, даже к


своим, а она… э-э… вы, наверное, сказали бы… она не одна из нас, хотя это жуткий снобизм. Интересно, подумал Исмал, сколько из этих аристократов не нанесли визита из сочувствия к горю вдовы, а сколько — из боязни себя скомпрометировать? Боумонту были известны секреты многих из них, и они боялись, что он рассказывал о них своей жене. Нужно узнать, угрожал ли он Эйвори. — Хорошо, что друзья мадам отнеслись с уважением к ее горю. — Честно говоря, я был рад, что мне не надо присутствовать на расследовании. Я бы сошел с ума, слушая, какие ей задают вопросы. — Маркиз все вертел и вертел в руках стакан. — Мой отец рассказал мне, что вас допрашивали первым и сразу же после этого вы покинули зал. — Я посчитал, что так будет лучше. Все присутствовавшие, кроме ее уважаемого поверенного, были либо пожилыми, либо простыми людьми. Я был единственным ее поклонником. Я хотел, чтобы присяжные занялись расследованием, а не раздумывали о том, являюсь ли я любовником миссис Боумонт. Поскольку вы и другие благовоспитанные джентльмены предпочли устраниться, я слишком… выделялся. Эйвори потянулся за бутылкой. — Полагаю, что выи так выделялись бы, независимо от того, кто там был. Вы довольно необычный человек. Исмал и сам отлично это знал. Понимал он и то, что маркиз как будто его прощупывает, но пока не догадывался, чего именно он хотел узнать. Поэтому Исмал молчал, выжидая. Маркиз наполнил стаканы. Так как Эсмонд все еще молчал, у маркиза начала заметно дергаться щека. — Я не хотел вас обидеть, поверьте, — наконец сказал он. — Вы наверняка заметили, как реагируют женщины на ваше присутствие: чуть в об��орок не падают. Даже если вы к этому привыкли, вы должны сознавать… — Маркиз поставил на место бутылку. — Я, как обычно, вмешиваюсь не в свое дело… Лицо Исмала выражало легкое любопытство, не более того. — Я считал, что вы понимаете, что были исключением, — упорно продолжал маркиз. — Я хочу сказать… Фрэнсис никогда ни к кому из своих знакомых не ревновал. Он никогда не беспокоился за миссис Боумонт… до тех пор, пока не появились вы. Я был уверен, что вы об этом знаете. Ревность Боумонта явно интриговала маркиза. Возможно, Боумонт намекнул Эйвори на то, в чем была истинная причина его ревности, если бы они с маркизом были близкими друзьями. Это было разумное предположение, если учесть, что Боумонта в одинаковой степени привлекали и женщины, и мужчины, а Эйвори чувствовал себя неловко, общаясь с куртизанками. Это могло служить объяснением его преданности человеку старше его по возрасту и гораздо ниже по положению. Выяснить это не составляло труда. — Боумонт был утомителен и недобр. Мне не следовало бы так отзываться о вашем друге, но, по правде говоря, он меня очень раздражал, — заметил Исмал. — Да, он мог быть… неприятным. — Из-за того, что он открыто ревновал меня к своей жене, я не мог даже просто поболтать с мадам, дабы не вызвать скандала. Разве он не понимал, что это губительно для ее репутации, не говоря уже о том, что совершенно несправедливо? — Он не всегда был… тактичным. — Я надеюсь, что я разумный человек, — продолжал Исмал. — Если мадам не желает этой связи, я должен считаться с ее желаниями и довольствоваться теми малыми привилегиями,


которыми ей угодно меня одаривать, — танцем, беседой, флиртом. Я удовлетворился этим. Почему Боумонт не мог сделать то же самое? — Вы имеете в виду его отношения с миссис Боумонт? Боюсь, я не понял… — Нет, нет, — нетерпеливо возразил Исмал. — Я говорю о себе. У меня никогда не было такого рода проблем ни с одним мужчиной. Мне казалось, я был достаточно тактичен. Я сказал ему, что он меня не интересует — и другие мужчины тоже — в этом смысле. Я… — Господи! — Эйвори вскочил, расплескав вино. Дрожащей рукой он поставил стакан на стол. Значит, на один вопрос Исмал получил ответ. Маркиз даже не подозревал, что Боумонт был увлечен графом Эсмондом. Исмал сделал вид, что раздосадован. — Прошу вас извинить меня за неделикатность. Я расстроился и забыл, где нахожусь. Подобные темы в вашей стране открыто не обсуждаются. — Обычно нет. Особенно с не слишком близкими знакомыми. — Забудьте о том, что я вам сказал. У меня и в мыслях не было вас обидеть, но с вами так легко разговаривать, что я не задумываясь выболтал то, о чем не следовало. — Нет, я не обижаюсь. Мне даже льстит, что вы считаете меня приятным собеседником. Просто… я был несколько… обескуражен. Я знал, что вы его раздражаете. Но мне никогда не приходило в голову, что он ревновал… в этом смысле. Маркиз взял свой стакан и сел. — Казалось бы, после двух лет знакомства с ним меня ничто не должно было бы удивлять. Но он никогда… я даже ни о чем не догадывался. — Я старше вас и я — француз… — Я никак не могу этого понять. — Эйвори забарабанил пальцами по подлокотнику. — Он… он их высмеивал — таких мужчин. Как он только их не называл! Вы, наверное, слышали обо всех этих прозвищах. Исмалу было ясно, что маркиз не мог быть любовником Боумонта. А тогда откуда такая странная дружба? Было ли это случайностью или Боумонт знал какой-нибудь секрет маркиза? Возможно, маркиз был любовником кого-то другого? Поскольку Эйвори не знал, что Боумонт виновен в таком же преступлении, его легко можно было шантажировать. Это был неплохой мотив для убийства, хотя и не единственный. Придется расследовать дальше, решил Исмал. Он был этому рад, что разговор с Эйвори помогал ему отвлекаться от мадам. По крайней мере на какое-то время. — Я знаю с десяток таких прозвищ, причем на двенадцати языках. Собеседник Исмала с радостью ухватился за возможность перевести разговор в другое русло. — Неужели на двенадцати? Впечатляет. И вы так же хорошо говорите на этих языках, как по-английски? Хотя Исмал не назвал точного времени своего прихода, Лейла решила, что Эсмонд придет на следующий день в восемь часов вечера. Но он появился на пороге ее студии на час раньше, когда она сидела за столом, склонившись над альбомом для эскизов. На ней было то же платье и сомнительной чистоты рабочий халат, которые Лейла надела после ленча. Могло быть и хуже, сказала она себе. Эсмонд вообще мог застать ее у мольберта, где от нее за версту несло бы масляными красками и лаком. Впрочем, какое это имело значение? Человек, который намерен каждый вечер по нескольку часов допрашивать художника и который, более того, появляется неожиданно, в час, когда его не ждут, вряд ли может претендовать на то, что будут соблюдены светские приличия. — Вы, очевидно, прокрались через черный ход? — сказала Лейла, закрывая альбом.


— Как и обещал — так, чтобы меня никто не видел. — Исмал снял шляпу и положил ее на свободный табурет рядом с Лейлой. — Когда появятся Элоиза и Гаспар, это будет делать гораздо легче. — Полагаю, вы имеете в виду парижских слуг? Тех, что «преданы и надежны». — Вы работали. — Не обращая внимания па колкость, Исмал кивнул на альбом. — Ничего особенного. Так… наброски. Чтобы чем-то себя занять. — Лейла закрыла альбом и положила его на кипу таких же тетрадей и аккуратно поправила края. — Мне вообще не следовало бы этим заниматься. Это невежливо по отношению к усопшему. С другой стороны, Фрэнсиса рассмешило бы, если бы он узнал то, что я не работаю, потому что горюю о нем. — Лорд Эйвори сообщил мне, что вы прекратили принимать заказы на портреты более месяца назад. Я не знал, что это было ваше собственное решение, оказывается, предложения поступали, но вы их отвергали? — Я хотела отдохнуть. — Именно так мне и сказал лорд Эйвори вчера вечером. — Вы встречались с Дэвидом вчера вечером? — удивилась Лейла. — Но я думала, что вы будете размышлять над моим списком. — Что я и делал. А потом я решил немного отвлечься и случайно встретил маркиза. Ей незачем так ужасаться. Глупо думать, что граф Эсмонд, как пай-мальчик, ляжет спать до полуночи. Где же он встретился с Дэвидом среди ночи? Наверняка в казино. Или в публичном доме. Удивляться нечему, убеждала она себя. Тем более тратить душевные силы на то, чтобы расстраиваться из-за Дэвида. А что касается Эсмонда — ночные похождения вполне согласуются с его характером и репутацией. Однако Лейла вдруг представила себе его дьявольские руки, ласкающие… кого-то другого… и у нее застучало в висках. — Он был в вашем списке. Но кажется, у вас есть возражения? — Никаких. Полагаю, вы знаете, что делаете. — Но вам это не понравилось. — Исмал отошел от Лейлы и сел на софу, уставившись в потертый ковер на полу. — Я читаю на вашем лице явное неодобрение. Лейла надеялась, что Эсмонд не заметит ее огорчения, хотя у нее не было никакого права осуждать графа за то, как он развлекается. С другой стороны, нет необходимости скрывать от кого бы то ни было свои чувства к Дэвиду. — Ладно. Вы правы. Мне это не нравится. Я не хотела включать в список имя Дэвида, но вы попросили, чтобы я перечислила всех друзей Фрэнсиса, а Дэвид проводил с ним много времени. Но подозревать маркиза смешно. Вы можете себе представить его тайком подмешивающим яд в настойку опиума? — У меня хорошее воображение, мадам. Вы даже не представляете, что я могу себе навоображать. Лейла сидела спиной к окнам, так что Эсмонд вряд ли мог видеть, как краска прихлынула к ее щекам. В тоне его голоса слышался такой намек, что даже если бы граф сказал таким тоном простое «здравствуйте», оно прозвучало бы как двусмысленность. А может быть, и нет. Скорее всего все дело в ее собственном буйном воображении. — Что ж, прекрасно. Если вам не жалко попусту тратить время — это ваша забота или забота того, кто вам платит. — Вам нравится лорд Эйвори? — Он интеллигентный и приятный молодой человек. — Не похож на тип человека, который обычно составлял компанию месье Боумонту. — Вы хотите сказать, на повесу? Но Фрэнсис очень часто общался с более молодыми и


менее опытными людьми. — И сбивал их с правильного пути. — Фрэнсиса вряд ли можно было назвать человеком, который вел бы их в обратном направлении. Большинство из них в недавнем времени возвратились из большого путешествия по континенту. А с Фрэнсисом они совершали большое путешествие по полусвету. — Отдавали дань увлечениям молодости? — Да. — Но что касается молодого человека, о котором мы говорим, вам бы хотелось, чтобы он этого не делал? Какой смысл пытаться что-либо от него скрывать? Эсмонд расследует убийство, и ему необходимо знать все. Он уже вчера предупредил ее: вопросы будут бесконечными и многие из них — дерзкими. — Мне бы хотелось, чтобы Дэвид вообще не знал моею мужа. Он не похож на остальных. В нем нет ничего от типичного праздного аристократа. К сожалению, у Дэвида ужасные родители. Они не имеют ни малейшего представления о том, как с ним обращаться. Они никогда не предполагали, что он станет наследником. Он вообще не должен был родиться. Между ним и его младшей сестрой Энн большая разница в возрасте. — Его рождение, очевидно, оказалось большой неожиданностью для родителей. — У него есть две старшие сестры, не помню их имен. Я с ними не знакома. Много лет тому назад Фрэнсис познакомился с его старшим братом Чарлзом. — У Эйвори есть старший брат? Он никогда о нем не говорил. — Чарлз умер примерно три года тому назад после несчастного случая на охоте — сломал шею. Его мать до сих пор носит по нему траур. — Не может смириться с потерей? — Герцогиня Лэнгфорд, кажется, ни с чем не может смириться и ничего не желает понимать. А герцог еще хуже, чем она. Их титул — это огромная, тяжелая ноша, даже для молодого человека, которого воспитывают как наследника. Но родители Дэвиду не помогали. Они просто ждали, что он станет Чарлзом — переймет все его привычки и вкусы, а вместе с ними — и друзей. Дэвид, естественно, взбунтовался. И вполне понятно, что, самоутверждаясь, он впадал в крайности. — Мадам, ваш рассказ на многое раскрыл мне глаза. Я получил полезную пищу для размышлений. О причинах необычных привязанностей и дружбы. Мне бы хотелось продолжить разговор на эту тему, но я пообещал маркизу пообедать с ним и не хочу опаздывать. «А после этого вы пойдете к проститутке? — подумала про себя Лейла. — Или к любовнице?» Она наверняка у него есть. Но ей-то что до этого? — напомнила она себе. — Это означает, что на сегодня мы закончили? — Я мог бы вернуться после обеда. Но полагаю, это было бы… неразумно. Лейла попыталась убедить себя, что не слышала никакого скрытого намека. — Несомненно. Обед может затянуться до рассвета. — Как знать. — Во всяком случае, вы будете страдать от последствий чрезмерных возлияний. — Похоже, что у вас не менее живое воображение, чем у меня. Лейле показалось, что Эсмонд смеется, но когда она на него взглянула, то увидела, что он даже не улыбается, а взгляд его непроницаемых синих глаз остановился на ее волосах. — У вас сейчас выпадет шпилька. Лейла тут же подняла руку, но опоздала — Эсмонд уже воткнул шпильку на место.


— Ваши волосы всегда такие мягкие, — пробормотал он, не отнимая руки. Лейла могла бы отстраниться, или убрать его руку, или еще каким-то образом выразить свой протест. Но тогда бы Эсмонд догадался, как сильно он на нее действует. — И непослушные. Подчас мне бывает трудно с ними справиться. — Интересно, какой они длины? Хотелось бы увидеть. — Не думаю… — Мы встретимся снова не раньше чем через неделю. И все это время этот вопрос будет меня мучить. — Я могу вам рассказать, какой они… Почему только через неделю? — После того как приедут Элоиза и Гаспар. До этого мои приходы и уходы сопряжены с неудобствами. Поэтому мне пока лучше держаться подальше от вашего дома. Говоря это, Исмал вынул шпильку, которую только что воткнул на место, и осторожно вытащил прядь волос. — А-а, они до пояса, — улыбнулся он. — Я могла бы вам рассказать на словах, — с бьющимся сердцем сказала Лейла. — Я хотел убедиться своими глазами. Мне нравятся ваши волосы. Они так восхитительно спутаны. Лейла могла бы сказать, что и Фрэнсису тоже нравилось, когда ее волосы были в беспорядке. Но вкрадчивый голос Эсмонда и его легкое прикосновение начисто вытеснили из ее головы Фрэнсиса со всеми его колкостями. — Я не терплю, когда слуги меня причесывают. Я не могу? спокойно сидеть даже у парикмахера. — Полагаю, вы не только сами причесываетесь, но и одеваетесь? По этой причине все ваши платья застегиваются спереди? Лейла еле удержалась, чтобы не прикрыть руками корсаж. Но это был бы бессмысленный жест: Эсмонд уже изучил ее наряды во всех деталях, даже успел понять, что и застежки карее-1 та тоже расположены спереди. — Какой же вы наблюдательный. — У меня пытливый ум. Это одна из причин, почему я все делаю так хорошо. Улыбка Исмала была обезоруживающей. Лейле пришлось напрячься, чтобы не улыбнуться в ответ. — Возможно, вы забыли, что я не отношусь к числу подозреваемых. — Однако мне не удается забыть, что вы женщина. Он все еще задумчиво наматывал на палец ее локон. — Именно по этой причине вы флиртуете со мной? Но кажется, вы забыли о Дэвиде? Несколько минут назад вы были обеспокоены тем, что можете опоздать на обед с ним. Исмал вздохнул, отпустил локон и взял свою шляпу. — Ах да. Эти утомительные подозреваемые. Тешу себя тем, что лорд Эйвори по крайней мере интересный собеседник. Слишком многие среди друзей вашего мужа не блещут, скажем прямо, интеллектом. Они ни о чем другом, кроме спорта и женщин — а женщины для них всего лишь спорт, — говорить не могут. Мне придется с ними изрядно поработать, если я хочу чтонибудь у них выудить. С помощью Эйвори, который будет моим гидом, я смогу встретиться с этими господами в привычной для них обстановке, где они будут сами собой. — Интересно, что вы узнаете? — Лейла взяла в руки карандаш. — Как вам удастся их разговорить и что они вам выболтают? Я никогда не представляла вас в роли детектива. Хотелось бы мне быть мужчиной, чтобы посмотреть, как вы работаете. — Полагаю, вам хотелось бы понаблюдать за вашим молодым фаворитом, — улыбнулся


Исмал. Это, конечно, было не все, но в этом она могла признаться. — Более того. Если бы я могла, я набросила бы Дэвиду на шею поводок. Но не могу. — Вот как? — Исмал приблизился к Лейле, и его запах окутал ее, словно паутина. — Хотите, я сделаю это за вас, мадам? Вам станет легче? — Вам-то это зачем? — Лейла не отрывала взгляда от карандаша. — Разве это не помешает вашему расследованию? — Нет, если только Дэвид захочет, чтобы его сдерживали. У меня создалось впечатление — после того, что вы мне о нем рассказали — что он был бы не прочь, если какой-нибудь друг был бы с ним строг, и вместе с тем он мог бы ему доверять. Вы меня понимаете? Я очень внимательно вас слушаю и я совсем не прочь, чтобы меня направляли. Но мне надо идти и собирать улики. До свидания, до следующей недели, когда приедут Элоиза и Гаспар. — Значит, до следующей недели. — Лейла раскрыла альбом, чтобы избежать рукопожатия: она не была уверена, что сможет отпустить руку Эсмонда. — Спокойной ночи, месье, — вежливо попрощалась она. Спустя неделю в доме появились Элоиза и Гаспар. Каждый из них мог бы запросто в одиночку взять Бастилию. Рост Элоизы был пять футов десять дюймов, а сложением она была похожа на памятник. Она была бы идеальной женщиной для Микеланджело — если бы его вообще волновали женщины. Один из учителей Лейлы уверял ее, что все модели Микеланджело были мужчинами. — Надо просто внимательно изучить их мускулатуру, — настаивал мэтр. — Это, несомненно, были мужчины. Можно только сожалеть, что мэтр не видел Элоизы. Ее густые волосы были выкрашены в черный цвет, зачесаны в большой, тугой пучок и блестели так, словно их покрыли лаком. Глаза были такими же черными, как волосы, и так же блестели, так что создавалось впечатление, что и они покрыты лаком. Черты лица были словно высечены из мрамора: внушительных размеров нос, широкие скулы, огромный рот с крупными белыми зубами и челюсти, напоминавшие щипцы для орехов. Гаспар тоже был огромен, темноволос и мощно сложен. И хотя он был чуть выше Элоизы, рядом с нею он казался более худощавым. Было странно слышать, как он называл свою жену «маленькая моя», или «моя девочка», или другими уменьшительными прозвищами. Элоиза презирала эти нежности. Она обращалась к мужу по имени, а говоря о нем, называла его «этот человек»: «Этот человек все еще не принес угля? А что от них ожидать? Все они одинаковые. Ничего не соображают». Даже через сутки Лейла все еще не могла опомниться от присутствия в доме Элоизы. Поэтому она не удивилась, что даже Фиона лишилась дара речи и промолчала полных две минуты после того, как Элоиза вышла из гостиной. Домоправительница принесла чай, сандвичи и пирожные, которых хватило бы на два десятка дам. Фиона посмотрела на гору сандвичей, потом на дверь, за которой скрылась Элоиза, и, наконец, на Лейлу. — Я связалась с агентством по найму прислуги в Париже, — ответила Лейла. Фраза была ею заранее отрепетирована. — Мне всегда не везло с английскими слугами, а в свете недавних событий я засомневалась, смогу ли найти хороших. Английские слуги обычно весьма щепетильны в выборе хозяев. Сомневаюсь, что подозреваемая в убийстве хозяйка — пусть даже эти подозрения продлились день или два — соответствует их представлениям о респектабельности. Лейла разлила чай и протянула чашку Фионе.


— Может, в агентстве тебя неправильно поняли и решили, что тебе нужен телохранитель? По-моему, твоей новой домоправительнице не составит труда вышвыривать из дома нежелательных гостей. Ей достаточно будет просто стоять у входа. Лейла улыбнулась. Именно об этом и думал Эсмонд, когда подбирал для нее слуг. — Мне кажется, Элоиза ни в чем не испытывает трудностей. Она целый день мыла, скребла и вылизывала весь дом, но каким-то образом умудрилась еще и приготовить еду, причем, как видишь, на целый полк. — Сандвичи и пирожные выглядят восхитительно, но вот какие они на вкус? Нам надо хотя бы создать видимость, что мы в восторге. Подруги ели и разговаривали, разговаривали и ели, так что сандвичи и пирожные исчезали с молниеносной быстротой. Обе дамы были удивлены, обнаружив вскоре, что от угощения не осталось ни крошки. — Черт бы побрал твою служанку! — воскликнула Фиона, глядя на пустой поднос. — Придется вызывать шестерых крепких гвардейцев, чтобы они отнесли меня в карету. — Фиона откинулась на подушки, поглаживая живот. — Зачем тебе гвардейцы? — рассмеялась Лейла. — Элоиза одна тебя отнесет. Ей даже не понадобится помощь Гаспара. — Гаспар? Он, наверное, под стать своей жене? — Два сапога пара. —Я могла предположить, что ты предпримешь что-то из ряда вон выходящее. Но слуги из Парижа, да еще похожие на два линкора! Зачем они тебе? Чтобы не подпускать поклонников или не отпускать того, кто тебе нужен? — Конечно же, чтобы не подпускать. Ведь ты же знаешь — я и раньше никого близко к себе не подпускала. — Даже Эсмонда? Этого обаятельного красавца Эсмонда? Могу поспорить, что он нанес тебе визит и ты не закрыла перед — ним двери. — У меня не было никого, кроме тебя, уже много дней. — Но, дорогая, по-моему, он прочно обосновался в Лондоне. Я не могу понять, почему он предпочитает Лондон Парижу. И потом, он покинул Норбури-Хаус практически сразу же после твоего отъезда. Разве он не поехал прямо сюда? — А как же! Он горел желанием увековечить свое хорошенькое личико на холсте. — Да, я знаю, что он настаивал на том, чтобы ты написала его портрет. Именно этим он мотивировал свой приезд, и этой версии он придерживался, когда его допрашивал коронер. Но мы же знаем, что Эсмонд тактичен — как я могла об этом забыть. Он вряд ли так скоро пожалует к тебе с визитом. — Вряд ли он так уж тактичен, если сумел так тебя заворожить. — Я считаю, что он восхитителен. Он идеально тебе подходит. — Неужели этот повеса француз мне подходит? Я польщена. — Ну же, признайся, что тебе и самой хочется написать его! портрет. Во всяком случае, граф — прекрасная модель для портрета. — Последние шесть лет я только и делала, что писала портреты. Сейчас даже заказ королевского двора меня не соблазнил бы. — Жаль, что ты закончила портрет леди Шербурн. Но знаешь, что странно: он не висит у них ни в гостиной, ни в каком-либо другом месте, где его можно было бы увидеть. Его вообще никто не видел. И не увидит. Лейла еще не забыла визит в ее студию лорда Шербурна и то, с какой яростью он втыкал булавку в портрет своей жены. Лейла даже Фионе об этом не рассказала. Но ведь и


Эсмонду тоже! И хотя она включила в список имя графа, с Эсмондом они говорили лишь о Дэвиде. — Впрочем, никто в свете этим не удивлен, — увлеченно продолжала Фиона. — Ни для кого не секрет, что Шербурн зол на свою жену — и очень скоро весь Лондон понял почему. Разве можно такое удержать в секрете? Шербурн должен был хоть как-то отреагировать на то, что с ней произошло. — Я не в курсе городских сплетен, но могу догадаться, о чем речь. Полагаю, это как-то связано с Фрэнсисом? Что произошло? Что и обычно? Леди Шербурн была его очередной победой? — Именно так все думают. Долгое время Шербурн был постоянным спутником Фрэнсиса во всех похождениях, а потом, совершено неожиданно, порвал с ним. К тому времени Шербурны уже находились в состоянии войны — они жили в разных апартаментах своего огромного дома, графиня перестала выходить в свет, а граф, напротив, не появлялся дома. «Значит, эта связь стала известна всем, — подумала Лейла. — Скорее всего и Эсмонд о ней слышал». — Мне очень жаль. Леди Шербурн очень мне нравилась. Прелестная девушка с золотистыми локонами и большими голубыми глазами. Такая невинная — и такая одинокая. Я понимаю, почему Фрэнсис не устоял. Но даже он должен был как следует подумать, ведь Шербурн пользуется большим влиянием. Если, как ты говоришь, он унизил Фрэнсиса… — Да, а за Шербурном последовали и другие. Так что Фрэнсис получил то, что заслужил. Фиона никогда не делала секрета из своей нелюбви к Фрэнсису. Но еще никогда Лейла не слышала такой горечи в голосе подруги. — Не делай удивленных глаз, — рассмеялась Фиона. — Ты знаешь, что я презирала Фрэнсиса. Так же как и ты. — Ты так это сказала… — смутилась Лейла. — Я просто подумала: может, он тебя оскорбил? — В Париже я наблюдала за тем, как Боумонт ведет себя по отношению к тебе. Здесь я видела, как он использует и причиняет боль тем, кого я люблю. Шербурн в общем-то болван, но он был прав, оттолкнув от себя Фрэнсиса. Это животное давно надо было изгнать из приличного общества. Полусвет был лучше подготовлен к тому, чтобы справляться с его выходками. Там никто не страдает и браки не рушатся. К тому же жрицам любви платят за их неприятности. — Мне тоже хотелось, чтобы он придерживался только профессиональных девиц, — сказала Лейла. — Но разве я могла на него как-то повлиять? — Знаю, моя дорогая, — смягчилась Фиона. — Никто и не думает винить тебя. — И все же я корю себя за то, что вовремя не догадалась, что он добивается леди Шербурн. — Лейла невесело рассмеялась. — Я могла бы разыграть ревнивую жену, и это, возможно, испугало бы ее: ведь она так молода и неопытна. Но мне и в голову не могло прийти, что Фрэнсис предаст Шербурна, который был не только его постоянным спутником, но и весьма влиятельным человеком в свете. — Это было фатальной ошибкой Фрэнсиса. Он словно напрашивался на неприятности. Лейла стояла у окна и наблюдала за тем, как сгорбленная старушка, еле передвигая ноги, переходила на другую сторону площади. — Фрэнсису было всего сорок лет, а он выглядел развалиной. — Она вздохнула. — Сам развалился на глазах и после себя оставил руины. — Похоже, что Шербурны были последней руиной. И сегодня мне придется увидеть собственными глазами то, что осталось от этого союза. А может, они помирились? Вместе их никто не видел с самого Рождества.


— Я ни о ком ничего не слышала. Я и так мало где бывала, только с тобой, но и тогда ничего… не замечала. Нарочно не замечала, подумала Лейла. Она ничего не хотела ни знать, ни видеть, ни даже строить догадки. — Да, дорогая. И поскольку ты нигде не бывала, ты не слышала, что Шербурн заказал колье с сапфирами в самом дорогом магазине в Лондоне и собирается забрать его сегодня. Если этого колье не будет сегодня на шее его жены, можно будет с уверенностью сказать, что примирение не состоялось. В таком случае, я думаю, увижу его на мраморной груди Хелены Мартин завтра в театре. Ходят слухи, что Шербурн оттеснил Малькольма Гудриджа и других богатых котов, добивавшихся благосклонности этой девки. — Если бы он не волочился вместе с остальными котами за такого рода девицами, его жена не попала бы в лапы Фрэнсиса. Вина целиком на Шербурне. И это жестоко наказывать ее. — Попытаюсь сказать ему сегодня об этом. — Фиона встала. — Но для этого мне надо выглядеть как можно лучше. Моей горничной придется потратить несколько часов, чтобы привести меня в надлежащий вид. Ты даже не представляешь себе, как это замечательно — одеваться самой. — И как это «замечательно» получается у меня. Если бы твоя горничная сейчас меня увидела, ее хватил бы удар, и это при том, что я сегодня очень старалась. — У тебя, как всегда, артистический вид, но ты довольно бледна. — Фиона взяла Лейлу за руку. — Надеюсь, я не слишком тебя расстроила своей болтовней о Фрэнсисе? — Не говори глупостей. Если я и бледна, так только от обжорства. — Ты и вправду чувствуешь себя хорошо? — Тебе не идет роль заботливой мамаши. Если я заболею, непременно позову тебя понянчиться с собой. Фиона так комично изобразила на своем лице ужас, что Лейла расхохоталась. Проводив Фиону до дверей, Лейла вернулась в студию и села за стол. Она положила перед собой альбом и попыталась сосредоточить внимание на своих неопрятных книжных полках. Однако вместо этого на бумаге появилась старушка, переходившая улицу, потом карета, въехавшая на площадь как раз в тот момент, когда старушка завернула за угол. Очень элегантная, сверкающая лаком карета. Когда-то давным-давно таким был Фрэнсис: элегантным, сильным и уверенным в себе. А Лейла была испуганной девочкой. Боумонт представлялся ей рыцарем в сверкающих доспехах, который увез ее далеко, чтобы прожить с ней долгую счастливую жизнь, но все получилось не так, как она мечтала, — Фрэнсис очень изменился. Легкая парижская жизнь со всеми ее пороками развратила его. Медленно, год за годом, Париж тянул Боумонта все ниже и ниже, на самое дно. Фиона не могла этого понять. Она не знала Фрэнсиса таким, каким он был вначале, когда только появился в жизни Лейлы. — Она не понимает, — тихо сказала Лейла, и ее глаза наполнились слезами. — Когда-то ты был хорошим. Но это так легко… поскользнуться. Так дьявольски легко. Слеза упала на альбом. — Черт, — пробормотала Лейла. — Плакать по Фрэнсису. Какая нелепость. Но упала еще одна слеза, и еще, и, наконец, Лейла позволила себе разрыдаться — какой бы это ни было нелепостью и каким бы Боумонт ни был животным. Потому что она знала его, когда он был хорошим, и если по нему не поплачет она, то этого не сделает никто.


Глава 7 На этот раз, когда он вошел в студию, мадам не захлопнула альбом для эскизов. Лейла лишь подняла глаза и Исмал понял, что ее мысли были где-то далеко. Заметил он и то, что ее веки припухли и были красными. Она плакала. У Исмала защемило сердце. Он взглянул на рисунок. На нем была изображена внутренняя часть кареты. — Когда-то она была элегантной и видела лучшие дни. По-моему, это наемный экипаж и не английский. — Я вижу, вы хорошо в этом разбираетесь. Это действительно не английская карета. А вот эта, — она перевернула одну страницу назад, — английская. Когда я ее рисовала, мне вдруг вспомнилась другая. — Чем же она вам запомнилась? — В последний раз я видела такой экипаж десять лет тому назад, — пояснила Лейла. — Я уехала на нем из Венеции в тот день, когда убили моего отца. Меня опоили опиумом, и я плохо соображала, и все же я помню каждую царапину, каждое пятно на обивке, даже цвет дерева. Исмал немного отступил назад. Его сердце бешено застучало. — Прошло десять лет, а вы все так отчетливо помните? У вас необыкновенный дар, мадам. — Моя память — это скорее проклятие. Я давно не вспоминала об этой карете. А сейчас… Наверное, из-за Фрэнсиса. В голове появляются забытые образы, словно его смерть выпустила их на свободу. Как будто они были спрятаны в шкафу, кто-то открыл дверцы и содержимое вывалилось наружу. — Вы вспоминали о самых ранних встречах с ним? — Впервые я увидела его в этой карете. Фрэнсис спас меня от врагов моего отца. — Лейла взглянула на рисунок. — Я вспоминала… он ведь не всегда был свиньей. Это не относится впрямую к расследуемому делу, и все же… Вы говорили, что правосудие — это некая абстракция… — Это было бестактно с моей стороны. — Все же я ему в какой-то степени обязана. — Лейла пропустила замечание Эсмонда мимо ушей. — В то время, десять лет тому назад, Фрэнсис случайно столкнулся с чьей-то неприятной ситуацией. Он мог бы просто уйти. Я была для него никем, и он даже не был знаком с моим отцом. Она продолжала объяснять, как все было тогда, и ее версия полностью совпадала с воспоминаниями самого Исмала. Во-первых, Бриджбертон назвал ему множество имен, среди которых Боумонта не было, что свидетельствовало о том, что у них вряд ли были совместные дела. Во-вторых, Исмал покинул дворец один сразу же после встречи с Бриджбертоном. Оставшись одни, без своего хозяина, Ристо и Мехмет могли сделать именно то, о чем Лейле рассказал Боумонт. Чтобы обеспечить безопасность своего хозяина, которого он боготворил, Ристо наверняка захотел бы убить не только отца, но и дочь. Исмалу пришлось признать, что Боумонт, вероятнее всего, действительно спас беззащитную девушку. И выходит, что благодаря Исмалу, этот тип вошел в жизнь Лейлы. Он больше не хотел ее слушать: у него и без того было достаточно поводов винить себя, но Лейла была намерена доказать, как многим она обязана своему мужу, и Исмал, который улавливал в ее признаниях эхо собственного врожденного кодекса справедливости, не находил в себе сил прервать ее.


Лейла покинула Венецию в том, в чем была. Однако ей было известно, что деньги на ее содержание и обучение поступали от какого-то парижского банкира. Именно через этого банкира Боумонт — не без труда — узнал имя того человека, которому было поручено вести дела Лейлы Бриджбертон, и послал за ним. Это был Эндрю Эриар. И опять Исмал не усмотрел никаких прегрешений в поведении Боумонта. Лейла была в его власти, а Боумонт честно и добросовестно действовал в ее интересах. Самым убедительным было то, что он обратил внимание Эриара на трудное положение, в котором оказалась Лейла. Исмал, скрупулезно изучив все, что касалось Эриара, понял, что поверенный всегда был неподкупен. Видимо, с рождения. В общем — святой. Если бы Боумонт изначально замышлял что-то плохое, он не передал бы свою власть над одинокой девушкой в руки святого. Однако все эти действия не вязались с тем Боумонтом, которого знал Исмал. Неужели человек мог так измениться за десять лет? — Ваш отец, несомненно, поступил мудро, выбрав мистера Эриара вашим опекуном, — осторожно вставил Исмал. — Надеюсь, что хотя бы это зачтется моему отцу. Он был негодяем и вместе с тем чрезвычайно заботливым отцом. Ради меня он добился знакомства с несколькими приличными людьми — например с парижским банкиром и Эндрю. У всех, кому было поручено вести мои дела, была безупречная репутация, и отец позаботился о том, чтобы они ничего не узнали, какими делами он в действительности занимается. О них Эндрю узнал только в полиции, когда они его допрашивали, потому что в своем завещании отец назначил его моим опекуном. Лейла немного помолчала. — Вы можете себе представить, какой я была проблемой для Эндрю. Он безупречно честный человек. Но узнав правду — что я жива и что это может оказаться для меня фатальным, — решил, что будет несправедливо, если я пострадаю за преступления моего отца. И тогда Лейла Бриджбертон умерла, а вместо нее появилась Лейла Дюпон. — И несомненно, это Эриар решил, что Париж более безопасное место для вас, чем Лондон? В Париже вы меньше рисковали быть узнанной какой-нибудь школьной подругой или знакомыми семьи. Лейла не ответила, она все так же не отрывала взгляда от альбома. Исмал сел на табурет рядом с нею. — Прошлое меня не касается, — сказал он. — Вы просто хотели объяснить, почему считаете себя в какой-то степени обязанной своему мужу. Я это понимаю и прошу прощения за то, что высмеял ваше желание быть справедливой. — Я влюбилась в Фрэнсиса, — тихо сказала Лейла. — Он разговаривал со мной. Слушал. Он давал мне почувствовать, что я красива. Что я особенная. Он фактически угрозами заставил одного из лучших художников Парижа взять меня своей ученицей. К тому времени, когда появился Эндрю, ничто не могло заставить меня уехать из Парижа, потому что там жил Фрэнсис. Эндрю думал — и я поддерживала его в этом мнении, — что я не хочу прерывать своих занятий живописью, чтобы завоевать место в той профессии, к которой у меня есть талант. Но шансы для женщины-художницы пробиться и занять в этой профессии достойное место очень невелики. У меня не хватило бы смелости пытаться и дальше, если бы не Фрэнсис. Он был мне нужен. Лейла подняла на Исмала глаза. — До сих пор я не до конца понимаю, почему Фрэнсис обо мне заботился. Он был красив, обаятелен и… о, он мог бы иметь любую женщину, какую бы только захотел. Не знаю, почему он женился на мне? Исмал тоже не совсем это понимал. Впрочем, только до этого момента. Он заглянул в глаза


Лейлы и в их золотистой глубине увидел то, что видел Боумонт. И сердцем почувствовал то же, что чувствовал он. Исмал скучал по ней, мечтал услышать ее голос, ощутить ее аромат, как наркоман мечтает о наркотике. А для Боумонта таким наркотиком, без сомнения, было вожделение. Он увлекся Лейлой с самого начала, и его увлечение продолжалось еще многие годы. Лейла сказала, что тоже сначала любила Боумонта и он был ей нужен, и она, должно быть, любила со всей страстью своей натуры. Если бы Исмал оказался на месте Боумонта в те далекие годы , он тоже был бы околдован ею. Он сделал бы все, только бы заполучить ее… и удержать. Нетрудно догадаться, что сделал Боумонт. Так легко соблазнить молодую неопытную девушку, почти подростка, и не оставить ей другого выбора, как выйти замуж. Исмал поступил бы так же. Он всегда презирал Боумонта, но то, что он тогда не оказался на его месте, сейчас приводило его в отчаяние. Более того, он ненавидел и ревновал Боумонта. — Вы так хорошо разбираетесь в людях, — стараясь не выдать своих чувств, сказал Исмал. — Вы чувствуете, какие они на самом деле, и эта правда видна на ваших портретах. А себя вы не видите. Поэтому вы не понимаете, что чувствовал ваш муж, почему женился на вас и почему не бросил даже после того, когда вы отказали ему в своей постели. Он был вашей первой любовью — принцем, которого ждет любая девушка. Потом вы переросли его и разлюбили. Но он, который был намного старше и опытнее вас… — Исмал отвернулся. — Его судьба была решена, приговор вынесен. Он любил вас и, как ни пытался, не мог перестать любить. Пусть это послужит хоть каким-то утешением, подумал Исмал. Боумонт наверняка страдал. Он попался в собственную ловушку. Как того и заслуживал. — Вас послушать, так это какая-то мелодрама. Я вам уже давно сказала, что Фрэнсис излечился от своей так называемой любви очень быстро. Исмал пожал плечами. — Конечно, однолюбом он не был. Насколько я знаю, он никого не любил и редко ложился дважды в постель с одной женщиной. Такие мужчины, как правило, оставляют своих жен. Не могу сказать вам, сколько раз его друзья упрекали его в обескураживающем чувстве собственности в отношении вас. Если принять во внимание то, что вы мне рассказали, другого ответа, кроме как любовь, нет. И это многое объясняет. — Его друзья? — Глаза Лейлы сверкнули гневом. — Это все, чем вы занимались в это время? Сплетничали обо мне с его распутными друзьями? — Она вскочила. — Господи, а я вам столько всего наговорила! Вы об этом тоже будете сплетничать? — Конечно же, нет. Странные вы делаете выводы. Никто плохо о вас не говорит. Напротив… — Ко мне это не имеет никакого отношения. У него были враги. Вам поручили выяснить, за что они злились на него. Это не я сделала его ненавистным, омерзительным. О! Ради Бога! Лейла подбежала к камину. Краем глаза Исмал увидел, как она быстро смахнула рукой слезы. И от этого быстрого движения у него защемило сердце. Лейла была несчастна. Такой он ее нашел, и скорее всего она чувствовала себя несчастной всю эту неделю. И она была одна. Исмал сомневался, что ��ейла доверила кому-либо, даже своей лучшей подруге, секреты своего растерзанного сердца. А ему она и вовсе не должна доверять. Он не сможет противостоять искушению загнать ее в ловушку, воспользовавшись тем, что знает о ней. И это будет глупо во всех отношениях. Надо остановиться. Переменить тему, отвлечь Лейлу. Поговорить о расследовании. Ведь он здесь именно по этой причине. — Конечно, не вы сделали его ненавистным. Никто… — Не надо меня успокаивать, — прервала его Лейла. — Подойдя к софе, она стала


перекладывать с места на место многочисленные декоративные подушки. — Вы, конечно же, не сплетничали. Вы просто собирали информацию. Я не имею права указывать вам, как вести расследование. — Кстати, по поводу расследования, — подхватил Исмал. — Мне следовало бы получше объяснить… — Ну да, вы не успели. Я отвлекла вас своей пустой болтовней о моем прошлом. — Взяв красную подушечку, Лейла стала обрывать оборку, быстро моргая, чтобы смахнуть слезы. О Аллах! Она сейчас расплачется и что тогда ему делать? Исмал сел на софу рядом с Лейлой. — То, что вы мне рассказали, поможет делу, точно так же, как то, что вы на днях рассказали мне о лорде Эйвори. Характер жертвы очень часто может дать ключ к разгадке преступления, а иногда и преступника. — А его частная жизнь? Она тоже дает ключ к разгадке? Вы сказали, что Фрэнсис был в отчаянии. Из-за любви. — Потому что любовь противоречила его натуре. — Исмал уже начал терять терпение. — Ваш муж был не в ладу с самим собой. — И этого бы не произошло, если бы он не встретил меня, — с горечью в голосе сказала Лейла. — Жил бы себе жил и не тужил. И никому не причинял бы зла или боли. — Вы сами в это не верите. — Неужели? Я весь этот долгий день только тем и занималась, что искала, во что бы поверить и не нашла ничего другого. А вы только что подтвердили мои догадки. Фрэнсис просто связался не с той женщиной. — Мадам, но это же безумие. — Вот как? Разве вы не думаете, что я приношу несчастье? Мой отец был предателем, а я решила скрыть убийство. У меня бывают такие приступы гнева, что я перестаю соображать и начинаю крушить все подряд. Я превратила жизнь своего мужа в ад — довела его до пьянства, наркотиков и продажных женщин. Вы не хотели браться за это расследование, не так ли? Потому что жертва был свиньей, а его жена — сумасшедшая. — Вы все извратили, — оборвал Исмал Лейлу. — Я сказал, что он любил вас. Да, для него это было несчастьем, потому что страдала его гордость. Но вы не виноваты ни в его гордости, ни в его пороках. Просто не верится, что вы можете чувствовать себя несчастной из-за него. Даже плакать по нему… — Я не пла… — Вы плакали до моего прихода, и сейчас вы на грани слез и ждете, когда я наконец уйду и вы сможете проплакать всю ночь. Но он был свиньей! Лейла взглянула на Исмала и отодвинулась от него. — Свиньей, — повторил он. — Думаете, я не знаю, каким он был? Думаете, я такой дурак, что верил, когда он говорил, что вы всему причиной? Я всего лишь сказал, что он любил вас. Но разве это делает из человека — из любого человека — святого? Али-паша тоже любил свою жену Эмину. И при этом поджаривал людей на вертеле, разрывал их на части и стрелял по ним из пушки. А сколько раз из мести за нанесенную ему десятки лет тому назад обиду он крушил целые города, убивая мужчин, женщин и детей! Говоря это, Исмал надвигался на Лейлу, и ей приходилось от него отстраняться. — Он любил ее безумно, страстно, но в его гареме было триста женщин. Разве любовь совершила чудо и изменила его характер? — спросил Исмал. — А что могла сделать Эмина? Разве это была ее вина, что ее муж был безумцем? — Не знаю. — Лейла посмотрела на Исмала. — А кто такой Али-паша?


Только когда Лейла подняла на него глаза и Исмал увидел ее изумленное лицо, до него дошло, что он сидит совсем рядом. Что он натворил? Он потерял терпение. Потерял контроль над собой. И выдал себя: первый ненормальный, который пришел ему на ум, не был каким-нибудь западноевропейцем — например Наполеоном, — нет, он заговорил об Али-паше. Из всех чудовищ в мире и во всей истории человечества Исмал выбрал албанца, своего соотечественника, своего собственного учителя и мучителя. Надо было быстро сообразить, как вести себя дальше. — Не говорите мне, что вы не слышали об Али-паше. Полагаю, ваш лорд Байрон и его друг лорд Браутон достаточно прославили визиря в своих произведениях. — Я очень многого не читала. — Лейла внимательно смотрела ему в лицо. Исмал был уверен, что она что-то почувствовала, догадалась, что за его словами кроется какой-то секрет. Но какой — об этом она не должна узнать. — Вы говорили об Али-паше так, будто были с ним знакомы. Вот и ответ на его молчаливый вопрос. Исмал немного отодвинулся, испугавшись, что не сдержится и начнет трясти Лейлу. — Да, я с ним встречался. Когда… путешествовал по Востоку. — Я этого не знала. Это были государственные дела? — не унималась Лейла. — Если вы не в настроении обсуждать расследование, мадам, буду счастлив рассказать вам о своих путешествиях, если вам это так интересно. Скажите только, что именно вы хотите, и я постараюсь вам услужить. — Я хочу, чтобы вы прекратили разговаривать со мной снисходительным тоном. И стоит ли так горячиться? — Вы ждете от человека, чтобы он оставался спокойным, а сами его постоянно обрываете. А до этого все время бегали по студии… Как я могу обсуждать с вами какие-либо вопросы? Я почти склонен думать, что вы все это делаете нарочно. — Нарочно? — возмутилась Лейла. — Чтобы отвлечь меня. Чтобы устроить скандал. Вы этого желаете? Я и тут к вашим услугам. Беги, хотел он предупредить Лейлу, но подсел к ней совсем близко. Она не вскочила, не убежала. Она подняла голову и попыталась вынудить его опустить глаза. — Со мной этот номер не пройдет, — тихо сказал Исмал. Он склонился над ней и увидел, что ее высокомерие и уверенность уступили место панике. Лейла собралась бежать, но теперь уже было поздно, Исмал оказался проворнее. Схватив ее, он сжал ее в своих объятиях и впился губами в ее губы. Вот она — беда. И он сам ее накликал. Волны ярости и ревности захлестывали его. Бедой были ее мягкие губы и их предательская податливость. Сладостный яд желания забурлил в его крови. Но и Лейла почувствовала эту беду. Она не была так уж не пробиваема. Исмал понял это по ее первой реакции на свой поцелуй — быстрой и отчаянной. Она длилась всего секунду. Ом мучительное мгновение — и Лейла выскользнула из его рук. — Я знаю, зачем вы это сделали, — запинаясь, произнесу она. — Вы хотите сбить меня с толку. Я должна все рассказывать, но ни о чем не могу спрашивать. Ведь так? Исмал не поверил своим ушам. Он даже думать ни о чем не мог, а она — проклятая женщина — все еще рассуждает о деле! — Вы ходили к Квентину за справедливостью, — отрезал Исмал. — Квентин поручил это


дело мне, и я займусь им, но буду вести его так, как я привык, — по-своему. Можете рассказывать все или ничего не рассказывать: для меня в этом нет ни какой разницы. Преступление должно быть раскрыто, и я его раскрою. Это мое дело, а вы — либо играете по моим правилам, либо не играете совсем. Скрестив на груди руки и гордо подняв подбородок, Лейла; спокойно ответила: — Тогда, месье, забирайте свои правила и катитесь к черту! Она не пошевельнулась, пока он шел к выходу, не вздрогнула, когда он с силой захлопнул дверь. С гордо поднятой головой она стояла на середине комнаты до тех пор, пока не стихли! его шаги. Потом подошла к полкам и, взяв новый альбом для эскизов, села за стол. Она проревела несколько часов до его прихода, и сейчас. У нее было еще больше причин, чтобы плакать, но слез больше не было. Эсмонд осушил их одним жарким поцелуем. Она сама напросилась на неприятности. Зачем ей было обрушивать на него свою злость, свою боль и вину? Словно это была его забота — утешать ее, во всем разобраться и все улаживать. Будто она была ребенком. Может, она и в самом деле ребенок? Лейла окинула взглядом студию — ну чем не детская? Здесь она играла в свои игрушки и не обращала внимания на то, что происходит в мире взрослых, где Фрэнсис бушевал, как чудовище, вырвавшееся на свободу. С помощью работы она исключила его из своего мира, отказываясь думать о тех бедах, которые он приносит людям — до сегодняшнего дня, пока Фиона не раскрыла ей глаза на то, что он сделал с Шербурнами. Может, Фрэнсис сделал это потому, что его собственный брак оказался неудачным и превратил его в бесчувственное животное и ожесточил его. А случилось это потому, что уже много лет дома его никто не ждал? Потому что она, Лейла, думала только о том, как защитить себя, свою гордость. Его неверность была удобной отговоркой, чтобы не делить с ним постель… где она не могла бы прятаться или притворяться и где стала бы той, какой была на самом деле: похотливой, глупой и распущенной шлюхой… Недаром Фрэнсис смеялся над ней и говорил, что ей нужны не двое и не трое мужчин, а целый полк. Ей никогда не приходило в голову, что Фрэнсис тоже мог чувствовать себя униженным, как и она. Он любил и хотел ее, но не мог ее удовлетворить. И поэтому он искал и находил нормальных женщин, которые умели доставлять ему удовольствие. А она наказывала его за это. Она прогнала его и гнала все дальше. Она гнала его на улицы Парижа с их непреодолимыми соблазнами. Это она, Лейла, первая толкнула его вниз по предательскому склону, который вел к моральному разложению. И ни разу не попыталась вернуть обратно. Поэтому-то Лейла и плакала сейчас. Она оказалась эгоистичной и неблагодарной по отношению к человеку, спасшему ей жизнь и сделавшему из нее художницу. А он любил ее. Эсмонд застал Лейлу в тот момент, когда она осознала свою вину перед Фрэнсисом и отчаянно пыталась найти оправдание своей безответственности. Оставшись одна, она снова и снова вспоминала всю свою жизнь, начиная с Венеции, и не могла найти ничего в свое оправдание. Лейла дошла до того, что хотела прожить все снова в разговоре с Эсмондом, но он понял ее Уловку и сказал ей об этом. Он завуалировал правду красивыми словами, но правда попрежнему оставалась неприглядной. Беспокойный карандаш штрих за штрихом заполнял чистый лист, пока не стали видны камин и стоящая около него фигура мужчины. Его лицо было повернуто к софе, около которой стояла Лейла… или нет, скорее, металась, разражаясь гневными тирадами, словно необузданное существо, какой Лейла была в душе… Женщиной, которая хотела стать любовницей Эсмонда и которая хотела, чтобы он обнимал ее!


Этот первый поцелуй был предупреждением большого пожара, после которого останутся лишь отчаяние и стыд. Но вопреки предупреждению Лейла была почти готова сдаться. Ее спасла гордость. Она прервала поцелуй только затем, чтобы не позволить Эсмонду увидеть, в какое отвратительное существо ее превратит похоть. И вот она его прогнала и он никогда больше не вернется! Она спасена? Бросив карандаш, Лейла уронила голову на сложенные на столе руки и дала волю слезам. На следующий день Фиона нанесла Лейле краткий визит. Она осталась у подруги ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить, что на леди Шербурн вчера вечером были подаренные мужем сапфиры, а что она, Фиона, должна срочно уехать из Лондона, потому что ее младшая сестра Легация заболела во время визита к тетке, живущей в Дорсете. — Похоже, мне все-таки придется играть роль сиделки, — пожаловалась Фиона. — Хотя скорее всего меня от этого освободят. Тетя Мод очень внимательна, но всегда обращается с больными так, будто они находятся на смертном одре. Если я не поеду в Дорсет, моя сестренка умрет от уныния. — Бедняжка, — посочувствовала Лейла. — Плохо болеть вдали от дома. Хотя ей уже восемнадцать, ей наверняка хочется быть рядом с мамочкой. — Поэтому-то я и еду — буду ей вместо мамы. Наша мама, как тебе известно, потеряла интерес к материнству после рождения седьмого ребенка. Жаль, что она одновременно не потеряла интерес к папе. Впрочем, я сомневаюсь, что она когда-либо имела ясное представление о том, как появляются дети. Всякий раз, когда мать узнавала, что беременна, она страшно удивлялась. А папа, из чистого озорства, ничего ей не объяснял. — Так вот в кого ты такая озорница? Фиона разгладила перчатки. — Да, боюсь, что страшно на него похожа. Девять братьев и ни один из них, кажется… О! Что я делаю? Я заехала всего на минутку. Она обняла Лейлу. — Я вернусь, как только смогу. Пиши мне каждый день, а то я помру со скуки. Не дожидаясь ответа, Фиона упорхнула, не догадываясь, что оставила подругу сходить с ума не только от скуки, но и от одиночества. Эндрю по настоянию Лейлы продолжал свою деловую поездку во Францию, а Дэвида она не видела уже по крайней мере целую неделю. С самых похорон Фрэнсиса никто больше ее не навещал. Кроме Эсмонда. О нем она не будет думать. Нет, она вообще ни о ком и ни о чем не будет думать. Она займет себя работой, будет рисовать, даже если не сможет создать что-то стоящее. У нее и раньше случались простои, но она знала, чем заполнить свободное время. Лейла провела день, сбивая рамы, а вечер — натягивая холсты. На следующий день она приготовила клей и загрунтовала им все холсты. На третий день она собралась покрыть холсты еще одним слоем — свинцовыми белилами, смешанными с лаком, — когда с визитом пожаловал лорд Шербурн. Вот уж с кем ей меньше всего хотелось встречаться, так это с Шербурном. С другой стороны, Лейла никого другого давно не видела. Независимо от того, что сулит ей этот визит, он поможет ей немного отвлечься от мыслей, которые, как она ни старалась, ей никак не удавалось отогнать. Если визит окажется неприятным, ей придется сократить его под каким-либо благовидным предлогом. Лейла не стала переодеваться, а лишь сняла халат, вымыла руки и воткнула в


растрепавшиеся волосы шпильки. Шербурн поймет, что оторвал ее от работы, и долго у нее не задержится. Гаспар позволил его светлости дожидаться в гостиной. Когда Лейла вошла, Шербурн стоял, заложив руки за спину, и рассматривал безделушки в стеклянной горке. Услышав шаги Лейлы, он обернулся. Они поздоровались, и Шербурн выразил свои соболезнования. Лейла поблагодарила гостя и вежливо предложила ему сесть. Он так же вежливо отказался. — Я не отниму у вас много времени. Я вижу, что вы работали. Я также понимаю, что мой визит не слишком вам приятен, если вспомнить, как я вел себя в прошлый раз. — Нет необходимости говорить об этом. — Есть. Я понимаю, что вел себя чудовищно, мадам. Но я ссорился не с вами, ас… другими. Не следовало втягивать в это вас. Мне давно надо было извиниться. По лицу Шербурна было видно, с каким трудом ему даются! эти слова. Он был так же напряжен, как в тот день, когда он изуродовал портрет своей жены. — Вы заплатили за портрет и имели право делать с ним все, что угодно. — Я жалею, что так поступил. — Мне тоже жаль. Портрет вашей жены был одним из самых удачных. Но если вас это беспокоит, я могу написать другой. — Это… вы очень добры… великодушны. Но боюсь, что я не так скоро приду в себя. Как… неловко. Но вы действительно очень добры. Правда. — Если вы будете столь любезны, — Лейла указала на стол, на котором стоял графин с вином, — и разольете, я с удовольствием выпью с вами стакан вина. Не важно, буду ли я писать новый портрет или нет, я надеюсь, что мы сможем остаться друзьями. Лейла никогда не пила вина днем, но Шербурн явно в нем нуждался. В каком-то смысле она была перед ним в долгу и надо было помочь ему немного отвлечься. Уловка сработала. Когда Шербурн протянул Лейле стакан, ей показалось, что гость немного расслабился. Все же она понимала, что его беспокоит не только то, что он изуродовал написанный ею портрет. Шербурн внимательно посмотрел на Лейлу. Что он хотел увидеть? Граф вовсе не был обязан приходить, и визит явно был для него нелегким. Лейла смотрела, как Шербурн сделал большой глоток вина. — Я не имела в виду, что мы должны помириться, — осторожно сказала она. — Я догадалась, что вы сердитесь на кого-то другого. Я сама очень часто вымещаю свое раздражение на неодушевленные предметах. — По-моему, благодаря спектаклю, который я в тот день устроил, было достаточно ясно, на кого я был сердит. Так что не трудно было догадаться. — Шербурн встретился с Лейлой взглядом. — Я был не единственным, кого предала моя супруга. Незачем было усугублять нанесенный мне вред оскорблением. — Я уже давно привыкла к такого рода урону. Почему бы и вам не сделать то же самое. — Хотелось бы мне знать, как это делается, — довольно резко ответил гость. — Как мне смотреть в глаза жене и притворяться, что ничего не произошло, ничего не изменилось? В отличие от него Лейла слишком хорошо знала, как это делается. Особенно вначале. — Вы могли бы припомнить, что за человек был мой муж. Я подозреваю, что леди Шербурн не понимала, куда он ее завлекает. Фрэнсис мог быть весьма… неразборчивым. Шербурн отвернулся к горке. — Я это знал, и не понаслышке. Лейла видела, как у него сжались кулаки. — Мне не следовало вмешивать в эти дела вас. Просто в то время я был невменяем и только


это может служить мне оправданием. Понимаете, я ничего не мог сделать. Когда я понял, на что он способен, я не смел что-либо предпринять, потому что он легко мог мне отомстить тем, что предал бы огласке… детали… эпизода. Я стал бы всеобщим посмешищем, а репутация Сары была бы погублена. Ситуация была невыносимой. И тогда я отвел душу тем, что испортил вашу работу. Лейла знала, что Шербурн не заслуживал ее сострадания. Он предавал свою жену не один раз. Все же она его понимала: из таких ситуаций редко кто находит выход. Даже она боялась уйти от Фрэнсиса из опасения, что он начнет ей мстить. Боумонт не только унизил этого человека, но лишил возможности призвать его к ответу — вызвать на дуэль. Это было настолько невыносимо, что — как знать — могло вынудить графа попытаться отомстить и другим способом. — Вы по крайней мере заплатили за портрет, — сказала она, отгоняя неприятную мысль. — И продолжаем платить. Мы провели два невыносимых месяца. Сара все время плачет. Знаете, как это… тяжело. — Шербурн приложил пальцы к виску, и Лейла поняла, что это был жест беспомощности и непонимания. — Мне не хочется возвращаться домой. Вчера была годовщина нашей свадьбы. Я подарил ей сапфиры, и мы устроили обед. Какой это был чудовищный фарс! — Леди Кэррол рассказала мне, что сапфиры восхитительны и что они очень идут вашей жене. — После того как гости ушли, Сара все равно плакала. И сегодня утром тоже. Это невыносимо. — Шербурн поставил стакан. — Мне не следовало говорить об этом. — Может быть, вам надо поговорить не со мной, а с вашей женой? — Мы разговариваем только на людях. Лейла видела, что он страдает, и ей было его жаль. Теперь не важно, могла ли она что-либо изменить или остановить Фрэнсиса, — дело было сделано. Это был долг, который ей оставил Фрэнсис, и ей придется его заплатить, как если бы это был долг денежный. — А сапфиры — это было предложение заключить мир? Лейла видела, как Шербурн стиснул зубы. — Это была годовщина нашей свадьбы, и я не мог не сделать жене подарка. Лейла тоже поставила свой стакан и, набравшись смелости, сказала: — Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что ваша жена хочет, чтобы вы ее простили, а вы откупились холодными камнями. Разве вы оба недостаточно страдали? Неужели вы позволите, чтобы поступок Фрэнсиса разрушил вашу семью? Шербурн сжал губы. Он не хотел слушать. Его гордость не позволяла ему слушать. Все же он не отчитал Лейлу, хотя она это, несомненно, заслуживала. Граф был пэром Англии, а она простая смертная. Не мог он стоять здесь только из вежливости, как того требовали приличия. Собравшись с духом, Лейла сказала: — Вы не можете не видеть, что ваша супруга сожалеет о содеянном. Проявите к ней немного сочувствия, хотя бы ради собственного спокойствия. Она прелестная молодая женщина, милорд. Не думаю, что это так уж трудно. — Лейла взяла руку Шербурна. — Вы же старше и опытнее. Неужели вы не сможете уговорить ее? Неожиданно черты его лица смягчились и он улыбнулся. — Хотелось бы знать, кто сейчас кого уговаривает? Вы обладаете талантами, о которых я и не подозревал, миссис Боумонт. Лейла отпустила его руку. — Я не имею права советовать. Просто мне очень жаль, что Фрэнсис явился причиной ваших бед. Мне бы хотелось все уладить. Вы имеете право испытывать недобрые чувства, но


мне стало бы гораздо легче, когда бы я поняла, что вы их больше не испытываете. — Во всяком случае, не к вам. Я хотел, чтобы вы это знали. Лейла уверила Шербурна, что все понимает, и вскоре они расстались, по всей видимости — друзьями. Как только граф уехал, Лейла рухнула на софу и стала благодарить Бога за то, что она не совершила роковой ошибки. Она знала, что позволила чувствам управлять своим разумом. Вместо того чтобы болтать о светских пустяках, она вмешалась в сферу взаимоотношений двух людей. Не надо было быть экспертом в расследовании убийств, чтобы понять главное: если бы Шербурн убил Фрэнсиса, чтобы тот не предал огласке детали того, что произошло между Боумонтом и леди Шербурн, он мог убить любого, кто, по его мнению, тоже знал об этом. Только бы Шербурн верил, что и она не знает всех подробностей. Она надеялась, что он не признался ей в своих неприятностях и вытерпел ее непрошеный совет только для того, чтобы выудить у нее информацию. Инстинктивно Лейла чувствовала, что граф пришел к ней за помощью, потому что гордость не позволяла ему говорить на эту тему с друзьями или родственниками, Лейла Боумонт пережила не один случай неверности, и лучшего совета, чем она, никто не мог бы дать. Интуиция подсказывала Лейле, что Шербурн признался ей лишь в том, в чем бы мог признаться любому другому человеку. Но это не означало, что у него нет других секретов, которые жгут ему душу. Например, убийство. Он ей поверил, и она пожалела его и его жену. И все же Лейла должна будет его предать — так как об их разговоре придется рассказать Эсмонду. У Шербурна был мотив, чтобы совершить убийсво. — Черт, — бормотала Лейла, потирая виски. — Будь ты проклят, Фрэнсис Боумонт.


Глава 8 Прошла неделя, а Лейла все еще не решалась встретиться с Эсмоидом. Она так бы и не смогла заставить себя сделать это, если бы к ней не приехал Дэвид. После того как маркиз покончил с извинениями, что не нанес Лейле визита раньше, он рассказал, чем был занят все это время: он общался со своим новым другом графом Эсмондом. Скорее идолом, а не другом, как смогла понять Лейла. В оценке маркиза Эсмонд с поразительной скоростью превратился из случайного знакомого в полубога. Дэвид рассказал Лейле, что Эсмонд в совершенстве владеет по крайней мере двенадцатью языками, побывал во многих странах и перепробовал много занятий, прекрасно разбирается во всех науках, начиная от литературы и кончая философией, и может считаться экспертом во всем, от шахмат до лошадей, не говоря уж о флирте. Целых два часа Дэвид пел дифирамбы Эсмонду, рассказывая — в мельчайших деталях, — где они были, и кто там был, что Эсмонд говорил об этом и о том, и особенно — что он говорил Дэвиду. Каждое слово Эсмонда Дэвид, очевидно, считал перлом мудрости. К тому времени как Дэвид уехал, нервы Лейлы уже были на пределе. Всю прошедшую неделю она мучилась сознанием вины и нерешительностью, зная, что, с одной Стороны, ее долг — рассказать Эсмонду о визите Шербурна, а с другой — что ее рассказ может привести Шербурна к виселице. Отчасти поэтому всю неделю Лейла пребывала в состоянии крайнего возбуждения: пыталась рисовать, готовила холсты, хотя не собиралась писать маслом, и то молила Бога послать ей визитера, который отвлек бы ее, то была рада тому, что никто ее не тревожил. Иногда она выходила погулять, один раз даже сходила на кладбище, но и это не помогло. Лейлу неизменно сопровождали либо Элоиза, либо Гаспар, потому что ей было запрещено покидать дом одной. Хотя она и понимала и ценила заботу о своей безопасности, она не могла забыть, чьи это были слуги и чьи приказы они выполняли. А это означало, что Лейла не могла выкинуть Эсмонда из головы. А пока она бездельничала, Эсмонд обрабатывал Дэвида. Они посетили все рауты, балы, музыкальные вечера и театры в Лондоне, при том что одну часть этого времени граф разыгрывал из себя совершенство, а другую — флиртовал со всеми женщинами в возрасте от восемнадцати до восьмидесяти лет. Эсмонд даже взял Дэвида с собой в бальные залы «Олмакс» — этот бастион респектабельности, где Лейла Боумонт никогда не бывала и куда бы ее вообще не пустили, потому что она была низкого происхождения. Да и что ей было делать в этих душных залах? Однако Дэвида в свое время она всеми возможными способами старалась заставить туда ходить, чтобы он мог знакомиться с приличными молодыми девушками и общаться с молодыми людьми своего круга. Но Эйвори всячески сопротивлялся, заявляя, что лучше умрет. Ни его родители, ни Лейла не могли убедить его появляться на этой светской ярмарке невест, но стоило только Эсмонду попросить сопровождать его, как маркиз сразу же согласился. И это Эсмонд, которого Дэвид едва знал. Дэвид же интересовал Эсмонда только как подозреваемый в убийстве. На самом деле Исмал ни в грош не ставил маркиза и не задумываясь готов был бросить его в ту же минуту, как появится более перспективный подозреваемый. Лейла стояла у окна и невидящими глазами смотрела на окутанную туманом площадь. Она все время прокручивала в голове свой последний разговор с Эсмондом. И винила себя за то, что была с ним резка. Она сказала, что ищет справедливости, что хочет узнать правду, но ей трудно


было смотреть этой правде в глаза, если оказывалось, что она неприглядна и может причинить боль тому, кто был ей небезразличен. Но больше всего Лейла боялась боли, которую принесет ей очередной визит Эсмонда. Закрыв глаза, Лейла прислонилась лбом к холодному стеклу. Уходи. Останься. Не приходи. Вернись. Вернись. Она упрекала себя за то, что позволила Эсмонду сделать себя слабой. Фрэнсису она никогда этого не позволяла. Она не отступала до самого конца. Независимо от того, как она себя чувствовала, она всегда вела себя так, будто она сильная. Открыв глаза, Лейла отвернулась от окна, от тумана и мрака улицы. Она сильная. Немного трусливая, подлая, но не во всем. От отца она унаследовала не только любовь к плотским наслаждениям. Он передал ей ум и твердый характер. Если он был настолько умен и изворотлив, что замышлял столько преступлений и всегда выходил сухим из воды, неужели его дочь окажется недостаточно умной и упорной, чтобы раскрыть одноединственное убийство? И неужели после десяти лет жизни с Фрэнсисом она не справится с Эсмондом? Она умеет скрывать свои чувства, скрывать и казаться неуязвимой. Она скопила огромный арсенал средств для борьбы с мужчинами. Так неужели не найдется оружия или тактики, чтобы защититься от Эсмонда? Через полчаса после отъезда лорда Эйвори мадам Боумонт отправилась на кухню. Гаспар отставил в сторону сковородку, которую чистил, и, вскочив, встал навытяжку. Элоиза отложила нож, вытерла руки о фартук и в недоумении уставилась на хозяйку. — Полагаю, вы знаете, как передать графу Эсмонду, что я хочу его видеть? — надменно спросила Лейла. — Да, мадам. — Спасибо, — ответила Лейла и удалилась. Гаспар посмотрел на жену. Но Элоиза не отвечала до тех пор, пока шаги хозяйки не стихли. — Я же тебе говорила. — Он не придет, малышка. — Он не захочет прийти, — возразила Элоиза. — Но на этот раз, я думаю, хозяин не сможет поступить так, как желает. Ну, что ты стоишь как дурак? Ступай. — Элоиза снова взялась за нож. — Иди и скажи ему. Когда Гаспар вышел за дверь, Элоиза улыбнулась. — Хотелось бы мне взглянуть на лицо месье, когда он услышит это известие, — пробормотала она. В тот же вечер, в одиннадцать часов, Исмал появился на пороге студии Лейлы Боумонт. Он казался вполне спокойным, однако это была только видимость. Внутри он был подобен утихнувшему на время вулкану. Десять дней он не появлялся у Лейлы и занимал себя всякими делами. Окружающие находили его веселым и компанейским, но на самом деле Исмал был несчастен. Когда он был рядом с Лейлой, он был раздражен и нетерпелив, но вдали от нее — он стал беспокойным и одиноким. Первое было хуже, но именно это, очевидно, было ему нужно, раз он прибежал к Лейле, как только она его поманила. Воля и разум Исмала едва выдержали несколько часов после прихода Гаспара. И вот он здесь, совершенно сломленный. Как он по ней скучал! Исмалу не хватало даже беспорядка в студии, потому что это был ее беспорядок, место, где она работала, где была сама собою. Тем не менее Исмал повел себя так, словно был недоволен тем,что Лейла помешала ему


веселиться с друзьями. Она сидела за своим рабочим столом, выпрямив спину и высоко подняв голову. — Мадам, — кивнул он. — Месье. Он ни за что к ней не подойдет близко. Еще несколько шагов, и он опять почувствует запах ее духов. Исмал подошел к софе и сел. Наступило молчание. Через минуту или две он услышал — головы он не поднял, — как зашуршали юбки, как был отодвинут стул и раздались ее шаги. Потом, когда Лейла ступила на ковер, шаги уже не были слышны, но зато до Исмала дошел аромат ее духов. Проклятый сквозняк, подумал он. Лейла остановилась в нескольких шагах от Исмала. — Прошу прощения. Нижайше прошу вас извинить меня за то, что я оскорбила вашу чувствительную натуру, пытаясь учить вас тому, как надо вести дело. Вы — гений подобного рода дознаний, а всем известно, что гении чрезвычайно ранимые существа. Исмал поднял голову и встретился взглядом с ее горящими карими глазами. Боже, как он хотел ее… дерзкую… страстную. — Вы верно подметили. Я действительно очень чувствителен, но вы так мило попросили прощения, что я не могу устоять. Я вас прощаю, мадам. — Вы сняли камень с моей души. А я прощаю вас. — Но я не извинялся. — Я и за это вас прощаю, — небрежно бросила Лейла. — Да вы просто святая, — пробормотал Эсмонд. — Возможно. Вы, к сожалению, нет. Но я готова этим пренебречь и помочь вам. Это будет по-христиански. — Ваше великодушие меня потрясает. — Сомневаюсь, что вас может что-либо потрясти. — Лейла отошла. Эсмонд подумал, что она хочет встать у камина, но она сбросила на ковер стопку холстов и за ней оказалась удобная скамеечка. — Если вы хотите чем-нибудь в меня запустить, то лучше возьмите бюст Микеланджело, мне кажется, он не такой тяжелый. Лейла придвинула скамеечку к софе. — Я не собираюсь ничего швырять. Просто смиренно сяду у ваших ног и перескажу то, что мне стало известно за то время, пока мы не виделись. Говоря это, она села и сложила руки на коленях. Потом повернула лицо к Эсмонду и с наигранным выражением покорности спросила: — С чего, по-вашему, мне стоит начать? Было бы хорошо, если бы вы для начала отодвинулись, подумал Исмал. Светлая головка Лейлы была совсем рядом — стоило лишь протянуть руку. — На ваше усмотрение. — Тогда начну с Шербурна. Что вы о нем знаете? К черту Шербурна! Зачем ему знать о Шербурне? Ему нужны ее руки, ее волосы, ее губы. Как он может думать о расследовании, если его голова кружится от ее запаха, если ему хочется ее обнять, как он делал это в своих мечтах все десять ночей, да и все ночи до этого! — Шербурн был другом вашего мужа? То есть до того времени, как месье Боумонт его оскорбил? Очевидно, соблазнил его жену, потому что их дружба на этом и кончилась. Шербурн устроил скандал. Я также слышал, что неделю назад он нанес вам визит. Губы Лейлы изогнулись в улыбке.


— Вас забавляет, что ваш муж совратил леди Шербурн? — удивился Исмал. — Меня забавляет то, что все это время вы вели себя так, будто меня не существует. Вы дали мне повод поверить, что я могу вам помочь, а на самом деле шпионили за мной. Полагаю, Гаспар и Элоиза докладывают вам обо мне ежедневно? — Я прекрасно знаю, что вы существуете, мадам. Также хорошо, как если бы вы были занозой в моей ступне. — Тогда я удивлена, почему вы не пришли ко мне, как только узнали о визите Шербурна? Неужели вам не любопытно, что я могла у него выведать? — Вы не послали за мной. — Разве я отвечаю за расследование? Я ведь непредсказуемая и безрассудная, помните? Вы, наверное, и прежде имели дело с трудными помощниками, но справлялись с ними. Если вам удалось затащить Дэвида на бал в «Олмакс», вы наверняка смогли бы и меня заставить ответить на некоторые вопросы. — Вы отлично знаете, что я не могу с вами справиться. Вы делаете из меня дурака, как из любого мужчины. Даже ваш муж становился глупцом. Зная правду о вашем отце, он мог бы управлять вами, но у него ничего не получилось. — В хорошенькое я попала бы положение, если бы я позволила Фрэнсису… — Даже Квентин, один из самых могущественных и умных мужчин Англии, не смог с вами справиться. Неудивительно, что вы околдовали Эйвори… — Я? Околдовала Эйвори? О чем вы говорите? — И Шербурна тоже. Трудно поверить в то, что это совпадение, но, вернувшись от вас, он оставался с женой всю ночь, и следующие сутки и с тех пор вообще с ней не расстается. — Правда? — просияла Лейла. — Так они помирились?! У нее был такой торжествующий вид, что Исмал понял: каким-то образом во время короткого визита Шербурна ей удалось привести его в чувство. — Да, — довольно уныло ответил Исмал, понимая, что он находится в таком же положении… да к тому же еще и ревнует. — Значит, вы опровергли собственное утверждение. Он не глуп. Наоборот, он одумался. И Лейла рассказала Эсмонду о своей встрече с Шербурном. Исмал пытался сосредоточиться, но в его памяти остался лишь один эпизод, который и вызвал его вопрос: — Вы держали его за руку? — Чтобы заставить его выслушать меня. Думаю, это получилось непроизвольно. Признаюсь, что леди так не поступают. Но это сработало, а остальное не имеет значения. — Нет, это не было непроизвольным жестом. Ваши руки особенные. Через них вы передаете свою волю. Думаю, вы знаете их силу. Во всяком случае, я на это надеюсь. А если нет, то должен заметить, что вы были ужасно неосторожны. — Силу? — переспросила Лейла и принялась разглядывать свои руки, не замечая раздражения Эсмонда. Ее взгляд упал на правую руку Исмала. — Вы тоже это умеете — использовать силу воли. Только в отличие от меня вы знаете, что происходит с другим человеком, когда вы берете его за руку. Вы никогда ничего не делаете, не просчитав заранее? — Опишите булавку для галстука, которой Шербурн изуродовал портрет жены. Лейла на секунду опешила, но тут же склонила голову со смиренным видом: — Да, сэр. Разумеется, сэр. Эсмонду хотелось стащить ее со скамеечки на ковер. Но он откинулся на спинку софы, закрыл глаза и заставил себя слушать, как Лейла детально описывает булавку. Это была мужская булавка, рассказывала она, но ею не был заколот галстук Шербурна. Та, что находилась в его галстуке, была с большим изумрудом, а ту; которой он изуродовал портрет


жены, Шербурн достал из кармана и она была просто золотой, но ее форму Лейла не успела как следует рассмотреть. Возможно это был цветок или лист, точно она не была уверена. Исмал заставил свой мозг проанализировать сказанное. Немного поразмыслив, он спросил: — Почему вы решили, что леди Шербурн нуждалась лишь в прощении и сочувствии? — Она, несомненно, очень любит своего мужа, а он не только пренебрегал ею, но и афишировал свои любовные связи. Я уверена, что она намеревалась просто немного пофлиртовать с Фрэнсисом, в надежде вызвать ревность Шербурна или по крайней мере добиться его внимания. Сомневаюсь, что леди Шербурн понимала, что за человек Фрэнсис. Очень немногие это знают. Женщины почему-то видели в нем только то, что он позволял им видеть — до тех пор, пока не становилось слишком поздно. — Вы думаете, что Боумонт ее соблазнил, а леди Шербурн слишком поздно осознала свою ошибку? — Если он вообще ее соблазнял. Очень трудно соблазнить воспитанную в строгости молодую женщину из высшего света, которая безумно любит своего мужа, вы не находите? Не говоря уже о том, что Фрэнсису было сорок, а выглядел он на все шестьдесят. Адонисом его никак нельзя было назвать. — Вы что-то подозреваете? У Лейлы потемнели глаза. — Знаете, Фрэнсис напоил меня после первого раза, когда я отвергла его притязания. И пока я была в беспамятстве, добился своего. Но всего лишь раз. А с леди Шербурн ему и одного раза было достаточно. «Вот почему мадам так мало пьет», — подумал Исмал. — Если это так, то муж леди Шербурн, возможно, застал ее пьяной и в таком виде, который ясно показывал, что она совсем недавно была с другим мужчиной. — Шербурн знал, что это был Фрэнсис, хотя я сомневаюсь что об этом ему сказала жена. Я могу лишь предположить, что булавка принадлежала Фрэнсису… что муж нарочно обронил ее… чтобы Шербурн догадался, что она принадлежит именно ему. Исмал вспомнил о магазине в Париже, где Боумонту очень понравился какой-то эротический брелок. — Я могу высказать догадку, почему Шербурн узнал булавку. У вашего мужа было пристрастие к… необычным антикварным вещицам. — Можете не выражаться так деликатно. Я знала о вкусах мужа. Восточные божества плодородия в горке — самые невинные из всех его приобретений. У него также были коллекции непристойных часов и весьма сомнительных табакерок. И обычные порнографические книги. В отличие от восточных богов и богинь эти предметы не выставлялись напоказ. Он наслаждался ими в одиночестве. Иногда с особо приближенными друзьями. — Хотелось бы посмотреть на эти вещи. — Ради Бога. Сначала я хотела все выбросить, но потом подумала, что некоторые предметы являются музейными редкостями, хотя трудно себе представить музей, который решился бы выставить подобные экспонаты. Все они находятся в его комнате. Вас проводить? Исмал покачал головой. — Я хочу, чтобы вы передали их лорду Эйвори. Я попрошу его навестить вас в ближайшие дни. Когда он приедет, вы попросите его позаботиться об этих предметах. Чтобы услужить вам, он на это согласится, хотя будет страшно смущен. Потом он обратится ко мне за советом. Пока я буду рассматривать вещи, он, возможно, расскажет мне что-нибудь, представляющее интерес. — До чего же умно, — с легким сарказмом заметила Лейла. — И как расчетливо. — На что я действительно рассчитываю — это на расположение к вам лорда Эйвори. — И на его зависимость от вашей неизменной мудрости, — парировала Лейла.


— Полагаю, что вы ревнуете, — улыбнулся Эсмонд. — Вы хотите, чтобы я проводил время только с вами и ни с кем другим. — Умно, расчетливо и самоуверенно. — Сами виноваты. Если бы вы послали за мной раньше, вы бы так сильно по мне не соскучились. — Однако вы сразу же примчались. Может быть, вы соскучились по мне? — Да, — тихо ответил Эсмонд. — Очень. — Потому что вам нужна моя помощь. Признайтесь. Вы не узнали бы про булавку, если бы я о ней вам не рассказала. Исмал вздохнул. Потом встал с софы и опустился на колени возле скамеечки. Лейла напряглась. Эсмонд наклонился ниже, упиваясь свежим ароматом ее волос, смешанным с терпким запахом жасмина, мирта и запахом ее тела. Он уже не мог быть ни мудрым, ни благородным. Он перестал бороться с собой с того самого момента, как Лейла, глядя на него своими карими глазами, начала на него наступление своим дерзким извинением. Без всяких усилий и хитростей она сломила его сопротивление. Сейчас самым главным было сломить ее. — Вы мне нужны. Я признаюсь. Лейла посмотрела поверх его головы. — Я послала за вами, чтобы мы обсудили расследование. Чтобы передать вам информацию. И все. Эсмонд молчал. Он лишь сосредоточил всю свою волю на том, что ему было нужно. Наступило долгое, напряженное молчание. Потом его голова опустилась чуть ниже, и Лейла почувствовала дыхание Эсмонда у себя над ухом. «Не надо…» — подумала она, но не могла выговорить эти слова, а лишь почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Исмал коснулся носом ее щеки и потерся, словно кошка. «Пожалуйста, не надо», — мысленно молила Лейла, борясь с желанием поднять руку и погладить его по волосам и шее. Она приготовила весь свой арсенал, чтобы отразить нападение, но это не было нападением. Его запах, исходящее от него тепло и это дразнящее прикосновение к ее коже околдовали Лейлу и обратили ее же оружие против нее. По взгляду Эсмонда она поняла, что он заметил, какая в ней происходит борьба, и выжидает. Он не шевелился. Казалось, что он не дышит, но Лейла чувствовала, как давление на нее растет. Это была борьба — его воли против ее воли. Но его воля оказалась более мощной — давящей, мужской, беспощадной. Лейла напряглась, но это было бесполезно. Она родилась слабой. Грех был у нее в крови. Эсмонд был красивым и сильным, и Лейла хотела его. Его губы коснулись ее щеки, обещая нежность. И это обещание будто открыло внутри ее пустоту, которую она успешно скрывала даже от себя. До этого момента. Лейла непроизвольно подняла руку, чтобы схватить Эсмонда за рукав, как будто его сильное тело было спасательным кругом в бескрайнем море ее одиночества. И тогда он подхватил ее, будто она и на самом деле тонула, и, подняв со скамеечки, заключил в свои объятия. Когда его губы коснулись ее рта, это не было наказанием, как в тот первый раз. Это была какая-то нежная, чувственная игра, словно он понял, как она одинока. Никакой страсти, только тепло, непринужденность, истома. Весь мир вокруг нее затих и успокоился. В прошлый раз Лейла прикоснулась к огню — мгновенному, обжигающему и пугающему, и это быстро привело ее в чувство. На этот раз все


было по-другому. Сейчас ей хотелось больше тепла и она крепче прижалась к Эсмонду, чтобы испытать тяжесть его тела, чтобы он сломил ее. «Еще, еще. Возьми меня!» А он все играл ее губами, проникал языком в бархатистую темноту ее рта, словно в мире не было ничего другого, словно этот глубокий неспешный поцелуй может длиться вечно. Лейла сгорала от желания, а Эсмонду, казалось, ничего не было нужно, кроме этого поцелуя. Кроме, может быть, того, чтобы заставить ее умолять, предостерег ее голос, тихо прозвучавший где-то в подсознании. И тогда Лейла поняла, что он делает. Эсмонд вел ее сознательно. Он все еще баюкал ее в своих объятиях, словно ребенка, но в это время каким-то образом успел опустить ее на ковер и она прильнула к нему, уже пылая огнем. Он разжигал этот огонь маленькими, еле ощутимыми движениями, а она ничего не замечала до тех пор, пока ее не стало лихорадить от вожделения. Фрэнсис предупреждал ее… Наслаждение… это яд. Да, так оно и есть. И оно опьяняет, как опиум, говорил он. Лейла вырвалась из объятий и с трудом заставила себя сесть. Эсмонд тоже сел и посмотрел на нее невинным взглядом. — Вы сделали это… нарочно? — Конечно. Не думаете же вы, что я поцеловал вас случайно. — Я не это имею в виду. Вы хотели, чтобы я потеряла способность думать. — Естественно, — со сводящим с ума спокойствием сказал Эсмонд. — Я очень сомневаюсь, что вы стали бы заниматься со мной любовью, если бы вы могли рассуждать здраво. — Любовью? — А что же еще? — Вы не этого хотели. — Напомнив себе, что под словом «любовь» обычно подразумевают прелюбодеяние, Лейла встала, хотя ноги ее почти не слушались. — Вы хотели что-то… доказать. Преподать мне урок. — Не представляю, чему бы я мог вас научить? Вы были замужем десять лет. Можно предположить, что вы знаете, как занимаются любовью. Во всяком случае, вы знаете толк в любовных играх. И Эсмонд посмотрел на нее с почти мальчишеской обезоруживающей улыбкой. Но в его взгляде Лейла не увидела озорства. Это был чистой воды обман. — Куда мне до вас, — съязвила она. — Что верно, то верно. Он легко поднялся. Лейла же чувствовала себя слабой и неуклюжей, и у нее по-прежнему подгибались колени. — Все же воля у вас несгибаемая, — признался Эсмонд. — Вас трудно сломить. Пришлось много поработать — и всего за один невинный поцелуй. С вами было легче, когда вы сердились, но тогда я тоже сердился, а в таком состоянии думать не возможно. В следующий раз мне, возможно, придется вас рассердить, но так, чтобы самому остаться спокойным. Лейла посмотрела на него с недоумением. Этот дьявол не только планирует свой следующий маневр, у него хватает наглости предупредить о своих намерениях! — Никакого следующего раза не будет, — холодно возразила Лейла. Но ее сердце не переставало колотиться. Что она будет делать, если он начнет настаивать? Как она сможет его остановить? Как она вообще могла допустить то, что он с ней сделал? — И первого-то раза не должно было быть, — поспешно добавила Лейла и отошла к камину. — Это непрофессионально. И вы не считаетесь с моими желаниями. На тот случай, если я не дала ясно понять — а я уверена, что сделала это — я не собираюсь иметь любовной


связи ни с вами, ни с кем-либо другим, Короче говоря, мой ответ — «нет», а не «может быть» или «когда-нибудь». НЕТ. — Понял. Сопротивление будет большим. — Будет категорический отказ, черт бы вас побрал! — Ах да, я именно это имел в виду. Мой английский не всегда так точен, как хотелось бы, но понимаю я все. Лейла и не сомневалась, что Эсмонд все хорошо понимает. — Рада это слышать. А теперь, когда мы пришли к согласию и я рассказала вам все, что знала о Шербурне, полагаю, вам пора уходить. — Да, так будет лучше. Вы дали мне много пищи для ума. — Эсмонд оглядел ее с головы до ног, так что у Лейлы по всему телу побежали мурашки. — Да. Шербурн. Булавка для галстука. Вам придется установить, принадлежала ли она Фрэнсису. — У Эйвори наверняка есть ответ на этот вопрос. Я устрою так, чтобы он приехал к вам дня через три. Будет выглядеть странно, если он приедет раньше. Вам это подходит? — В настоящее время мой календарь встреч не перегружен. — А у меня запланированы встречи на завтрашний вечер и на следующий, когда я буду обедать с его величеством. Вряд ли я смогу вырваться от него до рассвета, особенно если у него будет настроение поболтать. Во всяком случае, я полагаю, что вы предпочли бы, чтобы я не появлялся у вас до тех пор, пока у нас не найдется повода для встречи. Я имею в виду наше расследование. — Спокойной ночи, — кивнула Лейла и принялась поправлять складки на юбке, чтобы не подавать Эсмонду руки. Он поклонился: — До свидания, мадам. Приятных вам снов. Лорд Эйвори явился к мадам через три дня. И как предсказывал Исмал, маркиз сразу же после этого приехал к нему. После короткого обсуждения Нику приказали принести из кареты вещи Боумонта. И сейчас маркиз был занят тем, что расставлял на столе в библиотеке привезенные им вещи из коллекции Боумонта. — Хорошо, что мадам их не выбросила, — сказал Исмал, рассматривая наручные часы. — Коллекция довольно ценная: в основном все предметы старины, причем весьма искусно сделанные. Лорд Эйвори, казалось, его не слушал. В явном замешательстве он смотрел на пустую табакерку. — Чего-то не хватает? — спросил Исмал. Маркиз удивленно поднял голову. — Иногда я думаю, что вы умеете читать мысли. — Я просто увидел выражение вашего лица. Сначала вы как будто чего-то искали, а потом пришли в недоумение. — Все это не важно. Ее могли потерять. Я имею в виду булавку. Она была такая вульгарная. — Бог с ней. За то, что осталось, мы выручим неплохие деньги. Я думаю сейчас, когда у мадам нет заказов, они ей пригодятся. «На что она вообще живет? — подумал Исмал, неожиданно почувствовав себя виноватым. — Надо будет выяснить ее финансовое положение». А заодно и Фрэнсиса Боумонта. Он жил на проценты от доходов дома «Двадцать восемь», который Исмал уничтожил. Если Боумонт приехал в Англию с небольшими деньгами, он наверняка занялся бы своим любимым делом — шантажом, и ему понадобилась бы не одна жертва чтобы иметь средства на свои дорогостоящие удовольствия.


— Я надеюсь, что миссис Боумонт никогда не видела этих вещей, — сказал Эйвори. Взяв в руки «Философию будуара», он пролистал книгу и нахмурился. — Да, лучше бы она это не видела. Я не знал» куда глаза девать, когда она все это мне вынесла. Надо же, из всех писателей Боумонт выбрал маркиза де Сада. — Эйвори захлопнул книгу и взял другую. — Ну конечно, Жюстина. Я и не знал, что Фрэнсис был таким грязным лицемером. И все это время — целых два года — я не имел ни малейшего представления о том, на что он был способен. Интересно, кто-нибудь догадывался? — Вы имеете в виду его связи с мужчинами? Думаю, немногие. Полагаю, что это был один из немногих случаев, когда Боумонт проявлял осторожность. — Но вы-то знали. Значит, могли знать и другие. В этом случае все наверняка подозревали и меня. Я же бывал с ним повсюду. Вы-то уж во всяком случае об этом думали. — Я считаю, что это не имеет отношения к нашей дружбе. Я заметил, что в последнее время вас не интересуют ни мужчины, ни женщины. Кроме одной молодой особы, с которой я не имел счастья быть знакомым. Маркиз перестал ходить по комнате. — Это Петиция Вудли, младшая сестра леди Кэррол, — уточнил Эсмонд. — Она явно вас интересует: когда упоминается ее имя, вы настораживаетесь. — Я не… то есть как вы?.. Я и не знал, что это так заметно. — Эйвори покраснел. — Вы, как всегда, правы. Но ничего из этого не получится. Меня считают неподходящим женихом, и это еще мягко сказано. Как только я проявил интерес к Летиции, они тут же отослали ее к тетке в Дорсет. Впрочем, чему тут удивляться, — добавил Эйвори с горечью в голосе. — Леди Кэррол презирала Фрэнсиса, а я действительно был его закадычным другом. И как бы вызывающе она себя ни вела, она защищает свою сестру. — Наверное, так оно и есть, раз она отправила сестру в Дорсет, когда вы проявили к ней интерес. — Уверяю вас, я ничего такого не сделал. Я очень уважаю мисс Вудли. Но надежды нет никакой, я это знаю. И Фрэнсис виноват в этом лишь отчасти. А может, и вовсе не виноват. Я не гожусь… в общем, об этом не может быть и речи. — Эйвори сник. — Извините меня. — У сердца свои законы, — подбодрил Дэвида Исмал. — Если бы оно следовало тому, что люди считают разумным, его никогда нельзя было бы разбить. И оно никогда бы не болело. — Если бы я был разумным два года назад… но я не был. Я встретился с Боумонтом вскоре после того, как потерял близкого друга. Он… он застрелился. Бормоча слова сочувствия, Исмал мысленно сопоставлял факты: два года назад… самоубийство… в Париже, ведь Эйвори был знаком с Боумонтом до его переезда в Лондон. В Париже каждый год было много самоубийств. Но один молодой человек, совладелец «Двадцать восемь», застрелился потому, что украли какие-то важные правительственные документы, бывшие у него на хранении. Украли из-за Боумонта. Поэтому Исмал не был удивлен, услышав рассказ Эйвори о том, как неожиданно и трагически оборвалась карьера многообещающего молодого дипломата, и даже назвал его имя: Эдмунд Карстерс. — Мы были друзьями со школьных лет, — продолжал Эйвори. — Я не очень легко схожусь с людьми, но если начинаю дружить, то крепко привязываюсь к человеку. Меня потрясла смерть Эдмунда. Я стал пить. В одном месте, где мы часто бывали с Эдмундом, я познакомился с Фрэнсисом. Маркиз взял в руки табакерку, и его губы скривила презрительная улыбка. — Отец предупреждал, что Фрэнсис утянет меня вниз по тропе греха. Но я охотно проводил с ним время. И притвориться, что в моем пьянстве виноваты Боумонт или мое горе,


было бы неверным. Но что сделано, то сделано. Иногда мне кажется, что это был кто-то другой, а вовсе не я. Я и теперь не знаю, какой я на самом деле и чего я хочу. Было бы несправедливо жениться на ком-либо, особенно… — Голос Дэвида дрогнул. — Тем более на особе, о которой я очень высокого мнения. Да он просто влюблен, это же ясно как божий день! Исмала удивило, как взволнованно Эйвори говорил о Петиции. Обычно маркиз держал себя в руках, а сейчас он был чуть ли не на грани слез. — Я согласен с вами, что было бы несправедливо привязать к себе молодую девушку, если вы не уверены в себе. — Хорошо, что ее увезли в Дорсет. Когда она была в Лондоне, было трудно… оставаться благоразумным. Возможна, это просто юношеское увлечение, и не стоит относиться к нему слишком серьезно. Но если бы леди Кэррол была чуточку менее враждебной, я бы начал ухаживать и тем самым совершил бы непростительную ошибку. — Я не знал, что она вас недолюбливает. Эйвори скорчил гримасу. — Я узнал об этом только в прошлом декабре, на балу. Я совершил ошибку, дважды пригласив на танец мисс Вудли. Леди Кэррол отвела меня в сторону и пригрозила, что отхлещет меня кнутом, если я когда-нибудь еще подойду к ее сестре. И она это сделает, поверьте мне. Леди Кэррол больше похожа на своего отца, чем ее братья. Это она руководит семьей. Так или иначе, она решила увезти сестру на тот случай, если я буду настолько глуп и не послушаюсь ее. Однако Исмал был уверен, что леди Кэррол поступила так не только по этой причине. Должна была быть другая, более веская причина, чем просто неприемлемый поклонник. И у Эйвори должна была быть веская причина отказаться от девушки, хотя он был по уши в нее влюблен. Прошло больше двух месяцев, как ее увезли, а он все еще чувствует себя несчастным. — Не могут же молодую девушку запереть в деревне навечно, — сказал Исмал. — Сомневаюсь, что леди Кэррол хочет сделать из нее старую деву. А в глухой деревушке мисс Вудли вряд ли сможет познакомиться с приличным женихом. — Нет, думаю, она вернется к началу сезона [5]. И наверняка выйдет замуж еще до конца года. Я был не единственным, кто… восхищался ею. Она красива, умна, а когда смеется… Оглядев расставленные на столе предметы, маркиз сказал: — Я думаю, табакерками мог бы заинтересоваться лорд Линглэй. У него довольно большая коллекция. Я даже уверен, что они вызовут у него восторг. — Хорошее предложение. Маркиз посмотрел на часы, стоявшие на каминной полке. — Становится поздно. Вам пора переодеваться. Не каждый день его величество приглашает на обед. Вы же не хотите опоздать. — Нет, я должен поспеть к торжественному выходу его величества. А вы, друг мой, обедаете с Селлоуби? — И с дюжиной других джентльменов — вы это имеете в виду? Нет, я проведу тихий вечер дома, за книгой. Эйвори выглядел спокойным, его голос стал ровным, но глаза были печальны. Он вернется в пустой дом и будет думать о своей потерянной любви — или о чем-то другом, что его мучает, подумал Исмал. И все покажется ему еще более мрачным и безнадежным. Спасти Дэвида было бы благим делом. Уже не говоря о том, что чем спокойнее он будет, тем больше будет склонен доверять Исмалу свои секреты. — Так оставайтесь у меня, — предложил Исмал. — Ник не может со мной поехать, а если он будет занят приготовлением обеда — а он наверняка захочет блеснуть своими кулинарными способностями, — меньше шансов, что он выкинет что-нибудь такое…


— Остаться здесь? Пока вас нет? Нет, я не хочу навязываться. У меня столько слуг, которым я плачу за то, чтобы… — Я бы не предлагал, если бы мне не хотелось как-то развеять ваше одиночество. Ник бывает забавен, особенно если он в хорошем расположении духа. Он вас и накормит, и развлечет. А когда я вернусь, я расскажу вам о всех сплетнях, которые услышу от его величества. Король Англии питал особое расположение к вдовствующей герцогине Норбури, матери Петиции Вудли, и поэтому живо интересовался ее семейными делами. Для маркиза это означало одно — он сможет узнать что-нибудь о Петиции. И он клюнул на наживку Исмала. — Это, конечно, более заманчиво, чем… Хорошо, я остаюсь. Очень любезно с вашей стороны предложить мне провести вечер в вашем доме.


Глава 9 Следующим вечером Исмал полулежал на софе в ��тудии, наблюдая за Лейлой Боумонт. Она сидела у мольберта и писала маслом, но Исмал знал, что не он является ее моделью. Лейла писала натюрморт, который представлял собой беспорядочное нагромождение разной стеклянной посуды. Исмал был у мадам уже час и заметил, что она еле сдерживается, чтобы не устроить скандал. — Вы заставили Дэвида остаться у вас дома? — возмутилась Лейла. — При том, что он был так возбужден? Разве он вам не надоел? — В этом виноваты вы. Это вы заставляете меня жалеть его. — Жалеть? — Он был расстроен. Вы посчитали бы меня бессердечным, если бы я позволил ему вернуться в свой пустой дом и горевать о Летиции Вудли, виня себя в своих ужасных грехах. Один из которых, позвольте вам напомнить, может оказаться убийством. Кто знает, а вдруг маркиз подсыпал бы мне в кофе яду или перерезал мне горло? Но вместо того чтобы сказать «Эсмонд, вы храбрый человек», вы говорите «Эсмонд, вы негодяй». — Эсмонд, — сказала Лейла, — вы провокатор. Слабая улыбка, еле различимая на таком расстоянии, была единственным признаком того, что он заметил: она сказала не «месье», а «Эсмонд». Наконец-то! — Вы раздражены, потому что ничего не знали об увлечении маркиза Летицией Вудли. Вам не нравится, что он признался в этом мне, а не вам. Но вы не провели с ним столько времени, сколько я. Вы чувствовали, что он чем-то обеспокоен, но у вас не было возможности понять, в чем причина его подавленности. К тому же вы не такая хитрая и ловкая, как я. Лейла схватила тряпку и стала яростно вытирать кисть. — Да, я раздражена. Я не могу понять, почему Фиона даже не намекнула мне ни на то, что Дэвид интересуется ее сестрой, ни на то, что она его невзлюбила только потому, что он был другом Фрэнсиса. Это на нее не похоже. — Она не говорила вам, почему ее сестру отправили в Дорсет? — Понятия не имела о том, что ее отправили. Я решила, что она просто поехала навестить тетку. — И это накануне Рождества? В глухую деревушку за много миль от своей семьи и друзей? — Я об этом не задумывалась. — Как интересно, сколько всего произошло за это время, — задумчиво произнес Исмал. — Семейные неурядицы Шербурнов, заточение мисс Вудли в Дорсете, ваш муж стал персоной нон грата для Шербурна и его друзей. — Немного помолчав, Эсмонд добавил: — Ваше решение перестать писать портреты. — Последнее более чем очевидно, — возразила Лейла. — Чувство самосохранения. Когда враги Фрэнсиса стали вымещать на мне свое недовольство им, я совершила стратегическое отступление. — Дело действительно подошло к критической точке, — согласился Исмал. Лейла взяла другую кисть. — Да, я думаю, что это был кризис. Когда Шербурн заявился в студию и испортил мою работу, я поняла, что Фрэнсис переступил опасную черту. В этих делах существует некий кодекс поведения. Замужним женщинам разрешены не афишируемые любовные связи, но только после того, как они произведут на свет по крайней мере одного наследника, обеспечивающего продолжение рода. У леди Шербурн пока нет детей, и по правилам


джентльмены должны держаться в рамках приличия. Переступить границу приличий уже само по себе плохо, но сделать это по отношению к жене влиятельного друга — равносильно самоуничтожению. Лейла начала очищать палитру. Исмал молчал, выжидая, не расскажет ли она и о других связях своего мужа. И был прав. — Возможно, Фиона отправила Петицию в Дорсет вовсе не из-за Дэвида, а по другой причине. Фрэнсис имел зуб на Фиону. Незадолго до смерти он приказал мне держаться от нее подальше. — А он объяснил почему? — Не притворяйтесь глупцом. Фрэнсис считал, что Фиона пытается свести меня с вами. Так оно и было на самом деле, и вам это прекрасно известно. — Леди Кэррол мне очень нравится. — Она уже много лет пытается уговорить меня завести любовника. С единственной целью — насолить Фрэнсису. Но только вы по-настоящему задели за живое моего мужа. А Фиона, разумеется, пришла от этого в восторг. — А я был рад ей угодить. — Эсмонд. — Мадам. — Это становится скучным, Эсмонд. Я пытаюсь думать о деле. — Лейла бросила палитру и стала расхаживать по комнате вдоль зашторенных окон. Наблюдать за ней было куда интереснее, чем за Эйвори: каждый раз, как она резко поворачивалась, ее юбки шелестели, а шпильки то и дело разлетались в разные стороны. — У Фионы привычка защищать тех, кого она любит. Я принадлежу к их числу. Она никогда не говорила мне о своих подозрениях насчет леди Шербурн и Фрэнсиса до его смерти. До этого я не знала, что Шербурн публично унизил Фрэнсиса. А когда я думаю о том времени сейчас, я припоминаю, что она постоянно настойчиво предлагала мне поехать то на один прием, то на другой — туда, где не было Фрэнсиса, — и все время меня пилила, чтобы я его бросила и переехала жить к ней. В то время я приписывала ее настойчивость только ее нелюбви к нему. А теперь мне кажется более вероятным, что Фиону всерьез беспокоило то, что я живу с человеком, который день ото дня становился все более непредсказуемым и опасным. — Судя по тому, что слышал я, именно в этом было все дело. — Тогда понятно, почему Фиона отправила в деревню Летицию. Она хотела уберечь ее от Фрэнсиса. — Вы сказали, что он затаил злобу против леди Кэррол. Вы считаете, что она боялась, что он постарается отомстить ей, воспользовавшись ее сестрой? — Только так Фрэнсис мог причинить ей боль. — Значит, вы полагаете, что ссылка мисс Вудли не связана с интересом к ней лорда Эйвори? Не переставая ходить, Лейла задумалась. — Черт… Не знаю. Фиона просто обожает Петицию. А Дэвид ведь и вправду дружил с Фрэнсисом после того, как все другие от него отвернулись. Даже я удивлялась тому, что происходит с Дэвидом. Если бы он действительно хотел жениться на Петиции, казалось бы, он должен был изо всех сил стараться заслужить одобрение ее семьи: порвал бы сомнительные отношения, забыл бы свои дурные привычки, одним словом, показал бы, что он изменился к лучшему. — Эйвори считает ситуацию безнадежной. Он даже со мной не хочет делиться тем, что его тревожит.


— Но у вас должна быть какая-то теория на этот счет. Какой тяжкий грех не дает ему покоя? — Таким грехом может быть убийство. — В начале декабря Дэвида не могло беспокоить убийство. Если только вы не думаете, что он убивал людей уже много месяцев подряд. — И это возможно. А вдруг он безумен? — Исмал улегся поудобнее. — А может быть, дело в женщинах? Наступило долгое молчание. Лейла перестала ходить, села на табурет и схватила альбом для эскизов. — А вы что думаете? — спросил ее Исмал. — Если Дэвид не может заставить себя говорить о таких вещах даже с вами, это, должно быть, действительно что-то ужасное, — ответила она язвительно. — И если вы не можете понять, что его тревожит, то что делать мне? У меня в этих делах нет никакого опыта. — Иногда мужчина может признаться женщине в том, в чем никогда не признается мужчине. — Уверяю вас, между нами не было даже намека на интимность. — Может, он признался в своем грехе одной из любовниц? Вы не знаете, случайно, как их зовут? — Я не знаю ни одной. Дэвид не говорил о них ни слова. — Мне тоже. Даже в Париже. Очень странно. — А мне не кажется это странным. Некоторые мужчины очень скрытны. Но не до такой степени, подумал Исмал, закрывая глаза. Ходил же Эйвори к Хелене Мартин, у которой перебывала добрая половина мужской части бомонда, и к другим известным лондонским куртизанкам. Это были не те места для поиска тайной любовной связи, поскольку все эти женщины больше всего прочего хотели быть на виду. Скорее всего Эйвори посещал эти сборища, чтобы соблюсти видимость обычного повесы. Но что он пытался скрыть? — Уж не собираетесь ли вы заснуть, а? — спросила Лейла ехидно. — Я размышляю. Вы и лорд Эйвори, размышляя, обычно ходите, а я люблю тихо лежать. — Да, устраивайтесь. Чувствуйте себя как дома, месье. — Эта софа такая удобная. Вы поставили ее здесь для натурщиц? — Я не писала с живой натуры с тех пор, как приехала в Лондон. Голые люди приводят в недоумение слуг. — Значит, вы на нем просто отдыхаете? — Читаю. Представьте себе, я иногда читаю. — Да, это удобное место для чтения и размышлений. И камин близко. Вы все хорошо продумали. Ваше рабочее место расположено возле окон, /де много света, а в противоположной стороне — место для отдыха. — Я так рада, что вы оценили мой вкус. Прямо-таки от сердца отлегло, честное слово. — А что? Это очень интересная тема — как вы организуете свою жизнь. Но надо думать о расследовании, а вы меня отвлекаете, — мягко пожурил ее Эсмонд. На другом конце студии наступило молчание, потом по бумаге зашуршал карандаш. И хотя было тихо, атмосфера в комнате продолжала оставаться напряженной до тех пор, пока Лейла полностью не углубилась в работу. Исмал же постарался углубиться в свою работу — в разгадывание загадки лорда Эйвори. Но у него не очень хорошо получалось. Дома он смог бы лучше сосредоточиться. «Но зачем ему это?» — подумал он. Здесь он чувствует себя гораздо лучше. Здесь он


окружен ею и ее вещами: полками, книгами по искусству, всевозможными предметами художественного творчества, их специфическим запахом, который то и дело смешивался с дымком из камина и дразнящим ароматом ее духов. Здесь он мог видеть ее за работой, за тем, как с помощью обычных принадлежностей художника — карандаша, кисти, красок, бумаги — Лейла творила чудеса. У Эсмонда было много талантов, но ее дара у него не было. Исмал надеялся, что когда-нибудь все же он станет предметом ее искусства. Он хотел, чтобы Лейла занималась только им… и принадлежала бы только ему. Чтобы она ласкала его своими золотистыми глазами и прекрасными руками художника, чтобы целовала так, как уже целовала однажды. Она, правда, делала это против своей воли, потому что не смогла противостоять его натиску. На сей раз ему придется еще больше потрудиться. Лейла должна поверить, что все делает сама. Исмал сконцентрировал свою волю и направил ее на Лейлу, но тут же передумал и решил схитрить: он заставил себя дышать ровно, чтобы Лейла подумала, будто он заснул. Лейла посмотрела на часы. Эсмонд лежал без движения уже больше часа. Должно быть, уснул. Лейла взглянула на свой рисунок. Она нарисовала то, что видела: распростертое на диване тело мужчины с лицом, выражающим почти детскую невинность. Был уже третий час ночи. Пожалуй, стоит его разбудить и сказать, чтобы он шел домой. Незачем ему было засыпать на ее софе. Если ему надо подумать — или поспать, — пусть идет к себе домой и там делает что хочет. Слишком уж много он себе позволяет! Лейла смотрела то на свой рисунок, то на спящего Исмала. Все-таки для француза он выглядит довольно странно. Никогда не следует обобщать, одернула она себя… но эта внешность явно не была французской. Возможно, когда-то давно кровь Делавеннов смешалась с какой-то экзотической кровью? Лейла подошла ближе. Ничего экзотического во внешности Эсмонда не было, ничего такого мистического, что обычно связывают с Востоком. Но возможно, это не Восток, а восточная часть Италии? Например, у Боттичелли встречаются такие лица, а он творил во Флоренции. Спящий граф выглядел даже еще более хрупким, чем модель Боттичелли. Однако, когда он не спал, он часто производил то же впечатление. Лейла подошла еще ближе к софе. Она знала, что Эсмонд был также гибок, как дикий камышовый кот. И так же опасен. Она видела этих животных в бродячем зверинце. Они выглядели как большие домашние кошки, иногда даже как котята, которые смотрели на вас огромными сонными глазами, и вам хотелось их погладить. Но только до тех пор, пока они лежали. А потом они вскакивали и начинали ходить по клетке и было видно, как перекатываются мышцы под их гладкими блестящими шкурами. Перед мысленным взором Лейлы вдруг пронеслись картинки: она споткнулась… в тот день, у двери в комнату Фрэнсиса, когда у нее вдруг закружилась голова и ее подхватили сильные руки… она смутилась, почувствовав опасную теплоту его тела. «А вчера… он сказал… вы нужны мне». И в то же мгновение Эсмонд заставил ее отчаянно захотеть его. Лейла стояла около софы, глядя на его руки. Левая лежала на животе, правая — эта бедная, когда-то сломанная рука — была закинута назад, за голову. Кулак был чуть сжат, будто он держал какой-то невидимый предмет. Как же Лейле захотелось просунуть пальцы в этот кулак! Ее взгляд скользнул ниже: светлые волосы были немного растрепаны. С каким наслаждением она запустила бы в них пальцы и растрепала еще больше.


Две светлые пряди упали Эсмонду на лоб, и Лейла с трудом удержалась, чтобы не убрать их. «Не надо», — сказала она себе, но ее рука уже тянулась к его лицу. Она наклонилась и отвела упавшие пряди и… он открыл глаза. Прежде чем Лейла успела отдернуть руку, его пальцы обхватили ее запястье. — Нет, — выдохнула она. — Пожалуйста. Он просто держал ее, не применяя никакой силы. Лейла могла бы освободиться — понимала, что должна, — но она вдруг лишилась сил. У нее было такое чувство, что она тонет в глубине этих неправдоподобно синих глаз. С бьющимся сердцем она наклонилась и прижалась губами к его рту. Ответом были уже знакомая ей нежность и вздох. Чтобы удержать ее, Эсмонд запустил пальцы в ее волосы, но так нежно, словно он завлек в свои сети трепыхающуюся птичку и просто хочет ее успокоить. Но Лейла и не собиралась вырываться. На сей раз она делала все по собственной воле, он не привлек ее к себе обманом или хитростью. Это было ее желание… получить больше, чем он дал ей в прошлый раз, хотя она и понимала, что это путь к гибели. Эсмонд и тогда не скрывал своих намерений, а теперь он будет знать, что ее отказ был неискренним, он был обыкновенной ложью. Но Лейле было все равно. Лишь бы Эсмонд отвечал на ее поцелуй и продолжал как будто непроизвольно гладить по волосам, словно он все еще не совсем проснулся. Лейла и сама почти поверила, что он действительно спит и видит ее во сне. Она начала постепенно расслабляться. От чувственных прикосновений по всему телу — по шее, плечам и до самых кончиков пальцев — стало разливаться тепло. От нежных поцелуев Эсмонда волны наслаждения захлестывали ее истерзанное эмоциями сердце. Лейла уже догадалась, что он не спал, что он все рассчитал. Понимала, что он ее соблазняет, что это обманная прелюдия к ее падению. Но это говорил разум. Его голос был слабым и далеким, и предупреждение было напрасным, потому что Лейла уже не принадлежала себе и ей ничего не было нужно, кроме упоительного рта Эсмонда и греховной ласки его рук. Он потянул Лейлу вниз, и она не стала сопротивляться. В мгновение ока его руки обняли ее, и, одним движением лишив равновесия, он опустил ее на узкую софу. В следующий момент Лейла оказалась в ловушке его сильного тела. Неспешное, расслабляющее удовольствие исчезло, словно сон, и на его место пришла пугающая реальность: шесть футов мускулистого мужского тела г — возбужденного, нетерпеливого и… опасного. Лейла убеждала себя, что надо вырваться, прежде чем это нетерпение обернется для нее бедой. Но его руки уже ласкали ее тело, обжигая даже через несколько слоев ткани. Лейла знала, как нужно бороться — ей часто приходилось это делать, — но как бороться с собой и с ним одновременно? Хуже всего было то, что она и не хотела бороться: ей нужны были его запах, его ласки, жар его мощного мускулистого тела! Ладонь Эсмонда — слишком уверенная и искусная — дерзко обхватила ее грудь, и у нее не хватило сил оттолкнуть ее. Более того, ей хотелось разорвать ткань и обнажить грудь. И пока Лейла боролась, чтобы не выдать себя, Эсмонд атаковал ее рот. Медленные, ритмичные движения языка были смелым подражанием акту любви, но ей хотелось настоящего. Даже быть желанной только сейчас, в этот момент, было для нее достаточным. Она вся горела, но ей было невыносимо гореть в одиночку. Поэтому она стала отвечать на поцелуи Эсмонда и полностью отдала в его руки свое тело. Лейла услышала, как из его груди вдруг вырвался стон, почувствовала, как он содрогнулся, как напряглось его сильное тело. Если бы у нее оставалась хотя бы капля разума или воли, она


бы оттолкнула его — в этот последний момент перед тем, как он окончательно потеряет над собой контроль. Но она хотела, чтобы он испытывал боль, чтобы содрогался, чтобы не сдерживал себя, а стал бы необузданным и неистовым. Эсмонд опустил руки и, приподняв Лейлу за бедра, прижал к своему паху. Даже через все эти барьеры шелка и шерсти она почувствовала его возбуждение. Он мог бы овладеть ею прямо сейчас. Ему стоило только задрать ей юбки, разорвать тонкое белье и войти в нее. Лейла была готова, ее плоть была горячей и влажной. Но Эсмонд сохранял свое дьявольское хладнокровие. Он делал с ней все, что хотел: его пальцы мяли ее затвердевшую грудь, а тело ритмично двигалось вверх и вниз по ее телу, так что Лейлой овладела безумная похоть. Пусть это грех, но она хотела его. Лейла хотела содрать с себя проклятую одежду и дотронуться до этой пульсирующей плоти. Она хотела, чтобы Эсмонд вошел в нее глубоко и она могла бы утонуть в этом горячем пьянящем восторге, который он обещал. Хотела. Хотела. Такая… такая ненасытная. И вдруг Лейла увидела себя… извивающуюся в объятиях Фрэнсиса… его смех… свою беззащитность… а потом… потом невыносимый стыд. Она всхлипнула и, вырвавшись из объятий Эсмонда, вскочила с софы. Лейла тяжело дышала, тело было как ватное, а ноги отказывались держать ее. Но она заставила себя отойти от Эсмонда и не оборачиваться. Она не могла смотреть ему в глаза, потому что боялась увидеть, как в них отражается ее стыд. Да, это был ее стыд, и винить ей, кроме себя, некого. Она давно поняла, какие чувства вызывает у мужчин ее влекущее тело, а Эсмонд и не скрывал, что ему нужно только ее тело. Она ведь знала, каким он был коварным, и ей следовало держаться от него как можно дальше. Вместо этого она позволила ему — своей красотой — заманить себя, позволила удовольствию завладеть ею, а это был шаг к тому, чтобы захотеть согрешить. Лейла стиснула пальцами виски: думать об этом было невыносимо. Эсмонд что-то говорил, но она отшвырнула стоявший на дороге табурет, и грохот заглушил его голос. — Мадам. Нет. Она не станет смотреть и слушать не станет. Она схватила мольберт и с силой швырнула его на пол. Стеклянная посуда полетела вслед. Потом одним движением Лейла смела со стола кисти, краски, карандаши, альбомы и бросилась вон из студии, с силой захлопнув за собой дверь. Исмал оглядел учиненный Лейлой разгром и подождал, пока кончится сердцебиение. Потом вышел из студии и поднялся наверх к ее спальне. — Мадам, — сказал он, постучав. — Уходите. Катитесь к дьяволу. Он нажал на ручку двери. Дверь была заперта. — Мадам, пожалуйста, отоприте. — Уходите! Ему потребовалась всего секунда, чтобы найти возле двери шпильку. — Ваш замок бесполезен, — заявил Эсмонд, вставляя шпильку. — Его даже ребенок сможет открыть. — Не собираетесь же вы… Эсмонд, даже не думайте… Защищаясь, она навалилась на дверь всем телом. Но он уже открыл замок и распахнул дверь, заставив Лейлу отступить. — Какой же вы негодяй! — Я знаю, что вы раздражены. Я и сам не так уж спокоен. — Он тихо прикрыл за собой


дверь. — Это очень плохой замок. Я прикажу Гаспару врезать новый. — Если вы сейчас же не уберетесь, я прикажу Гаспару вышвырнуть вас. — Лейла схватила кочергу. — Я вас предупреждаю, Эсмонд. — Советую вам не пускать в ход кочергу. Будет много крови, и вас может стошнить. Кроме того, если вы меня убьете, не останется никого, кто бы помог вам уладить дела с полицией. Будет еще одно расследование, и уверяю вас, еще более неприятное. Эсмонд подошел к Лейле, отнял кочергу и поставил ее у камина. — Просто не верится, что у вас хватило наглости прийти сюда… вломиться в мою комнату, — возмущенно сказала Лейла. — Я не желаю с вами разговаривать. Даже смотреть на вас мне противно. Неужели вы так… так бесчувственны? — Нет, я не бесчувственный. А вы оскорбили мои чувства. Что я такого сделал, что вы оттолкнули меня, словно я какая-нибудь грязная собака? — Ничего такого я не делала. Я просто ушла. — Вы были в ярости. Что я сделал такого ужасного? — Не вы! — Лейла прижала ладони к вискам. — Это… Мне жаль. Я знаю, что дала вам повод думать, что… Черт! Она залилась краской и, глядя в пол, сказала: — Я знаю, что вела себя так… как будто завлекала вас. Сначала я вам отказала… а потом… сдалась. Как все они. Ползала, как все они. Именно так, как он и сказал — как мухи по выдержанному сыру… Как все эти ш-шлюхи. — Голос Лейлы сорвался. — Вы просто сумасшедшая. Эсмонд поднял ее на руки и быстро перенес на кровать. Пока Лейла соображала, что он делает, Эсмонд взбил за ее спиной подушки и подтянул Лейлу повыше. — Вы на ночь здесь не останетесь, — дрожащим голосом заявила она. — Это очевидно. Но я пришел, чтобы выяснить, чем я вас огорчил. Я не Знаю, что я сделал — напугал вас или внушил отвращение тем,как я все делал. — Это никак не связано с вашими чертовыми приемами. — Понятно. — Эсмонд протянул Лейле свой носовой платок. — Это связано с моим характером. — И с моралью. Моей, разумеется. Поскольку у вас ее нет. Эсмонд сел на кровать в ногах уЛейлы и прислонился к столбику. — Однако правила у меня все же имеются. Одно из них гласит: никаких романтических отношений во время расследований. Это отвлекает и — в лучшем случае — мешает делу. А в худшем — может стать опасным. В вашем случае к сожалению, усилия, затрачиваемые на сопротивление, отвлекают больше всего. — Сопротивление? Что-то я не заметила никакого сопротивления. Напротив… — Естественно. Это относится к вам, более того, я пытаюсь сделать так, чтобы сопротивление давалось вам с большим трудом. — Эсмонд улыбнулся. — Но я не могу устоять. — Вряд ли имеет значение, можете вы устоять или нет. — Лейла нахмурилась. — Я это начала… и не слишком торопилась, чтобы закончить. — Но это не делает вас шлюхой. А уж ползающей мухой — тем более. — Все же это я на вас набросилась, разве не так? — «Ползают, как мухи… именно так он сказал». Это сказал ваш муж? — Это произошло в Париже, незадолго до нашего отъезда, Фрэнсис сказал мне, что шлюхи вьются вокруг вас, как мухи над выдержанным сыром. — Яркое сравнение. Он правильно рассчитал. Этот образ должен был вызвать у вас отвращение, от которого мне будет нелегко вас избавить. И если бы вы почувствовали, что вас


ко мне тянет, вы решили бы, что вы одна из этих «мух». Не глупо. Он заранее отравил любые ваши чувства ко мне. Интересно, каким еще ядом Боумонт отравлял вашу жизнь и был ли образ, который отпугивал вас от меня, единственным? — Вы считаете, что это был яд? — Лейла все складывала и складывала платок во все уменьшающиеся квадратики. — По-вашему, Фрэнсис лгал? — Когда он мог вывести такое заключение? Может, во время оргий? Вы думаете, что я именно так провожу свое время? Лежу в каком-нибудь борделе или притоне для курильщиков опиума с дюжиной женщин, вьющихся вокруг меня в приступе похоти? По тому, как Лейла покраснела, Эсмонд понял, что он правильно догадался. — Почему бы и нет? Неужели вы не замечали, какое влияние вы оказываете даже на респектабельных женщин на великосветских балах и раутах? — Я заметил, что вы оказываете точно такое же влияние на мужчин. Однако мне не приходит в голову представить, что все они ползают по вашему великолепному телу. Я представляю себе только одного — себя. И этот образ не вызывает у меня отвращения. Напротив, —добавил Эсмонд тихо, — я нахожу его весьма привлекательным. — Потому что вы мужчина. Вам нечего терять. До тех пор пока вы будете держаться в определенных — очень широких — рамках, каждая победа будет восприниматься в свете как должное. Неужели она может думать о нем только плохо? Но это не ее вина. Ее сознание отравлено Фрэнсисом. — Только если я буду выставлять их напоказ. — Терпение, терпение, напомнил себе Эсмонд. — А что касается победы — это вопрос будущего. А в нашем случае кто кого победил, по вашему мнению? — Я никогда никого не обольщаю, — горячо возразила Лейла. — Даже сегодня. Я просто подошла к вам, чтобы разбудить. А потом… — Она прижала ладони к вискам. — У вас болит голова? — спросил Эсмонд, поднимаясь. Лейла отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые вот-вот готовы были пролиться. Исмал проклинал себя за то, что сделал. У любого человека — он это знал — были уязвимые места, где любые эмоции, будь то шок, печаль, вина, страх, со временем превращались в хронические болезни. Он знал, что у него таким местом был шрам на боку: рана зажила много лет тому назад, но она иногда начинала болеть так, как будто снова открылась. А у Лейлы таким местом была голова, и она начала болеть, потому что из-за него открылась давняя рана. Он виноват. Это он много лет тому назад впустил в жизнь Лейлы Боумонта, который ранил ее и оставил шрамы, а теперь он, Исмал, пожинает плоды. Он заслужил это наказание. — Я могу помочь избавиться от боли. — Эсмонд подошел к изголовью кровати. — Не прикасайтесь ко мне! Эти слова ранили его больше, чем он мог себе представить. Ему хотелось обнять Лейлу, ласкать и целовать, защитить от всего того, что ее беспокоило. Но он понимал, что сейчас главное, что она чувствует, — это стыд, и он тому виною. Единственным способом облегчить ее страдание было сказать правду. — Вы ни в чем не виноваты. Я был негодяем, заставив вас в это поверить. Я притворился спящим, чтобы вы подошли и разбудили меня. — Мне не следовало до вас дотрагиваться, — сказала Лейла, не поднимая глаз. Презрение к самой себе, которое услышал Исмал в ее голосе, словно ножом полоснуло его по сердцу. — Я вас спровоцировал — вы даже себе не представляете, как хорошо я умею это делать.


Прикоснетесь вы ко мне или нет, не имело значения. Мне нужно было только, чтобы вы подошли ко мне. Все остальное было… обольщением. У меня дар соблазнять. А поскольку вы так сильно сопротивлялись, я максимально его использовал. — Дар? Вы хотите сказать, что все это был обман… который вы планировали с самого начала? — Я не мог удержаться. Я хочу вас… очень давно. Я не знаю, как от этого избавиться. Это желание неуправляемо. Я даже не могу за него извиниться. Я ни о чем не жалею, разве только о том, что расстроил вас. Но даже это эгоистично. На самом деле я жалею только о том, что вы расстроились настолько, что оттолкнули меня. — Эсмонд помолчал. — По правде говоря, я пришел, чтобы вернуть вам равновесие. — Чтобы смягчить мое сердце? — Если хотите. Я брошусь на колени и буду умолять вас сжалиться надо мной. Я ужасен. Я всегда создаю проблемы. — Да. Уходите, Эсмонд. Немедленно. Он ушел сразу. Хотя сегодня он был правдив как никогда. Исмал заметил все: как смягчился взгляд Лейлы, когда он говорил, как она расслабилась и даже чуть повернулась в его сторону. Он с трудом не поддался соблазну этим воспользоваться. Он действительно был готов броситься перед ней на колени и умолять. Потому что он не лгал. Он не знал, как перестать желать ее. А потому ничто — ни честь, ни мудрость, ни осторожность, ни даже гордость — не удержит его от того, чтобы пытаться снова и снова.


Глава 10 Поздним утром Ник вошел в комнату Исмала и сообщил о прибытии лорда Эйвори. Исмал все еще был в халате. — Продержать его какое-то время в библиотеке? — А в каком он настроении? — В таком же отвратительном, как вы. — Ник бросил на туалетный стол принадлежности для бритья. — Но вы, наверное, захотите, чтобы я вас побрил? — Зря ты позволил мне спать так долго. — Когда я попытался вас разбудить, вы пообещали, что лишите меня моего мужского достоинства. И при этом выразились весьма определенно. — Ник начал энергично заправлять бритву в станок. — Думаю, сегодня я побреюсь сам. Попроси его светлость подняться ко мне. Ник вышел с гордо поднятой головой. Исмал уже давно лежал без сна, вспоминая о том, как Лейла Боумонт прижимала ладони к вискам и с каким презрением говорила о себе. «Этот мерзавец Боумонт умел отравлять сознание людей!» — думал Исмал. Сознание Шербурна, несомненно, тоже было отравлено, иначе как он мог отвернуться от обожавшей его молодой жены, оступившейся всего один раз, хотя на это ее толкнули именно холодность и невнимание мужа. А леди Кэррол, которая возненавидела лорда Эйвори? И сам Эйвори с его страшным секретом, не позволявшим ему ухаживать за любимой девушкой? Есть о чем подумать! Я не гожусь, так сказал про себя Эйвори. И определил момент, когда начались его беды: два года назад, после того как покончил с собой Эдмунд Карстерс. В часы бессонницы Исмал уже начинал выстраивать свою теорию относительно маркиза. Сейчас, намыливая лицо для бритья, он решил, что надо ее проверить. Предстоящая процедура его не радовала, потому что ему начинал нравиться этот молодой человек… который к нему привязался, доверял ему, восхищался им и считал его героическим старшим братом. Эйвори не мог знать, что Исмал был хищником, который только и ждал, когда он сможет вырвать у него его секрет. В тот момент, когда Исмал кончил намыливать лицо, в комнату вошел маркиз. — Прошу меня простить. Я проспал. — Как я вам завидую! — Эйвори сел на подоконник. — Вместо того чтобы поспать, я провел все утро с матерью, проверяя счета. — Судя по выражению вашего лица, результаты неутешительны. — Исмал начал бриться, и его ум заработал с той же быстротой и уверенностью, с какой его руки орудовали бритвой. — Как же это унизительно отчитываться — даже при наличии расписок — за каждое пенни. Сейчас и этого недостаточно. Теперь мне надо рассказывать, зачем и на что я потратил эти проклятые деньги. Мы, конечно, поссорились. Я сказал ей, что, если она не одобряет то, как я трачу свое жалкое содержание, она может его вообще мне не давать. Мать пригрозила, что так и поступит. Я посоветовал, чтобы они с отцом отреклись от меня. Хищник начал кружить и снижаться. — Все это бесполезно. Если вы не хотите быть наследником, вам придется повеситься. Они не могут отречься от вас. Кроме вас, у них никого нет — вы последний мужчина в семье. — Но есть и другие ветви нашего генеалогического древа. Однако вы правы — я последний наследник по прямой линии. Отец так гордится тем, что в отличие от запутанной генеалогии


королевской семьи в нашем роду титул переходил прямо от отца к сыну со времен первого герцога Лэнгфорда. Словно здесь есть чем хвастаться. Это просто вопрос удачи. Эйвори встал и подошел к туалетному столу. — Но кажется, на мне наша удача кончилась. — Так вот в чем проблема, — пробормотал Исмал и повернул зеркало под таким углом, чтобы видеть лицо маркиза. — Вы опасаетесь, что у вас не будет наследника. Или я ошибаюсь? Наступило долгое молчание. Исмал продолжал бриться. — Мне не следовало ссориться с матерью. Надо было просто ей все рассказать. Но такие вещи нельзя рассказывать всем подряд. Я и вам не хотел рассказывать. Но кажется, мой намек был слишком прозрачен. Извините, что я все время вам жалуюсь. — Вам надо выговориться. Вы хотите сказать, что вы импотент? — без обиняков спросил Исмал. Через несколько часов Исмал отправил Эйвори домой с инструкциями относительно диеты, рецептом травяного ячменного отвара и обещанием, что Ник приготовит и пришлет ему коекакие пилюли к концу дня. Пилюли были нужны не больше чем диета и ячменный отвар, потому что излечение уже началось. Проблема была только в голове Эйвори и туда ее запустил Боумонт с помощью нескольких умело отобранных слов. Исмалу просто пришлось извлечь их из головы Эйвори, подобрав совершенно другие, более удачные слова. Но поскольку молодой маркиз был англичанином, он больше верил в эффективность лекарств, чем словам. Проинструктировав Ника, как изготовить пилюли, Исмал отправился на прогулку. Последние несколько часов измотали его эмоционально. Поскольку усталость была умственной, а не физической, прогулка была предпочтительнее лежанию на диване и пережевыванию событий последних дней. Он шел скорым шагом по Пэлл-Мэлл, когда увидел знакомую женскую фигуру — женщина входила в Британский музей. Мадам Боумонт сопровождал мужчина. Ни Гаспара, ни Элоизы поблизости не было. Через несколько минут Исмал вошел в здание и почти сразу нашел ее в зале, где несколько художников корпели над холстами, копируя старых мастеров. Лейла разговаривала с одной из художниц. Спутником Лейлы был лорд Селлоуби, который, по мнению Исмала, стоял к ней слишком близко. Исмал остановился на пороге, как будто рассматривая картины, а на самом деле он сосредоточил все свое внимание на Лейле Боумонт. Не прошло и нескольких минут, как ее спина напряглась и Лейла обернулась. Изобразив на лице вежливую улыбку, Исмал приблизился. — Музей сейчас чрезвычайно популярен, — сказал лорд Селлоуби после того, как они обменялись приветствиями, а Лейла представила графу молодую художницу мисс Гринлоу. — Когда я увидел, как мадам Боумонт входит в музей, я решил, что здесь выставлены ее работы, — сказал Исмал. — Так бы и случилось, — холодно бросила Лейла, — если бы я умерла пару веков назад. — И если бы миссис Боумонт была мужчиной, — сказала мисс Гринлоу. — Здесь вы не найдете ни одной картины, написанной женщиной. — Гринлоу стала объяснять Исмалу, что собирается принять участие в ежегодном конкурсе на лучшую копию картин, выставленных в этом зале. — Три лучшие картины будут отмечены призами в сто, шестьдесят и сорок фунтов соответственно, — добавила художница. — Мисс Гринлоу оказала мне честь, попросив высказать свое мнение о ее работе, — сказала мадам, — и я уверена, что ей не хотелось бы, чтобы при этом присутствовала целая толпа.


— Двух человек вряд ли можно назвать толпой, — слабо улыбнулся лорд Селлоуби. — Двое скучающих и нетерпеливых зрителей — уже толпа. Я знаю, что вы начнете вертеться и нервничать, потому что, во-первых, мы будем обсуждать не вас, а во-вторых, вы не поймете ни единого слова. — Лейла махнула рукой. — Идите и поговорите друг с другом или посмотрите на картины. Может, вам удастся по случаю немного приобщиться к культуре. — Нет, я не намерен так рисковать, — заявил Селлоуби. — Я лучше подожду вас на улице, миссис Боумонт. Эсмонд, вы ко мне присоединитесь? К тому времени как они вышли из музея, Исмалу стало известно, что миссис Боумонт согласилась пообедать с Сэллоуби и его сестрой, леди Шарлоттой, в совершенно несусветный час, а именно в шесть вечера. — Даже когда приглашают на обед к королю, и то нет таких строгих ограничений, — пожаловался Селлоуби. — Но моя сестра должна обедать рано. А миссис Боумонт нужно было сдержать свое обещание и поговорить с мисс Гринлоу, но до этого ей пришлось ждать, пока ее служанка закончит свои дела, чтобы сопровождать ее. Как оказалось, Элоиза ждала свою хозяйку в экипаже его светлости. Однако эта новость ничуть не уменьшила беспокойство Исмала. Селлоуби был крупным, темноволосым, хорошо сложенным мужчиной с немного сонным взглядом и насмешливой манерой разговаривать. Многие дамы света считали его неотразимым. Исмал представил себе одну конкретную даму, сидящую напротив Селлоуби за столом, накрытым для двоих. Отсюда его воображение перекочевало в слабоосвещенный коридор, затем вверх по лестнице, оттуда в спальню и… к кровати. — Конечно, все было бы проще, если бы с нами была Фиона, — продолжал Селлоуби. — Впрочем, будь она здесь, этой проблемы вообще бы не возникло. Несмотря на страшный шум в ушах, Исмал все же понял, о чем говорил Селлоуби, и заставил свою голову работать. — Прискорбно это слышать. У мадам Боумонт в последнее время было и так достаточно проблем. — Я имел в виду мою сестру Шарлотту, — пояснил Селлоуби. — Она в волнении, потому что Фиона не ответила ни на одно из ее писем. И не только на ее письма. Вся семья Вудли переживает: из Дорсета нет вестей, даже от их несносной тети Мод. Если миссис Боумонт не удастся успокоить эту бурю в стакане воды, я знаю, что за этим последует. Мне прикажут скакать в Дорсет и потребовать объяснений — от женщины, которая меня терпеть не может — и все ради ее семьи и моей сестры, сующей нос не в свои дела. — Но у нее же девять братьев, — заметил Исмал. В нем вдруг проснулся детектив. — И все пляшут под ее дудку. Фиона приказала им не вмешиваться, а им и в голову не придет ослушаться. Вы когда-нибудь слышали о таком идиотизме? — Странно, что леди Кэррол никому не пишет. Она же понимает, что семья беспокоится о здоровье ее сестры. — «Странно» не то слово для Фионы. Я даже не знаю, каким оно должно быть. На сегодняшний момент это, пожалуй, «эгоистично». Из-за нее нам приходится досаждать миссис Боумонт. И знаете? Ни один из семейки Вудли не удосужился пригласить ее на обед до тех пор, пока они не стали в ней нуждаться. И даже тогда они сделали это через меня. Меня утешает только то, что Шарлотта заказала отличный обед, а я прикажу подать к столу свои лучшие вина. Мы постараемся накормить миссис Боумонт по высшему классу. — Слушая вас, я представляю себе агнца, которого готовят для заклания. Селлоуби рассмеялся: — Очень похоже. Но миссис Боумонт знает, что ей предстоит. Я предупредил ее о наших


скрытых мотивах. И мадам, конечно, ухватилась за возможность выйти в свет, чтобы провести собственное расследование, понял Исмал. А может быть, ей просто захотелось провести несколько часов в компании обычного английского повесы? Ни одно, ни другое предположение Исмалу не понравилось, и он попытался убедить себя в том, что Лейла просто хочет помочь, точно так же как она хотела помочь Шербурну. Но она держала Шербурна за руку… и при этом действительно вела расследование. Так что Исмалу не могло понравиться и то, как она «помогала». Однако внешне он оставался спокоен и, по своему обыкновению, обаятелен. Когда мадам вышла из музея, Исмал попрощался с ней и Селлоуби и неторопливой походкой пошел прочь. Лейла вернулась домой в половине десятого, а через несколько минут она уже ссорилась в своей студии с Эсмондом. — Спрашивать у вас разрешения? — возмущалась она. — Я не должна спрашивать ни у вас, ни у кого бы то ни было разрешения принимать мне приглашение на обед или нет. Лейла стояла на середине комнаты и сгорала от желания запустить в Эсмонда чем-нибудь тяжелым. Чтобы этот человек — враль, змей-искуситель — диктовал ей, как жить, да еще в ее собственном доме! Вы только посмотрите на него! Он даже не может ходить по комнате как нормальный человек. Мечется, словно тигр, который собирается напасть на свою жертву. Но она его не боится. Она сама на него нападет. — Вы не обедали, — в ярости сказал он. — Вы вели расследование. А это не ваше дело, а мое. — Нечего указывать мне, мое это дело или нет. И вы не имеете права диктовать мне, куда мне ходить. Вы что думаете, что мне больше нечего делать, кроме как сидеть весь вечер и ждать, когда вы соизволите прийти? Если будете в настроении? В последнее время вы появлялись здесь только по единственной причине — чтобы соблазнить меня. — Вы пытаетесь увильнуть. Это не имеет никакого отношения к теме нашего разговора. — Еще как имеет! Я практически ничего от вас не узнала, кроме того, какой вы необычайно талантливый соблазнитель. Я начинаю подозревать, что на уме у вас только одно. Вы не желаете, чтобы я узнала хотя бы что-нибудь о расследовании. И в особенности вы не хотите, чтобы я заподозрила, что в этом деле есть нечто большее, чем лежит на поверхности. Движения Эсмонда чуть замедлились, и Лейла поняла, что попала в точку. — Поэтому вы не хотите, чтобы я выходила из дома и встречалась с кем-нибудь. — Она говорила все увереннее. — Вы боитесь, что до меня дойдут какие-то слухи. Вы опоздали, черт бы вас побрал! Лейла сделала несколько шагов и, оказавшись прямо перед Эсмондом, заставила его остановиться и посмотрела ему прямо в глаза — Исмал попытался заставить Лейлу опустить взгляд, но ему это не удалось. Она не дала себя запугать. — Я вышла из дома, Эсмонд. И я кое-что услышала. Хотите узнать что? Или предпочитаете тратить свое бесценное время на идиотские скандалы? — Но вы подвергаете себя опасности! Вы даже не советуетесь со мной. — Чтобы вы могли мне указывать, что я должна делать? — Лейла отвернулась. — Вы считаете, что я слишком глупа и не разберусь сама? Только потому, что вам с такой легкостью удается играть моими чувствами, вы считаете меня безмозглой дурой, не так ли? — Не говорите ерунды! — Эсмонд почти прыгнул вслед за ней к камину. — То, что происходит между нами, не имеет ничего общего с… — Между нами ничего нет. И никогда не было. Вы притворялись, чтобы отвлечь меня отдела, — это вы умеете, не так ли? Умеете притворяться, отвлекать. Вы и Фрэнсиса


«отвлекли», заставив его ревновать. Неужели вы думаете, что я действительно так глупа и не вижу массу несоответствий в нарисованной вами картине? Эсмонд отпрянул. Ага! Она опять попала в точку. Наступила короткая пауза. Потом с фальшивой покровительственной улыбкой он спросил: — Какие несоответствия? — Если вы хотите соблазнить чью-либо жену, — тихим и ровным голосом ответила Лейла, — не стоит возбуждать ревность мужа. Вы слишком умны и расчетливы, чтобы не понимать этого. Отсюда вывод: соблазнить меня — не самая главная ваша задача. Лейла отошла к софе и, сев на подлокотник, стала ждать, когда до Эсмонда дойдет смысл ее слов. Она вдруг почувствовала себя совершенно спокойной. Ярость и боль отступили, и, словно после промчавшейся бури, на ее сердце был полный покой. — У меня есть своя теория относительно того, чего вы на самом деле добивались. В этом мне помогли кое-какие замечания Селлоуби. — Ах, у вас есть теория? — Эсмонд взял с каминной полки бюст Микеланджело, а потом поставил его на место. — Все началось с Эдмунда Карстерса. Исмал замер. — Это тот друг Дэвида, который застрелился после того, как у него украли какие-то важные документы. По мнению Селлоуби, который в то время был в Париже, потому что у него была интрижка с женой одного дипломата, эти документы представляли собой личные письма царя. Вашего друга — русского царя. Никакой реакции не последовало. — Царь потребовал, чтобы провели самое тщательное расследование. Селлоуби считает, что из этого ничего не вышло. И я подумала, Эсмонд, кому могли бы поручить раскрыть загадку, которая никому не оказалась под силу? Потом я спросила себя, почему близкий друг царя, граф Эсмонд, который к тому же оказывается другом и британской, и французской королевских семей, выберет из всех мужчин в Париже себе в друзья ничтожного пропойцу, каким был Фрэнсис Боумонт? Только сейчас Эсмонд медленно повернулся, будто кто-то заставил его это сделать. — «Причины определенных дружеских отношений не всегда такие, какими кажутся», — тихо процитировала она. — Я бываю внимательной. Я коллекционирую маленькие перлы вашей мудрости. Синие глаза затуманились. — На улицах полно народу, и моя поездка домой заняла много времени. Так что у меня было время поразмышлять над некоторыми загадками. Почему, например, великий лорд Квентин заинтересовался подозрительной смертью такого ничтожества, как Фрэнсис Боумонт? Почему у его светлости не возникло сомнений в правдивости моего неожиданного заявления о том, что мой муж был убит? Почему его светлость с такой готовностью согласился на тайное расследование убийства? И почему он послал за вами? Вы можете ответить мне на эти вопросы? — Стало быть, вы сформулировали эту свою теорию в карете? тихо отозвался Эсмонд. — Во всяком случае, кое-что мне удалось прояснить. Я предполагаю, что какое-то время тому назад началось секретное расследование пропажи писем русского царя. Фрэнсис, повидимому, был главным подозреваемым, раз вы проводили с ним все свое время. Поскольку дело велось тайно, а Фрэнсис не подвергся судебному преследованию, я пришла к выводу, что расследование могло обернуться грандиозным скандалом. Чего я пока не могу решить, так это то, содержалась ли в письмах потенциальная угроза скандала или Фрэнсис был замешан в более крупном преступлении, а письма были лишь его частью? Эсмонд покачал головой и отвел взгляд.


— Как это все неприятно. Вы не можете… Вы не должны… Ах, Лейла, не делайте меня несчастным. Что-то в его голосе, в том, как он произнес ее имя, заставило ее поверить, что он искренне расстроен из-за нее. — В вас заговорила совесть? — сказала Лейла, стараясь выдержать холодный тон. — Она говорит вам, каким вы были несправедливым, подлым и неуважительным. На вашем месте я бы чистосердечно во всем созналась. Тогда вы почувствуете себя лучше. Да и я тоже. Мне бы хотелось, чтобы все стало ясно и определенно, а потом мы забудем об этом и займемся только нашим расследованием. Мы не продвинемся дальше, если это — что бы это ни было — будет оставаться невыясненным. По напряженному лицу Эсмонда Лейла поняла, что ему тоже этого хочется. — Ну же, Эсмонд. Будьте благоразумны. Расскажите мне все. Пусть это будет как рапорт, как будто мы с вами коллеги. Я уже поняла, что дело неприятное. Но я, по-видимому, сильная. Ни одна чувствительная женщина не выдержала бы десять лет совместной жизни с Фрэнсисом. — Мне надо было убить его. — Голос Эсмонда был полон раскаяния. — Мне не следовало втягивать в это дело вас. Глупейшая ошибка с моей стороны. Лейла поверила в то, что его раскаяние было искренним. Как она и догадывалась, он использовал ее, но не совсем уж так хладнокровно, как она того боялась. — Да, но ваши мозги были затуманены вожделением. Это случается даже с очень хорошими мужчинами. Идеальных людей нет. Она долго ждала ответа. Наконец он подошел к софе и, не глядя на нее, сел. Потом, так же не глядя, рассказал ей про «Двадцать восемь». Рассказал, но не все, а лишь о менее одиозных примерах деятельности этого дома и о том, как он его уничтожил и как лишил разума Боумонта. Эсмонд намеренно опустил тот факт, что Боумонт был влюблен в него, но не для того, чтобы признаться, что он нарочно вводил Боумонта в заблуждение, а потому что не хотел, чтобы Лейла знала, что муж годами обманывал ее не только с женщинами, но и с мужчинами. Она, как и Эйвори, была англичанкой. И если Эйвори посчитал всего один пьяный эпизод с Карстерсом неестественным и непростительным преступлением, то Лейла Боумонт — и Исмал в этом не сомневался — придет в ужас отт��го, что она разрешала Боумон-ту прикасаться к себе. Лейла выслушала Эсмонда довольно спокойно, но он не представлял себе, что происходит в ее душе. Закончив свой рассказ, он приготовился к горьким упрекам, которые, по его мнению, должны были непременно последовать, и к слезам, вид которых был для него невыносим. Но Лейла лишь вздохнула. — О Господи! Мне и в голову не могло такое прийти. Но ведь даже профессионалам — таким как вы — потребовалось черт знает сколько времени, чтобы дойти до сути. Она положила руку ему на плечо. — Спасибо, Эсмонд. Вы сняли тяжесть с моей души. Я ничего не могла сделать. Фрэнсис был не просто слабым человеком, он был воплощением порока. По сравнению с тем, о чем вы мне рассказали, даже преступления моего отца выглядят ничтожными. Отец был жадным и бессовестным. А Фрэнсис был жестоким. Теперь я понимаю, почему вы хотели убить его. Но я также понимаю, что вы не хотели пачкать руки в этой грязи. Лейла не отнимала руки с его плеча, и Эсмонду пришлось собрать всю свою волю, чтобы не прижаться к ней щекой, умоляя о прощении. — Я не наемный убийца. — Конечно, нет. — Лейла сжала его плечо. — Неужели все задания, которые вам поручают, столь же сложны и ужасны? Как вы это выносите? Иметь дело с ничтожнейшими из тварей и


при этом все время стараться действовать осмотрительно? Неудивительно, что члены королевской семьи такого высокого мнения о вас. — Лейла тихо рассмеялась. — Фрэнсис говорил, что в вас мало человеческого, а он не знал и половины того, чем вы занимаетесь. Это пожатие и сочувствие, которое Исмал слышал в ее голосе, ошарашили его. А смех просто поверг в недоумение. — Вы смеетесь. — Я не святая. Могу я откровенно порадоваться тому, что я хотя бы частично отомщена. Фрэнсис заслужил свои страдания. А вы были, очевидно, единственным, кто мог заставить его страдать. Жаль, что вы мне ничего не рассказали раньше. Сколько слез я пролила зря из-за этого грязного, отвратительного… Господи, не знаю слов, которыми можно было бы… Она встала. — А вы наверняка знаете. Эйвори сказал мне, что вы владеете в совершенстве двенадцатью иностранными языками. Не хотите ли шампанского? Исмал не мог ее понять. Потерев лоб, он ответил: — Пожалуй. — Леди Шарлотта и Селлоуби подарили мне несколько бутылок. Сначала я на вас сердилась и думала о том, не разбить ли их, одну за другой, о вашу голову. Но сегодня вы преодолели себя, Эсмонд, и должны быть вознаграждены за хорошее поведение. Лейла вышла из студии. Исмал смотрел ей вслед с изумлением. Она не рассердилась, не заплакала. Она решила, что он хороший. Всего минуту назад она практически поблагодарила его и сказала, что он снял камень с ее души. И она прикоснулась к нему по своей воле, он ее не принуждал. Из сочувствия к нему? i А его работу назвала «сложной и ужасной» — какой она и была на самом деле. И удивилась, как он ее выносит, точно так же, как он иногда думал, особенно по ночам. Лейла могла бы отвернуться и возненавидеть его. За то, что он использовал ее, за то, что оставил ее наедине с тем несчастным безумцем, в которого в конце концов превратился ее муж. А вместо этого Лейла Боумонт прикоснулась к нему, словно это он пострадал и нуждался в утешении. Эсмонд вдруг понял, как ему хотелось, чтобы его утешили. Потому что поставленная перед ним задача была подлой, он ненавидел ее и те требования, которые предъявляло к нему королевское семейство. Он переживал за судьбу жертв Боумонта, точно так же как сегодня переживал за несчастного, одинокого Эйвори. Да, Исмалу были необходимы ее сочувствующий голос и прикосновение ее сильной и прекрасной руки. Пусть в нем «мало человеческого», но и ему, как любому смертному, надо было к кому-то прислониться. Но это было рискованно, и он не мог себе этого позволить. Исмал стоял около рабочего стола Лейлы, когда она вновь появилась в студии с шампанским. Пока ее не было, ему удалось вернуть свои мысли — и свое сердце — к реальности и спрятать подальше свои эмоции. Когда Исмал разлил шампанское по бокалам, Лейла сказала: — Мой первый тост за вас. За то, как вы решили трудную проблему, и за то, что вы наконец проявили уважение к моим умственным способностям. — Ваши умственные способности вызывают у меня благоговейный ужас. Я знал, что вы обладаете интуицией. Однако я недооценил, с какой дьявольской скоростью работает ваша голова. «И какое у вас великодушное сердце», — добавил он про себя.


— Лесть, — сказала Лейла, глотнув шампанского. — Правда. Вы действительно дьявольски умны. Ваш ум так же неподражаем, как и ваше тело. Мне следовало бы об этом догадаться. — Я не сомневалась, что вы так скажете, Эсмонд. Значит, за мое проклятое тело? Лейла отпила еще глоток и, усевшись на табурет возле стола, предложила перейти к делу. — Я уже поделилась с вами моими наиболее важными открытиями. Леди Шарлотта и лорд Селлоуби верят — или притворяются, что верят, — в то, что Летиция сама решила поехать в Дорсет, чтобы поменять обстановку и отдохнуть. Они в курсе, что Дэвид проявил интерес к Летиции, а Фиона это не одобряет. Леди Шарлотта на стороне Фионы, а Селлоуби — решительно на стороне Дэвида. Селлоуби рассказал сестре, что Дэвид потерял брата, а год спустя — близкого друга, погибшего при шокирующих обстоятельствах. Так я узнала о Карстерсе. Селлоуби полагает, что Дэвид — образец порядочности, который случайно, по молодости, не разобравшись, попал в неприятное положение. А теперь ему нужно время, чтобы во всем разобраться. — Селлоуби даже не подозревает, насколько он прав, — сказал Исмал. — Эйвори и вправду в смятении, а смерть Карстерса была началом его проблем. Мы провели вместе полдня, и я узнал его страшный секрет. — Очень страшный? — На самом деле не очень. Он импотент, но… — О Боже. — Лейла побледнела и дрожащей рукой поставила бокал на стол. Исмал не ожидал столь сильной реакции. Лейла так спокойно выслушала его рассказ о «Двадцать восемь» и о подлости своего мужа, словно это была лекция об электричестве. Но она ненавидела мужа, а Эйвори ей очень нравился. Исмалу следовало бы учесть разницу. Проклиная свою нетактичность, он взял Лейлу за руку. — Не расстраивайтесь. Это временное. И легко излечивается. Не думаете же вы, что я позволю вашему любимчику страдать? Он вручил ей бокал и велел выпить шампанского, Лейла послушалась. — Повторяю — болезнь Эйвори излечить просто. Когда я вам все расскажу, вы поймете. В тот вечер, когда были украдены письма, он и Карстерс пустились в загул. На следующий день Карстерс застрелился. Шок, связанный со смертью друга, совершенно неоправданное чувство вины и слишком большая доза спиртного привели к временному расстройству некоторых функций организма. К сожалению, вскоре после этого он познакомился с вашим мужем и, будучи пьяным, поделился с ним своей проблемой. Ваш муж уверил его, что эта болезнь неизлечима — пострашнее оспы — и является результатом определенных интимных отношений. — Не говорите мне каких. Я могу догадаться. Но ведь такой болезни нет, не так ли? Исмал покачал головой. — Но Эйвори поверил в эту ложь, она подействовала на его мозг, а через него — на тело. Если бы он рассказал врачу все, что он рассказал Фрэнсису, он бы уже давно излечился. Но Боумонту удалось внушить Дэвиду такой стыд, что Эйвори боялся признаться кому-либо еще. В таком состоянии он прожил два года. А в последние месяцы, я в этом уверен, он жил в постоянном страхе, что ваш все более неуправляемый муж выдаст его страшную тайну. — Как жестоко. Бедный Дэвид. — Лейла допила шампанское. — Не потому ли вы вели себя так странно, когда я вернулись домой? Это было нелегко: тактично выведать его секрет. Если бы мне пришлось расспрашивать друга — например Фиону — и услышать такую историю, я чувствовала бы себя безумно несчастной.. — Она погладила рукав его сюртука. — Ах, Эсмонд, мне так жаль.


Эмоции, которые он так жестоко подавлял, были готовы вырваться наружу. — Если вам меня жаль, я могу сделать только один вывод: вы пьяны. — Нет, от двух бокалов вина за хорошим обедом и бокала шампанского вряд ли можно опьянеть. И незачем пытаться заставить меня думать, будто вы ничего не чувствуете — особенно к Дэвиду. Я понимаю, что вы расстроены тем, что у него была веская причина убить Фрэнсиса. — Да, была. А теперь у него появился не менее веский мотив убить меня. — Вы огорчены, потому что вам нравится Дэвид. Вы назвали его моим любимчиком, но он и ваш любимчик тоже, не правда ли? — Я вовсе не огорчен. Даже если он и совершил убийство, из этого не следует, что он должен быть наказан. Я отношусь к правосудию совсем не по-английски, а Квентин всего лишь хочет удовлетворить свое любопытство. Ему нравится получать ответы на все вопросы. И вы ему нравитесь. Лейла рассеянно гладила рукав Эсмонда. — Вы хотите, чтобы я поверила, будто у вас есть сердце? — задумчиво сказала она. — Или совесть. — Лейла. — Возможно, немного сердца у вас и есть. И хотя в вас «мало человеческого», маленькое сердце у вас, наверное, есть. И тонюсенький слой совести. Но пока что я не давала вам разрешения называть меня по имени. Обычно вам удается соблюдать некоторые формальные приличия в обращении к леди, даже если при этом вы ведете себя неприлично. Но сегодня я вас так расстроила, что вы сказали… — Лейла. — Ну вот, опять. Я же говорю, что вы расстроены. — Просто вы меня провоцируете. Но я не Эйвори. Я не поверяю свои мысли и чувства всякому, кто проявляет ко мне доброту. — Доброту? Вы в этом меня обвиняете? Ради Бога, неужели вы полагаете, что каждый раз, когда одно живое существо относится к другому существу — например к другу — почеловечески, под этим кроется какой-то тайный умысел? — Лейла отдернула руку. —Вы считаете, что я хладнокровно вами манипулирую, только потому, что я не закатила истерику и не стала швырять в вашу голову чем попало и рассуждать непрофессионально о профессиональных делах? — Вы меня прощупывали. Я это почувствовал. — Я не вела расследования. Я пыталась понять, увидеть факты такими, какими их видите вы. — Вы сказали, как друг. — И что в этом плохого? Разве вы не дружите с некоторыми своими коллегами… или сообщниками… или как это у вас называется? — Лейла запнулась и внимательно посмотрела на Эсмонда. — Неужели у вас нет хотя бы одного друга, граф? Это было правдой. У него были коллеги и бесчисленное количество сообщников и знакомых и даже преданных спутников, как, например, Эйвори. Но Эйвори относился к нему с почтением и доверял ему свои тайны. Дружбы в обычном понимании слова между ними не было. У Исмала не было друга, с которым он мог бы общаться на равных. Эсмонд смотрел в карие, золотистые глаза Лейлы, и ему вдруг захотелось поделиться всем этим с ней. Одиночество, которое он внезапно ощутил, пронзило его сердце. Запрятанные глубоко секреты — словно живые существа — неожиданно вырвались наружу навстречу этому сочувствующему голосу, этому великодушному сердцу.


Но момент искушения длился всего минуту… Потом Эсмонд понял, что для него нет прощения. Все его секреты были опутаны ложью. Он не смог бы отделить от остальных хотя бы один безобидный секрет без того, чтобы от него не потянулась ниточка к какой-нибудь неправде, и тогда Лейла отвернется от него навсегда. Если он поделится с ней чем-либо одним, она станет копать глубже и не успокоится, пока не узнает все. Она и так уже копнула слишком глубоко. — Вы все еще меня прощупываете, — упрекнул Эсмонд Лейлу, приближаясь к ней. — Сейчас же перестаньте. — Я только хотела… — Сейчас же. — Он продолжал приближаться, пока ее колени не уперлись ему в бедра. — Не надо. Прекратите. — Это вы прекратите. — Это нечестная тактика, Эсмонд. Вы не должны… Он закрыл ей рот поцелуем и не отпускал до тех пор, пока Лейла не разомкнула губы и не впустила его язык в сладостную темноту рта. В ту же секунду боль одиночества улетучилась. Наслаждение нахлынуло на Эсмонда с такой силой, что у него задрожали колени. Потом последовал еще один удар по его нервам: Лейла схватила его за плечи и впилась в них пальцами. Не отрывая губ от ее рта, Эсмонд поднял Лейлу и усадил на край стола. Потом, отодвинув разбросанные по столу предметы, осторожно опустил ее, одновременно устроившись у нее между ногами. Она вскрикнула и попыталась вырваться. — Нет, — тихо сказал он. — Теперь я буду допрашивать вас. Посмотрим, кто из нас знает больше. Эсмонд опять прижался к губам Лейлы, и она сразу же горячо ответила на его поцелуй. Он провел руками по ее телу; Лейла задрожала и, выгнув спину, подалась навстречу его нетерпеливым рукам, прижалась к нему грудью. — Вот так, Лейла, — пробормотал Эсмонд у самых ее губ. — Расскажите мне еще. — Вы уже все знаете, черт бы вас побрал, — задыхаясь, ответила она. — Еще недостаточно. Во время следующего долгого поцелуя Эсмонд добрался до застежек корсажа. Потом, осыпая лицо и шею Лейлы короткими легкими поцелуями, стал один аа другим расстегивать крючки. Под ловкими руками Эсмонда исчезало все, что ее защищало: атлас, и кружево корсажа, и мягкая ткань под ним… а ниже… о небо, он почувствовал теплый шелк ее роскошных грудей, жаждущих ласки. — Ах, Лейла. Эсмонд провел большим пальцем по твердому дрожащему соску. Лейла ответила стоном и, притянув к себе его голову, позволила ласкать грудь губами, потому что ничего другого не оставалось — ни ей, ни ему. У обоих была сильная воля, но что такое воля, если тебя сжигает желание? Сейчас для Эсмонда не существовало ни воли, ни чего-либо другого… только Лейла, только ее тепло… и шелковистая кожа под его губами… под его языком… и ее тихий стон, когда он взял в рот темно-розовый бутон соска. Сейчас весь мир сосредоточился для Эсмонда в одной женщине, возбудившей в нем желание, которое проникло в самую глубину его черного вероломного сердца. Беспокойные руки, стоны и вздохи Лейлы говорили о том, что и она отдалась своим


чувствам. А Эсмонд, позабыв обо всем на свете, старался продлить момент долгими глубокими поцелуями, пока его руки задирали юбку, забирались под сорочку и заскользили по шелковым панталончикам, чтобы добраться до женских секретов. Но как только Эсмонд дотронулся до этого хрупкого барьера, Лейла вздрогнула, словно ее обожгло пламя, и ее влажный жар стремительно промчался по его венам. Она была готова принять его, а он безумно хотел обладать ею. Прижав Лейлу одной рукой к столу и заманив ее в ловушку еще одним страстным поцелуем, он свободной рукой нащупал шелковый шнурок, на котором держались панталоны, и, быстро развязав его, сунул руку внутрь. Эсмонд почувствовал, как Лейла сразу напряглась и, видимо, собралась оттолкнуть его, одновременно пытаясь прервать их отчаянный поцелуй, но не мог заставить себя вытащить руку, не мог удержаться от того, чтобы не запустить пальцы в шелковистые завитки и не накрыть ладонью влажную и горячую плоть. — Нет, ради Бога, не надо, .. — Пожалуйста, — прошептал он, ослепленный, опьяненный желанием. — Позволь мне прикасаться к тебе, Лейла. Позволь мне поцеловать тебя. — Умоляя ее, Эсмонд уже соскальзывал вниз, готовый опуститься на колени. Он умрет, если не прикоснется губами к этой пульсирующей плоти. Лейла схватила его за волосы и заставила встать. — Прекратите сейчас же, черт побери! Вонзив ногти в его запястье, она резким движением выдернула его руку из панталон. Эсмонд стоял, тяжело дыша, и в яростном отчаянии смотрел, как Лейла завязывает шнурок, опускает сорочку и юбку и застегивает крючки. — Вы хотели овладеть мною на этом рабочем столе, будь он проклят. Жаль, что я не была пьяна, это могло бы каким-то образом послужить мне оправданием. Но я абсолютно трезва. Я не флиртовала и не заигрывала. Моя единственная, но роковая ошибка — это то, что я пыталась… Господи, как же мне это объяснить? — Лейла встала со стола и сердито посмотрела на Эсмонда. — Неужели вы не понимаете? Вместо того чтобы сидеть и ждать у моря погоды, я хочу что-нибудь делать. Когда мы начали это расследование, вы сказали, что вам нужна моя помощь. — Лейла говорила торопливо, не желая, чтобы Эсмонд ее перебивал. — Вы назвали меня «партнером». Но вы все делаете сами и не хотите ничего мне говорить. Вы никогда не рассказали бы мне о «Двадцать восемь», если бы я сама во всем не разобралась и не выпытала бы у вас все остальное. Как бы я смогла вам помочь, если бы вы не рассказали мне основных фактов из жизни Фрэнсиса? Я бы не знала, что именно надо искать. Эсмонда терзала совесть. Он не рассказывал ей о «Двадцать восемь», только чтобы защитить себя: он боялся, что Лейла никогда не простит его за то, что он ее использовал. — Зачем вы вообще сюда приходите, если вы мне не доверяете? — Она все еще смотрела на него умоляющим взглядом. — Только для того, чтобы затащить меня в постель? Вы на мне оттачиваете свои умения соблазнять женщин? Я всего лишь небольшое развлечение в часы досуга? — Вы самая сложная проблема в моей жизни, — горько сказал Эсмонд. — И ничего забавного в этом нет. Сегодня я рассказал вам то, о чем, кроме меня, не знает ни один человек. Но вам этого недостаточно. Вы хотите знать все. — То же самое можно сказать и о вас. Но взамен вы ничего не хотите давать. Вы не знаете, как можно дружить с женщиной. Впрочем, это не должно меня удивлять, поскольку и с мужчинами вы дружить не умеете. Вы не можете говорить с человеком без того, чтобы не манипулировать им…


— Это вы пытались манипулировать мной! — Что, очевидно, оказалось невыносимым и вы приняли срочные меры, чтобы положить этому конец. — Слова Лейлы были полны сарказма. Она протянула руку, чтобы поправить Эсмонду галстук. — Боже вас сохрани считать меня равной вам и вести честную игру. Хотя он и подозревал, что сейчас она им манипулирует, его сердце откликнулось на ее простое движение: это был намек на прощение, а что еще важнее — на близость, и он смягчился. — Теперь вы ведете нечестную игру, Лейла. Вы пытаетесь смутить меня. Я не понимаю, чего вы хотите. — Я стараюсь быть терпеливой. Если я буду терпеливой и разумной, вы, возможно, поверите, что я могу, когда нужно, сохранять хладнокровие. А со временем вы, может быть, позволите мне и вправду вам помогать. Эсмонд улыбнулся. — Мне приходят в голову разные способы вашей помощи… — Я имею в виду расследование. — Лейла глянула на Эсмонда, как ему показалось, чуть ли не с восхищением. — Я хочу участвовать в нем, но осмысленно. До Эсмонда вдруг дошло, что на самом деле случилось. Лейла считала его ��ероем. Это его потрясло. — Я вижу, что мой рассказ о «Двадцать восемь» вас ничуть не расстроил. Он вас… заворожил. Лейла тоже улыбнулась. — Да. Я считаю, что это было интереснейшее дело и вы блестяще с ним справились. А в теперешнем деле я хочу быть вашим равноправным партнером.


Глава 11 Несмотря на то что Ник точно знал, что Исмал вернулся домой после трех часов утра, он безжалостно разбудил хозяина в половине восьмого. — Догадайтесь, куда вчера ходила герцогиня Лэнгфорд, — сказал он, ставя перед Исмалом поднос с завтраком. — У меня нет настроения разгадывать загадки. — В Маунт-Иден. Исмал только что поднес к губам чашку с кофе и был вынужден ее поставить обратно. Одной из обязанностей Ника было завязывать дружеские отношения со слугами тех людей, которые были так или иначе связаны с расследованием. Среди этих «новых друзей» была и кухарка Лэнгфордов. — Она уехала через час после того, как поссорилась с маркизом Эйвори. Полагают, что герцогиня отправилась, по своему обыкновению, поплакать на плече вдовствующей герцогини леди Брентмор. Вдова была матерью Джейсона Брентмора. А также бабушкой Эсме, теперешней леди Иденмонт — и той самой молодой женщиной, которую Исмал пытался похитить десять лет тому назад. По словам Джейсона, леди Брентмор была деловой женщиной, вселявшей ужас даже в каменные сердца большинства могущественных финансистов Лондона. Ее собственное сердце было таким же мягким, как булыжник на мостовой. Исмал сомневался, что ее плечо подходило для сердечных излияний подруг. — Леди Лэнгфорд уже много лет к ней ездит, — продолжал Ник. — Еще с тех пор, как она, едва выйдя замуж, попала в затруднительное финансовое положение. Вы говорили, что герцогиня и Эйвори ругались из-за денег? Может быть, она поехала к леди Брентмор потому, что он завяз глубже, чем в этом признается? — Мне это не нравится. — Вы не можете заставить всех не выходить из дома. — Ник раздвинул на окнах шторы. — Вы не можете контролировать, куда они ходят, с кем встречаются и устроить их жизнь по своему усмотрению. — Полагаешь, твои не слишком тонкие замечания имеют под собой почву? Тебе не нравятся мои методы? — Мне бы и в голову не пришло ставить под вопрос ваши методы. Да и никто не посмел бы, не так ли? Даже Квентин должен думать, что вы всерьез взялись распутать дело об убийстве Фрэнсиса Боумонта. Поэтому я удивлен, и это при всех ваших талантах, что вы не разрешаете миссис Боумонт общаться с возможно большим числом людей. Вы же сказали, что она сумела буквально приручить Шербурна. — Я не желаю, чтобы она приручала подозреваемых в убийстве, — резко бросил Исмал. — Она не профессионал, а это слишком опасно. — Да, конечно. Вы хотите, чтобы я сообщил Квентину о герцогине Лэнгфорд? Возможно, он захочет поехать в Маунт-Иден и все разузнать. — Да, расскажи ему. И немедленно. Поскольку Ник не сразу застал на месте лорда Квентина, он вернулся только через два часа. К тому времени Исмал уже помылся, побрился, оделся и удалился в библиотеку, чтобы, лежа на диване, обдумать ситуацию. В одиннадцать часов Ник вошел в библиотеку и сообщил хозяину, что приехала вдовствующая герцогиня леди Брентмор, которая настаивает на том, что ей доподлинно


известно, что граф Эсмонд дома и она не уйдет, не поговорив с ним. — Она не уйдет, — сказал Ник. — Я не знаю, что с ней делать — разве что поднять ее на руки и выставить за дверь. Но Исмал уже вскочил и надевал камзол. Из холла донесся шум, и Исмал насторожился. Старая рана сразу же дала о себе знать. Он ни разу не встречался с этой женщиной, но был достаточно о ней наслышан, чтобы понять, что ее не остановить, даже если попытаться выкинуть из дома. — Проводи ее ко мне. Через несколько минут дверь распахнулась и в библиотеку ворвалась невысокого роста пожилая леди. Она была в ярости и стучала палкой, которая, очевидно, служила ей оружием, потому что в качестве подпорки она была ей явно не нужна. В другой руке у леди Брентмор была сумка, почти такого же размера, как она сама. Исмал уже овладел собой и вежливо улыбнулся, внутренне все же опасаясь, что леди пустит в ход палку. Поклонившись, Исмал пробормотал, что визит леди Брентмор был для него приятной неожиданностью. — Положим, вы меня действительно не ждали, но вот в том, что вам приятен мой визит, я сильно сомневаюсь, поскольку вы враль от рождения. Стуча палкой, леди Брентмор прошлась по комнате. — Читаете? — спросила она, оглядывая полки с книгами. — Да, миледи. А еще я умею писать. Проницательные карие глаза остановились на лице Исмала. — Это мне хорошо известно. Насколько мне помнится, вы мастер подделки. Подделка почерка миссис Стоквелл-Хьюм была просто блестящей. Исмал внутренне содрогнулся. Десять лет назад, подделав почерк миссис Стоквелл-Хьюм, он послал письмо, чтобы выманить вдовствующую герцогиню и ее внучку в Лондон. — У вас отличная память, — ответил Исмал. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. — Я пришла не для того, чтобы вспоминать о старых временах. Я пришла посмотреть на вас. — Она оглядела его с головы до ног, и не один раз, а целых три. — Судят не по словам, а по делам, — проворчала она и, выбрав самый жесткий стул, села. — Вопрос в том, чем вы занимаетесь? — Полагаю, лорд Квентин проинформировал вас о моем задании. — Не маячьте передо мной. Сядьте. Я предпочитаю смотреть человеку в глаза, а не сворачивать себе шею. Исмал придвинул к себе такой же жесткий стул и уселся на него верхом. Леди Брентмор открыла свою громадную сумку, порылась в ней и достала какой-то документ. — Вчера ко мне заезжала герцогиня Лэнгфорд. Среди прочего ее беспокоило вот это, — сказала старая дама, передавая Исмалу какие-то бумаги. Исмал быстро пробежал их глазами. — Лорд Эйвори приобрел в декабре акции компании «Фендерхилл» на сумму тысячу фунтов? Вы полагаете, что это неудачное вложение денег, ваша светлость? — спросил он. — Это зависит от вашей точки зрения. Этой компании не существует. И никогда не существовало. — Значит, его обманули. — Его заставили приобрести эти акции путем шантажа. — Леди Брентмор внимательно посмотрела на Исмала. — Кажется, вы не удивлены? Я знаю, что вы уже сталкивались с подобными вещами.


— Впервые я столкнулся с такой «техникой» десять лет тому назад. Бриджбертон предлагал подобные сделки жертвам своего шантажа, чтобы помочь им возместить потерю больших сумм денег. Он рассказал, что этому методу его обучил ваш сын, сэр Джеральд. — Да, это так, — ответила старая леди, ничуть не смутившись тем, что был упомянут ее мерзавец сын. — И как мне рассказал лорд Квентин, вы столкнулись с тем же в деле о «Двадцать восемь»? Так что мне нетрудно вычислить, кто шантажировал Эйвори. — Полагаю, что это дело рук Фрэнсиса Боумонта, — осторожно согласился Исмал. — Ваша светлость, надеюсь, вы не сказали об этом леди Лэнгфорд? Леди Брентмор презрительно фыркнула. — За кого вы меня принимаете? За идиотку? Я сказала, что Эйвори купил не те акции и что он не первый и не последний, кто таким образом теряет деньги, и герцогиня должна благодарить звезды, что ее сын лишился всего тысячи фунтов. Сама она тратит больше на шляпки за один сезон. Но леди Лэнгфорд возмутила не столько потеря денег, сколько наглость Эйвори. Она забывает, что Дэвид уже взрослый человек и волен распоряжаться своим содержанием по своему усмотрению, тем более что он не требует от родителей больше того, что они ему положили. Я думаю, все уладится. — Леди Брентмор постучала палкой об пол. — А что это за нелепая история, которую она мне рассказала: будто Эйвори увлечен Лейлой Боумонт? — Полный абсурд, — холодно ответил Исмал. — Как вы себе это представляете? Не успела миссис Боумонт похоронить мужа и сразу же стала искать ему замену? И остановила свое внимание на богатом и титулованном молодом человеке, так, что ли? — Совершенно незачем так сердиться. Я всего лишь передаю то, что мне рассказала мать Эйвори. Но вам следует знать, что леди Лэнгфорд совсем не нравятся его визиты к вдове Боумонта по два раза в неделю. К тому же он остается у нее неприлично долго. Впрочем, не буду спрашивать, как долго у нее остаетесь вы, — презрительно добавила старая дама. — Я встречалась с миссис Боумонт. Не надо быть гением, чтобы догадаться, почему вы все еще болтаетесь в Лондоне и занимаетесь этим неприятным делом. — Со дня смерти Боумонта прошло менее шести недель. Расследование большинства моих дел занимает несколько месяцев, а иногда и лет. Я не сомневаюсь, что вы понимаете всю деликатность и сложность проблемы, ее нельзя решать с помощью тарана. Может быть, это ваш способ, но не мой. — Ладно, оставим это. Но я уверена, что вы даже не поинтересовались финансами Боумонта, хотя и знаете, что он приехал в Лондон, будучи на грани банкротства, и не мог воспользоваться ни одним пенни из наследства жены. Об этом позаботился Эри-ар. Или вы думаете, что финансы человека, жившего на деньги, полученные путем шантажа, не важны? Уж конечно, важнее, чем вертеться возле юбок его вдовы. Стараясь не выдать своего гнева, Исмал отметил про себя, что вдовствующая герцогиня является важным источником информации. Он рассказал о Шербурне, и об истории с булавкой, и о том, как Лейле уда��ось узнать о подавленности лорда Эйвори. — Признаюсь, я занялся проблемами маркиза. Но я не вправе их обсуждать, потому что Эйвори может оказаться уязвимым и снова подвергнуться шантажу, что вы только что подтвердили. — Вы уверены, что Эйвори заплатил Боумонту, чтобы тот никому не выдал его секрета — или секрета кого-либо еще? Исмал знал, что эта женщина совсем не глупа. Если она задавала этот вопрос, у нее наверняка была на то причина. Но вряд ли можно извлечь пользу из того, чтобы распространять слухи об импотенте. Поскольку эти слухи исходили от пьяницы и наркомана, на них едва ли обратили внимание. А если и поверили бы в них, то это скорее вызвало бы жалость, чем


осуждение. — Кого вы имели в виду, сказав «секрета кого-либо еще»? — Возможно вы не знали, что брат Эйвори, Чарлз, не интересовался женщинами. И это он помог этому мальчику Карстерсу получить дипломатический пост: он уговорил папашу Лэнгфорда использовать свое влияние. Вряд ли вы знали об этом. Леди Лэнгфорд делится со мной вещами, о которых больше никому не рассказывает. А о том, кого Чарлз любит больше, чем девочек, она мне не говорила, потому что либо не знает, либо не хочет знать. Я сама до этого додумалась. Я вижу гораздо больше, чем некоторые люди — по той простой причине, что не боюсь смотреть. — Наклонившись к нему, вдовствующая герцогиня понизила голос: — На вашем месте я бы выяснила, что именно Эйвори купил на свою тысячу. Держу пари, что не только сомнительное обещание Боумонта держать язык за зубами. Если леди Брентмор говорила правду, выходит, у Чарлза была романтическая связь с Эдмундом Карстерсом, который покончил самоубийством. Но почему он это сделал? Исмал уже не в первый раз задавал себе этот вопрос. Почему Карстерс просто не подал в отставку? Может, случилось что-то помимо кражи документов? Возможно, Карстерс вначале согласился на отставку и был готов к последствиям, но что-то произошло, чего он не предвидел. — Письма, — догадался Исмал. — Эйвори заплатил, чтобы получить письма своего брата Эдмунду Карстерсу! Вдова снова презрительно фыркнула. — Пожалуй, голова у вас еще работает. Это похвально, учитывая, что сейчас перед вами не полногрудая молодая вдовушка. Исмал призвал на помощь все свое терпение. — Благодарю за столь ценную информацию, миледи. Вы помогли ответить на вопрос, который очень беспокоил мадам Боумонт и меня. Хотите верьте, хотите нет, мы с ней, кроме как о деле, почти ни о чем не говорим. Мадам ни о чем другом не может думать. Все равно как собака, грызущая кость. — А чего вы ожидали? О чем ей еще остается думать, когда она неделями не выходит из дома? — Не я же держу ее под замком! — сказал Исмал и подумал; уж не замышляется ли здесь какой-нибудь заговор? Сначала Лейла, потом Ник, а теперь эта старая ведьма говорят об одном и том же. — Мадам может уходить из дома куда и когда захочет. — А куда она, черт возьми, может пойти, если ее не приглашают? Почему вы не используете свое влияние, чтобы она могла выйти в свет и принести пользу? Если она такая наблюдательная и умная, как вы говорите… — Это опасно. — Ну так присмотрите за ней! — Прошу прощения? — Вы прекрасно меня слышали. Вы славитесь тем, что вас нельзя убить, не так ли? И умеете избежать смерти там, где нормальному человеку это не удалось бы. Если верить Джейсону, вас травили ядом, вам пробивали голову, в вас стреляли, всаживали в спину нож, вы тонули и бог знает что еще. Думаю, присмотреть за женщиной вам не составит труда — это же для вас детские игрушки! — Я не могу все время быть с ней рядом, — раздраженно заметил Исмал. — Даже если бы смог, это выглядело бы странно. Сами знаете — пойдут слухи. — Не будьте таким простаком. Я не призываю вас присматривать за ней круглые сутки. Я займусь этим, когда буду рядом. У Исмала похолодело внутри от страха.


— Но вы же возвращаетесь в Маунт-Иден? — Ничего подобного. — Но леди Иденмонт вот-вот родит. Квентин мне сказал… — Родила вчера вечером. Девочку наконец. — Неужели вы не хотите быть рядом? — Нет. Мне надо быть в Лондоне — поскольку мне совершенно ясно, что один вы не справитесь. — Леди Брентмор встала и дернула за шнур звонка. — Почему бы вашему черноглазому жулику камердинеру не принести нам чего-нибудь выпить? У вас такое же выражение лица, какое бывает у Джейсона, когда он упорно не желает внять доводам рассудка. В тот же вечер, в девять часов, Лейла стояла перед мольбертом, делая вид, будто рисует, но на самом деле размышляя о том, не сыграла ли с ней злую шутку ее безрассудная страсть, повлияв на ее разум или по крайней мере — на слух. Накануне вечером Эсмонд ничего не ответил ей на вопрос, может ли она свободно выходить по своим делам из дома. А сегодня объявил, что хочет, чтобы Лейла занималась сыском среди врагов Фрэнсиса. И добавил, что для этого Лейла должна начать выезжать в свет. Одна из самых влиятельных женщин высшего общества, вдовствующая герцогиня леди Брентмор, приедет к ней завтра, чтобы начать процесс восстановления Лейлы в лондонском обществе. Если верить Эсмонду, старая леди уже сейчас говорит своим друзьям, что приехала в Лондон исключительно ради того, чтобы нанести визит миссис Боумонт и поздравить ее с тем, как она утерла нос этим недоноскам из министерства внутренних дел. Лейла знала, что леди Брентмор была известна своим презрительным отношением к мужчинам вообще и особенно тем, кто принадлежал к власти. Она всегда вставала на защиту женщин, которые, подобно ей, шли по жизни своим путем, вопреки всячески мешавшим им мужчинам. Поэтому, объяснял Эсмонд, было вполне в характере леди Брентмор взять под свое покровительство женщину, которая не побоялась объяснить властям, кто они такие на самом деле: «банда никчемных невежд». По утверждению Эсмонда, вдовствующая герцогиня именно так и сказала. Лейла в свое время несколько раз встречалась с леди Брентмор и была уверена, что это были самые мягкие выражения из богатого арсенала определений герцогини. Она могла заставить покраснеть даже Фиону. Было совершенно естественно, что Эсмонд выбрал для нее такого наставника и поручителя, подумала Лейла. Вряд ли кто-либо в обществе посмеет возразить леди Брентмор. — Леди Брентмор однажды в сердцах посоветовала премьер-министру прыгнуть с моста, — рассказывала Лейле Фиона, — а Веллингтон сумел лишь робко спросить: «С какого?» Выбор Эсмонда, конечно, был идеальным, но Лейла не могла не удивиться тому, как резко он поменял свое решение. То он держал Лейлу взаперти, а сейчас заявляет, что ее талант пропадает зря, и она сможет больше помочь, если будет выезжать в свет, чтобы собирать информацию. Лейле было лестно это слышать, к тому же она отчаянно хотела именно этого. Однако она видела, что Эсмонд не очень рад всему случившемуся. Делая вид, что занята картиной, она наблюдала за ним исподтишка и поняла, что он неспокоен. Сначала Эсмонд сел на софу, но тут же вскочил и подошел к камину, потом стал рассматривать полки с книгами. Затем подошел к буфету и начал подряд открывать все дверцы. Следующим объектом его внимания стали зашторенные окна. Наконец он стал зачем-то перебирать подрамники, стоявшие у стены. Обход студии закончился около ее рабочего стола. Эсмонд аккуратно сложил стопкой все альбомы для эскизов, собрал все карандаши в один стакан, а все кисти — в другой.


— Мне нравится этот план, — осторожно начала Лейла. — Просто отличный. Полагаю, что леди Брентмор понимает, чем я буду заниматься? Или вы заставили ее вытащить меня в свет, воспользовавшись ее добрым сердцем? — Я рассказал ей о расследовании. — Эсмонд сел на табурет и принялся точить карандаш. — Я знаю, что ей можно доверять. Сам Квентин часто советуется с герцогиней по финансовым вопросам. У нее широкая сеть информаторов в мире коммерции, как в Англии, так и за границей. На самом деле это она приехала ко мне. Когда разбиралось дело «Двадцать восемь», она сообщила нам кое-какую информацию. А вчера к ней в руки попал документ, который, по ее мнению, должен был меня заинтересовать. Граф немного помолчал. — Могу вам рассказать. Ваш муж шантажировал лорда Эйвори, но причина была не та, о которой можно было бы предположить. Мы не знали — а леди Брентмор принадлежала к тем немногим, кто был в курсе, — старший брат Эйвори… был привязан к Эдмунду Карстерсу. — Привязан? Эсмонд объяснил. Лейла была поражена. — Меня это рассердило. Чарлз был непростительно легкомыслен. Для англичанина, пишущего нежные письма другому англичанину, да еще находящемуся на дипломатической службе, — это верх глупости. Хуже того, его младший брат, у которого и так возникли проблемы из-за того же самого молодого дипломата, должен был заплатить за ошибку Чарлза. Что он и сделал, скорее всего ради родителей — тех самых родителей, которые не могут простить его за то, что он не такой же образец совершенства, как их старший сын. Нас, однако, должно утешать, что мы не напрасно любим Эйвори. Он в замешательстве, но он не подлец и не злодей. Он просто попал в ловушку, которую ему подстроили другие. Лейла поймала себя на том, что слушает Эсмонда с открытым ртом, и стала поспешно вытирать кисти. Чарлз был виновен в отвратительном преступлении против человеческой природы, а Эсмонд называет это легкомыслием. Все, что раздражает Эсмонда — а он, похоже, всегда раздражен, — это то, что Чарлз был неосторожен. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, с каким хладнокровием Эсмонд рассказывал о торговле грязными секретами и извращениях, царивших в «Двадцать восемь». Интересно, подумала Лейла, есть ли на свете порок, грех или преступление, с которыми Эсмонд не был бы знаком и о которых рассуждал бы так же небрежно? Перед ее мысленным взором вдруг возникла картинка: она лежит на своем рабочем столе, обезумевшая от похоти, словно животное, и жаждет узнать, что ему нравится делать с женщинами. Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. «Кто вы?» — хотелось ей крикнуть. — Я вас шокировал? Лейла стала яростно счищать краски с палитры. — Я просто не привыкла к тому, что разгадывать такие шарады — все равно что сунуть руку в гнездо ядовитых змей. И чем глубже вы копаете, тем больше все запутывается. Возможно, я просто не привыкла совать нос в чужие дела, — добавила Лейла. — Но со временем у меня, наверное, появится иммунитет. Такой как у вас. — Я родился в змеином гнезде. Я жил среди змей. Но ведь и вы тоже. Разница между нами лишь в степени осведомленности и понимания, конечно. Вас держали в неведении. А я с раннего детства понимал, что происходит вокруг меня. Если бы не это, я давно был бы мертв. Лейла тупо следила за тем, как Эсмонд поставил на место отточенный карандаш и взял другой. — Если вы собираетесь выезжать в свет, чтобы найти убийцу, вам следует понять, что будет происходить вокруг вас. Я буду весьма недоволен, если вы позволите себя убить.


У Лейлы по спине пробежал холодок. — Мне самой это тоже не понравится. Если вы намерены меня запугать, у вас это очень хорошо получается. Так вы хотите, чтобы я выслеживала или нет? — Я бы предпочел, чтобы вы оставались там, где вы в безопасности. «То есть с вами?» — подумала она, наблюдая за тем, как грифель постепенно становится тонким, как иголка. — Но уже поздно. Вас уже загипнотизировало это преступление, вы одержимы этой тайной, и поскольку нет никого, кроме меня, вы меня все время допрашиваете и прощупываете. Вывод: я должен выпустить вас на свободу, чтобы вы принялись за других, и одновременно надеяться, что инстинкт самосохранения в вас так же силен, как ваше любопытство. — Убийца всего один. — И куча людей, которые готовы убить ради сохранения своих тайн. Пожалуйста, не забывайте об этом даже на секунду. В каждом вы должны видеть ядовитую змею и обращаться с ним так, как заклинатель змей обращается с коброй. В каждом, Лейла. Без исключения. Не доверяйте никому. Не доверяйте никому… Родился в змеином гнезде. Жил среди змей. Лейла оглядела студию: камин, скамеечка перед ним, софа. Простой интерьер. Непохожий на тот, что окружал Эсмонда. Она давно чувствовала, что за этой ангельской внешностью скрывается тьма — тьма его прошлого. И Эсмонд был прав. Она зачарована и одержима… этим делом, потому что оно всеми нитями было связано с ним. И это поможет ей понять, кто он есть на самом деле. Ей уже было почти все равно, кто убил ее мужа. Ее заворожил человек, который сначала очаровал, а потом мучил Фрэнсиса. Это были опасные чары, Фрэнсис предупреждал ее об этом. Он сравнивал Эсмонда с опиумом, но Эсмонд нашел другое сравнение: заклинатель змей. Как только он пускал в ход свои чары, уже было невозможно оторвать глаза. Ему не надо было манить, не надо было делать никаких усилий: его физическая красота и внутренний магнетизм притягивали к нему. Стоит ему только поманить, а для этого ему достаточно сказать несколько умело подобранных слов, — и ты погиб. — Лейла. Вот оно. Мягкий, вопрошающий, с едва заметным намеком на беспокойство голос. Она медленно перевела на Эсмонда взгляд и почувствовала притяжение — почти осязаемое — притяжение его синих глаз. — Вы меня слушаете? Это очень важно. — Эсмонд встал. — Вы хотите, чтобы я была осторожна и осмотрительна. Я все поняла. — Я не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности. Я бы смог вас защитить, но моя защита оборачивается для вас тюрьмой. Я делаю вас зависимой от себя. Это нечестно, я знаю. Но я ничего не могу с собой поделать. — Эсмонд подошел к Лейле и дотронулся до ее волос. — Я утомляю вас своими требованиями. А с другими — хотя вы и будете работать — это будет развлечением, разве нет? Если не отдых, то по крайней мере какая-то перемена. И удовлетворение от того, что вы идете своим путем. Вам это понравится, я уверен. — Да. — Я вам угодил? — тихо спросил Эсмонд, взяв Лейлу за руку. — А вы хотите мне угождать? — Поскольку весь этот план мне не нравится, я должен быть доволен, что угодил вам. К счастью, — сказал он, перебирая ее пальцы, — этот план все же разумен и эффективен, и я буду уверять себя в этом по сто раз на дню, хотя буду сходить с ума от беспокойства. — Неужели вы ждете, что я поверю, будто вы будете сидеть — или лежать — и


беспокоиться, пока я буду делать за вас всю эту работу? Странно, как от такого легкого прикосновения по телу пробегают мурашки, подумала Лейла. — А что мне еще прикажете делать? В последнее время я только и делаю, что присматриваю за одним сбившимся с пути маркизом и строю планы, как заманить в свои объятия одну слишком умную женщину. — Эсмонд взял Лейлу за другую руку. — Я плохо спал прошлую ночь, Лейла. Вы нарушили мой покой. — Вы тоже не слишком старались меня успокоить, — возразила она, глядя на их сплетенные руки. Лейла чувствовала, как Эсмонд ее притягивает, хотя он не двинулся с места. Ее тело ныло, ей захотелось быть ближе… к чему? К физической красоте и роковому обаянию? Но это же только внешность. От того, что было у него внутри, она должна была бы содрогнуться. — Что правда, то правда. Я знаю, что я — проблема. — Он отпустил ее руки и отошел к софе. Наблюдая за тем, как Эсмонд принял свою обычную расслабленную позу, Лейла подумала, что он, наверное, провел много времени на Востоке. Многим европейским аристократам понадобились бы годы, чтобы научиться сидеть в такой непринужденной позе. И очень немногим удалось бы выглядеть при этом так естественно. Если бы он сейчас поманил пальцем и в студию ворвалась бы толпа танцовщиц, Лейла ничуть не удивилась бы. Она непроизвольно потянулась за альбомом для эскизов. — Нет, Лейла. Идите сюда. Давайте поговорим. — Я думаю, что будет лучше, если мы поговорим на расстоянии. — Я знаю, что вы считаете меня неразумным. Но я же не зверь. Я хочу исправиться. — Граф тихо засмеялся. — Идите же, я научу вас… как справляться со мной. Лейла взглянула на него скептически. — Я ведь не похож на вашего мужа? Вы попытались сказать мне «нет», а я в ответ начал вам льстить. Или притворялся, что плохо слышу. Запирать дверь — бесполезно. Вы попытались ударить меня кочергой. Тоже бесполезно. Хотите попробовать что-нибудь еще — и снова потерпеть поражение? Или воспользуетесь тем, что я раскаиваюсь, и попытаетесь выведать у меня то, о чем я потом пожалею, когда оправлюсь? Лейла решила, что ей нечего терять. Если он обманет ее, она погибла. Но она все равно погибнет. Лейла положила альбом и подошла к Эсмонду. Он подвинулся, оставив ей крошечное место. Она села. — Вот так. Я уже успокаиваюсь. Потому что вы рядом и я чувствую ваше тепло. Лейла тоже чувствовала его тепло, полное какого-то экзотического запаха, который окутал ее, словно невидимое облако, и смешался с ее собственным запахом. — Трюк заключается в том, чтобы усыпить мой разум. Вы не желаете, чтобы я думал, потому что знаете, какой я хитрый. Вы хотите притупить мои мужские инстинкты. Давайте заключим сделку. Вместо того наслаждения, которое стремлюсь получить от вас я, вы доставите мне удовольствие способом, приемлемым для вас. — Эсмонд прижал к своим вискам ее ладони. — Навейте мне сон вашими руками. Нарисуйте в моей голове прекрасную картину. Лейла не верила в то, что каким-то способом можно его усыпить. С другой стороны, она не могла притворяться, что не хочет к нему прикасаться. Женщина в ней хотела дотрагиваться и ласкать. А художница — изучать черты его интригующего лица. Но Лейла отняла руки. — Больше ничего не говорите. Дайте мне самой решить. Напомнив себе, что он хотел,


чтобы его утешили и успокоили, а не изучали его лицо, Лейла начала с того, что стала поглаживать его лоб от середины к вискам. Очень нежно, словно писала не маслом, а акварелью. Эсмонд закрыл глаза и вздохнул. Еле заметные морщины начали постепенно разглаживаться от ритмичных движений ее пальцев. Лейла почувствовала, что дыхание графа стало более ровным. Окрыленная успехом, она продолжила поглаживание, но уже от переносицы и вдоль надбровных дуг. Лейла отметила про себя, что его брови были немного темнее волос, но светлее длинных, густых ресниц. Потом ее пальцы скользнули ниже — к аристократическому носу, высоким скулам и к мочкам ушей. И тут Лейла обнаружила то, чего раньше не видела: ниже правого уха у Эсмонда было несколько крошечных шрамов. Кем бы он ни был, что бы в своей жизни ни сделал, он испытал гораздо больше боли, чем она думала. Лейле вдруг захотелось утешить Эсмонда, и она начала гладить его по волосам. — Ах, как хорошо, — пробормотал он. Ле��ла еле удержалась от улыбки. Он похож на кошку, подумала она. Это злое существо хочет, чтобы его ласкали — еще и еще. Но и ей все это нравилось: и проскальзывавшие между пальцами шелковистые пряди волос, и гибкие мускулы шеи, вздохи и теплое дыхание. Сейчас Эсмонд был красивой большой кошкой, которую было так приятно гладить. Лейла наслаждалась своей властью над ним и даже неопределенностью — ведь она понимала, что он опасен и в любую минуту может напасть на нее. И эта надвигающаяся опасность доставляла ей удовольствие. Во всяком случае, Эсмонду этот массаж явно нравился, потому что его дыхание становилось все глубже и ровнее. Вспомнив, как он несколько дней назад точно так же заворожил ее, она стала массировать ему голову и шею. Понемногу движения начинали усыплять и ее. В голове проносились странные, невероятные видения: кошки в обитых шелком комнатах, и глубокая синева ночного неба в проеме открытого окна… Смешанный аромат трав и цветов… еле уловимая мелодия… тихое мучительное завывание ветра… летний ветерок, качающий вершины высоких елей. Зачарованная, Лейла потеряна чувство времени и могла бы гладить эту мурлыкающую дикую кошку всю ночь, но у нее устали руки, и это вернуло ее в реальный мир, а мурлыкание кошки перешло в ровное дыхание человека, погруженного в глубокий сон. На сей раз Эсмонд, по-видимому, действительно спал, потому что он не проснулся, когда Лейла отняла руки. Для проверки она немного пошевелилась. Реакции не было. Она встала, вышла из студии и тихо прикрыла за собой дверь. Стараясь не улыбаться, она спустилась вниз. Элоиза была в столовой, где она полировала сервант. — Месье заснул, — сказала Лейла. Элоиза удивленно подняла брови. — Я не знаю, будить ли его. Дело в том, что я и сама очень устала, а он сказал, что завтра утром мне предстоит встреча с важной персоной. С вдовствующей герцогиней леди Брентмор. Поэтому я хочу хорошо выглядеть. Элоиза кивнула. — Если он проснется, он захочет, чтобы вы снова с ним поработали. Он мужчина, а потому неразумен. А вы хотите лечь пораньше, что разумно. Ложитесь спать, мадам, и наслаждайтесь отдыхом. Будьте уверены, что я разбужу его и вытолкаю из дома до рассвета. — Спасибо. А если он проснется раньше… — Тогда он отправится домой. — Элоиза заговорщически улыбнулась Лейле. — Вам нужно отдохнуть. Обещаю, ваш покой не будет нарушен.


Глава 12 Три недели спустя Лейла начала задаваться себе вопросом: неужели ей действительно предоставлена возможность выполнить всю работу самой? Эсмонд не приходил в ее дом с того вечера, как она своим массажем заставила его заснуть. Он говорил, что разрешает ей идти своим путем, хотя ему это и не нравится. Видимо, он не лукавил, поскольку на следующий день во время своей первой встречи с леди Брентмор, герцогиня сообщила Лейле следующее: если миссис Боумонт обнаружит что-либо важное, она должна послать за графом. А до этого он не будет ей мешать. — Ты никогда по-настоящему не выезжала в свет, — заявила герцогиня. — Это работа, девочка моя, не сомневайся. Разве тебе нужно, чтобы он появлялся в твоем доме посреди ночи, когда ты валишься с ног от усталости, а голова раскалывается? Тебе придется говорить, говорить, говорить столько, что у тебя начнется звон в ушах и ты будешь сожалеть, что не родилась глухонемой. Оказалось, что герцогиня нисколько не преувеличивала. В соответствии с этикетом джентльмены не могли приглашать Лейлу на танец или флиртовать с ней, потому что она все еще носила траур. Из-за этого ей приходилось проводить почти все время в компании женщин, что ограничивало ее возможности что-либо разузнать. К тому же благодаря стараниям неутомимой леди Брентмор Лейла разговаривала почти каждую минуту своего пребывания в обществе. В данный момент, сидя в театре в ложе герцогини, она притворялась, что смотрит разыгрываемую на сцене глупую комедию, на самом же деле пыталась разгадать несколько загадок, одновременно стараясь не обращать внимания на мужчин в ложе лорда Эйвори, где Дэвид сидел в компании с Эсмондом. В эти три недели Лейла не раз видела Эсмонда на разных светских сборищах. Но если бы ей захотелось поговорить с ним об их деле наедине, ей бы пришлось самой проявить инициативу. Однако Лейла решила не поддаваться искушению до тех пор, пока ей не надо будет сообщить ему что-либо очень важное. Она будет говорить с ним только в том случае, если благодаря полученной информации дело сможет сдвинуться с мертвой точки. Не раньше. Сейчас Лейлу мучили две загадки. Первой был Шербурн. С той самой поры, как она узнала, что это с его подачи общество отвернулось от Фрэнсиса, Лейла полагала, что это было единственной местью Шербурна за совращение жены. Однако благодаря слухам, которые дошли до друзей герцогини, Шербурн в первый раз оскорбил Фрэнсиса на рауте у леди Силз. Это произошло за неделю до того, как Шербурн изуродовал портрет жены. Выжидал ли он все это время, чтобы выместить свою злобу на портрете? Или Фрэнсис оскорбил его каким-то образом еще раньше? Если так, то как это случилось? Второй проблемой была Фиона, сидевшая рядом. Она вернулась в Лондон накануне — без Летиции, — и что-то было явно не так. В разговоре с Лейлой подруга упомянула о сестре лишь вскользь. Лейла сомневалась, что Фиона бросила бы сестру, если бы та была серьезно больна. Однако с другой стороны, Фиона выглядела сейчас даже более обеспокоенной, чем перед тем как уехать в Дорсет. Она была бледна, глаза были какими-то потухшими, и она была странно молчалива. — Ты не уснула? — Резкий вопрос герцогини заставил Лейлу опомниться. Она увидела, что занавес опустился. Лейла уверила герцогиню, что спектакль ей нравится, и незаметно бросила взгляд на ложу Эйвори. Она была пуста. Лейла обернулась к Фионе.


— Он очень старался не смотреть на тебя, — улыбнулась Фиона, перехватившая взгляд Лейлы. — Но ему это плохо удавалось. — Ты имеешь в виду лорда Линглэя? Мне сказали, что у него дергается голова, потому что у него тик. — Лейла обратилась к леди Брентмор: — Не так ли, миледи? — Он старый, дряхлый развратник. Пялится на всех, а особенно на молоденьких служанок. — В это время дверь в ложу открылась, и герцогиня бросила взгляд через плечо. — Посмотрите, кто к нам пришел! Лейле незачем было смотреть. Она почувствовала, как завибрировал воздух еще до того, как уловила слабый, но такой знакомый запах. Слегка повернувшись в кресле, она улыбнулась Дэвиду, словно ее вовсе не интересовал человек, стоявший за его спиной. Лейла заговорила с Дэвидом, притворившись, будто не замечает, что Эсмонд, после того как поздоровался с леди Брентмор, стоит всего в шаге от нее. Через несколько минут мужчины покинули ложу, и если бы Лейлу спросили, о чем шел разговор, она — даже под страхом смертной казни — не смогла бы ответить. Все, что она запомнила, — это запах… легкое прикосновение камзола к рукаву ее платья… и пронзительный взгляд синих глаз. В надежде на то, что никто не заметил ее смятения, Лейла все же приготовилась к насмешкам Фионы. Но атака началась совсем с другой стороны и была нацелена не на нее. — Что-то я тебя не пойму, Фиона Элизабет! — воскликнула леди Брентмор. — Что такое тебе сделал этот молодой человек, что ты так с ним обращаешься? Фиона напряглась. А Лейла была слишком ошарашена, чтобы вымолвить хоть слово. — Он спросил тебя о твоей сестре, и ты прекрасно знаешь, что он о ней беспокоится. А ты на него посмотрела так, словно он только что выполз из крысиной норы. Думаешь, что Летти сделает лучшую партию? Может, ждешь принца королевских кровей? На твоем месте я благодарила бы судьбу за то, что мальчик задал тебе вопрос после той сцены, которую ты ему устроила прошлой зимой. Леди Брентмор повернулась к Лейле. — Пригрозила, что отстегает его кнутом. Ничего не скажешь, приятные манеры для леди! Удачный способ выразить свою благодарность. Кнутом… по наследнику Лэнгфорда! Может быть, Фиона забыла, что Лэнгфорд и ее отец были закадычными друзьями? Или запамятовала, что Лэнгфорд пристроил на приличные места всех ее братьев после смерти отца? Ни один мускул не дрогнул на лице Фионы, пока она выслушивала эту отповедь. Но потом виконтесса Кэррол вскочила и выбежала из ложи, с силой захлопнув за собой дверь. Лейла тоже вскочила, но герцогиня схватила ее за руку. — Будь осторожна, — тихо сказала она. — Следи за своими словами. Но не отпускай ее, пока она все тебе не расскажет. Не только об Эйвори, но и о том, что сделал Боумонт. Могу поспорить, что он добрался и до Летти. — Вы только что… она моя подруга… — В данную минуту ты не можешь себе позволить иметь друзей, девочка моя. Это работа, и ты должна ее выполнить. Я ее завела, а тебе предстоит завершить дело. Лейла бросила взгляд на ложу Эйвори. Мужчины были заняты беседой, но Лейла была уверена, что Эсмонд видел, как внезапно ушла Фиона. Он потребует от Лейлы, чтобы она рассказала ему, что произошло в их ложе. После недолгих поисков Лейла наконец зашла в дамскую комнату и, сунув монету в руку служащей, приказала той выйти. Когда дверь за женщиной закрылась, Лейла подошла к ширме, отгораживавшей выход.


— Я знаю, что ты здесь, Фиона. Может быть, ты выйдешь и расскажешь мне о том, о ч��м должна была рассказать уже несколько месяцев тому назад? Что сделал Фрэнсис твоей сестре и в чем ты обвиняешь Дэвида? И чего ты, черт возьми, хочешь добиться, упрятав Летицию в Дорсет? Фиона вышла из-за ширмы. Ее глаза блестели от слез. — Ах, Лейла, — сказала она. — Летти сходит с ума от любви к нему. Что мне делать? Лейла протянула руки. Рыдая, Фиона бросилась в объятия подруги и, запинаясь, рассказала ей все: это случилось на балу у графини Линглэй в начале декабря. Вопреки предупреждению Фионы держаться подальше от друзей Фрэнсиса Летиция дважды танцевала с Дэвидом. Поскольку Фиона решила, что Летиция не может вести себя благоразумно, она высказала все Дэвиду и предупредила его. Сразу же после этого Дэвид уехал, а Фрэнсис остался и начал насмехаться над Фионой. Он сказал, что все видят, что Летиция влюблена в Дэвида, и считают, что она — идеальная жена для наследника Лэнгфорда, поскольку отличный материал для продолжения рода — ведь Вудли размножаются, как кролики. Фрэнсис сказал, что он не сомневается, что когда Летиция будет стоять пред алтарем, маленький наследник уже будет у нее в животе и она скажет не «я согласна», а «я уже давно согласна». Фиона, конечно, пришла в ярость, но своим ответом она бросила вызов Фрэнсису, спросив: а как насчет Эсмонда? — Прости меня, Лейла, — сказала Фиона, — но только так я могла привести его в замешательство. Лейла подвела Фиону к стулу, усадила ее и протянула носовой платок. — Я понимаю. У Фрэнсиса был талант находить у людей слабые места и он обожал поворачивать нож в ране. А ты затронула его слабое место, что вполне естественно. Впрочем, все это было напрасно, потому что Фрэнсис никогда не упускал возможности отомстить. Что он и сделал, начав ухаживать за Летицией. Фиона вытерла слезы и высморкалась. — Я хватилась ее только через несколько часов. Но я не очень испугалась, так как думала, что Фрэнсис давно уехал — сразу же после нашей ссоры. Я поняла, что ошиблась, когда наконец нашла Летицию — на полу в оранжерее, мертвецки пьяную. Вид у нее был ужасный, можешь себе представить. Полуодетая, со спутанными волосами… Но Фрэнсис ее не тронул. До такого он все же не дошел. Зато он взял ее подвязки. — Чтобы унизить ее. А заодно и тебя. Лейла подошла к умывальнику и наполнила водой таз. — Ты догадываешься, почему он украл подвязки, — сказала Фиона. Лейла стояла спиной к подруге. Ее ум лихорадочно работал. — Это был трофей, которым можно было похвастаться перед друзьями, — стараясь не выдать своего волнения, ответила Лейла и намочила в тазу небольшое полотенце. Если бы Фрэнсис показал их Дэвиду, подумала она, тот бы убил его. Но он упустил время. Ему надо было сделать это сразу, в приступе ярости, а не… ждать чего-то. Но Фрэнсис не стал бы ждать до января, то есть больше месяца, чтобы показать подвязки. Он показал бы их через час или два, максимум — на следующий день. А еще он показал бы их тому, кто, по его мнению, оценил бы «шутку». Более опытному распутнику, чем Дэвид, и такому, который умеет держать язык за зубами. Потому что Летиция была не только девственницей, но происходила из знатной семьи. Другими словами, она была совершенно другого круга и для него недоступна. Если бы кто-то что-нибудь прослышал, Фрэнсис стал бы изгоем. Что и случилось. Благодаря… Лейла обернулась к Фионе с мокрым полотенцем в руке. — Шербурну?


Фиона смотрела на нее с недоумением. — Благослови тебя, Господь, Фиона. Могу поспорить, что Дэвид ничего не знает о подвязках. Фрэнсис показал их Шербурну! — Она сунула полотенце в руки Фионе. — Оботри лицо. И расскажи, в чем все-таки виноват Дэвид. И Фиона рассказала. Ее рассказ потряс Лейлу. Он был подобен змеиному яду, который проник в сердце Лейлы, в ее кровь и мозг. Но Лейла не могла себе позволить думать о своих чувствах. Это была работа, как сказала леди Брентмор, и Лейла была готова справиться с ней не хуже Эсмонда. Правда, она не обладала его дьявольским тактом… — Ты спросила меня, что тебе делать, Фиона. Разве не ты в своей семье мужчина? Дэвид хочет жениться на Летиции. Что сделал бы в этом случае твой отец? — Послал бы его черту, как это сделала я, — не совсем уверенно ответила Фиона. — Но твой отец объяснил бы ему, почему он ему отказывает. Твой отец посчитал бы, что человек имеет право встретиться с тем, кто его обвиняет, и иметь возможность защищаться. — Ты с ума сошла? — Фиона вскочила. — Я не могу… — Если не можешь, значит, ты трусишь. Ну, так как? Трусишь или нет? — Черт бы тебя побрал. Другого ответа Лейле не нужно было. Через минуту служащая дамской комнаты, получив еще одну монету, передала лорду Эйвори просьбу Лейлы. А еще через несколько минут он и лорд Эсмонд поспешили к главному фойе театра. Там уже стояла Лейла об руку с Фионой, у которой от волнения пылали щеки. — Леди Кэррол неожиданно почувствовала себя плохо, — сказала Лейла Дэвиду. — Не будете ли вы столь добры и не отвезёте ее домой? Физиономия Дэвида тут же приобрела не менее яркий цвет, чем лицо Фионы, но воспитание взяло верх, и он сразу заявил, что почтет за честь сопроводить леди Кэррол. Он сделал знак лакею, чтобы подали его экипаж. — Я думаю, что леди Кэррол предпочитает подождать вашу карету на улице. Ей нужен свежий воздух. Не так ли, Фиона? — нежным голосом спросила Лейла, не спуская с подруги угрожающего взгляда. — Больше всего на свете, — ответила Фиона и добавила тихо: — Что же ты делаешь?! Дэвид галантно предложил Фионе руку, и они вышли из театра. Лейла подождала, пока за ними закрылись двери, и только тогда решилась взглянуть на Эсмонда. — Я надеюсь, что ваше лечение проходит успешно, — сказала она, — и что, кроме его мужской несостоятельности, за ним ничего другого нет. В противном случае завтра вам не поздоровится. — Игра подходит к концу. Полагаю, вы сегодня ужинаете с леди Брентмор? — У меня пропал аппетит, — заявила Лейла и ушла. Как только карета леди Брентмор отъехала от дома Лейлы, Исмал появился на ее кухне. Он прошел в холл нижнего этажа и увидел, как Лейла поднимается по лестнице. Он тихо ее окликнул, но она, обернувшись, сказала: — Я устала. Идите домой. — Вы не устали, — возразил Исмал, поднимаясь за ней следом Вы убегаете. Я понял, что вы мне сказали. Я подозреваю, в чем проблема. — Да какая там проблема, — съязвила она. — Обычная история. Я просто изобличила вас во лжи, вот и все. Или, может, лучше назвать это осмотрительностью, потому что вы редко лжете в открытую. Вы осторожно ползаете вокруг правды.


Лейла поднялась наверх. — Всякий раз, как мне удается вытянуть из вас один из ваших секретов, я, как дура, думаю, что это последний и картина стала наконец ясной. Но вы, как Протей: каждый раз, когда я оборачиваюсь, превращаетесь в кого-либо другого. Недаром Фрэнсис говорил, что в вас мало человеческого. Он был вдохновителем «Двадцать восемь», злым гением, знающим, что человеку надо, и заставляющим его за это заплатить сполна. Но даже он не мог понять, что вам нужно. Кто на самом деле был вам нужен. Я… или он. Исмал все еще шел следом за Лейлой. Последнее горькое замечание не удивило его. Он помнил, что она сказала об Эйвори: «Я надеюсь, что, кроме его мужской несостоятельности, за ним ничего другого нет». Он очень хорошо мог себе представить, что ей наговорила леди Кэррол. — Я старался, чтобы он не понял, чего я хотел. Успех моей миссии — а может быть, и моей жизни — зависел от этого. Вы должны это понять. И не стоит так волноваться. — Я устала. Я устала выпытывать у вас правду, которая потом сваливается на мою голову, как дубинка Панча в ярмарочном балагане. Я устала от того, что меня валят с ног, и мне надо снова вскакивать, притворяясь, что я ничего не чувствую. Лейла подошла к двери в свою спальню. — Вы могли бы меня предупредить, Эсмонд. Как-то подготовить. Вместо этого мне пришлось выслушать от Фионы, что мой муж был гомосексуалистом. Что Дэвид был одним из его… мальчиков. И это вас ревновал Фрэнсис, а не меня. Он устраивал мне скандалы из-за того, что хотел иметь вас для себя. И пока Фиона все это мне рассказывала, я должна была притворяться, что меня это никак не задевает. Лейла распахнула дверь. — Это моя спальня. Пожалуйста, устраивайтесь, как дома, месье. Я понимаю, что вы все равно поступите по-своему и мне вас не удержать. Я не знаю, что вам здесь нужно. Но думаю, что я это выясню. И переживу. У меня это хорошо получается: вскочить после того, как меня прибьют. Лейла стремительно вошла в комнату, сорвала с себя шляпу и отшвырнула ее, Исмал вошел вслед за Лейлой и осторожно прикрыл дверь. — У меня вообще многое хорошо получается, — бушевала она. — Влюбиться в порождение дьявола. У меня просто талант, вы не находите? И попадать из огня прямо в полымя. От папы к Фрэнсису, а от него — к вам. Исмал прислонился к двери. Его сердце стучало словно молот. — Влюбиться? — переспросил он. — В меня, Лейла? — Нет, в епископа Даремского. — Ее пальцы запутались в завязках накидки. — Не удивлюсь, что в следующий раз вы станете им. И поведете дело с таким же успехом, как когдато, когда переоделись в констебля. Интересно, кем вы еще были? Как долго вы уже граф? И с каких пор вы француз? Исмал остолбенел. Лейла села к туалетному столику и стала нервно вынимать из во��ос шпильки. — Вы ведь Алексис Делавенн, граф Эсмонд, верно? Откуда взялся этот титул? Вы потомок одной из тех семей, которые были казнены во времена Террора? Спаслись ребенком и спрятались, а когда опасность прошла, объявились и вернули себе титул, принадлежащий вам по праву? Вы такую сочинили историю? Исмал стоял неподвижно. Внешне он был спокоен: нормальный цивилизованный человек, терпеливо выслушивающий излияния возбужденной сверх меры женщины. Но дикий человек, который всегда в нем жил, верил, что все его секреты нашептал в ухо этой женщины сам дьявол.


И должно быть, это дьявол связал ему язык и не дал сорваться оправданиям и новой лжи. Это он сделал его беспомощным и приковал его к одному-единственному слову — любовь. Гордость Исмала была сломлена, сердце разрывалось от тоски и боли, и он прошептал, словно глупый юнец: — Вы меня любите, Лейла? — Если можно это чудовищное чувство назвать любовью. Но я не знаю, как еще его назвать. — Она схватила щетку для волос. — Но слова ничего не значат, не так ли? Я даже не знаю вашего настоящего имени. — Лейла провела щеткой по густым спутанным волосам. — Не странно ли, что я влюбилась и хочу, чтобы меня уважал насквозь фальшивый человек? — Вы же знаете, что я люблю вас. — Исмал встал у нее за спиной. — А что касается уважения… неужели вы не понимаете? Вы думаете, я просил бы вашей помощи — разрешил бы вам вести расследование самостоятельно — если бы я не уважал вас, не восхищался бы вашим умом и вашим характером? Я еще никогда ни одной женщине так не доверял, как вам. Какое вам еще нужно доказательство? Вспомните, как я вел себя сегодня вечером. Я абсолютно не вмешивался и предоставил вам самой разобраться с вашей подругой. Я считаю правильным, что вы решили отправить ее домой с Эйвори. Лейла встретилась с его взглядом в зеркале. — Значит, я не ошиблась? И Дэвид действительно не такой, каким считает его Фиона? Повидимому, она заблуждалась на его счет? И насчет Фрэнсиса и… других? Под другими Лейла подразумевает его, понял Исмал. — Аллах, ниспошли мне терпение, — прошептал он. — Неужели вы думаете, что я был любовником вашего мужа? Это вас так расстроило? Лейла положила щетку. — Я не знаю, кто вы, не знаю, чем занимаетесь. Я ничего о вас не знаю. Вскочив, она подошла к тумбочке у кровати и достала из нее альбом для эскизов. — Вот, смотрите. Я рисую то, что вижу, что чувствую. Расскажите мне, Эсмонд, что я видела и что чувствовала. Исмал стал пролистывать альбом. С каждой страницы на него смотрел он сам: вот он стоит у камина, у ее рабочего стола, у книжных полок… Он перевернул еще несколько страниц: он лежит на софе, развалившись, словно паша. Потом подушки, которыми он себя обложил, превратились в тюрбан, хорошо сшитый английский камзол — в свободно ниспадающий восточный халат, лосины заменили свободные шелковые шаровары. Шрам от старой раны начал зловеще ныть. И тут не обошлось без дьявола, подумал Исмал. Дьявол не только шептал ей на ухо его секреты, он водил ее рукой, ее карандашом. — Вы только что произнесли «Аллах». Вы назвали себя Эсмондом. Эсмонд. Это имя можно перевести, как «к востоку от мира». Обозначает ли это, что вы принадлежите к другому миру? Я слышала, что восток отличается от запада. Совершенно. Исмал закрыл альбом и положил его на тумбочку. — У вас странное обо мне представление. — Эсмонд. — Я не сплю с мужчинами. Мне это не нравится. Я не говорил вам о пристрастиях вашего мужа, потому что знал, что это сведет вас с ума. Я не знал, что леди Кэррол было все известно. В Париже ваш муж вел себя осмотрительно. В Англии он, видимо, стал неосторожным и даже беспечным и тем подписал себе смертный приговор. В этой стране такое поведение неприемлемо и является уголовно наказуемым преступлением. — Вы считаете, что англичане настолько нетерпимы? Вы… — Какое это имеет значение, чем человек занимается в своей частной жизни с одним


партнером… или с десятью, если они идут на это добровольно? Какое это имеет значение, что я сделал или не сделал? Или что вы сделали или не сделали? — с возмущением спросил Исмал и осекся, увидев, что Лейла отпрянула от него. Исмал постарался говорить более сдержанно. — Откуда мне знать, какие ваши пристрастия поощрял ваш муж? Какие страхи? Не думаете ли вы, что нам обоим пойдет на пользу, если мы будем доверять друг другу? Я еще никогда так не желал женщину, Лейла. Неужели вы думаете, что я захотел бы расстроить или шокировать вас? Лейла стояла, нахмурившись. Он сделал шаг к ней. — Лейла… — Скажите, как вас зовут? Исмал остановился. Будь она проклята. Ну ее к черту. Ни одна женщина не стоит того, чтобы… — Можете не говорить. Мы оба знаем, что вам ничего не стоит заманить меня в постель с помощью лжи или как-нибудь еще. Ваше настоящее имя ничего не изменит, я все равно останусь шлюхой. И вы про меня узнаете всё. Тут ничего не поделаешь. Вы вскружили мне голову. Я так устала бороться с собой, пытаясь быть той, какой никогда не была. Мне надо знать лишь одно — ваше имя. Больше ничего. Исмал мог бы отдать ей весь мир. Если бы она попросила, он бы с радостью бросил все, увез бы ее куда-нибудь и осыпал бы драгоценностями. А ей нужно было его имя. Исмал стоял, сжав кулаки. Глаза Лейлы наполнились влагой, и одна слезинка скатилась по щеке. Душа Исмала рвалась к Лейле. Но он повернулся и вышел из комнаты. Пусть катится к черту, думала Лейла, готовясь ко сну. Спустя несколько часов, проснувшись от ночного кошмара, она подумала о том же. Какие бы чувства Эсмонд к ней ни испытывал, он не смог поступиться ради нее даже такой малостью, как его проклятое имя. Он ждал, что она станет ему доверять. А сам не мог довериться, хотя она не пощадила ради него даже свою гордость. Она призналась ему в любви. Как будто это что-то для него значило! Мужчины и женщины — и, как знать, может, и дикие звери — влюблялись в него всю его жизнь. Он же не думал о ней, как не думают о дыхании. Утром Лейла встала, оделась и спустилась вниз, твердо намереваясь позавтракать, и утешая себя тем, что она, наверное, не единственная идиотка, которая страдает от любви. Она не станет голодать из-за Эсмонда. Она не позволила Фрэнсису сломить себя, так неужели ж она позволит Эсмонду лишить себя аппетита. Не успела Лейла сесть за стол, как Гаспар объявил, что приехала леди Кэррол. Через несколько минут Фиона уже сидела за столом и намазывала масло и джем на огромный пончик, испеченный Элоизой. — Я решила, что ты захочешь узнать эту новость первой, — заявила Фиона. —Дэвид отправляется сегодня в Норбури-Хаус, чтобы испросить у моего брата разрешения ухаживать за Петицией. Разрешение было пустой формальностью. Если Фиона приняла Дэвида, остальные должны будут сделать то же самое. Лейла налила Фионе кофе. — Из чего я могу сделать заключение, что Дэвид не является исчадием ада? — Нет, Боже упаси! Но надо отдать ему должное, он не притворялся будто является образцом совершенства. Что касается его самообладания… Я стиснула зубы и без обиняков сказала ему, что Фрэнсис хвастался, что знает, какая у него задница. «Что ж, он по своему обыкновению лгал», — сказал его светлость тихо и вежливо. А я так же тихо и вежливо


осведомилась, не обладает ли кто-либо другой подобными сведениями, потому что мне не хотелось бы, чтобы моя сестра попала в руки извращенца. Брак и без таких сложностей штука трудная, сказала я ему. Лейла вдруг подумала, не подпадает ли убийство под категорию сложностей? — По-твоему, я знаю, что происходит в частных привилегированных школах? Или во время Большого путешествия по Европе? — Фиона начала задумчиво жевать пончик. — Запретный плод сладок. Папа говаривал так: «Мальчишки должны перебеситься». Но когда это входит в привычку, надо это пресекать. Если застаешь своего мужа с горничной, это уже плохо, но если это грум или официант из паба… — Понимаю. — «Грумы, официанты, мальчишки с улицы, кто угодно», — подумала Лейла, и ей стало тошно. А ее светлость продолжала болтать: — Тем не менее он признался в одном эпизоде пару лет назад, но тогда он был пьян. Он дал честное слово, что это был единственный и последний раз. Потом все так же вежливо он поинтересовался, не беспокоит ли меня что-либо еще. «А мне надо о чем-то знать? — спросила я. — Вы можете мне обещать, что моя сестра будет с вами счастлива?» И тут он как-то впал в сентиментальность. Я не буду вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что он безумно влюблен в Летти, а она считает, что солнце светит только для того, чтобы освещать Дэвида. Противно слушать… А что там под крышкой? Сосиски? — Бекон. — Лейла передала блюдо Фионе. — А о подвязках ты упомянула? — Я выложила ему всю историю от начала до конца и поняла, что он ничего не знал. Он побледнел как полотно. Но потом собрался и не стал драматизировать. Просто сказал: «Больше никто никогда ее не расстроит, леди Кэррол. Даю вам слово». Что я могла на это ответить? Я позволила ему называть меня Фионой и посоветовала как можно скорее поговорить с Норбури, а потом отправляться в Дорсет за Летти. Лейла улыбнулась, наблюдая за тем, как Фиона расправляется с беконом. — И потом они все зажили счастливо, — пробормотала она. — Возможно, он попросит Эсмонда быть шафером на свадьбе. Ты с ним… — Мы не виделись. — Что произошло, пока меня не было? — Фиона принялась за следующий пончик. — Может, я что-то пропустила? Рассказывай! — Ты ничего не могла пропустить, потому что ничего не было. — Вы пожирали друг друга такими же голодными глазами, как Дэвид и Летти на том роковом балу. Смотреть было больно. — Ты хочешь сказать — вообразить, — сдавленным голосом сказала Лейла. — Точно так же, как ты вообразила, что Дэвид извращенец, который хочет совратить твою сестру. — На самом деле меня беспокоила именно распущенность. Невнимание, болезни — это то, что жена не может контролировать. А что касается непристойных вещей, Летти не кисейная барышня. Если ей что не понравится, она не станет с этим мириться. Фиона положила в рот последний кусок пончика. — Или я рассуждаю наивно? Может быть, есть что-то, чего я не знаю? Фрэнсис был в постели таким же животным, как и вне ее? — Я тебе уже говорила вчера, что Дэвид — не Фрэнсис. Надеюсь, ты сама в этом убедилась. Судя по тому, как Дэвид отвечал на твои вопросы, он был откровенен, как настоящий джентльмен. А многих ли мы с тобой знаем мужчин, кто поступил бы так же, будь он на его месте? — Да, я знаю, я рисковала сломать себе шею, обвиняя его в подсудном преступлении. Я до


сих пор удивлена, почему его светлость не вышвырнул меня из экипажа. Но именно поэтому я ему поверила. Он вел себя как мужчина и отвечал мне, глядя в глаза и не приходя в ярость, как это делают большинство мужчин, если их задевают за больное место. Исключением был Фрэнсис, который в ответ всегда ударял по твоему больному месту. При этом он насмехался и издевался. Какой же он был свиньей! Господи, его уже нет, а он все еще отравляет нам жизнь. Ко всему, к чему он прикасался, прилипала грязь. Из-за него я чуть было не лишила счастья свою сестру. Я слушала его грязные сплетни и верила им, хотя мне-то больше, чем кому бы то ни было, должно было быть известно, что он за человек. Я же годами наблюдала за тем, что он делал с людьми и… с тобой. — Все уже позади. Ты исправила свою ошибку. — Но для тебя еще не все кончено, ведь так? — Нет, для меня тоже все кончено. Шербурны помирились. Дэвид и Летти скоро обручатся. И… — Ты все еще не вылечилась от любви к Фрэнсису Боумонту? — Яне… — Фрэнсис не хотел, чтобы ты испытала хотя бы минуту счастья с другим мужчиной, — оборвала ее Фиона. — Особенно с Эсмондом. — Фиона обошла стол и села на корточки рядом с Лейлой. — Вспомни, что твой муж сделал с моей сестрой после того, как я посмеялась над ним по поводу Эсмонда. Фрэнсис долгие годы отравлял твое сознание, твои представления о том, что такое любовь. Только не говори мне, что он не увеличивал дозу яда, когда дело касалось Эсмонда. — Послушай, Фиона, ты просто одержима Эсмондом. Ты знаешь о нем гораздо меньше, чем о Дэвиде, и все же с того момента, как только увидела этого проклятого француза, все время стараешься свести меня с ним. Сначала ты пригласила его в Норбури-Хаус, зная, что и я буду там, потом ты послала его вслед за мной, когда я оттуда сбежала, и ты часа не можешь провести в моем обществе, чтобы не говорить о нем. Я подозреваю, что ты это делаешь из мести. Фрэнсис мертв, а ты продолжаешь ему мстить. — Я бы не возражала, если бы это добавило ему вечных страданий. Особенно за то, что он сделал с тобой — и с теми, кого я люблю, — тихо проговорила Фиона. — Когда у меня бессонница, я представляю себе, как он корчится в предсмертных муках на адском огне. Это так успокаивает. Ты шокирована, моя дорогая? «Просто мороз по коже», — подумала Лейла и неожиданно задалась вопросом: где была Фиона вечером накануне смерти Фрэнсиса? В тот вечер, когда она так поздно приехала в Норбури-Хаус? — Не очень. Я знаю, что сильно преувеличиваешь, говоря так. — Я сказала, что не возражала бы. Уверяю тебя, что я не настолько выжила из ума, чтобы мстить мертвому. Он отравлял всех и все вокруг — и умер от своего любимого яда. Меня это вполне удовлетворяет. А его загробную жизнь я с радостью оставляю в руках провидения. — Фиона встала. — А твою жизнь я бы хотела видеть в руках приличного человека. В одном ты права: как только я познакомилась с Эсмондом, я поняла, что он просто создан для тебя. Я не могу этого объяснить, но мне показалось, что это… твоя судьба.


Глава 13 В тот вечер Лейла, сославшись на головную боль, рано покинула компанию, собравшуюся за карточным столом миссис Стоквелл-Хьюм. Пока карета медленно продвигалась по оживленным улицам, Лейла вспоминала саркастическое замечание Эсмонда в тот вечер, когда они впервые встретились наедине: ложный след… множество подозреваемых, которых надо осторожно разговорить… дело, которым ему, возможно, придется заниматься до конца жизни. Зря она тогда не прислушалась к предостережению. Зачем только она сбежала из Норбури-Хауса в тот роковой январский день? Лучше бы она осталась и ни во что не вмешивалась. Как на то и рассчитывал убийца Фрэнсиса. Как ее уговаривала Фиона. — Черт, — шептала Лейла. — Черт. Бесконечные визиты не оставляли времени на то, чтобы спокойно подумать и разобраться во всем, что ей удавалось узнать относительно расследуемого дела. Но сейчас Лейла была в карете одна, ничто ее не отвлекало, и она вспомнила ненависть в глазах Фионы, когда виконтесса говорила о Фрэнсисе и о справедливом наказании. У Фионы был не менее веский мотив, чем у Дэвида и Шербурна. К тому же с ее характером, умом и решительностью она вполне могла таким образом отомстить за честь сестры. Улики были косвенными, но изобличающими. Очень многие знали о планах Лейлы пробыть по крайней мере неделю в Норбури-Хаусе с Фионой и ее семьей. Приготовления начались задолго до этого — спустя несколько недель после рокового бала. Любой из врагов Фрэнсиса — а имя им был легион — мог воспользоваться отъездом Лейлы. Любой. Но это Фиона предложила Лейле погостить у нее. Это у Фионы в последнюю минуту вдруг разболелась голова, и она задержалась в Лондоне, а Лейлу отправила с кем-то из родни. Это Фиона приехала очень поздно в тот вечер, когда кто-то подмешал яд в настойку опия, которую выпил Фрэнсис. Фиона, у которой в жизни не болела голова, сослалась именно на головную боль, которая ее и задержала. Ей пришлось принять опиума и полежать. Когда боль немного утихла, она уехала из Лондона и помчалась в Норбури-Хаус. Такова была ее история. То есть алиби, поправила себя Лейла. Это не имеет никакого значения, говорила себе Лейла. Если можно простить Дэвида за убийство, с таким же успехом можно оправдать и Фиону и вообще всех, потому что Фрэнсис был свиньей и его давно следовало бы повесить. Не важно, кто его убил и почему. Правосудие уже свершилось. Вот вам и английское правосудие. А чем обернулись усилия Эндрю Эриара сделать из Лейлы приличного человека? Все, чему она научилась, это притворяться, что она приличный человек. На самом деле в глубине души она была дочерью Джонаса Бриджбертона. Как только мораль становилась неудобной, она швыряла ее на землю и растаптывала. Лейла уже начинала сомневаться в том, что самым главным для нее было найти убийцу. Это не совесть погнала ее к Квентину, а Эсмонд. Она призналась в меньшем преступлении, чтобы он поверил, что не она совершила большее. Вполне возможно, интуиция подсказала ей, что Квентин пошлет за Эсмондом.


Как бы то ни было, здравый смысл, видимо, подсказывал ей, что Эсмонд сможет раскрыть преступление и без ее помощи. Она могла отказаться принимать участие и, уж во всяком случае, не влезать так глубоко в это дело. Он согласился принять ее помощь, но за каждый дюйм, который уступал ей Эсмонд, она требовала целую милю. Даже захотела быть его партнером… Это из-за него она во что бы то ни стало хотела раскрыть преступление. Она жаждала открыть его сердце своими топорными отмычками. Вчера вечером она даже дошла до того, что стала его умолять. Что дальше? Она будет унижаться, пресмыкаться перед ним и будет опускаться все ниже и ниже. Ничто другое ее не ждет. Эсмонд видел, что она делает, и вчера вечером ясно дал ей понять, что она обречена на неудачу. Она умоляла, почти плакала — а он повернулся к ней спиной и ушел. Лейла сжала кулаки. Она больше ни за что не будет унижаться. Пусть ее повесят, расстреляют, сожгут на костре… Эсмонд разбил ей сердце. Но она поправится. Она просто должна захлопнуть дверь перед его носом, потом собрать осколки сердца, сложить их и продолжать жить. Она знает, как это делается. Она исключила из своей жизни Фрэнсиса, хотя и была связана с ним узами брака. Сейчас будет легче. Квентин с самого начала не был в восторге от расследования. Это Лейла заставила его заняться им. С таким же успехом она могла бы заставить его прекратить дело и уволить главного следователя. Если провидение хотя бы в этот единственный раз будет к ней благосклонно, ей не придется говорить об этом Эсмонду. Он просто… исчезнет. Туда, откуда появился. Остановка кареты прервала мрачные размышления Лейлы. Она вышла и под моросящим дождем поспешила к входной двери, у которой ее уже ждал улыбающийся Гаспар. Ей будет не хватать этих временных слуг, но с их отъездом жизнь не остановится. У нее удобный дом, большая, хорошо освещенная студия и у нее достаточно денег. Более того… — Месье ждет вас в студии, — сказал Гаспар, принимая у Лейлы плащ и шляпу. А она рассчитывала на благосклонность провидения! Стиснув зубы, Лейла прошла холл и, поднимаясь по лестнице, спешно сочиняла прощальную речь. Она будет простой, короткой и по существу: «Вы выиграли, Эсмонд. Вы с самого начала не хотели этим заниматься. Вы меня предупреждали, а я не желала вас слушать. Ладно. Вы были правы, а я — нет. Я определенно не обладаю терпением, которое необходимо для такой работы. И не менее определенно я не хочу потратить остаток жизнь на это расследование. Больше не потрачу ни одной минуты. Я не создана для того, чтобы стать вашим партнером и меньше всего на свете я хочу быть равной вам. Вы выиграли. Я сдаюсь. А теперь уходите и оставьте меня в покое». Лейла вошла в студию со словами: — Отлично. Вы выиграли, Эсмонд. Вы с самого начала не хотели этим… Остаток речи куда-то разом исчез. Не было ни речи, ни мысли, ничего на свете, только картина, которая представилась ее взору. Эсмонд сидел на ковре перед камином, скрестив ноги по-турецки, обложенный с трех сторон подушками. На коленях лежал открытый альбом для эскизов. Рядом стояли небольшой кофейник с кофе и блюдо с печеньем. На Эсмонде было что-то шелковое, переливающееся: свободный, без пуговиц золотой халат, подпоясанный кушаком цвета голубого сапфира и такого же цвета широкие шаровары.


Золотой принц. Из сказки. Лейле хотелось протереть глаза, но она побоялась: вдруг Эсмонд исчезнет. Она сделала шаг. Он не исчез, но и не шевельнулся, а лишь смотрел на нее своими невероятно синими глазами. Она подошла к краю ковра. — Вы хотели знать, кто я? Вот он я — такой, каким вы меня нарисовали. У него даже голос был другим: исчез легкий французский акцент. Он говорил на языке английского привилегированного класса, но с намеком на какой-то неопределенный, неизвестный ей акцент. Лейла молчала, но Эсмонд, казалось, этого не заметил. — Вы были не совсем правы. Я никогда не носил тюрбана. В них слишком часто заводятся всякие паразиты. Знаете, в моей стране чистота — большая проблема. Чтобы приготовить ванну, надо потратить несколько часов. А если без конца приходится отбиваться от врагов, трудно выкроить время на что-то еще. Если это не сон, то она, должно быть, пьяна. Неужто это Эсмонд так непринужденно говорит о тюрбанах и ваннах? У нее лихорадка? Лейла приблизилась еще на один шаг. — Но меня избаловали такой роскошью, которую мои бедные соотечественники не могли себе даже вообразить. Я не носил тюрбана и одевался как хотел. Но никто не смел надо мною смеяться или ругать меня, потому что я родился при странных обстоятельствах, а мою мать считали колдуньей. Мой кузен Али-паша в это верил. Он даже верил в ее предсказание, что я стану еще одним Александром, который выведет свой народ из рабства и восстановит былое величие Иллирии[6]. Не веря ни своим глазам, ни ушам, Лейла, как завороженная, опустилась на ковер напротив Эсмонда. — Иллирия? — повторила она. — Таким было древнее название этой страны. Часть ее известна в вашей стране как Албания. Я албанец — по рождению и по крови. Вы хотели узнать мое настоящее имя. Моя мать, которая была христианкой, хотела назвать меня Александром — на нашем языке Скандер. Мой отец был мусульманином и выбрал для меня другое имя — Исмал. Меня зовут Исмал Делвина. Так вот откуда появился Алексис Делавенн. На самом деле его зовут Исмал Делвина, хотя его мать хотела назвать его Александром. Сердце Лейлы сжалось. Она узнала то, что хотела — и даже больше. У него были мать и отец, место, где он родился — Албания. Но даже его соотечественники считали его странным. — Исмал, — прошептала она. — Вас зовут Исмал. Он помолчал, будто ожидая, что Лейла скажет еще чего-нибудь, но и она молчала. — Это обычное мусульманское имя. Мой отец был непритязательным человеком. Воином. От него я унаследовал рост и силу. Именно из-за моего роста возникли суеверия. Впрочем, суеверия начались уже при моем рождении. Я родился в полнолуние, и мои волосы были светлыми. Это было первым дурным предзнаменованием. Вторым был тот факт, что младенцем я не выносил, чтобы меня пеленали. Я всегда освобождался от пеленок, потому что с детства не терпел, если меня лишали свободы. Когда мне было три года, произошло третье предзнаменование. Я играл в саду, и мне на колени вползла змея. Я ее задушил, обмотал вокруг шеи и пошел похвастаться перед старшими. — Вам было три года? — Это важно. В три года — третье предзнаменование. Мой народ считает, что число три


обладает большой силой. Мой народ вообще суеверен. Люди верят в колдунов и вампиров, в волшебство, в сглаз, в проклятия и в обереги, отпугивающие зло и болезни. После трех таинственных событий, о которых моя мать рассказала всем, все поверили, что я сверхчеловек. — Насмешка скривила губы Исмала. «Он как будто смущен», — подумала Лейла. — От моей матери я унаследовал хитрость и коварство. Если бы не умение обманывать, я не стал бы тем, кем являюсь сейчас. После короткой паузы Исмал возобновил свой рассказ: — Когда Али услышал о странном маленьком мальчике, он приехал посмотреть на меня и тут мать рассказала ему, что видела сон, в котором была предсказана моя судьба. Сомневаюсь, что она видела этот сон. Она была насквозь лжива и обманула Али, потому что хотела жить в роскоши. Ее ложь удалась, и моя семья переехала к нему во дворец. Али был величайшим во всей Оттоманской империи скрягой, но, поверив в ложь моей матери, он послал меня за границу, чтобы я получил западное воспитание и образование — в Италии, Франции и Англии. В Англии я учился в Оксфорде. Так вот откуда у него такое прекрасное произношение. — Но я учился всего несколько лет, потому что очень скоро обогнал не только сверстников, но и учителей. Лейла слушала, затаив дыхание. — Как я уже сказал, предсказанное моей матерью будущее было ложью. Но я в него верил. И когда я стал юношей, я решил, что первым шагом в осуществлении моего предназначения будет свержение Али. К тому времени я уже ничего не был ему должен — я вернул все до последней монетки, потому что благодаря моим услугам он страшно разбогател. В долгу я был только перед своим народом — во всяком случае, так мне подсказывало мое юношеское высокомерие. Я решил уничтожить тирана, но потерпел неудачу. Али отомстил за измену тем, что приказал меня отравить. Не сразу, а постепенно. У Лейлы по спине пробежали мурашки. — Но меня не так-то легко убить. Это поняли многие, но не Али. Двое преданных мне слуг спасли меня. Со временем, после нескольких неудачных предприятий, судьба свела меня с лордом Квентином. Это он нашел применение моим разнообразным, но не совсем обычным талантам. Чем я с того времени занимался, я не могу рассказать, даже вам. Достаточно сказать, что дело «Двадцать восемь» было типичным. Исмал отложил альбом. — Мне и раньше приходилось работать с женщинами. Но я не вступал с ними в связь. Я не позволял им нарушать мой покой, потому что от влюбленной женщины можно ждать чего угодно. Вчера вечером вы меня очень расстроили. Я поклялся, что вернусь в Париж. Замечание Исмала обидело Лейлу, и чары немного рассеялись. — Вы меня тоже очень огорчили. Когда я вошла в студию, я была готова сказать вам, что отказываюсь от расследования и больше не хочу вас видеть. Исмал покачал головой: — Я не верю, что вы откажетесь. Вы не успокоитесь, пока не найдете убийцу. Вас нервировало даже то, что я не назвал своего имени. Теперь вы его знаете, и я рассказал вам все, о чем вы спрашивали, потому что был уверен, что не смогу оставить вас, а вы рано или поздно выведаете обо мне всю правду. — Вы хотите сказать, что просто решили со всем этим покончить? — раздраженно спросила Лейла. — Да.


— Чтобы я перестала изводить вас вопросами и устраивать сцены? Чтобы избежать хлопот со мною? — У Али-паши в гареме было триста женщин. Даже эти триста женщин, действуя одновременно, не смогли бы свести меня с ума так, как это сделали вы. Им бы даже не удалось вырвать у меня мое настоящее имя. Гарем? Он рассказал ей историю своей жизни, но ей ни разу не пришло в голову, что у него могла быть жена — или несколько жен, а может, и сотни. — А сколько их было у вас? — Женщин? Вы имеете в виду жен, наложниц? — Да. — Я забыл. — Исмал. Он улыбнулся. — Ничего смешного. Жен не забывают. — Как это легко сорвалось с ваших губ. Мое имя. — Не хотите говорить — не надо. Полагаю, это не мое дело. Наверное, и правда это не ее дело. Он и так рассказал ей больше, чем она имела право знать. Она ведь только спросила, как его на самом деле зовут. Лейла вдруг вспомнила, при каких обстоятельствах это произошло. В сущности, она согласилась лечь с ним в постель, , если он назовет свое имя. Хуже того, она была согласна отдаться ему, независимо от того, сделает он это или нет. Краска залила ей лицо и шею. — Вы и так многое мне рассказали, — поспешно заявила Лейла. — Даже если только для того, чтобы я наконец замолчала. Что мне и следует сделать. Потому что я уверена, что на сей раз вы не лгали. Возможно, вы что-то и опустили, но человек имеет право на свою личную жизнь. У вас опасная работа. — Лейла уже не могла остановиться. — И ваша жизнь, наверное с самого детства, была полна опасностей. Вас пытались убить. Как знать, может, и сейчас кто-то желает вашей смерти. Но обо мне можете не беспокоиться. Вы мне доверились, и, поверьте, для меня это большая честь. Я никогда вас не выдам. Честное слово. Ничто не сможет… — Лейла. Она опустила глаза. — Похоже, вы собрали все подушки в доме. — Лейла. Я думаю, нам кое-что надо уладить. Она услышала шорох шелка, увидела отблеск огня на золотом и голубом. Исмал, передвигаясь грациозно, словно кошка, неумолимо уменьшал расстояние между ними-. Свободный халат немного распахнулся на груди, обнажив впадины над ключицами и гладкое, как мрамор, плечо. Но и там, где блестящий шелк облегал тело Исмала, были отчетливо видны скульптурные мускулы его рук и контуры могучей груди. Исмал был воплощением мужественности… и он приближался к ней. Лейла не могла пошевелиться. Дыхание почти остановилось. Волна вожделения прокатилась по всему телу и начала пульсировать внизу живота. Лейла заглянула в его синие глаза. — Вчера, — сказал он. — Да, — еле слышно выдохнула она. — Вы сказали, что хотите меня. «Беги!» — кричал внутренний голос, а перед глазами вставали образы прошлого: она извивается от желания… Фрэнсис смеется… он открыто издевается… стыд. Но бежать было поздно. Она уже попала в ловушку, как это уже случалось бессчетное количество раз. Запуталась в сетях дьявола. Она желала этого человека с самого начала… и


сейчас… — Да, — беспомощно прошептала Лейла и утонула в бездонной глубине его глаз. — Да, все еще. И даже больше. — Больше? — тихо повторил Исмал. Он наклонился. Снова вспыхнули блики на золотом и голубом… зашуршал шелк, натянутый мускулами… Лейлу окутало тепло… и запах. Она задрожала от этого запаха, как животное, почуявшее приближение особи противоположного пола. Но вместе с тем ее обуял страх — безумный страх неконтролируемого желания и унижения, которое она почувствует, когда все закончится. Исмал провел пальцем по щеке Лейлы, и она задрожала. От желания. От страха. — Лейла, — прошептал Исмал. — На персидском языке это имя значит «ночь». Ты — все мои ночи. Я каждую ночь вижу тебя во сне. — Я тоже тебя вижу во сне. Но это кошмарные сны. — Лейла хотела его предупредить. — Я… нехорошая. — Я тоже. Исмал провел рукой по волосам Лейлы и потерся щекой о ее щеку. — Я не могу быть сегодня хорошим. Я слишком тебя хочу. — Он провел губами по ее уху, и горячая волна пробежала по телу. Лейлу уже лихорадило, но она пыталась оставаться спокойной, несмотря на ласки Исмала. Она схватила его руку — ей хотелось, чтобы он поторопился, но просить об этом она боялась. Ее пальцы впились в железные мускулы. — Не надо бороться с собой, Лейла. — Ты не знаешь… — Она не могла закончить фразу, не могла сказать ему правду. — Я доверился тебе сегодня. Доверься и ты мне. Он рассказал ей о себе все, и Лейла понимала, как ему было нелегко. В глубине души Исмал тоже испытывал стыд. Ради нее он рисковал большим, чем своей гордостью. Лейла тоже должна ему довериться. Она повернула голову и поцеловала его так, как хотела, — глубоко и отчаянно. Потому что она любила его, каким бы он ни был в прошлом, в настоящем или в будущем. Она жаждала, чтобы он опустошил и ее тело, и душу. Чтобы он овладел ею, сжег, поглотил без остатка. Лейла засунула руки под халат Исмала и провела пальцами по контурам твердых мускулов. Оторвавшись от его рта, она начала целовать его в шею, в горло, в плечо. — Я хочу тебя. — Стыд пропал. — Очень. — Ах, Лейла. Исмал увлек ее за собой на подушки и вмиг оказался сверху. Лейла обняла его ногами, упиваясь тяжестью его тела, его жарким дыханием, твердой плотью, которую она чувствовала через юбки. Исмал овладел ее ртом, и ритмичные движения его языка отдавались в каждой клетке ее тела. Ее руки скользнули ему за спину по шелку, который заскрипел от прикосновения, и дальше вниз — по восхитительно прекрасному телу… тонкой талии… стройным бедрам. Он застонал и немного отстранился. — Кажется, я тебе нравлюсь. — Его голос звучал глухо. — Да. Да поможет мне Бог. Лейла начала расстегивать пуговицы корсажа. Исмал уже видел ее грудь, так что Лейле нечего было скрывать. Да она и не хотела. Напротив, она желала, чтобы он целовал и ласкал ее — руками, губами, языком… Исмал отстранил руку Лейлы и быстро расстегнул корсаж. Она затаила дыхание и


позволила Исмалу раздеть себя. Если бы он даже порвал платье, ей было бы все равно. Лейла хотела принадлежать ему. Пусть он делает с ней все, что захочет. Движения Исмала были быстрыми и нетерпеливыми, так что сердце Лейлы стало биться еще сильнее — в предвкушении наслаждения. Наконец вся одежда была снята. Напряженный взгляд Исмала медленно скользнул по дрожащему обнаженному телу Лейлы. — Скажи мне, чего ты хочешь, — нетвердым голосом спросил он. Он легко провел пальцами по ее горлу и дальше — по груди. — Нравится? — Да. — Прикосновение казалось непринужденной лаской, но взгляд был напряженным. — Мне нравятся твои руки. Твой рот, глаза, голос. Твое прекрасное тело. Я хочу, чтобы ты взял меня всю, хочу быть твоей ночью, твоей мечтой, Исмал. Я хочу все. Быстрым движением Исмал развязал кушак. Халат распахнулся, и у Лейлы перехватило дыхание. — Ты боишься? — Да. Но мне все равно. Он был богом. Ослепительно красивым. Если бы Микеланджело увидел тело Исмала, он заплакал бы в отчаянии и разбил бы своего Давида: широкие прямые плечи и мускулистый торс, переходящий в тонкую талию. Исмал был похож на мраморную статую… но со светлыми блестящими волосами на груди и руках… — Как ты прекрасен, — прошептала Лейла и провела рукой по его груди. Исмал выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Ты сводишь меня с ума, Лейла. — Он оттолкнул ее руку. — Будь осторожна. Я не такой ручной. Исмал поцеловал ее, а потом начал медленно гладить ее плечи, руки, набухшие груди, живот. Его движения были так мучительно нежны, что внутри у Лейлы все заныло от наслаждения. Она знала, что Исмал держит себя в узде. Она могла бы сказать ему, что в этом нет необходимости, что если он хочет, он может разорвать ее на куски. Но она хотела, чтобы он овладел ею так, как нравится ему. Если сейчас ему нужно себя контролировать, то она позволит ему разжигать пламя постепенно. Исмал опять ее поцеловал, а потом обхватил ладонями ее груди и начал их мять. Лейла вздохнула и выгнула спину, чтобы заполнить собой его руки, позволить ему получить удовольствие от этой ласки. И в первый раз в своей жизни она была рада своему слишком пышному телу, потому что оно доставляло наслаждение Исмалу. Когда он наклонил голову и провел языком по твердому соску, по телу Лейлы прокатилась горячая волна. Она запустила пальцы в волосы Исмала и позволила себе плыть по этой волне, пока он не взял сосок в рот и слегка его не потянул, так что по коже побежали мурашки. «Не останавливайся, — молила она про себя. — Только не останавливайся». Сердце Лейлы сжималось так, будто Исмал тянул не за сосок, а за само сердце, но боль была сладостной и обжигающей одновременно. Исмал поднял голову, чтобы взглянуть на Лейлу. — Я никак не могу насладиться тобой. — А я — тобой. Она провела руками по его торсу и на секунду остановилась, когда почувствовала под пальцами рубец от шрама. Но только на секунду, потому что у нее не было сил остановиться. Ее руки скользили все ниже и ниже… пока она не дотронулась дрожащими пальцами до его твердой плоти. — Господи, — прошептала Лейла, — я такая ненасытная. Она услышала, как Исмал с


шумом задержал дыхание, и отдернула руку, но потом вновь посмотрела на Исмала. — Я хочу любить тебя, — робко произнесла она. — Да, прикасайся ко мне, — сказала он. — Я твой, Лейла. — Исмал направил ее пальцы по пульсирующей плоти. — Твой. А ты — моя, Лейла. Потом он отдернул ее руку и сделал то же, что сделала Лейла. Он просунул руку ей между ног, и его пальцы начали гладить влажные бугорки, а потом проникли в самую середину влажной и горячей плоти. Исмал провел большим пальцем по чувствительному бутону, так что Лейла вскрикнула, и снова приник губами к ее рту. Больше Лейла уже ни о чем не могла думать. Исмал гладил нежные складки, находил тайные места, о которых она и не подозревала, вызывая у Лейлы всплески безумного наслаждения. Воля, разум — все исчезло, и Лейла поплыла, не сопротивляясь, по бурному течению, которое подбрасывало ее выше и выше. Из горла вырывались какие-то странные звуки. Горячие волны то и дело окатывали ее, кровь бурлила, и Лейле казалось, что она поднимается куда-то высоко-высоко. А Исмал продолжал свои ласки, которых она никогда не знала и даже не могла себе вообразить и от которых она сначала погрузилась в темноту исступления, а потом у нее перед глазами неожиданно вспыхнул ослепительный свет… и наступило… освобождение. Ошеломленная, испытывая невероятное наслаждение, Лейла замерла и откуда-то издалека услышала голос Исмала: — Люби меня, Лейла. — Да, — вырвалось у нее, словно рыдание. — Да. Одним мощным движением Исмал вошел в нее, и Лейла выгнулась, чтобы принять его и заполнить им себя. Толчки были ритмичными, сильными, безжалостными, требовательными. Но Лейле хотелось этой страсти, этой ярости, грозившей разорвать ее на части. — Я люблю тебя, Исмал. — Лейла. Она услышала протяжный прерывающийся стон, а вместе с ним наступил последний толчок, разорвавший, словно удар молнии, тьму, которая в тот же миг рассыпалась на мелкие кусочки. Исмал очнулся первым. Кроме биения их с Лейлой сердец, тиканья часов и потрескивания поленьев в камине, он услышал, как за окном шуршит дождь. Он поцеловал Лейлу в припухшие губы и, обняв ее, перекатился на бок. Лейла была теплая, обмякшая от усталости, а ее кожа — слегка влажная. Наконец-то она принадлежала ему. Она сказала, что любит его. Это был бесценный подарок, и это немного его пугало. Страх был суеверным — ведь Исмал, что ни говори, все еще оставался дикарем. Он часто принимал любовь других, но никогда не позволял себе поддаваться этому чувству, потому что уже давно понял, что любовь коварна. Она в одно мгновение может превратить рай в ад, а потом поменять ад местами с раем. Мир для Исмала внезапно изменился с этой ночи, когда своей отчаянной просьбой назвать его настоящее имя Лейла нанесла ему глубокую рану прямо в сердце. Эта рана, конечно, не была смертельной, но она была такой же глубокой и жгучей, как рана от пули лорда Иденмонта десять лет назад. Однако сейчас даже мази Эсме не смогли бы смягчить боль. Исмал не мог потерять женщину, которая нанесла ему эту рану — она и есть его единственное лекарство. Она призналась ему в любви, и любовь превратилась в волшебство. Когда Исмал пришел в дом Лейлы сегодня вечером, он знал, что ее любовь подобна змее, которая в любую минуту может смертельно ранить, выпустить на него яд своего отвращения, страха и презрения.


И все же он дал Лейле то, чего она так хотела, — у него просто не было выбора, — а потом стоически стал выжидать, когда змея нападет. Отказ Лейлы не убьет, уверял Исмал себя. Наоборот, этот отказ наконец освободит его через год или чуть больше. А желание со временем пройдет, как не раз бывало раньше. Но судьба распорядилась иначе. Судьба определила ему Лейлу на хранение. И он понял с чудовищной ясностью, что его покой теперь полностью зависит от того, спокойна или нет эта женщина. Уже слишком поздно опасаться предательской магии ее любви. Чего он действительно должен опасаться, так это потерять ее. Исмал крепче обнял Лейлу и погрузил лицо в мягкий шелк ее волос. Лейла зашевелилась, а потом вдруг открыла глаза и посмотрела на Исмала в недоумении. — Ты заснула, — не мог он удержать улыбки. — Тигрица наконец-то насытилась и… заснула. Лейла покраснела. — Я ничего не могла с собой поделать. Я была… это было… ты был… — Слишком требовательным, — подсказал Исмал и поцеловал Лейлу в лоб. — Да. Но… — Она закусила губу. — Ну же, говори. — Я точно не знаю. — Тогда расскажи приблизительно. — Исмал погладил Лейлу по гладкой спине. Она вздохнула. — Раньше такого со мной никогда не было. — Большим пальцем Лейла стала рисовать круги на груди Исмала. — Не знаю, из-за тебя ли… или я что-то делала не так. — Лейла бросила на него смущенный взгляд. — Это похоже на сыпь. — Ах, на сыпь. — Ну да. Чем больше чешешь, тем сильнее чешется. Другими словами, понял Исмал, муж ее не удовлетворял. Однако удивительного в этом ничего не было. Наркотики и алкоголь ослабляют потенцию мужчины. А Боумонт обвинял в этом Лейлу, в чем тоже не было ничего удивительного. — Вот что случается с англичанами. В них воспитывают неправильное отношение к женщине. Их учат, что женщины слабы и ниже их по уровню, а следовательно, не стоят того, чтобы их понимали. Албанцы не так невежественны. Нас учат с колыбели, что женщины сильны и опасны. — Так уж и опасны! Вы поэтому держите их в гаремах? — улыбнулась Лейла. — А еще для того, чтобы их не украли другие мужчины, — в тон ей ответил Исмал. — Женщины похожи на кошек. Они такие же независимые и непредсказуемые. Ты просто умираешь, чтобы дать женщине все, что она хочет, чтобы она была довольна. И вдруг, в один прекрасный день, мимо ее окна проходит какой-нибудь мужчина и говорит: «Красавица! Взгляд твоих жгучих глаз пронзил мое сердце. Иди ко мне, душа моя». И твоя женщина, забыв тебя, уходит, точно так же как кошка забывает о скелетике бедного воробья, которого съела накануне. Лейла рассмеялась так весело, что сердце Исмала растаяло. — Скелетики воробьев! Как романтично! — Но это правда. Женщину контролировать невозможно. Можно только ублажить ее и то временно. — Понятно. Так ты рассказал мне эту историю только для того, чтобы меня ублажить? — И чтобы развлечь. Все равно если бы я стал развлекать кошку клубком ниток. — Тебе это удалось, — призналась Лейла. — Я просто в восторге. Ты меня ублажил.


— Нет, — печально возразил Исмал. — Ты тоже меня хотела, и я понял, что это судьба. Я сказал себе: «Исмал, это надо сделать. Вспомни своего отца, этого могущественного воина. Он не стал бы уклоняться, даже если бы ему грозила смерть. Будь мужественным. Богиня требует жертвы. Положи себя на ее алтарь и молись, чтобы она сжалилась над тобой». Я так и сделал. — Исмал лизнул Лейле ухо. — Хотя мое сердце было готово вырваться из груди от страха. Лейла отстранилась. — Не надо. А то я стану считать себя слабоумной. — Я знаю. — Исмал почувствовал, что его снова охватывает вожделение, хотя он еще не оправился до конца после первой бури. Он отпустил Лейлу и, гладя ее гладкую и белую, как алебастр, грудь, сказал: — Ты вспыхиваешь мгновенно. Это пугает. К счастью, я албанец, сын сильного воина. — И сын колдуньи. — Карие глаза Лейлы вдруг потемнели. — Это немного утешает. Я по крайней мере согрешила не с обычным смертным. — Это не грех. Мы любим друг друга. И мы свободны, никому не принадлежим. Мы… — Оба свободны? А как же твои жены? Указательным пальцем он написал свое имя на груди Лейлы. — Что-то тебя слишком беспокоят эти жены. — Я могу понять, если у мужчины неприятности из-за одной жены. Но если ему разрешается иметь их десятками, то ведь и проблем становится во много раз больше. Вероятно, я опоздала со своими возражениями, но мне интересно узнать. Просвети меня. Почему такой высококультурный человек, как ты, сбился с пути истинного? Или таковы были обстоятельства? Ты вынужден был оставить своих жен в Албании? Исмал вздохнул. — Я поклялся себе, что не стану отвечать на твои расспросы по крайней мере сегодня. — Он снова устроился между ее ног. — Пожалуй, надо тебя отвлечь. — Нет, нет! Я не переживу еще одного… О, о, — застонала Лейла, потому что пальцы Исмала уже гладили нежную женскую плоть. — Нехорошая, любопытная кошка. Я дал тебе все, что ты хотела, а тебе все мало, неблагодарное существо. Взгляд Лейлы затуманился. — Боже милостивый. О, не надо! О! Исмал провел губами по ее груди, а потом взял зубами дрожащий сосок. Со стоном Лейла запустила пальцы в волосы Исмала. А он стал медленно водить губами, языком, зубами по ее телу, спускаясь все ниже и ниже. Лейла схватила его за волосы, когда он достиг самой середины влажной, пульсирующей плоти. Первый раз Исмал овладел ею, как дикарь, теперь ему хотелось насладиться медленной победой. Исмал провел языком по нежному бутону. На этот раз стон Лейлы отозвался в его мышцах, и его сердце завибрировало, подобно струнам лютни. Лейла была его ночью, а ночь была как горячий густой мех. Лейла принадлежала ему. Ее слабые стоны тоже были предназначены только ему. Исмал снова и снова подводил Лейлу к вершинам наслаждения, и его власть над нею пьянила его. — Прошу тебя, Исмал. Пожалуйста, — задыхалась Лейла. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя. Исмал приподнялся, улыбаясь от счастья. — Вот так, сердце мое? — хрипло спросил он, входя в самую глубину ее влажной плоти. — Да. Да!


Теперь Исмал двигался медленно. Любовно. Лейла принадлежит ему… она хотела, чтобы он был внутри ее. Ее тело приняло его с радостью и удерживало в самом интимном объятии, двигаясь в заданном им ритме любовного танца. Лейла была ночью, и ночь пела в его сердце, тихо и заунывно, как музыка его родины. Она была средиземноморским ветром, поющим в ветвях сосен. Дождем, который омывал пересохшее и одинокое сердце изгнанника, чтобы возродить его душу. Лейла была морем и горами, взмывающим в небеса орлом и бурной рекой… всем тем, что он потерял. В ней он нашел себя. Музыка желания уже звучала громче, ритм ускорился. Лейла была желание, а желание было безумным танцем, в котором она поднималась и опускалась вместе с Исмалом, забыв обо всем, так же как и он. И все же Лейла была с ним, она держала его и вместе они достигли вершины. Лейла была бесконечностью. А бесконечность — это бескрайнее ночное небо с мириадами звезд. Исмал соприкоснулся с ней своей тоскующей душой, и они взлетели ввысь, в бесконечность. «Лейла. Не отпускай меня».


Глава 14 Вопреки приказаниям Ник не ложился спать и ждал Исмала, вернувшегося на рассвете. — Вернулся Эриар, — сообщил он, принимая у хозяина пальто и шляпу. — Он… Что, черт возьми, вы сделали со своим галстуком? — Ник с отвращением посмотрел на болтавшийся на шее Исмала мятый галстук. — Надеюсь, никто не видел вас в таком виде. А где другие ваши вещи? Неужели вы их оставили Это Исмал вспомнил Лейлу в его шелковом халате, с повязанным на голове кушаком, в широких шароварах. — Их украли. А как ты узнал насчет Эриара? Я думал, что он не вернется раньше первого апреля. — Через ��есять минут после вашего ухода приехала леди Брентмор. Она просто горела желанием сообщить вам какие-то новости. Но вас не было дома, и ей пришлось забрать миссис Боумонт у леди Кэррол и отправиться с ней играть в карты. — Полагаю, новости герцогини Брентмор могут подождать до утра. — А сейчас и есть утро, если вы не заметили. — Тогда расскажешь мне после того, как я посплю. Я немного устал. — Я тоже. Я вообще не ложился, потому что вы не разрешаете мне ничего записывать, а если я усну, то могу забыть какие-нибудь важные детали. Исмал поднялся в спальню и, сняв галстук, сел на край кровати. — Ну хорошо. Рассказывай, — приказал он, снимая сапоги. — Старая леди, по-видимому, получила сведения от своих доносчиков ближе к вечеру. Пункт первый: в конце декабря герцог Лэнгфорд заплатил две тысячи фунтов за акции компании, которой не существует. — Что ж. В этом есть какой-то смысл. Лорда Эйвори родители держат на относительно скромном содержании, поэтому Боумонту было выгоднее потрошить отца, чем сына. Хотя это и было более опасно. — Я бы сказал — равносильно самоубийству. Потому что — и это пункт второй — у герцога Лэнгфорда имеются весьма интересные друзья в полусвете. Например, дюжие парни, с которыми я бы не советовал вам встречаться в темном переулке. Или талантливая куртизанка по имени Хелена Мартин. Лэнгфорду принадлежит дом, который он сдает ей в аренду. — Это очень интересно. — Эсмонд наконец снял сапоги. — По сведениям Квентина, Хелена в молодости сделала довольно успешную карьеру как воровка. — Исмал не считал это чем-то необычным или важным. Сотни детей из лондонских трущоб воруют и занимаются проституцией, чтобы выжить. Хелена Мартин была редким исключением: она смогла подняться. Искусный и осмотрительный вор мог иногда быть весьма полезным. Боумонт наверняка пользовался их услугами в Париже. — Это уже третий пункт. Но я сказал леди Брентмор, что вы все это уже знаете. А четвертый — это напоминание о том, что люди Квентина не нашли ни единого документа в доме Боумонта, который можно было бы использовать для шантажа. — Либо их не было, либо их украли. Может… Хелена украла их… для Лэнгфорда? — Опытный вор знал бы, где их искать, не так ли? Уж не говоря о том, что Хелена могла бывать в доме и раньше. Боумонт нередко приводил в дом проституток в отсутствие жены. — Дело в том, что, если бумаги были украдены, не было необходимости убивать шантажиста. — Исмал снял рубашку и бросил ее Нику. — Может быть, у Хелены были свои причины… или Лэнгфорд решил, что лучше и безопаснее раз и навсегда избавиться от Боумонта?


— Интересная теория. Но не более того. Нам нужно что-либо более существенное, чем догадки. Это все? Могу я теперь отдохнуть? — Остался пятый пункт. — Неудивительно, что ты боялся заснуть. У старой ведьмы оказался длинный список. — Старая ведьма занималась делом, — возразил Ник. — Чего не скажешь о некоторых. — До чего же утомительное дело. — Исмал зевнул. — Я предпочитаю, чтобы скучную работу делал кто-нибудь другой, например, вы с леди Брентмор. Будь так добр, перечисли побыстрее остальные пункты, только комментарии оставь при себе. Ник стиснул зубы. — Хорошо. Сэр. Пункт пятый: леди Брентмор получила информацию — каким способом, она не объяснила — относительно финансового положения миссис Боумонт. Благодаря финансовому гению ее поверенного, мистера Эндрю Эриара… — Это имя мне знакомо. Продолжай. — Благодаря целому ряду удачных инвестиций, доходы миссис Боумонт весьма значительны. Несколько крайне рискованных операций оказались сверхприбыльными. Но никаких странностей или несоответствий нет. Никаких нарушений этики. Ничего. — Как мы и предполагали. — Да, все в полном порядке, за одним исключением. Исмал подождал, пока Ник выдержит эту полную драматизма паузу. — Состояние миссис Боумонт началось всего с одной тысячи фунтов. — В этом нет ничего удивительного. — Исмалу стало немного не по себе, хотя он был уверен, что герцогиня не обмолвилась ни словом о тайнах десятилетней давности. — Насколько я знал, ее отец был банкротом. — Леди Брентмор, по-видимому, полагает, что изначально денег было гораздо больше. Мне приказано сообщить вам — и это пункт шестой, — что леди Брентмор намерена вступить в контакт со своими осведомителями в одном парижском банке. Она считает, что Боумонт успел наложить руки на эти деньги до того, как Эриар принял дела. — Я не понимаю, что надеется узнать ее светлость, — немного раздраженно заметил Исмал. — Все это было десять лет тому назад, а украсть деньги у сироты — вполне в характере Боумонта. Это будет лишь еще одно зло из длинного списка зол, которое он причинил своей жене. Но поскольку это не миссис Боумонт его убила, то это не имеет отношения к расследованию. — Я тоже указал на это леди Брентмор, но она сказала, чтобы я не совался не в свое дело, а только слушал, что она говорит. Так что пункт седьмой. — Аллах, ниспошли мне терпение! — Исмал упал на подушки и закрыл глаза. — И когда только кончатся эти проклятые пункты? Наверно, я к тому времени состарюсь. — В следующий раз я заставлю старую леди ждать. Хотел бы я посмотреть, как вы отреагируете на ее убийственные комментарии. Я еще не рассказал вам и половины… — Пункт седьмой, — холодно напомнил Исмал. — Господи. Пункт седьмой. Новости из заграницы. Из Турции. Исмал открыл глаза. — Джейсон Брентмор покинул Константинополь три месяца назад. Он находится на пути домой. Леди Брентмор сказала, что вам это будет интересно. И Ник вышел, хлопнув дверью. Лейла почувствовала, как струйка пота потекла у нее между грудями. К счастью, несколько слоев одежды скрывали этот факт от посторонних глаз. Лейла была на вечере у леди Силз, и около нее стояли всего два человека, обсуждавшие


политическое положение во Франции. Одним из них, стоявший совсем рядом, словно для того, чтобы защитить ее, был Эндрю Эриар — воплощенное спокойствие и элегантность. Другим — так называемый граф Эсмонд — в темно-синем камзоле и ослепительно белой рубашке из тончайшего полотна. — Лейла догадывалась, что именно Исмал, по всей вероятности, был причиной тому, что Эндрю вспомнил о своей роли опекуна. Приехав к ней днем, Эндрю в своей обычной ненавязчивой манере дал понять Лейле, что он обеспокоен. Нет, он одобрял появление Гаспара и Элоизы. Они, по-видимому, надежные и хорошо воспитанные люди, и к тому же усердные люди — идеальная чистота в доме свидетельствовала об этом. Что верно, то верно, поддержала Лейла, даже в студии не осталось следа от ее распутного поведения прошлой ночью: ни разбросанной одежды, ни разлитого коньяка, ни единого волоса на ковре или подушках, нигде ни пылинки. Будто ничего не случилось. Но ведь случилось, и Лейла со стыдом вспоминала об этом во время своего разговора с Эндрю. Как и в юности, когда она слушала его наставления, Лейлу мучило чувство вины. Сегодня Эриар не читал ей нотаций, но, одобрив выбор слуг, несколько раз очень осторожно намекнул на то, что хорошо бы ей найти компаньонку, которая жила бы в доме. Лейла сделала вид, что не поняла намеков, а Эндрю, к счастью, не настаивал. Сегодня она делает вид, что не понимает, думала Лейла, а завтра это уже станет обманом, Она предала Эндрю и низко пала, но у нее злое сердце и ей все равно. Все, что ее заботило — как любую закоренелую грешницу, — это чтобы ее не поймали. Она была настоящей дочерью Джонаса Бриджбертона. Исмал — Эсмонд, напомнила себе Лейла — ничем ей не помогал. Он продолжал разговаривать с Эндрю так, словно тот был его лучшим другом. Он явно пытался втереться в доверие к Эндрю, но Лейла была уверена, что Эндрю, будучи умным человеком, все понимал. А ей оставалось только потеть и вспоминать прошлую ночь. — Король Карл мог бы иметь советника получше, — говорил Эндрю. — Согласен. Не следует восстанавливать против себя буржуазию. Это на нее легло бремя закона о компенсации, что ее и оттолкнуло. Потом его величество распустил национальную гвардию и назначил министром Мартиньяка, что с его стороны было совершенно неосторожно. — Эсмонд покачал головой. — Мир изменился. Даже король Франции не может повернуть время вспять. Он не может вернуть старый режим, как бы он этого ни хотел. — И все же нельзя винить дворянство Франции в желании возродиться, — сказал Эндрю. — Ваша семья, например, потеряла очень много. Насколько я знаю, Делавенны были казнены во времена Террора. Сочувствие показалось Лейле искренним, но она поняла, что Эндрю прощупывает Эсмонда. То же, вне всякого сомнения, делал и Эсмонд. — Их извели и небезуспешно. В большое древо Делавеннов словно ударила молния. Уцелел всего лишь один незаметный побег. Я совершенно уверен, что, если бы король так отчаянно не захотел возродить дворянство, я так и остался бы в заслуженной безвестности. — Вы не верите тому, что заслужили безвестность. Вам ведь вернули ваш титул. — У меня не было выбора, месье. Многие монархи открыто давали мне понять, что мой долг — стать графом Эсмондом. Какой же он необыкновенный лжец, думала Лейла. Или, скорее, гений, приспосабливающий правду к своим целям. Он, например, не стал настаивать на том, что «уцелевший побег» с древа Делавеннов — это он, а просто так построил предложение, чтобы можно было истолковать фразу так, как это было нужно ему. Вслух она сказала:


— Вы не могли не подчиниться приказам королей. Эсмонд притворно вздохнул. — Возможно, я большой трус, но особенно трудно было возражать царю Николаю. Это поняли и Веллингтон, и султан. Как тонко он переменил тему, восхитилась Лейла. — Да, царь поставил Англию в безвыходное положение, — ответил Эндрю. — Из-за зверств турок над греками британская общественность призывает положить конец турецкому господству. А политики, с другой стороны, не очень-то хотят допустить контроля России над восточными портами. Для практических целей лучше отдать предпочтение контролю над более слабым, — пояснил он Лейле. — Я понимаю. Леди Брентмор объяснила мне про турок. Ее сын Джейсон весь этот год жил в Константинополе, играя неблагодарную роль посредника и, судя по его последнему письму, он страшно разочарован. По мнению леди Брентмор, проблема заключается во врожденной неспособности человека не прикасаться к тому, с чем он в силу умственных способностей не может справиться. — Думаю, леди Брентмор рассуждает правильно, — сказал Эсмонд. Лейла покачала головой. — Ее светлость считает, что ни одна проблема не может быть решена, если в ней замешан мужчина. — Леди Брентмор известна тем, что всегда была весьма невысокого мнения о мужчинах. — Но она права, — вмешался Эсмонд. — Мужчины — более низкие существа. Адам был создан первым, а первая попытка всегда самая простая и, так сказать, черновая, разве не так? Следующие попытки более совершенны. — Он метнул еле заметный взгляд на Лейлу, а потом с невинным видом посмотрел на Эндрю. — Интригующая теория. Полагаю, что вы можете объяснить и появление змея в райских кущах? — Пожалуйста. Искушение. Оно делает жизнь интересной. — Однако мы должны помнить, что история сотворения мира была записана мужчинами, — вставила Лейла. — Так сказала бы и леди Брентмор. Она необыкновенная женщина, — сказал Эндрю. — Да и вся ее семья представляет интерес с точки зрения изучения характеров. Не правда ли, Лейла? — Вы имеете в виду — в качестве объектов живописи? — Да, если вам удастся заставить кого-либо из них какое-то время сидеть смирно, чтобы позировать вам. Я говорю о Брентморах. Иденмонт — другое дело. Он всегда производил на меня впечатление безмятежного острова посреди бушующего моря. Вы с ним знакомы, месье? — Мы встречались. — Эсмонд отвел взгляд. — А вот и леди Брентмор. Будет ругать нас за то, что мы единолично захватили ее подопечную. Лейла заметила, что вопрос Эндрю как будто застал Эсмонда врасплох, но леди Брентмор отвлекла ее. — Я уже начала думать, — мрачно выпалила ее светлость, — что вы трое пустили здесь корни. — На самом деле у нас была увлекательная дискуссия об островах, — не задумываясь парировала Лейла. — Эндрю считает лорда Иденмонта безмятежным островом. — Да, он довольно ленив — если вы это имеете в виду. — При всем к вам уважении, миледи, — сказал Эндрю, — я считаю, что он усердно выполняет свои парламентские обязанности. Надеюсь, мы скоро снова увидим его в Лондоне. Я понимаю, что леди Иденмонт в настоящее время не под силу развлечения сезона, но для его светлости Лондон не так уж далеко от его поместья и он будет в городе наездами.


— Насколько я понимаю, это произойдет нескоро, — буркнула себе под нос леди Брентмор. — Вряд ли еще в этом веке. — Иногда долг по отношению к семье выше долга общественного, — возразил Эсмонд. — Но пострадаем мы. Я уверен, что всем нам будет их не хватать. Я надеюсь, миледи, вы передадите мои наилучшие пожелания. А теперь прошу меня извинить. У меня назначена встреча, и я не хотел бы опоздать. Эсмонд слегка коснулся губами руки Лейлы: — Мне было очень приятно, мадам. Церемонно поклонившись леди Брентмор и дружески кивнув Эндрю, он ушел. — Я уверена, что граф Эсмонд порядочный негодяй, — глядя ему вслед, заявила леди Брентмор. — Тебе ли этого не знать, Лейла. Лейла собрала все свои силы и изобразила на лице снисходительную улыбку. — Высказывания леди Брентмор иногда просто шокируют, — обернулась она к Эндрю. — Она всегда дает исчерпывающую оценку любому мужчине, который смотрит в мою сторону. — Не вижу в этом ничего шокирующего. Боумонт умер. А вы живы, и Эсмонд прекрасно это понимает. И он не отступит, как бы Эриар ни кудахтал вокруг вас, словно наседка над новым выводком. Я права или нет, Эриар? — требовательно спросила герцогиня. Эндрю слегка зарделся, но улыбнулся. — Я надеялся, что это не так заметно. — Очень даже заметно, и вам следовало бы быть осмотрительнее. Люди видят, как вы хлопочете, и начнутся разговоры. Лейла не понимала, на что намекает леди Брентмор. — Эндрю вовсе не хлопочет. Они с графом говорили о политике, и это было очень интересно. Эндрю коснулся плеча Лейлы. — Нет, дорогая, леди Брентмор права. Я и вправду вел себя неосторожно, и это было плохо. Ваше положение достаточно щекотливое и без… — Ничего подобного, — заявила герцогиня. — Если мое положение не щекотливое, то и ее — тоже нет. — Прошу прощения, я не хотел вас оскорбить, миледи. Просто Лейла… она когда-то была моей подопечной, а от старых привычек трудно избавиться. Другими словами, Эндрю сомневался в том, что Лейла способна противостоять Эсмонду, которого считал воплощением искушения. Но Эриар опоздал со своей помощью. Лейла уже не хотела, чтобы ее защищали от нее самой или от Эсмонда, а постоянное присутствие Эндрю может к тому же помешать расследованию. Именно на это намекала леди Брентмор. Оставалось надеяться, что герцогиня выбрала правильную тактику. Все же Лейле с трудом удавалось подавить в себе болезненное чувство вины. — Это ваша великодушная привычка быть добрым и помогать, — успокаивала она Эндрю. — Вы оба очень ко мне добры. Мне повезло с друзьями. — Вам повезло бы еще больше, если бы они занимались тем, в чем смыслят, — отрезала герцогиня. — Послушайте, Эриар, сейчас дела обстоят так, что любое вмешательство мужчины может лишь навредить, какими бы добрыми ни были его намерения. Предоставьте дружков Лейлы мне, дорогой мой, а вы занимайтесь ее финансами. — Ради Бога, леди Брентмор, не давайте Эндрю повода думать, что я коллекционирую дружков. — Мне не надо давать ему никаких поводов. Он их сам находит. — Герцогиня пристально посмотрела на Эндрю. — Полагаю, вы навели о нем справки в Париже?


— Принимая во внимание некоторые слухи, я посчитал это своим долгом. — Ах, Эндрю… — Значит, наводили. Хотели убедиться, что Эсмонд не банкрот и что он не прячет гденибудь свою жену. Лейла напряглась. — Полагаю, нет нужды напоминать вам, что вы оба пытаетесь поставить телегу впереди лошади, а ведь я овдовела всего два месяца назад… — Дорогая моя, никто не обвиняет вас в том, что вы ведете себя неприлично, — успокоил ее Эндрю. — Просто граф явно заинтересовался вами еще в Париже и не признался — даже на слушании в суде, — что выследил вас, когда вы уехали в Лондон, и сам до сих пор никак не вернется в Париж. Хотя я не могу утверждать, что он не уезжает только из-за вас, я все же предпочитаю быть осторожным. Однако я сожалею, что сегодня вечером вел себя с меньшей осмотрительностью, чем Эсмонд. Леди Брентмор была права, указав мне на это, за что я ей благодарен. Хотя и несколько обескуражен. — Я знала, что вы разумный человек, Эриар, — кивнула герцогиня. — И можете быть уверены, что, если дело дойдет до заключения брачного договора, поле деятельности останется за вами. — Она и Эриар обменялись улыбками, словно заговорщики. Лейла смотрела на них и не верила своим ушам: — Вы оба меня просто шокируете. Но они лишь рассмеялись. Исмал ждал Лейлу у нее в доме на площадке верхнего этажа, облокотившись на перила лестницы. Увидев его, она нахмурилась. — Только ничего не говори, — сказал он. — Могу догадаться. После того как я ушел, разговор больше не клеился и ты умирала от одиночества и скуки. — Я умирала от унижения и стыда. — Тогда ты должна наказать меня. Она медленно поднималась по лестнице, на ходу развязывая ленты шляпы. Исмал взял ее шляпу и, отбросив в сторону, заключил Лейлу в объятия. — Я так по тебе соскучился, — прошептал он. — Я стоял совсем рядом и не мог до тебя дотронуться. Я не мог дождаться, когда ты вернешься домой. — Тебе вообще незачем было приезжать на этот вечер, — пробормотала Лейла. — Ты не представляешь себе, как мне было трудно слушать твою ложь. — Но ты прекрасно справилась. Ты не содрала с меня одежду, не повалила на пол и не… — Исмал. — Ты не заставила меня кричать и просить пощады. — Исмал. — Как невыносимо страшно было ждать, дрожа от страха. Это может случиться в любой момент, думал я. В любой. В ее глазах вспыхнет огонь, она прыгнет на меня и опустошит мое невинное тело. Я весь превратился в… ожидание. — Да ты просто распутник, Исмал. Ты принял желаемое за действительное. — Да, и признаться, был разочарован. — Исмал взял Лейлу за руку. — Пошли спать. — Нам надо поговорить. Он поцеловал Лейлу в кончик носа. — Потом. После того как я успокоюсь. Исмал увлек ее в спальню. Его сердце бешено колотилось от нетерпения. — Успокой меня. — Ты погубил меня. Ты подверг сомнению мои моральные принципы. — Их нет. Забудь о них.


— А может быть, я действительно просто вообразила, что они у меня есть? — Со вздохом Лейла начала развязывать галстук Исмала. Потом отстранилась и пристально на него посмотрела. — Надо же, ты ждал, что я сорву с тебя одежду. Лейла стала расстегивать корсаж. — Я не такая отчаянная. — А я — отчаянный. Да еще какой! Исмал наблюдал за тем, как пуговицы одна за другой выскакивали из петель, и обнажилась молочно-белая грудь Лейлы и ее черная вышитая сорочка. Исмал с силой вонзил ногти в ладони. Лейла зашла ему за спину и искуснее самого ловкого камердинера помогла снять камзол. — Ждал, что я брошу тебя на пол, говоришь? Размечтался! — Разве это не прекрасная мечта? Так же неспешно, как она действовала до сих пор, Лейла расстегнула юбку. С легким шуршанием юбка упала на пол. Под ней оказался черный полукорсет и короткая нижняя юбка. Потом Лейла сняла с Исмала жилет и рубашку. Когда ее взгляд остановился на безобразном шраме на боку, он напрягся, но Лейла до него даже не дотронулась. — Думаю, позже ты все объяснишь, — только и сказала она. — Никогда. — Посмотрим. Нижняя юбка отправилась на пол за остальной одеждой. Исмал с шумом втянул воздух. — Тебе многое придется объяснить. Он покачал головой. Сев на кровать, Лейла сняла туфли. — Иди сюда, — приказала она, указав на место рядом с собой. Исмал сел. Лейла сняла с него вечерние башмаки, а потом начала методично расшнуровывать свой корсет. Корсет полетел на пол, за ним — сорочка, шелковые панталоны и чулки. Черного ничего не осталось. Было лишь матовое пышное тело с розовыми бутонами сосков и темное золото треугольника между длинными стройными ногами. — Как же ты мне нравишься! — Я знаю. Лейла нащупала пуговицы на его брюках. Закрыв глаза и крепко держась за постель, Исмал дал себя раздеть. — Ты говорил что-то о том, что будешь молить о пощаде и кричать, — напомнила Лейла. По телу Исмала пробежала легкая волна, когда Лейла погладила его твердую плоть. Ему не надо было открывать глаза: он и так знал, где Лейла — она встала на колени между его ног. У Исмала закружилась голова. Нет. Да. Нет. Ее язык скользил по горячей плоти, и его пронзило жгучее наслаждение. Да. Собрав в кулак всю свою волю, Исмал терпел, а Лейла подвергала его эротической пытке, играя и мучая его плоть своим восхитительным и порочным ртом. Исмал долго держал себя в узде, но стальные оковы его воли начали ослабевать. — Довольно, — прохрипел он. Приподняв Лейлу, он усадил ее верхом себе на колени и мгновенно нашел самую середину ее влажной плоти. — Я порочна. Я весь день тебя хотела, — сказала Лейла глухим голосом. Ее глаза потемнели от желания. Исмал прижал ее к себе, и Лейла подчинилась ритму, который он задал. Она принадлежит ему. Он ждал весь день и половину вечера, пока за ними не закроется дверь и они останутся


одни в целом мире. Ни одна женщина на свете не умела так любить, как она. Надев прямо на голое тело халат, Исмал пробрался на кухню и вернулся с подносом, на котором были небольшой графин вина, два бокала и тарелки с хлебом, сыром и оливками. Усевшись по-турецки друг против друга среди смятых простыней, они пили вино, ели и разговаривали. Лейла рассказала о расследованиях, которые Эндрю провел в Париже, и о том, как герцогиня обошлась с несчастным поверенным, а Исмал — о том, что узнала герцогиня о герцоге Лэнгфорде. Лейла чувствовала, что его светлость в качестве подозреваемого в убийстве был предпочтительней Дэвида или Фионы. С другой стороны, она чувствовала, что за этой теорией скрывается некий тайный смысл. — Полагаю, это означает, что теперь в качестве подозреваемой ты будешь добиваться дружбы Хелены Мартин? — Ты переоцениваешь мою стойкость. А может быть, ты бросаешь мне вызов? Ты прекрасно понимаешь, что после тебя у меня ничего не осталось для другой женщины. — О, в это я как раз верю. Я также верю в гномов, фей и гоблинов. Откуда у тебя этот шрам? — Я думал, мы говорим о Хелене Мартин? — Я устала от Хелены Мартин. Это была пуля или нож? — Пуля. Лейла внутренне содрогнулась. Исмал сморщил нос. — Мне жаль, что шрам вызывает у тебя отвращение. — Думаю, не меньше, чем у тебя самого. Кто это сделал? Одна из твоих ревнивых жен? Или чей-то разъяренный муж? — У меня нет жен. — Ты имеешь в виду — в настоящее время? Или поблизости? Вздохнув, Исмал взял оливку. — Я никогда не был женат. Чем же мне тебя поддразнить? Не был женат. Лейла мрачно посмотрела на Исмала. — Тебе не пришло в голову, что с твоей стороны нехорошо было позволить мне думать, что ты был женат? — Тебе необязательно было так думать. — Жаль, что Элоиза вынула косточки из этих оливок. Я бы хотела, чтобы ты подавился. — Нет, не хотела бы, — усмехнулся Исмал. — Ты слишком меня любишь. — Ты такой легковерный. Я всегда так говорю, когда злюсь. Но вернемся к нашей теме. Ты мне расскажешь, почему в тебя стреляли, или мне, как обычно, придется самой это вычислить? Знаешь, у меня уже есть теория. — У тебя уже была теория насчет сотни моих жен. — Исмал поставил поднос на столик рядом с кроватью. — А у меня есть теория относительно десерта. — Он погладил ее колено. — Почему ты так расстроился, когда Эндрю упомянул лорда Иденмонта? — Я должен каким-то образом отомстить тебе за то, что ты сделала со мной, — пробормотал Исмал, проводя пальцем по внутренней стороне ее бедра. Лейла перехватила его руку и поднесла к своему рту. Покусывая костяшки указательного пальца, она сказала: — Джейсон Брентмор провел долгое время в Албании. Это знают все. Он женился на албанке, и у них родилась дочь Эсме. Десять лет тому назад на острове Корфу на Эсме женился лорд Иденмонт. Фиона как-то мне пересказала романтическую — а возможно, и вымышленную — историю об этой женитьбе, которую она услышала от лорда Лаклиффа. Он и Селлоуби были в то время в Греции. Лаклифф был сегодня на вечере у леди Силз.


Лейла почувствовала, как напряглись мускулы на руке Исмала. — Он очень охотно рассказывает о своих приключениях десятилетней давности, — спокойно продолжала Лейла, словно ничего не заметив. — О том, как он поспешно — по Средиземному морю — переправил Иденмонта и его молодую жену в Англию. По-видимому, это было единственным приключением в жизни бедняги Лаклиффа. Он рассказал, что у него есть поэма, написанная каким-то греком, о двух прекрасных принцах, добивавшихся руки дочери Рыжего Льва. Один из них был темноволосым англичанином, а другой — златокудрым албанцем, которого звали Исмал. Лейла отпустила его руку и потрогала шрам. — Этому шраму десять лет? Пока она говорила, Исмал отвернулся и не сводил глаз с темного окна. — Солнце встанет меньше чем через два часа, — сказал он. — У нас осталось так мало времени. Мы могли бы заняться любовью, сердце мое. От этих слов у Лейлы заныло внутри. — Мне просто хочется знать, что будет со мной. Я знаю, что у нас обычная любовная связь. Я понимаю, во что я влипла. Но я все равно остаюсь женщиной и не могу не спросить, любишь ли ты ее и сейчас… и поэтому никогда не женился? — Ах, Лейла. — Исмал отвел волосы, упавшие ей на лицо. — У тебя нет соперниц, моя красавица. Мне тогда было двадцать два года и я почти забыл, что я тогда чувствовал. Это была юношеская влюбленность, и как любой человек в этом возрасте, я был самоуверен и горяч. — Значит, я верно догадалась. — Лейла вздохнула. — Зачем же ты заставляешь меня вытягивать из тебя правду? Неужели так трудно хотя бы изредка мне что-нибудь рассказывать? Например, о юношеских влюбленностях. Впрочем, я не уверена, что мне не захочется выцарапать ей глаза, если она только взглянет на тебя, — добавила она. — О Господи, до чего же я ревнивая! — А я, признаться, напуган. — Исмал поднял ее лицо за подбородок и заглянул в глаза. — Скажи, ради всего святого, каким образом тебе удалось связать мой шрам с именем Иденмонта? — Женская интуиция. — Ты сказала, что он меня расстроил, — настаивал он. — Как ты это поняла? Ты должна сказать мне, Лейла. Если ты обратила на это внимание, мог заметить и кто-то другой. Я надеюсь, ты не хочешь, чтобы я невольно подвергал себя опасности? Слова Исмала напомнили Лейле, что вся его жизнь построена на обмане и умалчивании. Шрам был старым, и то, каким образом он появился, было делом прошлого. Но он был ярким свидетельством того, что Исмал был живым человеком и… что она может его потерять. Лейла заметила этот шрам вчера, а сейчас Исмал вздрогнул, когда она до него дотронулась. А ночью, после того как он ушел, ее мучили кошмары: вот в полутемном коридоре на него нападает громадный верзила… в неровном свете свечей блеснуло лезвие ножа… вот маленький жилистый человечек с мертвыми глазами капает яд в открытую рану… Лейла проснулась в холодном поту и просидела в подушках до самого утра. Даже солнечный свет ее не успокоил. И сейчас, вспомнив этот кошмарный сон, Лейла вздрогнула. — Я вижу по твоим глазам, когда ты нервничаешь. Если ты спокоен, морщинки в уголках глаз почти незаметны, а когда ты расстроен, они становятся резкими, напряженными. Мне они кажутся крошечными стрелами, указывающими на больные места. Моя интуиция, должно быть, подсказала, где эти больные места. Исмал пробормотал что-то невнятное — по-видимому, это были ругательства — на своем родном языке. Потом он вскочил и подбежал к большому зеркалу. — Покажи мне эти морщинки. Принеси еще одну лампу. При той я ничего не вижу.


А Лейла видела, и это было потрясающее зрелище: шесть футов стройного, мускулистого, обнаженного мужского тела. У них оставалось так мало времени, и, вместо того чтобы заниматься любовью, они потратят драгоценные минуты на то, что будут изучать его морщинки! Господи, она неисправима! С трудом поднявшись с постели, Лейла взяла лампу и встала рядом с Исмалом перед зеркалом.


Глава 15 С того момента как Лейла обнаружила шрам, ей потребовалось всего двадцать четыре часа, чтобы вычислить имена людей, имевших к нему отношение. А Исмал уже через минуту понял, что судьба сделала еще один болезненный поворот. Уже не имело никакого значения, сам ли Бриджбертон в ту роковую ночь десять лет назад свалился в канал или его столкнули в воду. Если его столкнули, не важно, кто это сделал — слуги Исмала или предавший его друг. Например, Боумонт. Все эти детали сейчас не имели значения. Главным было то, что, покинув тот дворец в Венеции, Исмал дал ход событиям, которые разрушили жизнь молодой девушки. И все несчастья, которые пришлось пережить с тех пор Лейле, ложатся тяжелым грузом на его совесть. Исмал был готов посвятить ее счастью всю свою жизнь, только бы искупить боль, которую он ей причинил. Но на это ему требовалось время. Если Лейла слишком быстро узнает, что он причастен к смерти ее отца, она, возможно, никогда его не простит. Она отвергнет его точно так же, как отвергла Боумонта. С болью в сердце Исмал понимал, что надо было сказать Лейле правду с самого начала. Тогда, что бы она о нем ни думала, она по крайней мере не считала бы его лжецом. Ему следовало рассказать ей, кто он на самом деле, и предоставить ей решать, любить его или нет. Он же поступил нечестно: завоевал ее любовь обманом. От одной мысли, что он может потерять Лейлу, Исмалу становилось невыносимо больно. Пока он стоял перед зеркалом и изучал морщинки вокруг глаз (они выдавали его так же, как подрагивание губ у Эйвори), Исмал продумывал план, как оттянуть время признания. Хорошо бы, если бы Лейла была чем-то занята, надо сделать так, чтобы ее мысли были сосредоточены на чем-то другом. Исмал начал с того, что попросил ее помочь избавиться от непроизвольной реакции лицевых мышц. Потом он отвлек ее любовью. Когда он перед рассветом ушел, Лейла была слишком утомлена, чтобы думать. На следующий день Исмал тщательно продумал, что они будут делать на неделе и какие он даст ей задания, которые отняли бы у нее много времени. Вечером, вместо того чтобы сразу повести ее в спальню, он отвел ее в студию и, усадив за рабочий стол, положил перед ней лист бумаги, где под заголовком «Главные подозреваемые» были пять фамилий: Эйвори, Шербурн, Лэнгфорд, Мартин… и Кэррол. Лейла смотрела на список целых две минуты, не говоря ни слова. Когда наконец она обрела дар речи, она была явно раздражена. — Откуда это у тебя? Это почерк Фрэнсиса. Какого черта он составлял списки подозреваемых? С намерением установить их алиби? Исмал открыл чернильницу, обмакнул в чернила перо и написал: «Понедельник, 12 марта. Выяснить алиби каждого». — Теперь понимаю. Подделка почерка — один из твоих многочисленных талантов. — Надо всегда быть готовым к тому, что записки или письма могут попасть в чужие руки. Эйвори и его отец поняли, что такие письма могут оказаться весьма дорогими даже десять лет спустя. — Похоже, я еще много о тебе не знаю. Как давно ты заподозрил в убийстве Фиону? — спросила Лейла, не смея поднять глаза. — Лейла, мы оба с тобой не глупы и не слепы. Мы не можем продолжать притворяться, что не видим того, что лежит на поверхности. Леди Кэррол терпеть не могла твоего мужа. Много лет она ненавидела его за то, что своим бесстыдным поведением он исковеркал твою жизнь, а


она считает тебя своей сестрой. За несколько недель до своей смерти он опозорил ее сестру Легацию. В тот вечер, когда предположительно был подмешан яд, Фиона была в Лондоне. Мы оба понимаем, что ее алиби должно быть подвергнуто сомнению. Исмал придвинул табурет и сел рядом. — Она одна из тех, кто привлек наше внимание. Почти у всех знакомых твоего мужа были причины убить его. Мы слишком увлеклись причинами, и нас отвлекла проблема Эйвори. Я предлагаю начать сначала и попробовать сократить список. Давай начнем с того, что выясним, где эти люди были в вечер убийства. Лейла не ответила, а лишь, не отрываясь, смотрела на список. Исмал продолжал объяснять. Из пяти главных подозреваемых только леди Кэррол была в ситуации, требовавшей от нее объяснения. Но никого, включая ее, нельзя было расспрашивать напрямую. — Надо все узнать окольным путем. Это будет нелегко, но я не вижу другого выхода, если мы хотим решить проблему в ближайшее время. — Полагаю, ты никогда не говорил о Фионе, потому что знал, что я начну суетиться еще больше, чем в случае с Дэвидом, — сказала Лейла. — Я вела себя непрофессионально. — И к тому же весьма глупо. Я знаю, что ты души не чаешь в леди Кэррол. Она была моим самым верным союзником против Боумонта. Честно говоря, я бы выбрал ее в качестве убийцы, потому что она по крайней мере никогда не причинила бы зла тебе — даже чтобы спасти саму себя. — Надеюсь, до этого не дойдет. — Я позабочусь об этом. Я также пойму, если ты откажешься собирать информацию за спиной своей лучшей подруги. Может, предоставишь это неприятное дело мне? Лейла снова посмотрела на список. — Нет, Фиону я возьму на себя. — Тон был уже деловым. — На твоем месте я бы предоставила Лэнгфорда леди Брентмор, поскольку она пользуется доверием его жены. Но тебе придется взять на себя Дэвида. — Он уехал вчера в Дорсет. Надо этим воспользоваться. В его отсутствие мы с Ником — конечно, переодевшись — сможем выведать что-нибудь у его слуг. — Остаются Шербурн и Мартин. — Я предоставляю Шербурна тебе, — великодушно заявил Исмал. — Ничего подобного. Я займусь Хеленой. — Вряд ли у тебя получится. Шербурн и леди Кэррол потребуют от тебя много времени. — Я займусь женщинами, а ты — мужчинами. Исмал заставил себя говорить спокойно. — Это нерационально. Твоя подруга — это одно, а Хелена — совсем другое. Во-первых, ты не можешь добиваться дружбы с проституткой, не вызвав скандала. Во-вторых, позволь тебе напомнить, что у нее есть опасные друзья, не говоря уже о ее прошлом, которое не терпит того, чтобы его изучали слишком пристально. Если она… — По мнению леди Брентмор, в настоящее время Хелена находится на содержании у Малькольма Гудриджа. — У Лейлы сверкнули глаза. — Если ты надеешься на личные встречи с Хеленой, тебе придется ее заинтересовать. Я очень сомневаюсь, что она рискнет расстаться с Гудриджем только ради того, чтобы иметь счастье заглянуть в твои прекрасные синие глаза. И если ты рассчитываешь на то, что я смирюсь с тем, что ты заведешь в Лондоне гарем, советую тебе хорошенько подумать. — Лейла, не позволяй ревности брать верх над осторожностью. Это непрофессионально. — Возможно, я и не профессиональна. Но осторожности мне не занимать. Если ты начнешь крутиться вокруг Хелены, ты приобретешь двух смертельных врагов: Малькольма Гудриджа…


— Лейла улыбнулась. — Угадай, кто второй? Ему следовало бы знать, что он никогда ничего не сделает по-своему, если в дело вмешается Лейла. Исмал был готов предоставить ей Шербурна. Тот по крайней мере был джентльменом. К тому же он был не слишком умен, а Лейла уже однажды с ним справилась. А Хелена Мартин была гораздо более опасным соперником. — Я знаю, что ты необыкновенно умна. Но в некоторых случаях ум не заменяет опыт. Хелена Мартин тебе не по силам. Она выросла среди воров и добилась успеха не по воле случая или удачи. — Я прожила десять лет с Фрэнсисом Боумонтом, — парировала Лейла. — А моим отцом был Джонас Бриджбертон. Я уверена, что смогу переиграть Хелену. — Лейла направилась к двери. — Все, что мне надо, — это предлог, чтобы встретиться с ней. Хочешь помочь или предпочитаешь, чтобы я набила себе шишек? Ведь я любитель, а не профессионал. Пять дней спустя Лейла стояла в холле дома Хелены Мартин. Она пришла сюда без ведома или разрешения Исмала. Она не посвятила его в свой план, потому что была уверена, что он не станет ей помогать. Все эти пять дней он только и делал, что всячески отвлекал ее. Лейле пришлось признать, что у него это довольно хорошо получалось. Если бы Исмал имел дело с менее упрямым существом, чем она, его усилия могли бы увенчаться успехом. Исмал отвлекал Лейлу в постели, хотя и не только там, но и на полу, в кресле, на подоконнике, прислонив к гардеробу и даже на черной лестнице. Если это оказывалось недостаточным, чтобы отвлечь ее, Исмал изо всех сил старался смутить ее в гостях. Он бросал на нее знойные взгляды, сидя напротив за обеденным столом, или в гостиных, или стоя рядом на балу. Он испытывал ее терпение, говоря двусмысленности. Не важно, что никто не догадывался о значении его слов. Лейла их отлично понимала, и ей приходилось сосредоточивать всю свою волю, чтобы не выдать себя. Когда они потом оставались одни, Лейла, не стесняясь, высказывала Исмалу все, что о нем думала. Он же отвечал, что Лейле ни за что не удастся справиться с такой женщиной, как Хелена Мартин, если она не выносит даже малейшего поддразнивания. К тому же Лейла не могла притворяться, будто возражает против невероятных мест и поз, когда они занимались любовью. А что касалось поддразнивания — она находила даже забавным вести тайные любовные игры на людях. Дочь Джонаса Бриджбертона наконец оказалась в своей стихии. Она жила в грехе и наслаждалась этим. Правда, ее жизнь была не совсем безоблачной. Возможная вина Фионы бросала зловещую тень на эту жизнь. Другой тенью, правда, не такой темной, был Дэвид. А еще были эти регулярно повторявшиеся ночные кошмары. Каждый раз Лейла вскакивала в ужасе. Ей снился все тот же полутемный коридор, те же два человека — один огромный, другой маленький — а между ними Исмал, что-то бормочущий на непонятном языке. Он поворачивал голову, и свет падал на его золотистые волосы… потом на лезвие ножа… и на кровавую рану, в которую капал яд. После этого наступала кромешная, удушающая темнота, и Лейла просыпалась, дрожа от страха. Служанка Хелены Мартин вернулась в холл и, извинившись за то, что мадам заставили ждать, повела ее в гостиную. Элоиза, которая настояла на том, чтобы сопровождать Лейлу, к счастью, согласилась остаться ждать в холле. Перед тем как отправиться вслед за служанкой, Лейла бросила на свою телохранительницу благодарный взгляд и улыбнулась. Исмал предупредил обоих слуг, что мадам не разрешается даже приближаться к Хелене Мартин. Но хорошее отношение к новой хозяйке перевесило запрет.


Лейла все еще улыбалась, когда за ней закрылась дверь в гостиную. Ее встретил настороженный взгляд Хелены. — Гостя ругать не полагается, но право же, миссис Боумонт, вы же не так глупы. Если ктото узнает о вашем визите, ваша репутация будет погублена. — В таком случае мне придется вернуться в Париж. К счастью, я владею французским и могу работать там так же, как здесь. Наши с вами профессиональные требования не так уж и различаются. — Звучит шокирующе. — Хелена указала на диван, и Лейла села. Хозяйка опустилась на стул напротив. — Полагаю, следующим будет предложение написать мой портрет. — Мне бы очень этого хотелось. Если бы я смогла придумать, как это сделать, чтобы при этом мистера Эриара не хватил апоплексический удар. Но я пришла не за этим. Лейла открыла ридикюль и достала рубиновую с бриллиантами сережку. — Это звучит странно, но эта вещь мучит меня с тех пор, как я ее нашла, и я уверена, что та женщина, которой она принадлежала, захочет ее себе вернуть. Лейла протянула сережку Хелене, но та промолчала. — Я задумала переоборудовать комнату моего… моего покойного мужа. Служанка обнаружила сережку в щели в полу под кроватью. Наверное, поэтому ее не нашла полиция, хотя они переворошили весь дом в поисках бог знает чего. Но Элоиза, знаете ли, просто одержима порядком… — Это не моя сережка, миссис Боумонт. — Лицо Хелены оставалось безмятежным. — Мне очень нравятся рубины, но этот определенно не мой. — Простите меня великодушно, — вздохнула Лейла. — Мне чертовски неловко, но… позвольте быть откровенной. Я знала, что Фрэнсис время от времени приводит в дом женщин в мое отсутствие. И я вспомнила… я хочу сказать… мы с вами пару раз стояли рядом в театре, и я отметила, что у вас необычные духи. А как-то раз мне показалось, что от Фрэнсиса… или в его комнате — точно не помню — …пахнет точно такими же духами. И это было не так давно, иначе бы я не запомнила. По-моему… как раз незадолго до его смерти. Темные брови Хелены поднялись в недоумении. — Неужели у кого-то еще есть такие духи? Как странно. — У меня ужасающее обоняние, — объяснила Лейла. — Как у собаки, говаривал Фрэнсис. Но я плохой сыщик. — Лейла заметила, что у Хелены слегка изменилось выражение лица. — Я уверена, что вы не будете столь жеманны и не станете отрицать, что пользуетесь такими дорогими духами. Меня это нисколько не шокирует, потому что измены мужа уже давно меня не волновали. — Если бы это были мои духи, я не стала бы это отрицать, миссис Боумонт. И уж я точно не жеманна. — Да, конечно. На сей раз мой дедуктивный метод меня подвел. Как жаль. — Лейла покачала головой. — Я надеялась… то есть кому бы ни принадлежала сережка, этой женщине пришлось здорово поработать, чтобы получить такой дорогой подарок. И я очень сомневаюсь, что Фрэнсис, сколько бы он ни заплатил, вряд ли окупил столь драгоценную потерю. Хелена еще раз взглянула на сережку. — Если эта женщина была так неосмотрительна и потеряла сережку, значит, так ей и надо. Любовнице нельзя оставлять улики, которые неожиданно может найти жена. На вашем месте, миссис Боумонт, я не стала бы беспокоиться об этой проститутке и ее драгоценностях. Она того не стоит, поверьте мне. Хелена вернула сережку. Она еле дотронулась до руки Лейлы, но ее пальцы были холодными как лед.


— Я слышала, что вы были заняты добрыми делами, — одними губами улыбнулась Хелена. — Шербурн. Эйвори. Люди говорят, что вы пытаетесь как-то восполнить урон, нанесенный Боумонтом. О вас вообще много говорят в Лондоне. Но заботиться об ошибках глупых шлюх — это уж слишком. Вы рискуете своей репутацией, общаясь с такими, как мы. Если вас так волнует эта сережка, советую вам оставить ее в ближайшей церкви в кружке для сбора средств в пользу бедняков. Они гораздо больше заслуживают вашей помощи, чем та, которая потеряла эту сережку. Исмал с трудом удерживался, чтобы не выглянуть в окно наемного экипажа. Парадный подъезд дома Хелены Мартин ничего ему не скажет, а рисковать тем, что его могут увидеть, нет смысла. Надвигалась буря, небо быстро темнело, но было еще достаточно светло. Чтобы как-то отвлечься, Исмал достал карманные часы и стал изучать циферблат. Лейла была в доме уже по крайней мере двадцать минут. Он немного опоздал и не смог предотвратить ее визит, и это было его ошибкой. Ему следовало бы догадаться о том, что Лейла замыслила в тот момент, когда перестала приставить к нему по поводу Хелены. Он мог бы многое сделать за прошедшие дни, но не сделал. Предоставив слуг Эйвори Нику, он занялся Шербурном, который, однако, сумел с помощью нескольких шутливых замечаний направить внимание Исмала в другую сторону. Слишком покровительственное поведение Эриара на вечере у леди Силз, как оказалось, не прошло незамеченным, и большая часть общества начала проявлять все большее любопытство к намерениям графа Эсмонда относительно миссис Боумонт. Будучи одним из столпов высшего света, Шербурн, видимо, назначил себя его глашатаем. Теперь, когда миссис Боумонт снова начала выезжать в свет, сообщил Шербурн Эсмонду, все надеются, что она не долго останется вдовой. Все же будет жаль, если лондонское общество лишится ее, если она уедет — например в Париж, добавил Шербурн с многозначительной улыбкой. Это и еще несколько подобных замечаний вывели Исмала из равновесия, хотя внешне он оставался спокойным. Стало очевидно, что, несмотря на то что миссис Боумонт вдовеет немногим более двух месяцев, а граф Эсмонд был иностранцем с репутацией волокиты, все ожидали, что они поженятся. Притом скоро. Если же ожидания не оправдаются — если Эсмонд в самое ближайшее время не заявит о своих благородных намерениях, — дружеские сплетни превратятся во враждебные, и Лейле придется поплатиться своей репутацией. Однако, каково бы ни было мнение высшего света, Эсмонд не мог торопиться с женитьбой. Исмал не мог предстать пред алтарем и произносить торжественные клятвы до тех пор, пока его душа не очистится от грязных пятен лжи. Связать свою судьбу с Лейлой, которая по-прежнему ничего не знала о его прошлом, было бы нечестно. Это бы говорило о его трусости. Исмалу требовалось время, чтобы оправдаться, чтобы подготовить Лейлу к признанию, которое ему следовало сделать уже несколько недель тому назад. К несчастью, он уже потерял много времени. Они были любовниками неделю. Он ни разу не предохранялся, а она ему это и не предлагала, вероятно, считая себя бесплодной: за десять лет брака с Боумонтом Лейла так и не родила ему ребенка. Но Исмал был не так глуп, чтобы делать подобные предположения. Неумолимая судьба сделаем еще один виток, и у него родится младенец. Что он тогда будет делать? Признается? Когда будет уже слишком поздно? Позволить ей выбирать: выйти замуж за того, кого послала ей Немезида, или родить незаконнорожденного ребенка? — Безумец, — пробормотал Исмал. — Трус. Свинья. Возле дома Хелены началось какое-то движение. Исмал отпрянул в глубину экипажа.


Дверца распахнулась, Лейла поднялась на ступеньку — и застыла. — Мадам? — раздался за спиной Лейлы голос Элоизы. Исмал рывком втянул Лейлу в экипаж, приказал Элоизе найти Ника, велел кучеру трогать и захлопнул дверцу. — Начинается дождь, — сказала Лейла. — Неужели вы оставите ее на улице? — Ник наблюдает за домом из кареты на углу. Элоиза не растает, пока дойдет до него. Это я тебя должен был бы оставить мокнуть под дождем, а еще стоило приказать кучеру затоптать тебя лошадьми. Я тобой недоволен, Лейла. — А я — тобой. На случай, если ты не заметил: еще довольно светло. Что, если нас ктонибудь увидит? — Какая разница, кто нас увидит, если одного из нас утром найдут мертвым? Словно подтверждая эти мрачные слова, грянул гром. — К чему этот мелодраматизм? Если кто-нибудь замыслит убить нас глухой ночью, ему — или ей — придется убить обоих. А еще Гаспара и Элоизу. И хотя ты рассуждаешь совершенно неразумно, а вдобавок еще и угрожаешь, что прикажешь затоптать меня лошадьми, я постараюсь быть к тебе снисходительной. — Лейла похлопала Исмала по рукаву. — Ну же, не сердись. Мне кажется, что я кое-чего нашла. — Я из-за тебя переволновался. Ты заставляешь меня сходить с ума от беспокойства, Лейла. Ты сказала, что возьмешь на себя леди Кэррол. Поскольку она твоя подруга, можно было предположить, что ты займешься ею первой. А вместо этого ты… — Вместо этого я доверилась женской интуиции. Леди Брентмор обратила наше внимание на Хелену, а она ничего не говорит просто так. Моя интуиция тоже обычно меня не подводит. С того самого момента, как я увидела твой список, у меня появилось чувство… — Чувство… — вздохнул он. — И очень сильное… что Хелена— это ключ к разгадке. Такое же чувство появилось у меня, когда я увидела твой шрам — что он связан с чем-то очень серьезным. Спорить с ней было бесполезно. — Тигрица напала на след и вышла на охоту. Я был дураком, решив, что могу удержать тебя. Ну, давай рассказывай. Лейла рассказала ему о своей уловке с сережкой. Это показалось ему не слишком блестящей стратегией, но Лейла неплохо воспользовалась возможностью встретиться с Хеленой. Она не упустила даже малейшего изменения во взгляде, позе и жестах Хелены. Аллах свидетель, она даже заметила, как у этой женщины изменилась температура тела. Лейла проанализировала все эти, казалось бы, мелочи так, как это сделал бы он сам, и пришла к коекаким выводам. Без сомнения, Хелену очень взволновал намек на то, что она была с Боумонтом. Он был мертв, но все знали, что его жена не строит никаких иллюзий по поводу его супружеской верности. Если Хелену что-то обеспокоило — это, возможно, потому, что она совершила более тяжкое преступление, чем проституция. — Я поняла, что попала в точку, сочинив историю с духами, запах которых я якобы почувствовала в комнате Фрэнсиса накануне его смерти. Но реакция Хелены напомнила мне о другом. Накануне Нового года я провела ночь в доме брата Фионы Филиппа, а когда на следующее утро вернулась домой, нашла обычный беспорядок и обычные признаки того, что Фрэнсис развлекался с кем-то у нас дома. Лейла сжала руку Исмала. — Тебе не кажется, что интересен выбор времени? Если Хелена была в ту ночь с Фрэнсисом, у нее была прекрасная возможность обыскать дом. А позже, две недели спустя, когда меня снова не было дома, она могла довершить дело: украсть письма для Лэнгфорда и


подлить Фрэнсису яду — уже для собственного удовольствия. — Да, это очень интересно. — Исмал закрыл глаза. — Если твоя теория верна, ты только что дала Хелене Мартин замечательный повод убить и тебя. Ей надо всего лишь сообщить о твоем визите Лэнгфорду, и людей, которые захотят тебя убить, станет уже двое. Может, мне тебя убить и тем самым избавить их от необходимости совершить преступление, а себя — от мучительного ожидания того, когда же это произойдет? — А я как раз и рассчитываю на то, что Хелена расскажет обо всем Лэнгфорду. Если все пойдет так, как я думаю, он очень скоро ко мне примчится. Тогда у нас появятся зацепки, а может быть, и ответы на вопросы. Неман открыл один глаз. Лейла смотрела на него с плохо скрываемым возбуждением. — Продолжай, — сказал он. — Леди Брентмор сообщила мне сегодня утром, что Лэнгфорды получили записку из Дорсета. Дэвид и Легация обручились. Лэнгфорд рад до безумия. Ты помнишь, что отец Летиции был его закадычным другом. Кроме всего прочего, благодаря стараниям леди Брентмор и Фионы, Лэнгфорд ставит эту помолвку в заслугу себе. Исмал открыл второй глаз. — Это правда? Ты все подстроила? — Дело в том, что мое так называемое доброе дело может уравновесить мое нежелательное вмешательство в некие деликатные обстоятельства: ведь я сунула нос не в свое дело. Лэнгфорд вряд ли так быстро соберется меня уничтожить. Когда он нанесет мне визит, он скорее всего попытается просто выудить у меня информацию. И я ему это позволю, потому что у меня на все найдется убедительное объяснение. — Разумеется. — Я скажу ему, будто узнала, что у Фрэнсиса были кое-какие компрометирующие документы, которые — я опасаюсь — попали не в те руки. — Например, в руки Хелены. — Я попрошу у Лэнгфорда помощи. Он мне поверит, потому что половина Лондона считает, что я делаю добрые дела. Даже Хелена слышала о Шербурне и Дэвиде. Она сказала, что люди полагают, будто я решила исправить зло, содеянное Фрэнсисом. Так что все сойдется. Неужели ты не понимаешь? Это идеальное время для того, чтобы Лэнгфорд поверил в мою искренность. Исмал не ответил. Он анализировал то, что рассказала ему Лейла, и нашел кое-какие несоответствия. И Эйвори, и Лэнгфорд заплатили деньги шантажисту в декабре. Эпизод с подвязками случился в начале того же месяца. Шербурн, вероятно, знал о подвязках, но ничего не сказал Эйвори. Вскоре после этого Боумонт оскорбил леди Шербурн, а муж не нашел ничего лучшего, как изуродовать портрет жены. Шербурн и Эйвори определенно не представляли интереса. Ни один из них не обладал достаточным характером для хладнокровного убийства, особенно для такого тайного, как отравление. Время совершения убийства и его характер больше подходили леди Кэррол, но она не была Хеленой Мартин. Как бы ей удалось — без чьей-либо помощи — незаметно проникнуть в пустой, запертый дом? И если бы он не был пуст, хватило ли бы у нее дерзости войти, если бы дома был Боумонт? Могло ли быть такое, что она, подавив в себе отвращение, вошла с ним в его спальню только для того, чтобы иметь возможность добавить яду в настойку опиума? Вряд ли она так слепо положилась бы на случай. А если все же… Как объяснить пропажу писем? Возможно, в доме не было других писем, кроме тех, которые Боумонт продал Эйвори и его отцу? Но интуиция подсказывала Исмалу, что


были и другие письма и все было именно так, как предположила Лейла: Хелена была в доме дважды, потому что Лэнгфорд нанял ее украсть письма. Сомнительно, однако, что он нанял ее и для того, чтобы убить Боумонта. Одно дело — вернуть письма сына, принадлежащие по праву семье. Это должен был бы признать даже суд, хотя и осудил бы методы, какими были добыты эти письма. Но замышлять убийство с помощью проститутки, которая — если ее поймали бы — свалит все на него, было бы верхом глупости. Исмал сомневался и в том, что Хелена настолько отчаянна, что могла совершить тяжкое преступление, при том что Лэнгфорд нанял ее для того, чтобы просто украсть бумаги, что было относительно безопасно. Но если она только украла бумаги, почему она так разволновалась? — Исмал? — Лейла потрясла его за руку. — Приехали. Если хочешь поговорить, я могу отменить встречу, назначенную на сегодня. Это всего-навсего собрание сплетниц у леди Брентмор. Они не заметят, что меня нет. Исмал посмотрел на раскрасневшееся лицо Лейлы. Она была довольна собой и, возможно, не напрасно. Исмал убедился на собственном опыте, что ее охотничьи инстинкты великолепны. Возможно, Лейла уже подходит к концу своего расследования. Как бы то ни было, ему лучше не пропустить момент. — Я не уверен, что хочу говорить с тобой. Ты меня не послушалась. — Я хочу помириться. — Лейла потянула за галстук, приблизив к себе лицо Исмала. — Мы можем пообедать вместе. Я прикажу Элоизе приготовить твои любимые блюда. А потом… — Она слегка провела губами по его рту. — Ты сможешь испробовать на мне свои любимые извращения. — Ты полагаешь, что можешь вить из меня веревки? С помощью еды и постели. Словно я какое-нибудь животное. Словно у меня нет никаких духовных запросов. — Он обнял ее. — Это не совсем так, но ты близка к правде. Я приду, когда наступит ночь. Зачем он только обнял ее? Это было роковой ошибкой. Отпустить ее было почти невозможно. А когда он ее поцеловал, одним поцелуем уже нельзя было ограничиться. Исмал замешкался. Поцелуй продолжался. Тепло разлилось по всему телу. Исмал начал развязывать тесемки плаща, но в это время дверцы экипажа распахнулись и в проеме появился огромный зонт. — Если ты не поторопишься, Лейла, — услышали они женский голос, — эта чертова буря унесет меня на тот свет. Исмал успел отдернуть руку от плаща до того, как в карету просунула голову леди Кэррол. — Миледи? — вежливо сказал Исмал. — Какой приятный сюрприз. — Месье? — сверкнув зелеными глазами, ответила Фиона. — Для меня тоже. Спустя несколько часов Лейла сидела за обеденным столом и, наблюдая за тем, как Исмал колет орехи, пыталась сформулировать тактичный ответ на только что поставленный им вопрос. Это само по себе уже было трудно, но задача осложнялась еще и тем, что, провожая домой Фиону, Исмал рассказал ей, где именно он встретил Лейлу. Кроме того, он объяснил причину ее визита к Хелене Мартин точно так, как это собиралась сделать Лейла при встрече с Лэнгфордом. Лейла решила сначала поговорить с Исмалом о первом осложнении в надежде, что о втором он забудет… — Мне и в голову не приходило объяснить нашу встречу таким образом, — осторожно начала она. — Но ты ок��зался прав, по крайней мере частично. Я, конечно, не планировала встретить там тебя. Он бросил ей в тарелку очищенный орех. — Я рассказал об этом Фионе не только по этой причине. Ты говорила о связях и о выборе


времени. Связей гораздо больше, чем мы предполагали. Может быть, именно поэтому мы выбрали этих пятерых из сотен других людей, которые хотели смерти твоему мужу. Наша интуиция нам что-то подсказывает, но мы пока не можем понять, что именно. — Я хочу послушать еще о нашей интуиции. — Сегодня ты сказала, что чувствуешь, будто ключом к разгадке является Хелена Мартин. Это навело меня на кое-какие мысли. Поэтому я применил твои методы к леди Кэррол. Я упомянул имя Хелены и проследил за реакцией. Она не такой закаленный боец, как Хелена. Леди Кэррол сразу же обеспокоилась, но попыталась скрыть свои чувства, заставив меня защищать тебя. Она прекрасно знает, как ты упряма и что, если ты что задумаешь, тебя невозможно переубедить. Она стала меня уверять, что, если бы я не ухаживал за тобой так вяло, ты не попала бы в неприятное положение. Надежды на то, что он забудет это, оказались напрасными. — По-моему, она говорит ерунду. Никому и в голову не придет ухаживать за вдовой, пока у нее не кончится траур. Исмал сунул в рот очищенный орех. — Должен пройти год, — пояснила Лейла, — и Фиона прекрасно это знает. — Год — это большой срок. — Я думаю, что это одно из немногих разумных правил. Когда женщина еще не пережила своего горя, она легко может совершить ошибку. Немного подумав, Исмал кивнул: — Даже если она не убита горем, она может чувствовать себя одинокой, а значит — уязвимой. Было бы нечестно использовать в это время ее чувства. Но нужно учесть и фактор свободы. Вдове разрешена большая свобода, чем девице, и ей не надо отчитываться перед мужем. Мне кажется разумным предоставлять женщине хотя бы двенадцать месяцев такой свободы. — Фионе следовало бы это понять, — хмуро сказала Лейла, глядя в тарелку. — Сама-то она не слишком торопится расстаться со свободой. Прошло уже шесть лет, как она овдовела… — Я согласен с тобой, что леди Кэррол рассуждала неразумно, но она была напугана. Все же я рад, что мы это обсудили. Если она снова поднимет эту тему, я скажу, что мы с тобой говорили об этом, и перескажу ей твои слова. Таким образом я отвечу всем, кто сомневается в моих намерениях. — Всем? А кто еще… — Лучше спроси, кто уже задавал мне вопросы. Кроме Ника, Элоизы и Гаспара, это Шербурн, который, очевидно, говорит от лица многих. Следующим, я думаю, будет Лэнгфорд. — Исмал встал. — Если моя догадка верна, он завтра услышит обо мне от двух женщин: от Хелены Мартин и леди Кэррол. Лейла тупо смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями, которые метались от Шербурна к Фионе. — Все очень сложно. — Исмал помог Лейле встать. — Но нам удобнее будет во всем разобраться наверху. Сегодня ночью у нас будет масса времени для разговоров. — Он улыбнулся. — А еще мне кажется, кто-то упомянул об извращениях.


Глава 16 Пока Исмал вел Лейлу наверх, он размышлял об этих самых извращениях. Интересно, думал он, Боумонт намеренно лишал свою жену удовольствия, или он просто был не способен ее удовлетворить? Какими бы ни были мотивы этого человека, было ясно, что Боумонт ограничивал супружеские интимные отношения некоторыми основными актами, а свои прозаические вкусы удовлетворял с другими женщинами. Например, с Хеленой Мартин. Как она должна была себя вести с Боумонтом, чтобы удовлетворить его? — Исмал? Он нахмурил лоб. — В этом доме нет ни секретных комнат, ни ложных ящиков или тайников в мебели. Люди Квентина отличаются большой дотошностью и обычно знают, что они ищут. Я тоже смотрел. — Исмал открыл дверь и вошел в темную спальню. — Но бумаги должны были быть спрятаны в доме, и Хелена приходила сюда именно за ними. Боумонт явно не был ей нужен как клиент. У нее было достаточно более богатых и более привлекательных поклонников. Но Хлена не пришла бы в дом только для того, чтобы убить его. Она могла бы организовать убийство, не ложась с ним в постель. Исмал нашел свечу и зажег ее. — Может быть, принести лампу? — Нет, не надо. Тогда вряд ли было больше света. Может, даже еще меньше. Я… — Он огляделся л растерянно улыбнулся Лейле. — Прости меня. — Все нормально. У тебя появилась идея. — Он узнал этот резкий деловой тон. — Как и где она нашла письма, если они вообще были? Вот в чем загадка. — Ты хочешь все увидеть ее глазами, да? — Лейла вошла в комнату. — Я могу тебе признаться, что Фрэнсис обычно исполнял свои супружеские обязанности почти в темноте. Возможно, с другими он вел себя иначе, но я в этом сомневаюсь. Он страдал головными болями. — Именно об этом я и подумал. Поскольку он злоупотреблял алкоголем и наркотиками, его глаза стали слишком чувствительны к свету. — О чем ты еще думаешь? — Хелену не так взволновала сережка, как упоминание о запахе. — Исмал сел на край кровати. — Ты сказала, что, вернувшись домой в день Нового года, ты застала в доме обычный беспорядок. Ты заходила в эту комнату? — Да. Боумонт бушевал, требуя к себе миссис Демптон. Мне пришлось напомнить ему, что у нее выходной. Исмал похлопал по кровати рядом с собой, и Лейла послушно села. — Закрой глаза. Представь себе картину. Что ты заметила в тот день? Лейла рассказала, где какие валялись предметы. Она описала беспорядок на туалетном столе… в ящиках гардероба, которые были выдвинуты наполовину… свежие пятна вина на ковре… галстук, завязанный на столбике кровати… — А балдахин над кроватью была разорван и сдернут. — Лейла встала и подошла к изножью кровати. Расправив занавеску, она показала место, которое зашила миссис Демптон. — Чтобы так ее разорвать, надо было дернуть со всей силой. — Занавеска находилась рядом со столбиком, где был привязан галстук. Если Боумонт привязал Хелен к кровати, и ей это было неприятно — или она притворилась, что неприятно, — она могла сдернуть занавеску.


— Неприятно? — Твоему мужу доставляло удовольствие причинять людям эмоциональную боль. Так что вполне можно предположить, что ему нравилось, если женщина испытывала и физическую боль. Поскольку Хелена была профессионалкой, она сумела подыграть ему. — Значит, мне повезло больше, чем я думала. Бедная Хелена. — Лейла выпустила из рук занавеску и отошла к противоположному краю кровати. — Хелена прекрасно знала, чего можно было от него ожидать и как с этим справляться. Она появилась из трущоб Лондона не по волшебству. Немногие из тех, кто начинал с самых низов, доживали до юности, не говоря уже о том, чтобы достигнуть тех высот, до которых поднялась Хелена. Она стойкая женщина, Лейла. — Я понимаю. Просто я думаю об иронии судьбы. Если бы Фрэнсис на мне не женился, мне пришлось бы испытать на себе то, через что прошла Хелена. Как это ужасно. Как бы ты на это ни смотрел, Фрэнсис действительно был моим принцем в сияющих доспехах. Если бы не он, я могла бы закончить свою жизнь на улицах Венеции или Парижа. Он спас меня от неминуемой опасности. Люди, убившие моего отца, могли бы… — Лейлу передернуло. Напоминание пронзило Исмала, словно ядовитые зубы змеи, и он непроизвольно крикнул: — Ну конечно, он был принцем из сказки! Он обманом лишил тебя невинности, а потом, возможно единственный раз в своей жизни, сделал благородное дело, дав тебе свое имя. А после этого он преподнес тебе такой замечательный урок — жизнь в замужестве, — что ты скорее рискнешь своей репутацией и карьерой, прежде чем решишься снова выйти замуж. Исмал услышал, как Лейла шумно вздохнула, и проклял свою несдержанность. — Пожалуйста, прости меня. Я был груб. Но я не мог сдержаться… Представить тебя на улице… молодую девушку. Я расстроился. Но так мне и надо. Я не подумал, что рассказ о Хелене так тебя взволнует. Ты сочувствуешь даже ей. Если он и причинил Лейле боль, она это скрыла. Просто продолжала стоять, высоко подняв голову. — Сочувствие — это одно, а болтать о прошлом — совсем другое. Во всем виновата эта проклятая комната. Здесь все гнетет: тяжелая мебель, спертый воздух. Фрэнсис никогда не открывал окна. А после его пирушек здесь воняло спиртным и табаком. — Да, эта комната давит, — согласился Исмал. — Я всегда говорила, что у его шлюх, верно, крепкие желудки. Не говоря уже о том, что вокруг все, верно, кишело паразитами. Я ни за что не легла бы в эту постель, даже если бы матрас был набит сильно пахнущими травами, такими, как пижма. Лейла отошла от кровати, и ее взгляд остановился на четырехугольном балдахине. — Наверное, в этих мешочках трава. Исмал проследил за ее взглядом, и его мысли тут же заработали. — Чтобы отпугивать насекомых? — Видишь? Ко всем четырем углам мешочков пришиты украшения в виде кисточек? Фрэнсис специально их заказал, чтобы они выглядели, как часть драпировки. Но это не так. Их привязывали к столбикам и через каждые несколько месяцев в них клали новую порцию трав. Исмал уже начал стягивать сапоги. — Фрэнсис делал это сам. Это была его единственная обязанность по дому. Исмал все понял. Он уже ходил по кровати и поочередно сжимал матерчатые мешки. У изголовья с правой стороны он нашел то, что искал: под его рукой зашуршала бумага. Он развязал мешок и сел на кровать. Лейла села р��дом, и Исмал передал ей мешок. — Ты сделала предположение, и тебе принадлежит честь открыть этот тайник. Лейла развязала тесемки и высыпала содержимое на матрас: на горстке сухой пижмы


лежал свернутый в трубочку пахнущий лавандой лист бумаги. Он был девственно чист. — Это сделала она! Она украла письма. Могу поспорить на пятьдесят фунтов, что это ее бумага. Лейла поднесла бумагу к носу, хотя Исмал уже узнал и бумагу, и запах. — Бумага надушена. Это духи Хелены. Она нарочно надушила эту бумагу, чтобы Фрэнсис понял, кто это сделал — Поступил так же, как он положил булавку для галстука так, чтобы ее нашел Шербурн. Вот все и закончилось. После многих недель c6ора информации, с которой Исмал не знал, что делать, части мозаики начали складываться в картину. Он взял у Лейлы бумагу. — Хелена, вероятно, не знала, что у твоего мужа плохо с обонянием. И все же надушила бумагу. Это совершенно очевидный намек. Ты не находишь это странным? — Черт! Это же очевидно! Она не стала бы оставлять улики, если бы подмешала в настойку опиума яд. Зачем оставлять послание человеку, который умрет через несколько часов? Кроме того, зачем намеренно оставлять изобличающие улики? Исмал кивнул. — Даже если предположить, что Хелена украла письма накануне Нового года, а через несколько недель вернулась в дом, чтобы отравить его… — Что невероятно… — Она позаботилась бы о том, чтобы уничтожить указывающие на нее улики. — Значит, его отравил кто-то другой. А Хелена об этом не знала. Это объясняет тот факт, что она так расстроилась, когда я рассказала ей про свое обоняние. Смерть Фрэнсиса и расследование, видимо, оказались для нее шоком. Как и для Лэнгфорда, если он нанял ее украсть письма. — Выбор времени, — сказал Исмал. — Нас обоих ввел в заблуждение выбор времени. Похоже, что кража и отравление произошли в разное время — скорее всего даже не в один и тот же день. Поэтому нам следует предположить, что Хелена украла письма накануне Нового года или в какой-то другой день, когда она была уверена, что тебя не будет дома. Это могла быть первая ночь твоего пребывания в Норбури-Хаусе. То есть в воскресенье, одиннадцатого января. — Как бы то ни было, нам придется исключить и Лэнгфорда. Зачем рисковать — в лучшем случае — скандалом, а в худшем случае — судебным разбирательством по поводу убийства, если никто больше не мог ему ничем угрожать? Следовательно, остаются Эйвори, Шербурн и леди Кэррол. Исмал уже начал понимать, что остается — выбор времени, аномалии, связи. С этого надо было начинать уже несколько месяцев тому назад. Ну уж неделю назад точно. — Да, да, знаю. — Лейла потерла виски. — Но как-то… должно быть что-то еще. Хелена. Я знаю, что она ключ к разгадке. Проклятие. — Лейла сунула лист Хелены обратно в мешочек и встала. — Мне надо выйти из этой жуткой комнаты. Как только мы найдем убийцу, я выкину из этой комнаты все до единой вещи, чтобы остались лишь стены и пол. — Я предпочел бы вообще найти новый дом. Лейла остановилась на полпути к двери. — После того как мы поженимся, — добавил Исмал. — Нам нужен дом побольше, так чтобы у тебя был целый этаж для работы. — Поговорим об этом потом, — решительно заявила Лейла. — У меня и без этого голова идет кругом. Мне надо все записать. Я пойду в студию. Исмал мог бы сказать Лейле, что ей не надо ничего записывать. Он и так мог объяснить, как все произошло, или почти все. Но Лейле доставит большее удовольствие самой во всем разобраться, подумал он и, поэтому промолчав, пошел вслед за нею в студию.


Лейле потребовалось не менее десяти минут, пока до нее дошло, что Исмал ей просто потакает. Он сидел рядом за ее рабочим столом, смотрел, как она покрывает чистый лист какими-то заметками и стрелками, и делал вид, что внимательно ее слушает. На самом деле он скучал. Она отложила карандаш и сказала: — Давай выкладывай. Я вижу, тебе не интересны мои размышления? — Нет, почему же, я тебя слушаю. То, что ты говоришь о Шербурне, очень интересно. Я сам видел его в обществе Хелены Мартин в тот вечер, когда я встретил Эйвори. Это действительно возможно, что Шербурн поделился своими трудностями с Хеленой. — Может, ты и слушаешь, но явно не воспринимаешь того, что я говорю. Исмал одарил Лейлу самым что ни на есть невинным взглядом. — Почему ты решила, что я не воспринимаю? — Я вижу по глазам. Когда ты думаешь, они темнеют. Зачем тебе думать, если ты уже все решил. Исмал вздохнул. — Я подумал, что ты предпочтешь сама собрать все воедино. — Я предпочитаю увидеть, как работает гений. — Дело не в гениальности. Ты указала на несколько важных моментов. Я просто их сопоставил. — Я прекрасно понимаю, что мы хорошая команда. — Это правда. Например, недавно ты сказала, что Хелена поступила с твоим мужем так, как твой муж поступил с Шербурном. Это заставило меня задуматься над тем, насколько ей был известен эпизод с Шербурном и нарочно ли она воспользовалась методом твоего мужа. Исмал перевернул лист и написал сверху имена Хелены и Шербурна и соединил их линией. — Сегодня утром ты напомнила мне, что Лэнгфорд и отец леди Кэррол были близкими друзьями. К леди Кэррол все обращаются, как к главе семьи. Я спросил себя: к кому обратится она, если попадет в затруднительное положение? Он написал имя Фионы под именем Шербурна, а имя Лэнгфорда под именем Хелены и соединил их линиями: Лэнгфорд — Фиона и Лэнгфорд — Хелена. — Мы полагаем, что у Лэнгфорда тоже была большая проблема — его шантажировал твой муж. Это меня крайне беспокоило не только потому, что Лэнгфорд — влиятельная фигура, но и потому, что манера его поведения отличалась от поведения твоего мужа. Как правило, Боумонт завлекал в свои сети человека, а лишь потом либо использовал его, либо нападал. Поэтому я проанализировал выбор времени. Внизу листа Исмал нарисовал решетку. Это декабрь, — пояснил он, заполняя квадраты числами. — Второго декабря был тот роковой бал. У Летиции украдены подвязки, и мы полагаем, что леди Кэррол обратилась за помощью к Лэнгфорду. Для герцога твой муж — никчемный щенок, который дурно влияет на его сына. Однако теперь он понимает, что щенок опасен. До Лейлы стал доходить смысл слов Исмала. — Одно дело — совращать взрослого человека, и совсем другое — оскорбить хорошо воспитанную девственницу, особенно младшую дочь твоего лучшего друга. — Из чего я сделал вывод, что Лэнгфорд встретился лицом к лицу с твоим мужем. Возможно, он угрожал ему разоблачением, если он немедленно не покинет Англию. Твой муж, защищаясь, ответил тем, что предъявил одно из писем Чарлза и представил свидетельства того, что у него были и другие письма. В результате герцог лишился не только двух тысяч фунтов, но оказался во власти этого бешеного пса.


— Это было невыносимо, и Лэнгфорд обратился к Хелене. — И они все спланировали. Я не сомневаюсь, что в эти планы входило и то, что леди Кэррол должна была каким-то образом выманить тебя из дома, чтобы Хелена могла выполнить поручение Лэнгфорда. — Ты думаешь, что этим ограничивается участие Фионы в этом деле? Но почему она так поздно приехала в Норбури-Хаус? Не думаешь же ты, что она помогала Хелене? — Я думаю… — Исмал отвернулся к окну. — Мне кажется, перед твоим домом остановился какой-то экипаж. — Исмал вскочил с табурета и, подбежав к окну, посмотрел в щель между шторами. — Из кареты вышел джентльмен. — В такое время? Уже двенадцатый час. — Сердце Лейлы бешено забилось. — Тебе надо немедленно уходить. Спрятаться. Тебе нельзя… — Нет, конечно. — Исмал похлопал Лейлу по плечу. — Это всего лишь герцог Лэнгфорд. Оставайся здесь, а я спущусь и успокою Гаспара. Он, наверное, заволновался. Лейла не верила своим ушам. — Ты с ума сошел? Ты не можешь пойти… — Но Исмал уже вышел. Лейла не отрываясь смотрела на открытую дверь. Лэнгфорд. В этот поздний час. А Исмал совершенно спокоен и спускается к выходу ее дома. Неужели он собирается встретить герцога? Ночью, на пороге дома своей любовницы? Лейла встала с табурета, потом снова села. Исмал приказал ей ждать. Он, конечно, знает, что делает, ведь он профессионал. Несомненно, Исмал бывал и в более щекотливых ситуациях. А может, и в более опасных. Гаспар и Элоиза внизу. Лэнгфорд не посмеет нанести кому-либо увечье в респектабельном районе, да еще в присутствии свидетелей. Но что, черт возьми, ему понадобилось здесь в столь поздний час? Лейла предполагала, что он приедет завтра. Но сегодня? Что бы она делала, если бы не было Исмала? Эсмонда, поправила она себя. Сейчас она должна думать о нем как об Эсмонде. Она должна не забывать об этом. Он бы не допустил никаких промахов. Он всегда осмотрителен. У него наверняка найдется отличная отговорка, почему он здесь. Слава Богу, что они хотя бы были одеты. Или нет? Лейла судорожно старалась вспомнить: не сняла ли она с Исмала галстук? Она проверила пуговицы и крючки на платье — все были застегнуты. Волосы растрепаны, но они всегда были такими. Лейла услышала голоса, шаги. Схватив лист бумаги с пометками, она сунула его в альбом и вскочила в тот самый момент, как герцог Лэнгфорд вошел в студию в сопровождении Исмала. Слишком поздно она спохватилась, что мешочек с травами все еще висит на мольберте. Лейла приветствовала герцога еле заметным книксеном, Лэнгфорд так же слегка склонил голову и холодно поздоровался. — Какая неожиданная честь, — сказала Лейла. Герцог бросил на Лейлу высокомерный взгляд, который, видимо, должен был ее напугать. Но Лейла не испугалась, а лишь отметила про себя необыкновенное сходство Лэнгфорда с Дэвидом. На этой мысли она и сосредоточилась, чтобы не думать о проклятом мешочке. Волосы герцога были темнее, чем у его сына, и без видимых признаков седины. Черты лица были более резкими, а взгляд — циничным и надменным. В отличие от Дэвида герцог был волевым и бескомпромиссным человеком, с самого юного возраста облеченный высоким титулом, который обязывал его нести груз многочисленных обязанностей и особенно ответственность за свою семью. Однако Лэнгфорд был не только могущественным аристократом, вдруг подумала Лейла, но и отцом, пережившим горе и стыд: ведь компрометирующие письма его сына Чарлза попали в руки нравственно ущербного дегенерата… а Дэвид дружил с этим самым дегенератом.


Чувство вины переполнило сердце Лейлы. Этому несчастному человеку не суждено было насладиться радостью от того, что его сын обручился с дочерью его лучшего друга из-за того, что она грубо вмешалась в его жизнь. Поддавшись порыву, Лейла взяла герцога за руку. — Господи, как вы, должно быть, меня ненавидите. Я могу себе представить, что вы обо мне думаете. Что я назойливая… — Что я о вас думаю, мадам? Вас надо держать на поводке. — Лэнгфорд хмуро посмотрел на ее руку. — Это хорошо, что Эсмонд заботится о вашей безопасности. Вы, верно, о ней совсем не думаете? О чем вы, черт возьми, думали, когда нанесли визит этой женщине, да еще средь бела дня, так что любой мог вас увидеть? Вам никогда не приходило в голову задуматься о том, кто в это время мог быть у нее в доме? На вас могли напасть и ограбить. Или преследовать вас, как предположил Эсмонд. Самое малое, что могло с вами случиться, это то, что вас могли оскорбить и унизить. Клянусь, я с удовольствием выпорол бы вас, юная леди. Прежде чем Лейла успела ответить, в студию вошла Элоиза с подносом, молча поставила его на рабочий стол и так же молча вышла, закрыв за собой дверь. Эсмонд подошел к столу и поднял графин с бренди. — Советую вам, ваша светлость, не позволять мадам Боумонт слишком долго держать вашу руку. Это часто оказывает воздействие на разум джентльмена. Лейла поспешно отдернула руку. — Прошу меня простить. Мои манеры просто чудовищны. — Однако ваш ум, кажется, в отличном рабочем состоянии. — Лэнгфорд подошел к мольберту и стал рассматривать мешочек. — Вижу, вы его нашли. Хелена этого и боялась. Так вы ее вычислили? — С рассеянным видом герцог взял из рук Эсмонда стакан и попробовал бренди. Эсмонд и Лейле налил немного вина. — Насколько я понимаю, — осторожно начала Лейла, — мисс Мартин вам призналась, ваша светлость. В таком случае, я полагаю, вы приняли необходимые меры, и эти документы больше никому не причинят вреда. — Хотелось бы узнать, как вы догадались, что там были именно документы? Это они были предметом ссоры с вашим мужем? И вы поэтому отказались описать коронеру эту ссору? Следует ли мне думать, что последние два месяца вы искали эти документы? Встретившись с проницательным взглядом герцога, Лейла поняла, что он не собирается этому верить. — Не совсем. — Так я и думал. Я же не дурак, мадам. То, что я доверяю Квентину, не означает, что я не понимаю, как он действует. Расследование было хорошо срежиссировано. Не было ни одного эксперта по ядам. А роль Эсмонда в этом расследовании осталась для меня загадкой. Я не мог отделаться от чувства, что именно он дирижировал оркестром. — Как вы, по-видимому, заключили, ваша светлость, — сказал Эсмонд, — лорд Квентин полагал, что негативные последствия расследования убийства будут гораздо большими, чем позитивные результаты чисто технического слушания. — Хорошо зная Боумонта, я не могу с этим не согласиться. Остается лишь сожалеть, что я узнал обо всем довольно поздно. Если бы я раньше предпринял необходимые шаги, я мог бы избавить кого-то от отвратительной необходимости совершить убийство. — Он взглянул на Лейлу. — Вы ведь ищете убийцу, не так ли? Лейла промолчала. — Фиона передала мне ваши слова: человек имеет право встретиться с тем, кто его


обвиняет. Разве у меня нет этого права, миссис Боумонт? — Да было бы. Но я вас не обвиняю. — Она указала на мешочек. — Эта вещица доказывает, что не вы и не Хелена помогли Фрэнсису предстать перед Создателем. — Какое облегчение слышать ваши слова. — Все же вы сказали, что предприняли кое-какие шаги. Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, что это были за шаги? — Мадам страшно любопытна, — пробормотал Эсмонд. — Вовсе нет. Я пришел специально для того, чтобы успокоить ее насчет этих злосчастных документов. Я намеревался опустить некие неприятные детали, но если у миссис Боумонт хватает духу расследовать убийство, я сомневаюсь, что от моих жалких преступлений она упадет в обморок. Герцог оглядел студию. — Все же, у меня достаточный опыт в общении с женщинами, чтобы знать, что они непредсказуемы. Мне было бы легче, мадам, если бы вы сели на эту замечательно мягкую софу. Лейла открыла было рот, чтобы возразить, что она вовсе не так чувствительна, как он думает, но решила промолчать и села. Если этот человек хочет говорить, почему бы не удовлетворить его галантную просьбу? Эсмонд встал позади софы у книжных полок. Лэнгфорд переместился к камину и заложил руки за спину. Его история начиналась, как и предполагали Лейла и Исмал, с эпизода с подвязками, когда к нему за помощью пришла Фиона. Лэнгфорд уже начал осуществлять свой план, когда к нему неожиданно пришел Шербурн. — Граф был в ужасе от той безобразной сцены, которую он учинил у вас в студии. Он сказал, что, если не предпринять срочные меры, Боумонт, несомненно, сделает еще что-нибудь более ужасное, а вы не заслуживаете того, чтобы страдать из-за него. Он также сказал, что Эйвори, будучи закадычным другом Боумонта, попал в такую же, как в свое время он, ситуацию. К тому времени я уже не нуждался в предупреждении. Я просто посвятил Шербурна в свои планы и пообещал ему, что, если он будет следовать моим приказам, у него будет шанс отомстить за себя. А Фиона получила приказ в критический момент убрать с дороги Лейлу. Шербурн должен был сделать то же самое с Эйвори. То, что Лэнгфорд рассказал дальше, совпадало с теорией Лейлы и Эсмонда: накануне Нового года Хелена пробралась в дом и нашла мешочек с травами. Она сообщила об этом Лэнгфорду, и они разработали окончательный план. Фиона организовала для Лейлы поездку в Норбури-Хаус на неделю на тот случай, если первая попытка заполучить документы будет неудачной. — Хелена пробралась в дом в первую же ночь после вашего отъезда, — сказал Лэнгфорд. — Очень жаль, что это было воскресенье, когда христиане должны отдыхать! Но я думаю, что вы понимаете, что нужны были решительные и неотложные меры. Лейла понимающе кивнула. — Со мной был Шербурн и двое крепких молодцов, которым я безоговорочно доверял. Хелена заманила Боумонта в ловушку, которую мы ему подстроили. Пока мы отвлекали Боумонта серьезными разговорами, Хелена работала в доме. Мы продержали Боумонта почти до рассвета — чтобы у нее было достаточно времени — и хорошенько его проучили. — Ваши молодцы, кажется, были настоящими профессионалами, — заметил Эсмонд. — На теле Боумонта не осталось никаких свежих следов. — Не станем обсуждать детали, — прервал его герцог. — Достаточно будет сказать, что Боумонту было приказано уладить свои дела и немедленно покинуть Англию навсегда. Ему не


разрешалось взять с собой жену. На этом настояла Фиона, и мы с ней согласились. Мы не хотели, чтобы ваш муж выместил свою злобу на вас, — сказал герцог Лейле. — Я дал ему понять, что он должен уехать до того, как вы вернетесь из Норбури-Хауса. — Неудивительно, что он был вне себя, когда я вернулась раньше, — вспомнила Лейла. — Впрочем, это была не злоба, как я теперь понимаю. Скорее это была паника. — Могу лишь сказать, что, когда вы вдруг уехали, в панике была Фиона. К несчастью, к тому моменту, когда я получил ее записку, Боумонт уже был мертв, а ваш дом кишел полицейскими. Так вот почему Фиона уговаривала ее остаться в Норбури-Хаусе? И возможно, по той же причине она посоветовала Эсмонду поехать вслед за ней: она беспокоилась о ее безопасности. — Да, — услышала Лейла за спиной голос Эсмонда, — для вас все складывалось не слишком удачно. Смерть Боумонта… — Не столько его смерть, сколько вопли этой ополоумевшей домоправительницы об убийстве, — ответил герцог. — Мы знали, что дом будут обыскивать. Поэтому я решил присутствовать в суде. Мне надо было узнать, что они нашли. Я хотел быть готов к тому, чтобы как-то защитить Хелену. В конце концов, это я все спланировал и я отдавал приказы. Все остальные были в относительной безопасности. У всех было алиби на ту ночь. До половины шестого в вечер убийства слуги были в доме. Они подтвердили, что никаких визитеров не было. С половины шестого до восьми часов мое войско было со мной у Хелены. Мы праздновали победу: сожгли письма и пили шампанское. Потом мы с Шербурном проводили домой Фиону. Ее ��луги могут подтвердить, что после этого она все время была дома. Шербурн поехал к Данхэмам, а я некоторое время провел в своем клубе, а после отправился домой. Герцог взял с каминной полки свой стакан. — Я удовлетворил ваше любопытство, миссис Боумонт? Вам все стало ясно? Лейла почувствовала такое облегчение, что ей захотелось обнять Лэнгфорда. Но она только сжала на коленях руки. — Да, вполне. Благодарю вас. Вы были очень добры, ваша светлость, и очень терпеливы. — Хелена сказала, что вы просто нечто особенное. Я с ней согласен. Вы мирите супругов. Сватаете влюбленных. Преследуете воров и убийц. Впрочем, последнее я считаю неразумным. Но надо признаться, что Квентин знает свое дело и не стоит вмешиваться в его планы. Поэтому я хочу лишь внести посильную лепту, если возникнет необходимость. — Вы очень добры, ваша светлость. — И великодушны, — добавил Эсмонд. — Это то малое, что я могу сделать. Герцог подошел к столу, поставил стакан и пожелал Лейле спокойной ночи. Удивленная столь неожиданным окончанием разговора, Лейла вскочила и сделала глубокий реверанс. — Доброй ночи, ваша светлость. И спасибо. Лэнгфорд уже был у двери. — Эсмонд, на два слова, — сказал он и, не оглядываясь, вышел из студии. Лейла подождала в коридоре, пока не хлопнула входная дверь, и вышла на лестничную площадку. — Что он сказал? — прошептала она. Исмал остановился и глянул через плечо на дверь. При этом его светлые волосы блеснули в свете настенного канделябра. Какая-то мысль промелькнула в голове Лейлы, некое воспоминание, но как только Исмал повернул голову, посмотрел на нее и улыбнулся, мысль исчезла. — Ничего особенного. — Он начал подниматься по лестнице. — Велел не играть твоими чувствами. Не устраивать скандала. Защитить тебя. Он считает, что проще всего это будет


сделать, если мы поженимся. Проклятие! Он собирается на этом настаивать. — Если ты хочешь поговорить об этом сейчас… — Еще он посоветовал не тратить драгоценного времени, проверяя алиби Эйвори. Те два дюжих молодца, о которых он упоминал, следили за ним денно и нощно с того момента, как он договорился с Хеленой, и до дня смерти твоего мужа. Как видишь, герцог позаботился о защите своего наследника. Эйвори даже близко не подходил к твоему дому ни в воскресенье, ни в понедельник. Исмал поднялся Наверх. — Мы с тобой работали два месяца только для того, чтобы узнать, что нам придется отказаться от всех пятерых подозреваемых. — Возможно, я оказалась не таким уж хорошим партнером. — Ты отличный партнер. Разве я не говорил тебе с самого начала, что такие дела требуют терпения? Я уже не в первый раз хожу вот так, кругами, а потом должен начинать все сначала. — Неужели ты думаешь, что мы потратим остаток нашей жизни на это дело? — Меня это не приводит в уныние. — Исмал отвел Лейлу в спальню и, закрыв дверь, сказал: — Во всяком случае, я буду занят эти бесконечные десять месяцев исключительно тобой. А за это время я докажу тебе, каким замечательным я буду мужем. — Ты сможешь также узнать, какой невыносимой женой буду я. Ты никогда прежде не был женат. Ты не знаешь, что это такое. — А ты разве знала? Хотя и была замужем за Фрэнсисом Боумонтом. — Исмал начал расстегивать ее корсаж. — Ты по крайней мере поняла, что я более привлекательный партнер в постели. — Но это не все. — Я гораздо более аккуратный. — О, это большой плюс. — Нет, мы не обсудили мои недостатки. Я бываю не в настроении, даже мрачен. — Исмал положил ладонь ей на грудь. — А еще — я очень старомоден. — Он поцеловал Лейлу в шею. — Я не склонен к извращениям. — Но ты знаешь о некоторых приемах. Например, о том, что можно привязать человека к столбику кровати. — Кажется, я тебя заинтересовал. Лейла смотрела не отрываясь на галстук Исмала. — Я подумала… может быть… это не так уж и неудобно. Исмал на минуту задумался. Потом развязал галстук. — Как прикажете, моя красавица. Только скажите, это будете вы… или я?


Глава 17 Прошло две недели, а Исмал все еще размышлял о том, что произошло в тот день и в ту ночь. У него не было сомнения в том, что Лейла верила, что по крайней мере в постели он не причинит ей боли. Но сказала она: постель — это еще не все. В браке существует множество других способов сделать партнеру больно, уж кому об этом знать, как не ей. Но Исмал не мог винить Лейлу за то, что она осторожничала. Он прекрасно понимал, что не завоевал полностью ее доверия. Если ждешь доверия от другого, сам будь правдив до конца. А к этому-то Исмал как раз и не был готов. Он боялся потерять Лейлу, если она узнает о нем всю правду. Исмал стоял рядом с Лейлой в углу бального зала в доме герцога Лэнгфорда. Наблюдая за Эйвори, танцующим со своей невестой, Исмал думал о том, что пришлось пережить маркизу, когда он считал, что навсегда потерял любимую девушку. Он, несомненно, заплатил своими страданиями за сегодняшнюю радость. Исмал был рад за Эйвори, но и завидовал ему: маркиз мог обнимать свою любимую на виду у всех. — Как бы мне хотелось, чтобы мы могли танцевать, — пробормотал он. — Как давно мы не кружились с тобой в вальсе. — Когда мы вернемся домой, мы можем потанцевать в студии, а мелодию ты будешь напевать мне в ухо. Домой. Как бы это было прекрасно: спать вместе, просыпаться вместе и вместе завтракать. Исмалу были ненавистны его предрассветные уходы. Он возненавидел их еще больше, когда Элоиза сообщила, что мадам мучают ночные кошмары. После визита Лэнгфорда Элоиза, убиравшая коридор на втором этаже, несколько раз слышала крики, доносившиеся из спальни Лейлы: она звала Исмала… а его не было. — Думаю, что я лучше сразу уложу тебя в постель. Ты мало отдыхаешь в последнее время. Элоиза сказала, что ты просыпаешься с криком… — Я не кричу, а плохие сны бывают у всех, — возразила Лейла. — Во всем виновата эта проклятая тайна. Я рада, что все наши подозреваемые на свободе, но убийца Фрэнсиса теперь превратился в безликого монстра. Мне нужно лицо настоящего человека, а у нас его нет. Исмал понимал, что Лейла намеренно избегает разговоров о своих снах, но не стал настаивать. Он подозревал, что она предпочла бы умереть, но не признаваться, что напугана. Лейла не хотела давать ему повода исключить ее из расследования, несмотря на то что они пока ничего не добились. После прихода Лэнгфорда Исмал и Лейла снова и снова изучали список знакомых Боумонта, но никто из них не вызвал серьезного интереса. Они ездили на одно, а то и на несколько светских мероприятий за вечер, расспрашивали знакомых и слушали до умопомрачения их болтовню. Потом возвращались домой и обсуждали, но не приходили к какому-либо выводу. Исмал уже начинал думать, не теряют ли они напрасно время, но все же он не был еще готов отказаться от этого дела. Сознание того, что кто-то может его перехитрить, было невыносимо. Еще ни разу в карьере Исмала жертве не удавалось так долго водить его за нос. Во всяком случае, он был уверен, что проблема не в том, что противник слишком умен. Просто с самого начала мозг Исмала работал не так хладнокровно, как обычно, и он знал почему: причина была в Лейле. Пока их отношения не определятся окончательно, он не сможет в полную силу заниматься этим или каким-либо другим делом. Исмал видел, как взгляд ее карих глаз скользит от одного гостя к другому.


— Просто не верится, что моя интуиция ничего мне не подсказывает. Здесь почти весь бомонд, а ни одно лицо не вызывает каких-либо эмоций. Лейла обернулась к Исмалу: — Я даже думаю, не ограничились ли мы той пятеркой, потому что чувствовали, что они каким-то образом не причастны? Ты не находишь странным, что мы так упорствовали, хотя в каждом случае наталкивались на явные несоответствия: то выбор времени, то характер, то средства? — Если будешь все время об этом думать, у тебя разболится голова, — предупредил Исмал. — Расслабься. Сегодня радостное событие — празднуется помолвка. Дэвид и Летиция Вудни замечательно подходят друг другу, и я уверен, что их счастье будет долгим. Мисс Вудли ценит Эйвори за его замечательные качества, а он ее — за стойкость. Но ты, кажется, поняла это в тот самый миг, когда я сказал тебе, что Дэвид в нее влюблен. Наградой Исмалу была ее улыбка. — Иначе я не стала бы запугивать бедняжку Фиону. Как раз в этот момент «бедняжка Фиона» отделилась от толпы своих поклонников и направилась в сторону Лейлы и Исмала. — Думаю, что не менее полудюжины сердец упали на пол и разбились вдребезги, когда вы ушли, — пошутил Исмал. — Они быстро оправятся, — небрежно бросила Фиона. — Как только мои кавалеры заметили, что Лейла недоступна, они переключились на меня. А через несколько минут прицепятся еще к кому-нибудь, вот увидите. — Но не лорд Селлоуби, — заметил Исмал. — Он похож на человека, который определился. — Вы очень наблюдательны, Эсмонд, — проследила за его взглядом Лейла. — Не будьте таким занудой, — заявила Фиона. — Селлоуби неисправимый болтун и к тому же убежденный холостяк. Я знаю его с незапамятных времен, чуть ли не с пеленок. Он мог бы быть еще одним из моих братьев. Исмал бросил на Лейлу заговорщический взгляд: — Мадам, вы уже очень давно никого не сватали. Вы же не хотите, чтобы ваши умения покрылись ржавчиной из-за недостатка практики? — Нет, разумеется. — Лейла, ты не станешь… — запротестовала Фиона. — Стану. Я должна что-то для тебя сделать. Лейле достаточно было поймать взгляд Селлоуби, и она тут же подняла веер и поманила лорда к себе. Исмал невольно вспомнил вечер в Париже, когда его поманила леди Кэррол, и не удивился, что Селлоуби так же быстро отреагировал на жест Лейлы. Судя по напряженному взгляду ее темных глаз, этот человек знал, чего хочет. Похоже, дни свободы леди Кэррол тоже были сочтены. — Простите, что беспокою вас, — сказала Лейла, — но я рассказывала Эсмонду о том, с какой скоростью вы пересекли Средиземное море. Ваш подвиг мне описал Лаклифф, и я припоминаю, что скорость была просто фантастической, но я не помню точно, за сколько дней вам удалось это сделать? — Господи, этой истории уже сто лет, — буркнула Фиона. — На самом деле… десять лет, — сказал Селлоуби. — Одно из безрассудств моей юности. Мы плыли месяц… или недель шесть. Честно говоря, все, что я помню, так это, что я обогнал Лаклиффа всего на какие-то доли секунды и что в Лондоне тогда стоял жуткий холод.


— Полагаю, вы все время были пьяны, — съязвила леди Кэррол, — и все было в приятном тумане. — Нужно было как-то убить время, — оправдывался Селлоуби. — Но не стоит упрекать меня за мои слабости, Фиона. Ты тогда тоже не была образцом примерного поведения. Когда тебе было столько же лет, сколько сейчас Летти… — Это крайне невежливо намекать на возраст леди, — парировала Фиона, обмахиваясь веером. — Ну, ты не такая уж и старая. Во всяком случае, пока еще не дряхлая. Фиона обернулась к Эсмонду. — Видите, Эсмонд, времена рыцарства в Англии давно прошли. Клянусь, как только Летти выйдет замуж, я с первым же пароходом уеду во Францию. — Это будет так на тебя похоже, — улыбнулся Селлоуби. — Сбежать в эту страну как раз в тот момент, когда там назревает революция. — Вам не удастся запугать Фиону угрозой мятежа, — сказала Лейла. — Наоборот, это только подтолкнет ее. — Что еще за мятеж! — Леди Кэррол презрительно фыркнула. — И не надо становиться на его сторону, Лейла. Мы обе знаем, что никакой угрозы нет. Эриар ни за что не уехал бы из Парижа, оставив там своих клиентов. — При чем здесь Эриар? Или я пропустил тот факт, что его сделали послом? — удивился Селлоуби. — Он действительно пользуется доверием некоторых членов дипломатического корпуса, — сказала Фиона. — Если бы существовала непосредственная угроза и Эриар знал бы об этом, он заставил бы свою английскую клиентуру вернуться домой — даже силой, если бы это понадобилось. Что скажешь, Лейла? Кто лучше тебя знает Эриара? — Что правда, то правда. Он не уехал бы, не выполнив свой долг — до тех пор, пока все его подопечные — все до единого — не покинули бы страну. — А все их дела завершены, и все в полном порядке, — поддержала подругу Фиона. — Точность и аккуратность, — пробормотал Исмал. — Исключительный образчик законника. — Все знают, какая у Эриара репутация. Даже ты, Селлоуби. Будь мужчиной и признайся в своей ошибке. — Я поступлю лучше. Я не позволю тебе ехать на вонючем пароходе, а отвезу тебя во Францию на своей яхте. — Неужели? — Фиона начала с невероятной скоростью обмахиваться веером. — Пьяным или трезвым? — Мне понадобится светлая голова. Поэтому, конечно, я буду трезвым. Но ты можешь напиться, если захочешь, моя дорогая. Спустя несколько минут Селлоуби уже кружил раскрасневшуюся Фиону в вальсе. Но Лейла смотрела не на них, а на Исмала. Она узнала этот хищный блеск в синих глазах Исмала и сразу поняла, о чем он думает. — Все дела завершены и все в полном порядке, — повторил он, подтверждая ее догадку. — Это не то же самое. — Ты рассказывала мне, что твой дом был в идеальном порядке, когда ты вернулась. Я сам осматривал спальню. Даже предметы на туалетном столике бьыи расставлены словно по ранжиру. Эйвори тоже так делает, но только если он расстроен и ему надо разобраться в своих мыслях. — У нас нет мотива, — задыхаясь, сказала Лейла, хотя сердце подсказывало ей, что они до


него докопаются. — Зато мы знаем характер. Педантизм. Хладнокровие; умение сразу подметить детали и обернуть их в свою пользу. Осмотрительность — это тоже признак настоящего юриста. К тому же он хранитель многих семейных тайн. — Он не мог быть сразу в двух местах. В тот момент он уже уехал в Дувр и первым же пароходом прибыл в Кале. Иначе он получил бы мое послание. — Если бы ты действительно в это верила, ты не была бы сейчас так возбуждена. Но нам одновременно пришла в голову эта мысль, и по-другому быть не могло. Мы не занимались проблемами других людей, но мы каким-то образом почувствовали, что их трудности как-то связаны. Возможно, если мы разрешим эту загадку, у нас появится зацепка. Но сначала нам надо проверить алиби Эриара. — Нет, Исмал. Я не могу тебя остановить, но помогать тебе не буду. В этом деле нет нас. — Лейла, ты доверила мне разбираться с твоими друзьями. Доверься мне и теперь. Она покачала головой: — Нет. Друзьям я никогда не была обязана. А ему я обязана. Я не буду… — У нее перехватило горло, и в глазах заблестели слезы. — Лейла, посмотри на меня. Послушай меня. Нет, она не станет его слушать. Она не смела. Еще мгновение — и она разрыдается прямо здесь. Лейла уже двигалась по направлению к двери, стараясь не привлекать внимания. Ей необходимо побыть одной, хотя бы минуту, чтобы прийти в себя. Слезы застилали Лейле глаза. Она вышла в первую попавшуюся дверь и пошла по какомуто коридору. Она не знала, куда он ведет, но ей было все равно. Ей надо побыть одной. — Лейла! За ее спиной раздался встревоженный голос. «Нет, пожалуйста. Оставь меня одну хотя бы на минуту». Впереди была лестница, и Лейла взбежала наверх по ступеням. — Лейла, прошу тебя. Лейла остановилась и, повернувшись, увидела, как в коридоре появился лакей. Исмал чтото ему сказал. Она видела, как блестят его волосы, слышала непринужденный голос, но в ушах у нее вдруг зазвенело, а перед глазами вспыхнули огненные круги. Она села на ступеньку и, обхватив голову руками, сделала глубокий вдох. Головокружение прошло, но страх остался. На мгновение Лейле показалось, что это тот самый кошмар, который мучает ее по ночам. Но сейчас было не так. Это другой коридор, и с Исмалом не двое мужчин, а только один, и он англичанин, а те двое были иностранцами. Лейла смутно различала приближающиеся шаги, голоса. — Мадам. Рука накрыла ее руку. Рука Исмала. Лейла подняла голову. Он сидел перед ней на корточках. Позади маячила фигура лакея. — Вы больны, — сказал Исмал. Хотя это было не так, Лейла кивнула, чтобы ее движения увидел лакей. Исмал поднял ее на руки и понес вверх по лестнице. Лакей шел впереди. Он привел их в небольшую гостиную. Исмал осторожно опустил Лейлу в кресло, а лакей налил в стакан воды. Пока она послушно пила воду, лакей пошептался с Исмалом и вышел. — Он пошел за каретой. Какая-нибудь из служанок отвезет тебя домой. — А ты не поедешь? — Мне кажется, я уже достаточно навредил. Из-за меня ты выбежала из зала в слезах и только что не упала в обморок на лестнице. Я не хочу стать причиной скандала. Вернусь в зал,


извинюсь за тебя и постараюсь всех успокоить. Сошлюсь на слишком плотный ужин, шампанское и духоту в зале. Буду лишь молить Аллаха, чтобы ты не упала в обморок из-за того, что беременна. Скажи мне, если это так, Лейла. — Что так? Ты не… — Она тряхнула головой, стараясь прийти в себя. — Я не хотела привлекать внимания. Извини, если я тебя напугала. Уверяю тебя, я не беременна… я не могу… Исмал вздохнул. — Когда ты убежала, у меня внутри произошло что-то ужасное. Прости меня, сердце мое. Я был жесток и говорил не подумав. — Внутри тебя. Что-то ужасное, — повторила Лейла. — Ты мне так дорога. Лейла не понимала, что происходит. Но что-то явно беспокоило ее. Однако что бы это ни было, она этого не перенесет. Ее мир рассыпался. Если Эндрю окажется лжецом — значит, правды на свете вообще нет. Все, что у нее оставалось, был этот человек, которого она любила всем сердцем. «Только не это, — молча молила Лейла. — Я не хочу, чтобы оказался лжецом. Оставь мне хоть что-то». — Не бросай меня одну сегодня ночью, — тихо попросила Лейла. — Ты мне нужен. Приезжай, как только сможешь. Пожалуйста. Исмал приехал через несколько часов. Лейла сидела в постели в ночной рубашке, откинувшись на взбитые за спиной подушки. Перед ней лежал альбом, в руке она держала карандаш. Даже когда Исмал вошел, она с трудом оторвала взгляд от рисунка. Ему было интересно, что именно так поразило Лейлу, что она решила это нарисовать. Но еще больше ему хотелось покончить с предстоящим тяжелым разговором. — Я должен тебе кое-что рассказать. — Я хочу объяснить, — одновременно с Исмалом сказала Лейла. — Лейла. — Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Я не могу… я не знаю, что делать. Я не могу подвести тебя. Укор совести был как удар ножом. — Лейла, ты никогда меня не подведешь. Это я… — Я понимаю. Ты хочешь, чтобы все решилось. Ты никому не хочешь причинить вреда. Ты, так же как я, хочешь найти негодяя. Того, кого мы могли бы презирать, кого хотели бы наказать. Беда в том, что Фрэнсис был настолько ужасен, что представить кого-либо, кто был бы хуже, чем он, почти невозможно. Поэтому мы не найдем того, кого хотели бы. Вместо этого мы хо��им обвинить человека, которому симпатизируем, которого любим. Я знаю, что ты не желаешь зла Эндрю — если это он. Я люблю тебя и хочу быть твоим партнером. Я пошла бы за тобой на край света. Но… — Я не прошу тебя об этом. Я не имею права просить тебя. Я вообще ни на что не имею права. — Имеешь. Я просто хочу, чтобы ты понял. Сядь сюда. — Лейла, прошу тебя. Прежде чем ты скажешь что-нибудь еще, я должен… — Я знаю. Ты хочешь сделать ужасное признание. — Да. — Ты собираешься разбить мое сердце? — Глаза Лейлы горели. — Как ты думаешь, я разобьюсь на мелкие кусочки? Кто тогда меня соберет? Понимаешь, все дело в Эндрю. Я на него всегда полагалась. Когда у меня возникала проблема, я знала, что могу обратиться к нему и он поможет мне все уладить. Он помог мне, когда я была девочкой. Он научил меня быть сильной


и хорошей, насколько это было возможно. А теперь я должна считать его хладнокровным убийцей. Но я не могу считать его убийцей. Лейла потерла виски. — Почему ты не пришел раньше? Меня замучили такие страшные мысли. Мне кажется, я начинаю превращаться в истеричку: чуть было не упала в обморок, в ушах стоял звон, голова кружилась… В последний раз, когда со мной было такое, это произошло в ту ночь, когда убили моего отца и выяснилось, что он вел двойную жизнь. Так что теперь у меня в голове все перемешалось. Отец, Фрэнсис и тот темный мрачный коридор. До сих пор все это вижу во сне. Сегодня мне тоже показалось, что я сплю. Я видела, как ты повернул голову, чтобы сказать чтото лакею, и я страшно испугалась. Это был другой коридор и другой лакей, но я все равно испугалась за тебя. Только на этот раз я не проснулась, потому что не спала. Исмал подошел к кровати, взял альбом и увидел набросок: он узнал Мехмета и Ристо и угадал, кто стоял между ними. Вид был сверху, словно художник смотрел на них откуда-то с лестницы… должно быть, Лейла именно так смотрела десять лет назад. — Ты это видишь во сне? — похолодев, спросил Исмал. — Ты знаешь, что это такое? — Свет всегда один и тот же. Он падает из открытой двери. Те же два человека и ты между ними. Исмал сел на край кровати. — Да, это был я. Десять лет назад во дворце в Венеции. Рис-то сказал мне, что наверху стоит дочь хозяина. — У Исмала так перехватило горло, что он с трудом выговаривал слова. — Я не стал проверять, потому что решил, что она просто ребенок. — Ты? — Ее голос был глухим, напряженным. — Это был ты? Исмал кивнул. — Ах ты, лживый… лживый мерзавец. Он почувствовал какое-то движение, но не успел среагировать. Что-то тяжелое ударило его по голове, и он упал вниз лицом на пол. Темнота сомкнулась над головой, в ушах стоял страшный звон. Исмал непроизвольно протянул руку и что-то рухнуло рядом с ним. Поднялся невообразимый шум — крики, страшный топот, — но Исмал ничего не мог понять. Вся его воля была направлена на т