Page 1


Annotation Это казалось невозможным, но горячим летом 2012-го Нью-Йорк атаковали те, кто еще недавно считался ближайшим союзником Америки. Интриганы с туманного Альбиона решили использовать свой последний шанс на передел мира и сохранение могущества Великобритании. Казалось бы, они предусмотрели все, и даже Российская империя не должна была помешать – ведь в окружении Николая Третьего назрел серьезнейший кризис, а самые верные его соратники, такие как адмирал граф Воронцов, бывший наместник в Персии и непримиримый враг британской короны, были удалены от трона. Более того, коварные англичане имели убийственный козырь, сковывавший русских по рукам и ногам… Но они не учли, что опальный Воронцов пребывал в изгнании именно в Северной Америке и отлично помнил древнюю заповедь: «И один в поле воин»! И джентльменам из Лондона предстояло очень скоро убедиться, что не учли – зря… Александр Афанасьев

Пролог 16 августа 2004 года В опале Подготовка 11 мая 2012 года 15 мая 2012 года 15 мая 2012 года Заговор 20 мая 2012 года 24 сентября 2002 года Картинки из прошлого Район Маадар, Тегеран 20 мая 2012 года 20 октября 2011 года Время настоящее Вечер 21 мая 2012 года 22 мая 2012 года 24 мая 2012 года Поздний вечер 24 мая 2012 года 24 мая 2012 года Поздний вечер 25 мая 2012 года 24 мая 2012 года 25 мая 2012 года notes 1 2 3 4 5


6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52


53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95


Александр Афанасьев Свой среди чужих Плохо иметь англичанина врагом, Но еще хуже – иметь его другом… Генерал А. Е. Вандам, русский доброволец, участник Англо-Бурской войны Североамериканские Соединенные Штаты – страна уникальная. Страна свободных и отважных, единственная страна, совмещающая демократическую внутреннюю политику с имперской внешней, и при такой противоречивости успешно развивающаяся. Родившаяся всегото три века назад, за это время она стала одной из сильнейших держав мира. Но у каждой страны есть ахиллесова пята – и САСШ не исключение из правил. Ахиллесовой пятой САСШ стала травма, полученная при рождении этой сильной и свободной страны, – можно сказать, родовая травма. Первоначально эта страна была колонией Великобритании, землей, куда ссылали из Британии преступников. Изначально она была не землей свободных, а лагерем заключенных и рабов… После того как американцы нашли в себе силы сбросить колониальное иго – они сразу же совершили ошибку. Вместо того чтобы раз и навсегда порвать со своей бывшей метрополией, они начали развивать близкие отношения с ней, словно стремясь аннулировать результаты Войны за независимость, которую вели их отцы и деды. Еще тогда североамериканцы могли принять правильное решение – развивать отношения с Россией, благо русский престол поддержал североамериканцев против Британии в войне за их независимость. Решили подругому. Архитектура глобального миропорядка, существующая по сей день, сложилась в двадцатые годы, когда были образованы два основных геополитических союза, определяющие и поныне расстановку сил в мире. Германия, превратившаяся в Священную Римскую империю германской нации, и Российская империя заключили договор о создании «Единого антикоммунистического фронта». Этот договор стал основой создания русско-римского военного блока, направленного прежде всего против подлинного рассадника революционной заразы – Британской империи. Великобритания же обезопасила себя, заключив так называемый «Трансатлантический пакт» со своей бывшей колонией, с Североамериканскими Соединенными Штатами. В отличие от антикоммунистического союза, трансатлантический не был оформлен единым и всеобъемлющим документом, существовало несколько договоров по разным аспектам сотрудничества, подписанных в разное время и при разных президентах САСШ. Ошибку, ставшую смертельной, сделал не кто иной, как Фолсом. Недалекий и пустой человек, он не только пошел на резкое повышение градуса международной напряженности, он сделал кое-что похуже. Непонятно, чьей это было инициативой, североамериканской или британской – но как бы то ни было, в одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году президентом САСШ Фолсомом и премьер-министром Ее Величества Рэтчер был подписан секретный, дополнительный протокол к договору о коллективной обороне и безопасности. Этот протокол, по размерам бывший едва ли не большим, чем сам договор, не просто предписывал


одной из стран присоединиться к другой, если та объявит войну Российской империи. Этот протокол устанавливал, что в случае, если одна из стран пойдет на недопустимые союзнические отношения с Российской империей, другая страна получает право вторгнуться в нее, чтобы военным путем не допустить этого. Непонятно, почему и за что Фолсом так ненавидел Россию. Возможно, правы были иерархи Русской православной церкви, объявившие Рональда Фолсома одержимым дьяволом. Как бы то ни было, этот президент-актер настолько был одержим мечтой сокрушить Россию, что ради этого подписал расстрельный приговор своей собственной родине, заложив мину под ее будущее. Но существовал и еще один дополнительный протокол. Он был подписан германским кайзером и Его величеством Императором Российским Александром в самом конце тридцатых годов, когда в САСШ назревал революционный взрыв. Согласно этому дополнительному протоколу Священная Римская империя германской нации и Российская империя в случае государственного переворота (революции) в САСШ и свержения законно избранного правительства обязывались вторгнуться в САСШ с целью восстановления законного порядка и недопущения гражданской войны. В те времена, когда подписывался этот протокол, подписывавшие его имели в виду исключительно коммунистическую угрозу. Но про коммунизм в протоколе не было сказано ни слова – как про сатану, опасно произносить даже имя которого. Это и был второй дополнительный протокол… Знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы; ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал. Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Итак, вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься. Впрочем, то в тебе хорошо, что ты ненавидишь дела Николаитов, которые и Я ненавижу. Откровение Иоанна Богослова Апокалипсис


Пролог 28 июля 2012 года Нью-Йорк – Готовы, сэр? Я поднял большой палец, прижимаясь к стене рядом с проломом, с левой стороны. Машинально коснулся рукой цевья автомата, хотя умом понимал, что, случись на улице ночной вертолет-охотник, – автомат не поможет. Просто с автоматом как-то спокойнее… – Три-два-один! На счет «один» мы выскочили из пролома, пригибаясь, бросились через улицу. Бежать было тяжело, то тут, то там обгоревшие остовы автомобилей делали эту дистанцию бегом с препятствиями. Под ногами противно хрустело стекло, запах гари шибал в нос. Не обращая внимания ни на что, я бежал за своим провожатым, ориентируясь только по его спине. Сержант ходил этим путем до штаба не один раз, и прошлые разы он был безопасным… – Сюда, сэр… Нырнули в пролом, темнота сразу подействовала как-то… успокаивающе. Положив руку на пистолет, я осмотрелся. – Чисто. – Чисто, – подтвердил и я. Мой провожатый улыбнулся: – Еще немного, сэр. Лаз почти рядом… Громыхнуло, содрогнулась земля, с потолка посыпалась пыль. Что-то угрожающе заскрипело… – Еще одно попадание – и нас тут похоронит… – высказал я беспокоившую меня мысль. Сержант, выделенный мне в провожатые командованием позиционного района ОмегаБраво, надвинул на глаза ночник, пробежался взглядом по стенам, изучая метки. Совсем недавно в стандартный комплект снаряжения солдата армии САСШ поступили специальные химические карандаши, написанное ими было видно только в прибор ночного видения. Прочитав оставленную до него неизвестными героями этой войны наскальную живопись, сержант достал свой карандаш, сделал на стене несколько своих пометок… – Готово, сэр. Судя по записям, впереди чисто. Я скептически хмыкнул. Совсем недавно я потерял человека из своего отряда только потому, что в первый и последний раз поверил находившимся рядом североамериканцам, что впереди чисто. Десантники могли быть в любой точке города, в том числе и внутри позиционных районов. Не говоря уж про бойцов САС, с которыми мы пару раз цапнулись. Неслабо так цапнулись… – Не верю я записям… – С этими словами я достал из разгрузки тепловизорную насадку, начал устанавливать ее на винтовку впереди прицела. Примерно прикинул: пара часов в батарейках еще точно есть, а вот дальше батарейки придется либо доставать новые, либо подзаряжать имеющиеся в полевых условиях. Раньше, конечно, таких вот устройств, как компактный тепловизорный прицел, дающий возможность видеть даже сквозь стены, не было – но и голова насчет того, где взять батарейки посреди разрушенного войной города, тоже не болела… – За мной. Скрытно только. Пошли. Ползти по коридору было тяжело, весь он был засыпан кирпичом и мусором, а в центре и


вовсе обрушен. Пахло дымом, паленой пластмассой, горелым мясом. Массивная бетонная плита при прямом попадании, скорее всего вертолетного НУРС, ушла вниз, открывая прямую дорогу на второй этаж… – Делаем со второго этажа… Сержант тяжело сопел где-то позади. Вот она, разница между спецами и штурмовиками, даже отлично подготовленными. Спеца ты не услышишь, пока он тебя ножом по горлу не чиркнет… На втором этаже еще один НУРС выломал кусок стены – но устроился я не там, а на груде мусора, встав на колени. Если дом под прицелом снайперов – то именно на этом проломе как на наиболее удобной снайперской позиции сосредоточено их внимание. Я же не просто в коридоре – я сместился в дверной проем одной из комнат, ограничивая себе зону обстрела, но приобретая относительную безопасность. Заметить меня будет сложно… Повел прицелом, медленно, сантиметр за сантиметром осматривая улицу, которую нам предстоит пересечь. Все то же самое – разбитый, обгоревший остов машины, разорванный пополам прямым попаданием ПТУРа, скорее всего вертолетного, автобус, который использовался в качестве баррикады. Массивное здание молла, от которого остался только остов, – стены, перегородки, в основном стеклянные или из гипсокартона, выбиты, кое-где на этажах что-то горит, ослепительно белым заревом полыхая в перекрестье прицела. По улице стелется тяжелый, чадный дым – где это еще возможно, обороняющиеся жгут соляр, пластмассу и все, что может давать хороший дым – чтобы хоть как-то уберечься от высокоточного оружия. Впрочем, британцы высокоточное оружие берегут, применяют его только по выявленным штабам и особо важным целям. А так – долбают из развернутых на своих позициях гаубиц, добивая тяжелораненый город… Сдвинулся чуть вперед. Оп-па… А это что за номера… Левее, на самом пределе поля зрения, на последнем этаже девятиэтажной офисной коробки-билдинга. У самого края. Вообще туда случайно посмотрел, на самом пределе видимости… – Сардж – левее, на триста. Девятый этаж. Знаешь их? – спросил я, передавая винтовку. Мне лично эти деятели с последнего этажа не понравились. Совсем не понравились. Судя по засветке на тепловизоре – четверо, как раз один патруль САС. Один залег на самом краю с чем-то, напоминающим тяжелую снайперскую винтовку, второй – чуть левее, с чем-то, напоминающим пулемет. Еще двое у прибора наблюдения. И там же на треноге стоит нечто, напоминающее легкий противотанковый ракетный комплекс. – Нет, сэр, я их не знаю… – Стой! – остановил я сержанта, уже схватившегося за рацию – не лучший способ покончить с собой. Если это те, о ком мы думаем, они сидят на частоте. Связь – дерьмо собачье, они знают и частоты, и коды дешифровки. Скорее всего и в самом деле САС. Двадцать второй полк, мать его так. Это их тактика последнего времени. Группа наблюдения, они высаживают их с вертолетов на высотные здания, рядом с точками, которые кажутся им узлами обороны. Они наблюдают за ними столько, сколько нужно, потом либо уничтожают их сами, либо вызывают «Харриеры» с высокоточными боеприпасами. Проклятые «Харриеры»: если в воздушном бою с нормальными истребителями они мало что стоят – то тут в городе им цены нет. Идеальны для поддержки наземных сил – взлетают с любой подходящей площадки типа школьного стадиона, несут до четырех тонн нагрузки, скорость больше вертолетной, могут висеть на одном месте. Если сюда вызовут эти «Харриеры» – конец, без вариантов…


– Сделаем так. Есть код опознания трассерами или ракетами? – Есть. Три-один на сегодня. – Сваливай отсюда. Найди точку, не в этом здании, оттуда дай сигнал опознания. И сваливай. Еще лучше – автомат за что-нибудь закрепи, леску к спусковому крючку и дергай. Если что – я их сниму. И не высовывайся. Точка встречи, если что – вон тот автобус, запасная – основной вход в молл. И не рискуй, уйди в укрытие, потом и давай сигнал. – Понял, сэр… – Давай. – Доброй охоты, сэр. – И тебе, сардж… Думал ли я когда-нибудь, что мне придется командовать не отрядом морских диверсантовподводников, не русским кораблем, а отрядом американских морских пехотинцев, из последних сил пытающихся отстоять свою страну от нашествия.Однако же пришлось. Шел две тысячи двенадцатый год от Рождества Христова, и это был Нью-Йорк, не сдающаяся на милость врагу столица погибающей в агонии страны… Город держался уже восемнадцатый день, держался несмотря ни на что. Британцы перебрасывали морем и по суше из Канады все новые и новые силы – но город держался. Недавно прошла информация, что город отрезан от страны экспедиционными силами британцев, прорвавшими оборону в Северной Каролине, – но город все равно держался. Его обороняли и солдаты, оставшиеся верными законно избранному правительству, и местные жители, в основном из не слишком богатых пригородов, не пожелавшие снова становиться британским доминионом. За время обороны – а я с отрядом был здесь уже шестой день – я видел даже пацанов-скаутов, приходивших в отряды с винтовками двадцать второго калибра, подаренными им отцами, большей частью уже павшими в бою. Они приходили и говорили, что отказываются эвакуироваться и будут сражаться. Когда их спрашивали, за что, они говорили – за независимость. Про североамериканцев можно было говорить и думать всякое – но не уважать в эти минуты их было нельзя… Город горел… Десантные части британского экспедиционного корпуса сжимали кольцо, наступая как с территории Канады, так и с моря, высаживаясь с десантных кораблей. К этому времени сыны Туманного Альбиона уже полностью господствовали в воздухе, превосходили части, обороняющие город, по живой силе и бронетехнике – вот только продвинуться дальше и окончательно захватить город, развить успех десантников они пока не могли… Надо сменить позицию – пока есть время. У сержанта выбраться на позицию, найти подходящее место и путь отхода, прикрепить автомат – все это займет минут десять. За это время надо найти подходящую позицию, так, чтобы быть защищенным в максимальной степени и отчетливо видеть цель… Лучше всего для этого подойдет пролом – пролом в стене. Такой пролом в стене можно найти в любом здании, оттуда и стрелять, частично укрывшись за той же самой стеной. Всего четыре точных выстрела – и дело сделано… Надеюсь, что сделано… Все эти дни, пока мы были здесь, пытались получить нужную нам развединформацию, налаживали контакты с армейскими частями и морскими пехотинцами, вместе с ними действовали против британцев, был приказ не вмешиваться ни во что, но выполнить этот приказ было невозможно – все эти дни меня не покидало стойкое ощущение дежавю. Все это уже было – несколько лет назад и далеко отсюда: пылающий город, обгоревшие машины на улицах, отдающий под ложечкой слитный грохот орудий. Бейрут – вот где это было. Говорят, что все


возвращается. И, наверное, правильно говорят. Здесь и сейчас – вернулось по полной: горящий Бейрут вернулся горящим Нью-Йорком, и бывшие союзники превратились во врагов, а враги – в союзников. Воистину, каждому отливается по полной – осталось только увидеть горящий Лондон и заходящие на бомбометание палубные бомбардировщики с окруживших проклятый остров авианосцев. Только тогда можно будет считать, что день расплаты – настал, справедливость – восстановлена… А вот и подходящее место… Включив фонарик, наскоро осмотрел комнату – это было какое-то федеральное учреждение. Все в норме – ни в полу, ни в стенах, ни в потолке дыр нет. Готовясь к очаговой обороне, дыр сделали немало – для срочной эвакуации, для переходов с этажа на этаж минуя лестницы, для того чтобы забрасывать гранаты с верхних этажей на нижние. Здесь их нет, два пути отступления – в коридор через дверь и через окно. Стрелять можно из дверного проема, подтащив туда… да вот этот ксерокс и подойдет как раз. Массивный офисный аппарат, выдает десятки копий в минуты – но сейчас ценно только то, что он удержит пулю и заслонит собой половину дверного проема, как раз создав упор, чтобы стрелять. Большего сейчас и не надо… Трассеры метнулись из развалин быстрее, чем я ожидал – я только успел вскинуть винтовку. Догорающие жгуты огненных трасс впились в ночное небо, я успел рухнуть на колено за ксероксом, опирая винтовку на руки и крышку машины в более-менее удобное положение. И как раз в этот момент пулеметная очередь хлестнула со стороны высотки, через дорогу по подвальному этажу, развернул свою винтовку снайпер… Ну-ну… Кто вы такие – непонятно. Но точно не свои… Винтовка отдала в плечо – раз за разом, довольно слабо для такого патрона. Непривычно – в разведпоиске на территории противника необходимо пользоваться его оружием, чтобы не выделяться. Вот мы и пользуемся – винтовками знаменитой Fabrique Nacional из Льежа, новейшими FN SCAR, принятыми на вооружение североамериканских спецвойск и производящимися на североамериканской мануфактуре FN. В русской армии и ВМФ они тоже приняты на вооружение как оружие ограниченного стандарта – для спецподразделений, готовящихся действовать на территории противника… Ослепительно белые фигурки в прицеле, прильнувшие к пулемету и снайперской винтовке, замерли, те, что были рядом с прибором наблюдения, сползли вниз по стене, одного отбросило назад и он исчез из поля зрения прицела. Ни один из них не успел выстрелить в ответ. В этом и есть современная война – никаких дурацких дуэлей, ты стреляешь первым и побеждаешь, стреляешь, прежде чем выстрелят в тебя… Опережая возможный ответный огонь, метнулся вниз, на пол. Секунда, две, три – и я уже вне комнаты, вывалился со второго этажа на улицу, которую мы только что перебежали, завалился за изрешеченный пулями и стоящий на обгоревших дисках на асфальте внедорожник. Замер. Ничего. Глухой грохот крупнокалиберных пулеметов с севера, ухающие разрывы гаубичных снарядов, расчерченное разноцветными трассерами небо, зарево пожаров на горизонте. Все, как тогда… Из полуподвального окна отсигналили трижды тусклым красным фонарем, я нашарил фонарь на разгрузке, мигнул в ответ один раз. Код опознания надо помнить так, как помнишь свое имя и свое задание; без него запросто нарвешься на огонь своих же. При очаговой обороне в городе – запросто… Выключил прицел, снял его и убрал – нечего батарейки зря жечь. Закинул винтовку за спину, извиваясь ужом по асфальту, пополз туда, откуда отсигналил фонарем сержант. Пополз,


осторожно ощупывая дорогу перед собой. Может быть все, что угодно – и растяжка, и провод под напряжением. Иногда пальцы попадали во что-то липкое – на это я уже давно не обращал внимания… Перевалился через узкую щель в полуподвал, относительно целый. Сержант присел на колено у стены, высматривая что-то на улице… – Что? – Вон там, у противоположной стены, сэр… Мелькнуло что-то. Еще, что ли, одна группа? Сменил магазин. – Почему тогда они меня не пристрелили, сержант? – высказал я мучившую меня мысль вслух. – Не знаю, сэр… Вот и я – не знаю… Путаясь в каких-то трубах – котельная здесь была, что ли, переместились к ведущему наверх пролому, багрянеющему отсветом пожаров. Сержант принялся осматривать здания впереди, я стоял чуть позади с оружием на изготовку. Если откроют огонь – я ударю в ответ по вспышкам. – Впереди посмотрел? – Чисто, сэр. – Как идем? – Вон там бронемашина, подбитая посреди дороги. Броском – до нее. Вход – левее на двадцать. – Там нас пулями не встретят? – Нет, сэр. Посты дальше, в развалинах первого этажа. Там же – растяжки, но я знаю, как они стоят. И пароль знаю. Растяжки могли и переставить. Не доверяя сержанту, сам опустил на глаза ночник, осмотрел, что перед нами. К ночнику тоже нужны батарейки, но если что – обойдемся и без них, а вот тепловизор будет жалко, если сдохнет. С тепловизором ночь – твоя. – На счет три. Я иду первым, ты – прикрываешь. Три, два, один… Метнулся в пролом, под ногами захрустел битый кирпич, и тут буквально спиной почувствовал, что на меня кто-то смотрит – сверху и со спины. Кувыркнулся – как заяц от дроби охотников, прыжком завалился за машину, стоящую у самого тротуара. Вовремя! Справа, со спины, перебивая друг друга, ударили сразу несколько винтовок, пули разорвали асфальт, прошлись стальным градом по остову машины. Засада! Еще одна засада в доме, стоящем напротив и правее торгового молла, видимо, прикрывающая первую засаду. И какая засада! Увидев, как погибла первая группа, они не стали делать глупостей, они не стали демаскировать свою позицию, они просто подождали, пока мы не пойдем к моллу – если мы подошли отсюда, другой дороги все равно для нас нет. А сейчас они отрезали меня огнем и ждут, кто же придет мне на помощь. Хорошо рассчитали. Молодцы. Но и я к таким расчетам готов. Не дожидаясь, пока одна из градом летящих пуль заденет меня, я нащупал справа на разгрузке заветный цилиндр, достал его, едва не оборвав карман, рывком выдернул чеку и бросил гранату себе за спину… Вспыхнуло – с нестерпимо ярким, режущим глаза светом полыхнул магний. Прибор ночного видения, сетчатка глаза – такая вспышка слепит все. Кто-то сразу заткнулся, кто-то продолжал стрелять, но уже неприцельно. Не дожидаясь, пока британцы придут в себя, я


перекатился к капоту, уходя от пуль, и открыл огонь, ориентируясь по вспышкам выстрелов в четырехэтажном здании напротив. Первым заглох пулемет – он давал более яркую вспышку пламени и сейчас лихорадочно бил левее того места, где я был, пулеметчика ослепило вспышкой, и он бил непрерывным огнем наугад, запарывая ствол и не давая мне подняться. Перевел винтовку левее, двумя быстрыми выстрелами погасил еще один огонек в оконном проеме. Азарт поднимался волной, делая неуязвимым.От молла по четырехэтажке лихорадочно застучал пулемет, поддерживая и прикрывая меня… И тут – что-то разорвалось левее, в нескольких метрах, около кузова грузовика, пахнуло нестерпимым жаром. Словно локомотив разогнавшегося под гору поезда сбил меня с ног и прокувыркал по асфальту. Потом свинцовой тяжестью навалилась темнота… Пришел в себя не сразу. Сначала появилась боль. Тупая такая, будто кто-то ритмично бьет меня большой киянкой – деревянным молотком по голове. Раз за разом, настойчиво и прямо по затылку. При каждом ударе перед глазами колышется красная пелена… Не открывая глаз, приказал себе пошевелить пальцами ног. Осознал, что шевелятся – значит, не все потеряно. Потом точно так же пошевелил пальцами рук – шевелятся тоже и даже боли нигде нет, если не считать головы. Значит – пронесло, только контузия. Вытащили… Осторожно сел, приходя в себя. Меня оттащили в подвал, или, возможно, это подземная стоянка, и положили на импровизированное ложе, состоящее из каких-то ящиков и спальника. Дали отлежаться – и спасибо. Ощупал себя – пистолет на месте, в кобуре, винтовку забрали. Жаль, если пропадет, хорошее оружие. Впрочем – разжиться оружием в городе нынче не проблема, оно на каждой улице, подбирай и стреляй. Его нынче больше, чем стрелков… Поднялся на ноги, оперся о ноздреватую бетонную стену, постоял так. Шатало, к горлу подступала тошнота… Надо выпить. Фляжку, которая была пристроена в нагрудном кармане, прикрывая область сердца, у меня забрать никто не догадался, хотя если бы знали, что там, – наверняка бы забрали. От первого глотка затошнило, едва не вывернуло прямо на месте, второй пошел уже лучше. Коньяк обжег рот, проскользнул подобно фокстерьеру в лисью нору. Хватит… Опираясь рукой об стену, я пошел искать командование… Подвал. Большой, просторный, кое-где стены уже змеятся трещинами, но все еще держатся. Бухтит генератор, недобрым, зеленым светом светят химические источники, делая лица зелеными, как у упырей. Кое-где безжалостно светят переносные прожектора, из одного угла подвала второй не виден, большая часть его во тьме. Какие-то перегородки… В подвале были люди. Люди в форме, с винтовками, солдаты, из последних сил обороняющие обреченный город. Расставив полевые компьютеры и информационные терминалы, они работали, напряженно вглядывались в бегущие строчки, пальцы мельтешили по клавишам. Рядом же стояли терминалы голосовой связи, пульсировавшие голосами с передовой. С линии фронта, проходящей в квартале-двух отсюда… – Зулу-Браво шесть, наткнулись на сильное сопротивление по координатам дельта-одинтри-один – восемь-зеро-зеро-девять-один. До роты противника, не менее двух единиц тяжелой бронетехники. Просим поддержки. – Альфа-Браво, прорыв колонны противника, усиленной бронетехникой, в твоем секторе,


левее монумента, на девяти часах от нас! – Альфа-Браво два и Альфа-Браво три, обходим их с фланга, прошу поддержки огнем! – Гризли два-один, снайперы в высотном здании левее от тебя на десять. Вопрос: наблюдаешь их? – Голиаф, проще все здание обрушить, чем подавлять поодиночке. Прошу разрешения на использование термобарических боеприпасов, прием. – Голиаф всем Гризли! Для подавления огневых точек противника в зданиях подтверждено использование термобарических боеприпасов, как поняли, прием… – Внимание всем! Подтверждено наличие десантной группы противника в здании на точке Альфа-два-пять. Чарли-Альфа, приказываю выдвинуться к зданию для ликвидации десанта противника, как понял, прием… – Альфа два-пять – это здание федерального резерва, огонь ведется с крыши и с верхних этажей здания, как поняли, прием… – Эвакуационная площадка в секторе шесть под огнем, садиться не могу… – Чарли-Дельта, приказываю подавить огневые точки противника в секторе шесть, ведущие огонь по эвакуационной площадке. При выдвижении на исходные прикроем тебя огнем, как сможем. Как понял… – Я Альфа-Фокстрот, четыре «Харриера» прошли надо мной, направление двести семьдесят. – Вас понял, Альфа-Фокстрот, готовим встречу… – Голиаф, это Ромео три. Наблюдаю скопление живой силы и бронетехники противника. Прошу артиллерийский удар по координатам… Рядом, у стен, до верха стоят зеленые ящики, кейсы с оружием, вскрытые пакеты с боеприпасами. Кто-то курит, воспользовавшись редкой свободной минуткой, кто-то чистит оружие, кто-то набивает магазины и пулеметные ленты. Тут же, прямо на бетоне, фельдшеры пытаются что-то сделать с ранеными – хотя на всех их явно не хватает. В углу – зеленые, застегивающиеся на молнию мешки, где нашли последний приют те, кто победы уже не увидит. Будет ли она, победа? А зачем воевать, если не веришь в победу? Только сейчас я понял, что молоток, бьющий мне по затылку, существует в реальности. Наверху, в промежутках между едва слышной отсюда автоматной перестрелкой, бормотанием пулеметов и грохотом скорострельных пушек, размеренно ухают разрывы. Накрывают район где-то близко отсюда – но и сюда весь ужас того, что происходит наверху, доносится в виде глухих ритмичных ударов, заставляющих едва заметно содрогаться стены… – Коммандер. Коммандер! Я обернулся… – Сержант… – Черт. Сэр, вам нельзя было вставать. – Я уже встал. Где мое оружие? Оружие мое было за спиной у сержанта, вместе с его штатным Ar-20. Хорошо, что нашлось, привык уже… – Целы? – Цел, сэр. Контузило только. Вас тоже, еще сильнее даже. Нас сюда затащили… – Кто командует? – Полковник Уилкинс, сэр. Я ему уже доложился. – Ведите… Штаб полковника Уилкинса располагался в самом углу, туда были направлены переносные прожектора, и несколько человек склонились над картой позиционного района обороны. Там же


в пирамиде стояло их основное оружие, рядом работало несколько терминалов связи. – Сэр! – я постарался вытянуться по строевой стойке, насколько мне позволяло мое состояние… Невысокий, в грязной полевой форме без знаков различия человек поднял свой взгляд на меня: – Вольно… – Спасибо, сэр… Коммандер Рейвен, позиционный район Омега-Браво. Выбирая себе позывной, я особо не мудрствовал. Ворон по-английски «рейвен», значит, пусть и будет Рейвен… Полковник рассматривал меня больными, красными от усталости глазами. В безжалостном свете прожекторов его лицо казалось серым… – Так вы и есть коммандер Рейвен… – Так точно, сэр. Полковник провел ладонью по лицу, зачем-то посмотрел на карту. – Могу вам только выразить благодарность, коммандер. Вы здорово обеспечили наш фланг. Если бы не вы… – Сэр, районом обороны командует майор Пикеринг. – Бросьте… После гибели Вулби районом командуете вы. И если бы не вы – у нас были бы куда более серьезные неприятности, чем те, которые есть сейчас. Черт, никогда не думал, что буду благодарить за это русского… – Спасибо, сэр… – Перерыв, десять минут… – скомандовал полковник, – после перерыва приступаем снова. Передайте всем, чтобы сменили частоту. И выставьте новые датчики… Про то, что я русский, знали уже многие. Наверное, и британцы тоже. Шила в мешке все равно не утаишь, да и смысл? В одних ведь окопах воюем. Суровая правда войны – ты поцелуешь любую задницу, что вытащит тебя из дерьма, кому бы она ни принадлежала. А среди североамериканцев ненависти к русским нет, даже среди военных, готовившихся воевать с нами. В этом я уже успел убедиться… – Пойдемте, коммандер. Время познакомить Ромео с Джульеттой. Вы курите? – Нет, сэр. – Жаль… Сигара хороша только в компании… – Это так, сэр… Полковник присел на ящик, показал рукой на ящики напротив. Достал из нагрудного кармана толстый цилиндрик сигары, неспешно осмотрел ее. – Знаете, коммандер… Если бы я попытался закурить в своем кабинете еще пару месяцев назад, начался бы страшный скандал. В Пентагоне недавно везде понатыкали детекторы дыма, в кабинетах, в коридорах, на лестницах, в лифтах… Даже в туалете. Если куришь – придется иметь дело с отделом HR, и плевать, какое у тебя звание и сколько наград. Все дело в том, что приняли закон, строго запрещающий курить в любом государственном учреждении. Черт, только чтобы избавиться от всего этого политкорректного бреда и быть по-настоящему свободным, стоит повоевать. А у вас в России есть такой закон, коммандер? – У нас – нет, сэр. Кто хочет – курит, кто не хочет – не курит. В некоторых местах запрещено курить вне специально отведенных мест – но это все. Полковник достал боевой нож «Ка-Бар», обрезал им кончик сигары. Зажег толстую, сигарную спичку, окунул коричневый кончик «Коибос» в колеблющийся огонек, запыхал дымом, раскуривая плотно свернутый табачный лист… – Куба… Настоящие. Россия – свободная страна, более свободная, чем наша, если у вас


действительно все так обстоит. Впрочем, я всегда не верил телевизору… Хорошо бы не верили и остальные, полковник. Если бы не верили, если бы хоть немного подвергали сомнению то, что льется ежедневно на нас из этого ящика с дерьмом, – возможно, нам не пришлось бы сейчас сидеть здесь под обстрелом… – Зачем вы здесь, коммандер? – спросил полковник, наслаждаясь дымом. – По приказу, сэр. Мне отдали приказ, и я его исполняю. – По приказу… Вам приказали воевать на нашей стороне? – Не совсем так, сэр. Вообще-то мне нужен генерал Бэббидж. Это его уровень компетенции, извините, сэр… Полковник выпустил клуб дыма, мы оба понаблюдали за тем, как он медленно плывет к подрагивающему от близких разрывов потолку… – Генерал Бэббидж со штабом погиб вчера. Прямое попадание управляемой авиабомбы. Пещерная модификация, с задержкой взрыва, мать их так. Кто-то сдал… Вот это номера… – И кто сейчас командует? Полковник снова затянулся дымом, прежде чем ответить. – Пока что – ваш покорный слуга. Это – временный штаб обороны города. Эвакуация заканчивается на рассвете, после чего начнем отход и мы. Если останемся к тому времени в живых. Так что все, что вы имели сказать генералу Бэббиджу, вы можете сказать мне. Есть, конечно, люди и повыше меня – но не в этом городе… Я помолчал, приводя в порядок мысли. Голова все еще болела… – Сэр, вы знаете, что я – русский. – Знаю… – усмехнулся полковник, – большой тайны это не представляет… – Я направлен сюда Его Величеством Николаем Третьим, Самодержцем Российским, Шахиншахом Персидским и Царем Польским, с двумя целями. Первая цель – наладить контакты с сопротивлением, с его руководителями и договориться о совместных действиях. Российская империя готова предоставить убежище и помощь тем, кто пожелает эвакуироваться. С этой целью к берегам Североамериканских Соединенных Штатов подойдет усиленная эскадра флота Атлантического океана. В ней три авианосца, в том числе флагман флота. Российская империя готова также предоставить убежище для законного правительства САСШ в изгнании. Полковник устало посмотрел на меня. – Для чего вам это? Наши карты биты. Они… – он обвел рукой штаб, работающих людей, – еще не понимают этого, и я им не говорю об этом. Мы бьемся за каждый дом, за каждую улицу и не заглядываем вперед, наша цель – отстоять то место, где мы залегли, не пустить туда этих. Но если так подумать – долго мы не продержимся. Больше половины армии – кто разбежался, кто на их стороне. Британцы же едины. Так что… спета наша песенка… А вот это вряд ли… Особенно если принять во внимание лежащую на дне примерно в сорока морских милях от побережья ударную подлодку, в чреве которой ждут своего часа больше двухсот крылатых ракет, в том числе десять – со специальной головной частью. Реализовался в жизнь один из самых страшных сценариев начала войны для североамериканцев – подкравшись на минимальное расстояние к побережью, ракетная подлодка дает массированный залп крылатыми ракетами, выбивая ключевые узлы обороны противника и расчищая дорогу для уже стартующих ракет второй и третьей волны. Теперь эта лодка лежала у берега, и план нанесения удара был – вот только знать об этом пока лишним людям не следует… – Когда-то давно император Франции Наполеон Бонапарт захватил Москву. Но мы все равно не сдались, мы разбили его и изгнали со своей земли.


– Вот и мы когда-нибудь разобьем кузенов и изгоним их со своей земли… – Это может произойти быстрее, чем вы думаете, сэр… – сказал я. Полковник молча ждал продолжения. – На подходящей к берегу русской эскадре больше двухсот палубных штурмовиков и бомбардировщиков. Точно такая же эскадра подходит к вашим берегам со стороны Тихого океана. И стратегические бомбардировщики, способные стереть в пыль Лондон, тоже никуда не делись. Но нам кое-что мешает пустить это все в дело. Некое препятствие. – Убрать его должны вы? Я кивнул. – Именно. Нам нужны заложники. Мы не знаем их точное местонахождение. Нам предъявили ультиматум, и мы не можем активно действовать. Мы объявили о невмешательстве, чтобы выиграть время, правду знают всего несколько человек на Земле. Мы не знаем, где их держат, но я должен узнать это и освободить их. После того как нам удастся освободить заложников и переправить их на русский авианосец или подводную лодку, Российская Империя объявляет войну Британской империи на суше, на воде и в воздухе. Неограниченная и тотальная война до победы. Пока русский флаг не взовьется над Лондоном, пока русские солдаты не ворвутся в Тауэр или то, что от него останется, – мы не отступим. Это уже решено. Полковник догадался, на что я намекаю, почти сразу. Догадаться было нетрудно – каждый, кто читал газеты и смотрел телевизор, мог догадаться… – Черт… Вы их не вывезли. – Не вывезли, сэр… – Они что, и ребенка взяли? – И ребенка тоже, – подтвердил я. Полковник покачал головой. – Какими же подонками надо быть… – В геополитике нет понятия «подонки», сэр. Это рычаг воздействия на нас. Нам дали гарантии того, что они в безопасном месте. После того как все закончится, нам обещали их вернуть. Скорее всего вернут. Но тогда уже все закончится. Нас это не устраивает… Полковник посмотрел на потухшую в пальцах сигару. – Надо все же оставаться людьми… Я слышал, что ваш нынешний император служил в десантных частях. – Совершенно верно, сэр. – Это хорошо… – С нами нельзя разговаривать языком ультиматумов. Россия никогда и ни перед кем не встанет на колени… Левее, у входа, появились люди, грязные как черти, они весело отряхивались, о чем-то переговаривались, приводили в порядок свое оружие. Больше всего они были похожи на рудокопов – или чертей, поднявшихся из ада. У всех, кстати, тоже SCAR, оружие, которое используют только морпехи и спецназ. – Что это? – Пробиваем путь эвакуации. Мы решили уходить в тоннели метро, как только здесь все закончим. Я послал группу проверить маршрут. Обидно будет, если британцам удастся захлопнуть здешнюю мышеловку. – Они еще не затоплены?! – Нет, сэр… Гнусавый, типично британский выговор бритвой резанул по нервам… – Черт, это же…


Полковник рассмеялся. – Спокойно, это наш человек. Я тоже раньше нервничал. С некоторых пор британский акцент у многих вызывает раздражение… – Кто он? – Британец из гражданских. Но подготовленный, лучше многих моих ребят работает. Да спокойно, G2 [1]его проверила. Он своих соотечественников больше нашего недолюбливает. И здесь в стране уже давно… Что-то в одном из отряхивающихся от грязи бойцов показалось мне знакомым, какое-то неуловимое ощущение, что я его где то видел… – Прошу извинить, сэр… Незаметно перещелкнув предохранитель на винтовке в боевое положение, я направился к «рудокопам». – Джентльмены… Один из «рудокопов» недоуменно взглянул на меня. – Черт… Кросс? Черный прорезиненный костюм, измазанное грязью лицо, прядь светлых волос, выбившихся из-под черной вязаной шапочки. Знакомые глаза – человека этого я не видел больше десяти лет. – Грей? Как это все начиналось? Сложно сказать, откуда все это пошло. Не с Бразилии и не с Мексики, это точно. Наверное, это пошло еще с глубины веков, с тех самых времен, когда Великобритания завоевывала господство над миром, используя для этого совсем не джентльменские методы. Великобритания с военной точки зрения была одновременно и уязвима, и неуязвима. Уязвимость ее заключалась в том, что, будучи островом, и островом небольших размеров, Великобритания критически зависела от системы морских коммуникаций. Победить ее было просто – прервав торговлю и блокировав остров с моря. В этом же заключалась ее неуязвимость – она не имела сухопутных границ ни с одним государством, поэтому армию она могла держать небольшую, в основном колониальную, а все силы направить на развитие и укрепление флота. Флот же должен был не допустить морского десанта в метрополию. Однако этого для господства было мало – и британцы первыми в мире овладели искусством «войны без войны», войны диверсий, террора, провокаций. Революция… Новое средство войны – Британия первая переболела революционной лихорадкой, залила кровью царственных особ площади, впала в безумие гражданской войны. Но переболела, монарх вновь взошел на трон, хоть и не с такими правами, как прежде. Переболев, британцы приобрели иммунитет к заразе – и одновременно стали щедро рассыпать революцию по земле подобно чумным вшам, сокрушая врагов своих. Первой пала монархическая Франция… Двадцатый век привнес в военное искусство новое понятие – стратегический тупик. Война как средство решения территориальных и прочих претензий стала невозможной по причине появления у ведущих мировых держав нового, чудовищного по своей разрушительной силе оружия – ядерного. Любая серьезная война между мировыми державами грозила закончиться ядерным кошмаром взаимоуничтожения, столицы империй были под постоянным прицелом, и люди, принимающие решения, знали об этом. Но стратегический тупик не снял стоящие геополитические проблемы – наоборот, не решаемые десятилетиями, они копились и углублялись. Лишенная части своих колоний, Великобритания не могла смириться с этим. Оставшиеся у нее колонии эксплуатировались варварски – но в них не было главного. Не было


черной крови – нефти, истинной крови империй. Основные же месторождения нефти были у Российской империи, стратегического и извечного противника Великобритании. Торговать нефтью задешево Россия не хотела. Не хотела она и расторгать вассальные договоры, которыми она опутала половину Ближнего Востока, вторая же половина и вовсе входила в ее состав. Нерешаемая проблема была как вулкан с заткнутой пробкой, изредка прорывающийся выбросами лавы. Бейрут, Багдад, Тегеран – список можно продолжать. Новый император, Николай Третий, не оправдал надежды тех, кто считал, что по восшествии на престол он станет проводить более мягкую политику, учитывающую не только российские интересы, но и интересы других геополитических игроков. Политика Российской империи стала ощутимо жестче. Строились и спускались на воду новые корабли, реформировалась и снабжалась новыми видами вооружения армия, особенно усиливались части морского и воздушного десанта, части вторжения, что не могло не настораживать. Решенная проблема с Тегераном и Варшавой (Николай Третий, помимо титула Императора Российского, получил титулы Царя Польского и Шахиншаха Персидского, впервые в новейшей истории) значительно усилила геополитические позиции России и подтвердила самые худшие опасения скептиков. «Поднятый единожды, русский флаг не может быть спущен», – такими были слова Николая Третьего на коронации. Началась игра там, где Россия ее никогда не вела. Североамериканские Соединенные Штаты, исконная британская площадка для манипуляций, стали новой ареной битвы. Императрица, американка по происхождению, и наследник престола, бойко поздравляющий североамериканцев по Интернету с днем Благодарения, посещающий школу при посольстве САСШ в Санкт-Петербурге, стали новым оружием этой тайной войны. Британия такому оружию пока ничего противопоставить не могла. Но и Великобритания, родина всех геополитических интриг последнего времени, не сидела сложа руки. Ее аналитики и полководцы нашли выход из стратегического тупика. Он был описан в книге британского полководца, фельдмаршала Говарда Лотиана «Конец эпохи ядерного сдерживания». Если страна находится в состоянии гражданской войны, если армия дезорганизована, а руководство страны убито – никто не сможет нажать ядерную кнопку, а вторжение в охваченную беспорядками страну можно оправдать мерами по наведению порядка. Попытки применить теорию на практике на окраинах России успехом не увенчались. Бейрут, Казань, Тегеран, Багдад, Варшава – везде власть отреагировала на беспорядки максимально жестко и подавила их с использованием военной силы. Британии стало понятно, что революция в Российской империи – дело как минимум десятилетий. Россия была слишком богата и слишком самодостаточна, чтобы попытаться дестабилизировать ее. Что говорить, если Русская православная церковь открыто объявляет западных лидеров одержимыми дьяволом – и прихожане в это верят, хотя на дворе двадцать первый век. Несмотря на поражения, работа против России не была свернута, она продолжалась, только временн@ы@е рамки были отодвинуты далеко в будущее. Но проблема оставалась. Великобритании срочно нужны были ресурсы, нефтяные и прочие. Великобритания уже чувствовала на своей шее смертельную удавку времени, аналитики в открытую говорили о предстоящем развале Британской империи. Правящие круги допустить этого не могли. И тогда мысли британских властителей – тайных, не тех, что разглагольствуют в Палате общин, устремились через океан. Взор упал на свою бывшую колонию, ставшую одной из самых развитых и сильных стран мира. И самых уязвимых. Протяженная, никак не прикрытая граница с Канадой на севере, изматывающий, надоевший всем конфликт на юге, на мексиканской границе. Либеральная политика в отношении эмиграции – в результате чего в стране скопилось большое количество «беженцев» из России и Римской империи, чистотой помыслов не


отличавшихся. Либеральная политика в отношении прав и свобод – страну заполонили национальные, этнические, сексуальные меньшинства, все они требовали себе особых прав и привилегий и не хотели понимать, что любым дополнительным правам должны соответствовать дополнительные обязанности. Обычный белый мужчина-гетеросексуал, честно работающий, служащий в армии, оказался в итоге самым бесправным. Обширный, изъеденный коррупцией под флером лоббизма государственный аппарат. Несколько политических группировок, борющихся за власть, вываливающих наружу грязное белье, что приводило избирателей в апатию, уныние и нежелание любой политики вообще. Некоторые политические группировки готовы были в своем стремлении прорваться к власти либо удержать ее пойти на прямую государственную измену. Североамериканские Соединенные Штаты были гораздо более неустойчивы и уязвимы, чем Российская империя – именно в силу своего социального либерализма и модернизма. И при всем при этом – развитая экономика, сильная и боеспособная армия, мощный флот с десятью авианосными группировками и едва ли не половина земного шара в зоне влияния. Центральная и Латинская Америка доктриной Монро были объявлены зоной североамериканских интересов, и на эту сферу до настоящего времени никто не посягал. Лакомый кусок – при возврате Североамериканских Соединенных Штатов в состав Британского содружества образовывалось, безусловно, самое мощное государство на всем земном шаре. В двухтысячном году, как это и положено по североамериканской конституции, состоялись очередные выборы. К власти, избранный волей меньшинства, пришел некий Джон Томас Уокер Меллон. Сын последнего президента-республиканца, проигравшего выборы на волне народного гнева после позорной бейрутской авантюры, «излечившийся» от алкоголизма, судя по его словам, он напрямую «беседовал с Богом» и реализовывал явившиеся ему посредством этих бесед божественные откровения. В Белом доме отчетливо запахло временами Рональда Фолсома, президента-актера, объявившего Российскую империю империей зла и начавшего крестовый поход против нее. Вокруг Фолсома в свое время группировались явные религиозные экстремисты из «морального большинства», психопаты, доходящие в своем безумии до того, что открыто возносили мольбы Господу о скором начале ядерной войны. Evil-doers, злодеи – одно из любимых выражений нового президента, корни его как раз были там, в «империи зла», в восьмидесятых. 10 сентября 2001 года в Североамериканских Соединенных Штатах произошел невиданный доселе террористический акт. Несколько угнанных самолетов протаранили башни Всемирного торгового центра на Манхэттене и здание Пентагона. Один из самолетов упал в безлюдной местности в Коннектикуте. Почти сразу же нашлись и evil-doers, которые это сделали. Удивительно, но на развалинах Всемирного торгового центра был найден совершенно целый, даже не обгоревший паспорт одного из угонщиков самолетов. Им оказался двадцатипятилетний мексиканец, состоявший в одной из троцкистско-анархистских террористических организаций, проповедующей террористическую войну на уничтожение государственности как таковой. Выходцами из Латинской Америки оказались и другие угонщики. В результате в мировой геополитике появилось новое определение – «ось зла». В «оси зла» оказалась Российская империя как родина духовных вдохновителей анархизма Троцкого (Бронштейна) и Бакунина, Мексика, в которой никак не затухал спонсируемый наркомафией конфликт, и вся Латинская Америка, сильно пропитанная идеалами левачества. Попытки русских дипломатов объяснить вошедшему в раж президенту, что Россия в свое время сама сильно пострадала от Троцкого, Ленина, народников и иже с ними, что от рук боевикованархистов погиб государь Александр Второй и другие достойные люди, успехом не


увенчались. Evil-doers – и все тут. Последовали и действия. Первым, почти инстинктивным действием было резкое увеличение военного присутствия в Мексике и иных странах Центральной Америки. Если раньше в Мексике стоял контингент стабилизации, то теперь речь шла уже об открытой оккупации с целью наведения порядка. Страну оккупировали, из боссов наркомафии поймали только мелкую сошку, часть мексиканской армии разбежалась, часть перешла на сторону мятежников. Конфликт не только не угас, но и вспыхнул с новой силой. Стало понятно, что конфликт этот солидно подпитывается извне. Кем? Русскими, кем же еще… Evil-doers на марше… Но этот шаг нового президента еще как-то можно было объяснить. А вот последовавшее в две тысячи третьем году масштабное вторжение объяснить было нельзя ничем… Бразилия… Крупнейшая страна Латинской Америки, занимающая чуть ли не половину Южноамериканского континента. Бывшая колония Португалии и нынешняя полицейская диктатура. Государство двух половин, где одна половина живет вполне сносно, вторая же – в ужасной нищете, в так называемых фавелах, в жилищах из картона и жести, в переоборудованных под жилье контейнерах – русский крестьянин такое жилье сочтет негодным для своей скотины. Более богатая половина жила в современных, многоэтажных городах, окруженных кольцом фавел. Веселый и не сильно заботящийся о своем будущем народ. В этом смысле – полная противоположность рачительным и деловитым русским. В холодной России если вовремя не позаботиться о теплом жилище и запасах на зиму – до весны просто не доживешь. В беспечной Бразилии не нужен ни теплый дом, ни электричество, ни запасы на зиму – земля дает урожай круглый год, хоть и скудный. В фавелах многие не работали вообще, что для христианской, старообрядческой России просто дико. На Руси кто не работал, тот считался каким-то порченым. В политике – классический латиноамериканский тупик. Крайне правое правительство, держащееся на полицейских и армейских штыках при сильно сочувствующем левым населении. Мощные движения городского сопротивления – так называемая герилья. Целые неконтролируемые районы в сельской местности, особенно в джунглях и дельтах рек – там выращивали наркотики и этим жили. Там же действовали многочисленные банды левого толка. Президентом страны на момент вторжения был генерал Рожелио Варгас. Генерал полиции, выходец из специальных сил, пришедший к власти в результате государственного переворота и публично расстрелявший своего предшественника и весь его кабинет. Как и все его предшественники, он был правым, даже крайне правым – на свою беду, правым настолько, что стал националистом. И вот тут-то его интересы в корне разошлись с североамериканскими, которым только националистов у власти в Бразилии не хватало. Зато генерал Варгас нашел общий язык кое с кем другим. Мануэль Альварадо, крупнейший наркомафиози мира, грезящий о создании Центральноамериканских Соединенных Штатов и прилагающий для этого все усилия, очень даже понимал генерала Варгаса и оказывал ему существенную помощь. Час истины настал, когда на шельфе Бразилии нашли богатейшие запасы нефти и газа, обещавшие сделать побережье Бразилии едва ли не вторым Персидским заливом. Ставки в игре многократно выросли – но никто из игроков, ввязываясь в эту пахнущую нефтью, кровью, порохом игру, не мог даже предполагать, каковы истинные ставки в этой геополитической головоломке…


16 августа 2004 года Устье Амазонки, Каналь до Норте Оперативный район «Коронадо», плавбаза «Бенева» Машинист первого класса ВМФ САСШ Райан Патон Двадцать первая группа СПн ВМФ САСШ Пахло жратвой. Нет, и в самом деле, можно было поклясться чем угодно – пахло жратвой. Нет, не той жратвой, которой приходится питаться на выходах – сырой рыбой, змеиным мясом, еще какими-то подстреленными зверюшками – а самой настоящей североамериканской жратвой. Такой жратвой, от которой не выворачивает наизнанку. Пахло мясом. Большим, сочным мясным бифштексом, таким сочным, что, когда его режешь, из-под ножа брызгает сок. Такой вот бифштекс он ел больше месяца назад, в Аргентине. Тогда они выбрались – верней, их отправили на отдых в Аргентину, они зашли в маленький ресторанчик в Буэнос-Айресе… Таких ресторанов было там много, но хозяин этого вывесил у входа звездно-полосатый флаг. Возможно, как раз для того, чтобы привлекать внимание таких, как они, солдат, получивших две недели отпуска, чтобы окончательно не свихнуться от войны. Они зашли в ресторан, и хозяин принес им каждому по стейку, свежему, только что сготовленному стейку. Каждый стейк был размером примерно с две сложенные вместе ладони и подавался на плоской деревянной тарелке. Табаско, к сожалению, в ресторане не было – но он тут и не требовался. Они переглянулись между собой и накинулись на горячее мясо, как волки. Они даже не знали, что в Аргентине так хорошо умеют готовить мясо – да и где им это было узнать. Они тогда получили две недели отпуска после почти месячной погони за призраками в проклятой дельте, безжалостной к любому чужаку. И эти две недели рая они использовали на полную катушку… Теперь о стейке можно было лишь мечтать… А можно – оторвать вдрызг уставшую задницу от подвесной койки-гамака, подвешенного где-то между переборками, пойти на камбуз и кинуть что-нибудь на зуб. А потом идти досыпать… Это была «Леди Би», легенда среди боевых пловцов и всех, кто имел отношение к спецназу ВМФ, королева побережья. Бывшее флотское судно поддержки дедвейтом тридцать тысяч, ныне уже несколько лет как бросившее якорь в самом устье Амазонки, проклятой Амазонки, зеленого ада. Каналь до Норте, северный канал, стал ее портом приписки, и она не меняла его вот уже три с лишним года, находясь примерно километром мористее, в акватории Атлантического океана. За это время она превратилась непонятно во что – этакий обтянутый маскировочной сеткой, ощетинившийся противокумулятивными решетками, обросший, как ракушками, самодельными причалами, чуть ли не полностью перекрывающими канал, остров. База снабжения, ремонтная база, место базирования боевых пловцов, отрядов Naval Special Warfare Rigid Inflatable Boat (NSW RIB) и Special Operations Craft Riverine (SOCR). Здесь же частенько швартовались пибберы – небольшие, похожие на буксиры вооруженные суденышки, которые базировались выше по течению, на базе в Порто де Моз. На «Леди Би» всегда можно было отдохнуть, поесть по-человечески, пополнить запас патронов и гранат, оставить на попечение местных эскулапов своих раненых. И снова в бой, в зеленый ад, где смерть караулит тебя на каждом шагу, где топь может засосать человека в секунду, где бесследно пропадают лучшие бойцы спецназа ВМФ, где под кронами гигантских деревьев сумрачно даже днем. Ты уходил в


бой – а «Леди Би» оставалась и ждала тебя обратно. «Леди Би» была для всех этих неразговорчивых, крепких молодых людей домом… Машинист первого класса Патон одним движением, еще не открывая глаз, выскользнул из гамака, по памяти сунул руку в то место, где он оставил свое оружие, подхватил его за ремень. Автомат Калашникова в САСШ не был принят на вооружение, здесь полагался по штату автомат «кольт М4А2» с подствольником и пистолет-пулемет «кольт-45» с интегрированным глушителем. Но большинство из тех, для кого «Леди Би» была домом, хранили свое штатное оружие в местной оружейке, а в джунгли ходили с русским автоматом. Покупали или за свои деньги дома, или приносили трофейные и в мастерской на «Леди Би» их перестволяли под штатный североамериканский патрон. В зеленом аду, где жизнь и смерть порой разделяет нить толщиной с паутину паука, автомат Калашникова был единственным, который верно служил боевым пловцам, не захлебываясь в воде и болотной грязи. Рисковать отказом оружия в бою никто не хотел. Здесь и так было предостаточно возможностей для риска. Закинув автомат на плечо – здесь все постоянно ходили с оружием, – машинист первого класса Патон направился в сторону камбуза. Камбуз располагался в носу, на второй палубе, почему – непонятно, обычно камбуз находится как раз в корме. Чтобы попасть на камбуз – а Патон занял свободную койку в самой корме корабля, чтобы не беспокоили хождениями, – ему надо было пройти через целую вереницу кают, наскоро отгороженных углов, где спали, писали письма домой, что-то читали, резались в карты и просто смотрели в потолок. На полу было грязно, половина плафонов освещения была разбита, но здесь на это не обращали внимания, не до того было. Это тебе не океанский корабль, где у матросни только и дел, что каждый день палубу драить. Это «Леди Би», парень, здесь совсем другой мир. Чистилище перед вратами ада… – Эй, Рэ, как сходили? – спросил кто-то, лежащий в таком же гамаке. – Хреново. Впустую сходили… – ответил Патон (Рэ почему-то было его прозвищем, прозвища здесь были у всех) и начал протискиваться дальше. Сходили и в самом деле хреново. Их забросили неделю назад с вертолета – и они целую неделю шли к какой-то точке, вскрытой спутниковой разведкой. Шла речь о том, что в этой точке находится перевалочный лагерь оружия и снаряжения, его надо было взорвать, да еще и языка желательно было бы взять. Амазонка – крупнейшая река мира, в ее дельте, поросшей тропическими лесами, может спрятаться целая проклятая армия. Она и пряталась – местные индейцы, языка которых никто не знал, боевики-анархисты, боевики-наркомафиози, контрабандисты, золотодобытчики, еще какие-то подозрительные личности, – да кого тут только не было. Леса предоставляли убежище всем – деревья-великаны намертво скрывали, что под ними находится, не помогала ни спутниковая, ни авиаразведка. Ходили недобрые слухи, что в сезон дождей, когда Амазонка разливается так, что с одного берега не видно другой, по реке проходят малые подводные лодки, доставляя в верховья оружие, снаряжение, подкрепления. Чьи подлодки? Да русские, конечно, чьи же еще. Это русские помогают проклятым анархистам, это из России все пошло. Бакунин, проклятый Троцкий – самые что ни на есть русские, русские выбросили в мир эту заразу, как выбрасывают чумных блох. Русские ненавидят североамериканцев, потому что у североамериканцев демократия, а у русских – диктатура и культ личности. Русские хотят захватить весь мир, и ради этого они тайно помогают анархистам. Наконец, у русских достаточно для этого сил, и их ракеты держат под прицелом города. Русские – вот кто всему виной. Но автоматы у них без вопросов – хорошие. Вот они и шли – по джунглям, по топи, выходя на указанную точку. Два раза они натолкнулись на какие-то непонятные отряды – в последнем случае в отряде было человек


пятьдесят. Оба раза им удалось заметить их вовремя – и обошлось без боя, правда, в последнем случае пришлось четыре часа пролежать в болоте. А вышли на точку – и оказалось, что все впустую. Какой-то проклятый древний город, непонятно чей, непонятно, кто тут жил и когда – но явно не в этом веке и не в прошлом. Даже не заминировано. И потом четыре дня они отступали к реке, последние два дня – с боем, им упали на хвост боевики. У самой реки они потеряли Данна. Джозеф Данн, корабельный старшина, шутник из Айовы, ему просто не повезло, и одна из пуль, градом летящих из зарослей, попала ему в руку, а еще одна – в грудь, пробив бронежилет. Когда его вытащили к ведущим шквальный огонь по зеленке катерам, Данн был еще жив, он умер на реке, когда они на полной скорости шли домой. Проклятая река забрала еще одного из них, этому когда-то было положено начало, но они сомневались, что родился тот человек, которому суждено положить этому конец. Река была вечной, она текла к океану до них и будет течь после них. И проклятые джунгли – они тоже вечны, их не сжечь напалмом и не нашпиговать свинцом, их слишком много, этих проклятых джунглей… Поднявшись по узкой лестнице на вторую палубу, Патон пошел мимо закрытых кубриковклетушек, где квартировали немногочисленные офицеры, стараясь не попадаться никому на глаза… Камбуз был не таким уж большим, без иллюминаторов, какой-то шутник придумал оформить его под итальянский ресторанчик, но получилось плохо, здесь не достать было соломы, а то, что достали, сразу приказали убрать, потому что солома была пожароопасной. В итоге от итальянского ресторанчика остался только итальянский флаг на стене, еще какой-то придурок поймал океанскую рыбу-меч и решил сделать из нее чучело, но чучело это стало так вонять, что его выбросили в реку, а заодно чуть не выбросили самого чучельника. Вот так вот… – Эй, парни, где здесь можно разжиться бифштексом? – Да у нашего шеф-повара были… – крикнул кто-то. Кока здесь, как и полагается в ресторане, называли шеф-поваром. Бифштекс и в самом деле был. Никого из своих на камбузе не было, отсыпаются, видимо, и Патон подсел к катерникам. Катерники – совершенно бесшабашные и отмороженные ребята, снующие на небольших бронированных катерах по всей Амазонке и стреляющие, даже когда у них просто плохое настроение. На маленьком катере у них было аж пять пулеметов – два «Минигана», два «М60» и один «М2 Браунинг», это не считая личного оружия. Их единственной защитой от летящих с берега пуль были скорость да шквальный огонь, позволяющий быстро подавить огневые точки на берегу и оторваться от преследования. Катерники были из того самого спецотряда, который и вытащил их с предыдущего задания… – Лэнс… – поглощая дымящееся, горячее мясо, Патон обратился к старшему катера, невысокому коренастому боцману, – какого хрена здесь происходит? Боцман оторвался от поглощения порции спагетти, залитых соусом «Табаско» сверх всякой меры. – Ты о чем? – Ну я вот подумал… Какого хрена здесь вообще происходит? Они воюют с нами который год. За счет чего это все держится? За счет наркоты? Но почему нельзя наркоту выращивать гденибудь в другом месте, где нет нас? Где намного тише. Да, мы видели поля – но их, черт возьми, не так уж и много. Какого хрена здесь надо русским? – Тише! – боцман осмотрелся по сторонам, но камбуз был полупустой и никого из офицерского состава не было, – ты вот что, парень… Если ты начал об этом задумываться – я тебе кое-что расскажу. Но – рот на замок, понял? – Могила, – Патон прижал палец к губам. – Так вот. Ты помнишь, как подорвали «Луизу Эм»?


«Луиза Эм» была новейшим артиллерийским крейсером класса «Делавэр», она стояла на траверзе Рио для огневой поддержки операций, ведущихся в этом районе, и была подорвана совершено неожиданно полтора года назад, в один прекрасный летний день. Вернее, ночь. Взрыв был такой силы, что половину экипажа спасти так и не удалось. После этого случая североамериканский морфлот стал намного осторожнее: потерянный новейший крейсер – это не шутки… – А это тут при чем? – Да все при том. У меня на этом крейсере однокашник служил. Он тогда на берег в самоход ушел, девочки, то-се… Ну, и жив остался. И потом мы с ним на берегу встретились, он мне рассказал кое-что такое, что волосы зашевелились. – Что именно? – Да то. За пару дней до того, как «Луиза Эм» выдала свой последний в жизни салют, там побывали британцы из Корпуса наблюдателей. Он заметил, как один офицер совал нос совершенно не туда, куда бы следовало. И через два дня после этого «Луиза Эм» – бабах! Сказанное было настолько неожиданным, что у Патона кусок застрял в горле. – Ты чего? – Да того?! Совсем деревянный! Ты сколько раз тут русских видел?! Хоть раз тебе русские здесь попадались?! – Один раз. Помнишь тот случай на Рио Негро два года назад? Тогда… – Помню. Трое русских. Скорее всего наемники. И все. Больше ни ты, ни я русских здесь не видели. Да, конечно, они профессионалы – но не настолько же! И мы тоже не ногой сморкаемся. Но ни одного русского. Они даже наблюдателей не прислали сюда, в Мексике есть, а здесь нету. А британцев – полно. Да и римлян – тоже немало. А насчет лодок, заходящих в устье реки, – все это чушь собачья! Тюлени постоянно в воде, датчики движения, это тебе не океан, черт бы все побрал. Вот и думай – почему мы так долго воюем… – Ты хочешь сказать… – Ничего я не хочу сказать, – боцман еще раз огляделся, – и тебе болтать лишнее не советую. Просто никогда не поворачивайся к ним спиной. И никому ни в чем не доверяй. Вот и все. Давай доедай свою капибару и пошли на воздух… – Капибару?! – Ну да… А ты думал, тут тебя говядиной накормят… – Сейчас я… Патон рванулся из-за стола с весьма недобрыми намерениями, но катерники, надсадно хохоча, удержали его. – Еще один попался… Спокойно, братан, это и в самом деле говядина. С Адамса вертолет был, подвезли нам свежей аргентинской говядины. Говядина, говядина это… Доев свой стейк, Патон уже хотел досыпать, но понял, что не заснет. Поднялся на верхнюю палубу, подошел к самым леерам. Его сразу же осветили фонариком – но узнали и оставили в покое. Накрапывал мелкий, нудный дождь, над океаном стояла, словно пелена, стена водяного тумана, скрывающего берег. Погода была нелетная, многие операции на воде также были свернуты. На смонтированной в носу вертолетной площадке, накрытые брезентом, мокли два вертолета – вооруженный «СиХок» и морпеховская «Си Кобра», еще две вертолетные площадки были свободны. Брезентом накрыты были и две затащенные на палубу и приваренные к ней сухопутные гаубицы М203, восьмидюймовки сухопутных войск, стрелявшие новыми снарядами почти на семьдесят километров. В брезентовых плащах стояли у пулеметов нахохлившиеся часовые. Вокруг ничего не было – только едва покачивающаяся на волне «Леди Би» и стена


воды, отделяющая ее от окружающего мира мутная серая занавесь. Вода заливала весь этот проклятый мир, словно хотела поглотить его раз и навсегда, вместе с его ненавистью, злобой, жестокостью… Был только он. И была «Леди Би». – Патон! Патон, твою мать! Патон повернулся: – Да, сэр! – Какого хрена ты мокнешь под дождем! Спускайся вниз и спи! Завтра предстоит работа, все должны быть в форме. – Да, сэр… Повернувшись, Патон пошел вниз. Досыпать. К утру дождь прекратился, выглянуло солнце. По левому борту «Леди Би» нетронутой волнами гладью блестел океан – ветра не было, солнечные зайчики играли на воде. По правому борту тонкой зеленой полоской на горизонте зеленел лес. Лес ждал их… Они собрались в каюте, девять человек, три боевые тройки. Так они обычно работали – тройками, а не парами, как было принято у сухопутных крыс. Все – словно мародеры, а не солдаты регулярной армии: нештатное оружие, нештатное снаряжение, вымазанные черной краской лица у тех, у кого цвет кожи не был черным от природы. Задачу ставил дежурный офицер, главный корабельный старшина Ричард Блейз – ас из асов, раньше он преподавал в Коронадо [2], а как началась война – попросился сюда. Темная сторона взяла свое – так они часто говорили. Тех, кто прибыл сюда просто по велению долга, здесь уже не было. Ни одно живое существо не могло выдержать то, что здесь происходило, только по велению какого-то эфемерного долга, должно было быть что-то еще. Задачу главный старшина ставил как всегда предельно кратко: – Джентльмены, пойдете на калошах [3], нам выделяют одну лодку. Патрулируете до Сантаны, там десантируетесь на берег. Остаетесь в порту. В город пойдут двое гражданских, позывные «Белка-один» и «Белка-два», ваша задача – прикрыть их, пока они будут делать свои дела в городе. В город входите только по вызову по рации, если вызова не последует – сидите в порту, пока не дадут отбой. Вроде как патрулирование – а потом отваливаете. Вопросы? – Форма одежды? – Обычная. В Сантане есть наши, вы сделаете вид, что приехали немного гульнуть и затариться выпивкой. Но не дай бог кто-то воспримет выпивку серьезно – скормлю кайманам. Калоша – или лодка RHIB – представляла собой большое, двенадцать метров длиной, плавсредство с усиленными кевларом бортами, постом управления, кустарно защищенным бронестеклами, и двумя пулеметами «М2 Браунинг» со щитами на носу и на корме калоши. Экипаж калоши состоял из трех человек – водитель, которого называли почему-то «лоцман», и два пулеметчика. Кроме того, калоша могла нести восемнадцать бойцов со снаряжением. В движение калошу приводили два мотора по двести сил каждый в специальной комплектации, с винтом для заболоченной местности и усиленным воздушным охлаждением. Моторы тоже были прикрыты бронещитками, потому что при нападении били в первую очередь по ним. Остановил двигатели – и расстреливай влекомую течением лодку как в тире. Такие лодки, вооруженные и невооруженные, были основным средством передвижения североамериканцев по Амазонке. Выходили с самого утра. Над океаном еще стелился полуночный туман, небо было свинцово-серым, дул ветер – не сильный, но противный, если ты в мокрой форме –


пробирающий до костей. А когда идешь по реке на скорости – разбрызгивается вода, и все постепенно промокают… Как всегда, их было девять человек, три боевые тройки. В тройку Патона помимо него самого входили старшина-электрик Том «Кот» Котлер, беззаботный калифорниец, бывший пляжный спасатель, который пошел в морфлот, чтобы спастись от жены, и чернокожий уроженец Детройта, рулевой первого класса Рик «Пугач» Браун, единственный в группе, который довольствовался штатной М4А2 с подствольником и не желал сменить ее на АК. В отличие от Котлера, Браун сбежал в морфлот от безработицы… Возглавлял их группу – в основном чисто номинально это выражалось в том, что этому человеку доставалась вся проклятая бумажная работа и лишняя кружка пива от команды после работы – старшина первого класса Дик Роселли, один из немногих итальянцев на «Леди Би». Именно ему принадлежала та идея с итальянским рестораном, и именно его едва не выбросили за борт вслед за воняющим чучелом рыбы. Дик Роселли обладал многими неоспоримыми достоинствами: говорил со скоростью за сто пятьдесят в минуту, мог выпить целую пинту виски и не свалиться под стол в течение всего вечера и таскал помимо автомата «кольт» двенадцатизарядный гранатомет ММ-1 калибра 40 миллиметров, который в джунглях, где невозможно нормально прицелиться, частенько приходился весьма кстати. Сейчас он стоял у самого борта лодки и трепался о чем-то с лоцманом, пока тот проверял моторы. Патон заметил, что пойдут они сегодня с группой, которую возглавлял Тим Хиггинс. У Хиггинса вообще была очень странная судьба – начинал он пилотом корабельного вертолета, потом, после одного из вылетов в глубь дикой территории вертолет «по техническим причинам» рухнул в реку. Хиггинс дотянул-таки машину до дельты и посадил ее не на джунгли, а на воду, спас и себя, и группу, которую вытаскивал из джунглей. Потом – долгие восемь месяцев госпиталей, негодность к летным операциям, переподготовка – и Хиггинс вернулся на «Леди Би» уже в новом качестве. Странно – но возвращались сюда многие, уходили, когда истекал контракт, – и возвращались. Без войны, без запаха водорослей, без дышащей опасностью зеленой стены берега они уже не могли жить… – Все готовы? – оторвавшись от моторов, спросил Хиггинс. – Гальюн посетили? Лишний груз не повезу, движки и так не тянут. – Может, скинем ту самую зубастую штуку, что прицеплена к носу лодки, – спросил Браун, тяжко топая по деревянным подмосткам пирса. На носу лодки Хиггинса красовалась башка здоровенного каймана с раскрытой пастью. Кайманы, вопреки всем запретам и вопреки Красной книге, были объектом охоты, потому что в самом начале, когда здесь только обустраивались, они сожрали не одного и не двух пловцов. Человек для каймана – легкий и сытный обед, они привыкли нападать на индейцев, и их примитивные ружья, не говоря уж о стрелах и рогатинах, ничего не могли сделать с хищниками, которые были покрыты роговыми пластинами, напоминающими броню. Одним индейским богам известно, сколько индейцев окончили свою жизнь в желудках кайманов. Сначала кайманы попробовали так же вести себя и с североамериканцами – но быстро обнаружили, что носовой пулемет Браунинга типа М2 обладает несколько большей огневой мощью, чем индейское ружье, а брошенная в воду граната и вовсе не подарок. Теперь оставшиеся в живых кайманы, заслышав надсадный вой двигателей скоростных лодок, соскальзывали с берега в воду и не показывали носа, пока пловцы не уходили дальше по течению. А некоторые, кто замешкался, имели все шансы закончить свою жизнь в виду украшения на носу лодки, такого, как у Хиггинса… – Эй, сейчас я тебя в воду сброшу, ясно? – Хиггинсу шутки насчет украшения надоели, и, когда его задевали, он действовал решительно: еще одно слово насчет моего лучшего друга – и


отправишься в путь привязанным к кормовому линю. – Ясно, ясно… Безо всяких команд восьмерка выстроилась на чуть покачивающемся под ногами, скользком пирсе. Девятый прошел перед строем, осматривая каждого. – Все готовы? – тихо спросил Роселли. Готовы… А что тут готового? Автомат, восемь набитых магазинов к нему, шесть гранат. За спиной – запасное оружие, пистолет-пулемет, четыре магазина к нему на разгрузке и еще несколько – в Дей-паке. Кое у кого вместо пистолета-пулемета запасным – обрез. У Ника Мэджика основным оружием – тяжеленный пулемет М240, лента на пятьсот патронов засунута в специальный рюкзак с прорезью, лента неразрывная, можно выпустить все хоть одной очередью. Каждый из тюленей, выстроившихся ранним утром на палубе, больше был похож на джентльмена удачи, которые тут тоже встречаются, нежели на военнослужащего ВМФ САСШ. Банданы вместо уставных головных уборов, разукрашенные камуфляжным кремом лица, мачете у каждого, обвешанные оружием. Если бы кто-то взялся рисовать демонов войны, то здесь было бы самое место. Натурщиков много… А насчет того, готовы ли психологически… Слово-то какое – психологически. Готовы ли вы психологически пойти умирать? Вот весь вопрос, мать его и все это место. Даже Шекспир до такого не додумался, у него всего лишь «быть или не быть». Двигатель фыркнул и глухо зафырчал, забурлила вода. Для скрытности выхлоп шел под воду. Двое пулеметчиков – носовой и кормовой – заняли отведенные им места на носу и на корме посудины. Посудины, которая поведет их в неизвестность. – По машинам! Перед тем как спрыгнуть с пирса на пошатывающуюся на волнах лодку, каждый плюнул на пирс – на удачу. И – чтобы вернуться. – Занять сектора, доложить! У каждого на лодке – свой сектор обстрела, в любом направлении лодка готова во время движения огрызнуться шквальным огнем. – Первый готов! – Второй готов! – Третий… Звук мотора становится чуть громче, уродливая, накрытая маскировочной сетью посудина отправляется в путь. Бурлит двигатель, все больше и больше становится полоса грязно-бурой воды, отделяющая лодку от «Леди Би». На удачу. И – чтобы вернуться… Шли довольно быстро. Джунгли уже проснулись – дикарем орали обезьяны, скачущие с ветки на ветку, в заводях и у берега деловито копошились пекари [4]. Одинокий кайман, услышав мотор идущей вверх по течению лодки, шустро плюхнулся в воду, прежде чем носовой пулеметчик успел развернуть свое грозное оружие в сторону добычи. Несмотря на раннее утро, река не была пустой. Вся жизнь огромной территории, именуемой «дельта Амазонки», строилась вокруг реки. Кого тут только не было – деревообрабатывающие компании вырубали лес и сплавляли его вниз по течению, индейцы занимались нехитрой охотой или спешили в город по своим делам. Наркомафиози перевозили товар – в основном кокаин. Кока – крайне неприхотливый куст, она любит, когда есть влага и когда нет прямых солнечных лучей. Кусты коки наркомафиози сажают в прореженном молодом ливневом лесу, так, чтобы их не видно было сверху авиаразведчикам и спутникам. Джунгли


были столь велики, что без точных координат плантации ее можно было искать годами. Да и не искали особо – хватало проблем и без этого. Были золотопромышленники – в дельте есть места, где можно намывать золото, есть целые поселки золотоискателей. Были охотники за редкими животными для зоопарков – зоопарки платили хорошо, находились желающие сунуть голову в капкан. Были просто ученые, настолько свихнутые на своей науке, что были готовы изучать природу в регионе, где ведутся боевые действия. Были миссионеры, старающиеся обратить индейцев в истинную веру. И были воины. Две противоборствующие стороны в этой затянувшейся войне. Боевикианархисты, у которых в дельте были тайные лагеря, у которых через дельту проходили пути снабжения, которые за деньги охраняли плантации коки для мафии. И были они. Военнослужащие ВМФ САСШ, которые воевали с анархистами, воевали со злом. Рассвело уже достаточно, последние космы окутывавшего реку ночью тумана постепенно растворялись в воде, и пловцы внимательно наблюдали за зеленой стеной берегов. Здесь Амазонка была шириной больше километра, они шли, прижимаясь к правому берегу, а левого было почти не видно. Четыре автомата и три пулемета отслеживали малейшее движение на берегу, готовые в любой момент огрызнуться шквалом огня. Хиггинс держал обороты движка на половине мощности, а руку – на селекторе тяги, готовый при первых же выстрелах пришпорить коня. Но пока никто не стрелял. Здесь, в устье, было относительно спокойно – ад начинался дальше… Внезапно машинист Галвестон развернул пулемет – и отбойным молотком прогремела очередь. В ту точку, по которой били пули, немедленно нацелился еще один пулемет. – Галвестон, доклад! – Кайман, сэр! Все в норме. – Черт, Галвестон, предупреждать надо! Кайман там и впрямь был, не успел укрыться – и теперь всплыл, явив миру бледно-желтое брюхо. Зубы рептилии мелко клацали в агонии. – Добить, сэр? – Оставить. Не стрелять. Подохнет и сам. Из туманной дымки утра, из-за поворота реки появилась самоходная баржа – знакомая им самоходная баржа. Это был бизнес, его вели один капитан-британец и еще несколько парней. Заключался бизнес в том, что они закупали в городе нехитрое добро, нужное тем, кто жил на реке: жратву в консервах, виски, патроны, кое-какую одежду, загружали этим баржу и поднимались вверх по реке, в обозначенных местах приставали к берегу и торговали этим. В оплату шли деньги любой страны мира, золотой песок, иногда редкие животные. Наверняка и наркота. В самом начале несколько раз баржу обыскивали, потом оставили в покое. Это была теперь одна из местных достопримечательностей. От беды британский капитан баржу вооружил, и вооружил неплохо. Два пулемета М2, на носу и на корме, и четыре самых разных единых, какие удалось здесь купить, – по два на каждый борт. Капитан стоял не за штурвалом, а почему-то на носу за пулеметом. Увидев североамериканцев, он помахал им рукой, не вынимая изо рта сигары. Кое-кто из североамериканцев ответил тем же… – Старый пидор… – пробурчал кто-то. – А ты откуда знаешь? – А все они такие. Еще примерно через милю они встревожились, заслышав ровный стук двигателя по левому борту, – но не успел пулеметчик на М2 перебросить свое оружие на нужный галс, как свет прожектора разрезал рваные космы тумана, пригвоздив его к месту…


– Хиггинс! Ты, что ли? – громыхнул раскатисто мегафон, всполохнув досыпающих последние сны в прибрежных зарослях птиц. – Стоп машина, – недовольным голосом скомандовал лоцман. Через минуту, выползая из какой-то протоки, к ним подрулил «Пиббер» – верней, «Пиббером» это называлось по старой памяти. Небольшой скоростной катер типа Mark 5, по местной моде – с дополнительным бронированием и увешанный противокумулятивными решетками. От такого усовершенствования катер перестал быть скоростным, зато стал более защищенным и приспособленным для действий на реке. Вооружение – два пулемета М2 и два автоматических гранатомета «Mark 19», только если раньше стрелки открыто стояли на корме, то теперь каждый был защищен большим щитом со вставками из бронестекла для наблюдения. Ну и досмотровая команда со штатным оружием. – Принимайте конец! – крикнули с «Пиббера». Конец приняли – и на лодку спрыгнул, так что лодка зашаталась, бородатый, татуированный толстяк в чем-то, что когда-то было военной формой, а теперь было непонятно чем. – Гурвич, ты меня убить собираешься или как? – насмешливо спросил Хиггинс. – Не сейчас… – Толстяк протопал к Хиггинсу, крепко пожал ему руку, мельком глянул на боевых пловцов: – Таксистом сегодня работаешь? – Точно. Таксистом. Что на реке делается? Толстяк, перед тем как ответить, закурил сигарету. – Вчера стреляли нехило. Где-то в Акарапейре. – Анархисты? – Нет. Мы подоспели, когда все уже закончилось. По-моему, кто-то кого-то хотел ограбить. – Ограбил? – Непонятно. Лодка вверх брюхом, дырявая, как решето моей бабушки, и четверо жмуриков. И на берегу один, остальных унесли. Одним жмуриком успели пообедать пираньи, второй вообще без документов. – Русский? – Возможно. А возможно, и нет. – Еще чего? – Ты куда идешь? – На Сантану. – Там сегодня Тим патрулирует. Опознание – два-один красный. Будь осторожен, у него легкая гашетка. – Благодарю. – Да брось… Пошатывая лодку тяжестью своих шагов, толстяк прошел к борту, легко, очень легко, если учесть его габариты, вспрыгнул на борт своего «Пиббера». – Руби концы! Сантана… Сантана, город-спутник более крупного города Макапа, еще совсем недавно был всего лишь разросшейся рыбацкой и индейской деревней. Там можно было отремонтировать лодку, перекусить и выпить, продать золотой песок и наркоту, найти себе женщину – чаще всего индианку, оторванную от племени. Все изменилось, когда пришли североамериканцы – в Макапе было совсем неспокойно, и в качестве основного опорного пункта в устье Амазонки был избран именно город Сантана. С-таун, как его называли в переговорах. Сейчас, после


нескольких лет североамериканского господства, от североамериканцев в этом городе остался только капитально отремонтированный порт с бетонными причалами и бетонными же ДОТами, защищающими порт от нападения, да целая цепь таких же уродливых, из толстых серых бетонных плит ДОТов, защищающих город от джунглей и тех, кто в них есть. Ах да, еще в городе раза в три увеличилось количество баров с выпивкой. Вот и все, что оставили в этом городке североамериканцы. Сантана встретила дымом, тяжелым, стелющимся почти у самой воды. Там был какой-то завод, он дымил – но никогда дым не ложился так низко, к самой воде. Дым тяжелый, черный, жирный, лезущий в нос, оседающий на языке каким-то медным привкусом… – Черт… – Роселли закашлялся, – они что там, крематорий индейский устроили? Мать их так во все места… – Заткнись! – резко ответил Хиггинс, он нервничал, не хотел прозевать патруль и получить из-за этого порцию пуль калибра 12,7 только из-за того, что у кого-то легкая гашетка или плохое настроение с утра. – Гидра всем – тишина! Начинается… – Гидра для Альфы четырнадцать, выйдите на связь! Под позывным Гидра в регионе работал штаб на «Леди Би», которому и подчинялись они все. Такая передача означала начало крупных неприятностей. – Альфа-четырнадцать на связи. – Гидра – Альфе-четырнадцать, сообщите свои координаты. – Альфа-четырнадцать – Гидре, находимся на полклика ниже по реке от исходной, продвигаемся вверх. – Гидра – Альфе-четырнадцать. Приказываю продвинуться на десять кликов выше, примкнуть к группе «Кайман-четыре», точка – зеленый дым, опознание по радио. Дальнейшие инструкции получите у командира группы Кайман-четыре. – Вас понял, Гидра, прошу степень опасности. – Гидра – Альфе-четырнадцать. Уровень желтый [5]. При подходе к точке рандеву соблюдать радиомолчание. – Альфа-четырнадцать принял. – Гидра – Альфе-четырнадцать, удачи. Конец связи… Лодка, уже забирающая вправо, к порту, резко изменила курс и, рассекая носом грязнобурую водную гладь, устремилась курсом «вест». В страну больших неприятностей… – Готовность. – Одна минута! – Принял, одна минута! Смотреть по бортам! Амазонка – река настолько большая, что возможностей для маневра на ней более чем достаточно. Те, кто хочет избежать огня с берега, должен всего лишь идти по центру фарватера, и неприятностей можно будет избежать, ибо в сезон дождей в некоторых местах с правого берега не видно берег левый. Но у них задача была намного сложнее – им надо было подойти вплотную к берегу и десантировать группу боевых пловцов, дабы поддержать еще одну группу, уже находящуюся на берегу. А берег здесь – это безумное переплетение подмытых водой корней, лианы, змеи и крокодилы, любящие отдыхать на берегу, вязкая топь… и засады. Прибрежные заросли просматриваются хорошо если метров на пять… – Доложить. – Чисто!


– Лоцман, самый малый! – Есть самый малый. Сейчас они уязвимее всего: лодка RHIB – это даже не «Mark5», стандартное скоростное средство боевых пловцов, у которого есть хоть какая-то защита. Лодка уязвима, ее единственная защита – скорость и шквальный огонь. Еще скрытность, поэтому подставляться под пули у берега – не лучшая выдумка командования… – Внимание! Вижу цветной дым по правому борту, примерно три клика по фронту. – Лоцман, средний вперед! Непонятно, почему они тогда решили-таки уточнить обстановку по связи. И это – несмотря на прямой запрет командования. Возможно, сыграло роль старое, вбитое еще в учебном центре в Коронадо правило: прежде чем куда-нибудь сунуть свою задницу – подумай, как ты ее потом будешь оттуда эвакуировать. Возможно, сыграл роль наработанный потенциал недоверия. Здесь, на Амазонке, в лесах и болотах не доверяли никому и ничему. Почва могла в любую секунду провалиться под ногами – и черная вязкая трясина ждала тебя. Автомат в любой момент мог отказать, забитый грязью, – а враг не ждал и никого не щадил. Любой проводник, любой агент мог оказаться предателем и завести в ловушку, даже самый проверенный. Только своим можно было доверять – и то не всем, а только тем, с кем ты уже ходил в поле, и не раз. С группой «Кайман-четыре» они еще не работали, хотя порой слышали про нее. И поэтому надо было коечто выяснить. – Альфа-четырнадцать Кайману-четыре, прошу идентификации. Отозвались почти сразу. – Кайман-четыре – Альфе-четырнадцать, готов к процедуре. Что-то было не то… – Четвертый, вижу твой желтый дым. – Четырнадцатый, подтверждаю желтый дым. – Четвертый, прошу статус. – Четырнадцатый, статус зеленый, Чарли не наблюдаю. Райан Патон, машинист первого класса, только волей судьбы оказавшийся рядом с рацией, протянул руку и буквально сорвал гарнитуру с головы радиста. – Семь суток в аду! Быстро! В наушнике наступила тишина. Оглушительная. – К бою! Засада! И зеленая стена зарослей взорвалась огнем… Шансов у них не было. Совсем. Пристань они к берегу – все. Их просто выбили бы сосредоточенным огнем с нескольких точек и подрывом заряда, брошенного на мелководье. Они не дошли совсем немного, до дымовой шашки оставалось меньше полклика [6]. Но Патон поверил своим дурным предчувствиям и задал абоненту на той стороне вопрос, на который тот ответить не смог. Любой тюлень, прошедший Коронадо, смог бы. Значит – впереди был противник. Не верь никому и ничему… – Огонь на поражение! Команда эта была излишней – перебивая друг друга, с правого борта заговорили два крупнокалиберных пулемета и несколько автоматов морских котиков. Лодка прыгнула вперед, разгоняясь и разрывая дистанцию между ней и берегом, чтобы максимально использовать огонь крупнокалиберных пулеметов. В считаные секунды над узкой полоской воды между берегом и идущей параллельно лодкой разразился настоящий ад.


– Молния! Гидра, это Альфа-четырнадцать, мы под огнем, рандеву сорвано, как поняли! Мы под огнем, статус красный, приём! Отсутствие ответа было самым страшным – представить, что штаб не отозвался, тем более на молнию… это было… – Молния! Альфа-четырнадцать всем, кто нас слышит! Мы под огнем примерно в десяти кликах вверх по течению от Макапы, правый берег! Мы под огнем, статус красный, просим срочной поддержки, прием! Отдолбить магазин неприцельными длинными очередями по плюющейся свинцом зеленке – вот все, что успел сделать Патон. Увидел, как яркий светлячок реактивной гранаты, оставляя за собой белую полоску дыма, летит прямо к ним. Показалось, что все. Но лодка уже разгонялась, мотор выл на предельных оборотах – и светлячок миновал лодку в нескольких футах за ее кормой… Лоцман лодки предпринял опаснейший маневр – он развернул лодку на девяносто градусов, поставив ее кормой к плюющемуся свинцом берегу. Тем самым он рискнул моторами – но зато уменьшил проекцию цели для стрелков с берега и предоставил максимальный сектор обстрела для кормового пулемета. Чем и воспользовался стрелок на кормовом «Браунинге» – каждый его выстрел отдавался толчком под ложечку, вся лодка вздрагивала от каждого выстрела… Перекрещивающиеся над водной гладью нити трассеров, какие-то баржи на фарватере и панически мечущиеся по палубе буксира моряки, ведущие баржи в какой-то порт. Можно было бы спрятаться за баржи, переждать атаку, дождаться подхода подкреплений – но Хиггинс был не из тех, кто бежит от драки. И они, морские котики из Коронадо, тоже были не из таких. Элегантно развернув лодку на пятачке – так, что кормой задело проржавевшую сталь борта баржи, лоцман бросил ее во фронтальную атаку под направлением девяносто градусов к берегу, теперь открыв сектор обстрела для стрелка носового пулемета. Кормовой, израсходовав патроны, перезаряжался… Наверное, это и в самом деле страшно, когда лодка словно идет на таран берега, по пулеметному щиту щелкают пули, и ты стреляешь, мечешь стальные молнии как боггромовержец, думая только об одном – убить, пока не убили тебя. Только бы не заглох пулемет, только бы хватило патронов, только бы с той стороны не оказалось виртуоза-гранатометчика, некоторые из которых могут сбить выстрелом вертолет… Метрах в пятидесяти от берега Хиггинс элегантно развернул лодку – и в этот момент столб воды поднялся всего в паре десятков метров от левого борта, вода вспучилась в безумии взрыва, словно желая наказать тех, кто посягнул на великую реку. Но это были не боги реки, которым молились индейцы, это был брошенный в реку подрывной заряд… Волна шатнула лодку так, что пулеметчики вынуждены были схватиться за свое оружие, – но Хиггинс управление не потерял. Работая штурвалом, он выводил лодку на новый заход. – Альфа-четырнадцать, здесь Анаконда, уходи от берега. Будем работать! Скоростной катер огневой поддержки появился как раз вовремя, Гурвич вел его на близкой к предельной скорости, притирая к берегу. Уродливое, как раздувшийся труп пекари, ощетинившееся стволами корыто шло на штурмовку… – Сейчас будет жарко… – воспользовавшись передышкой, Хиггинс сделал разворот и пошел параллельно берегу в готовности прикрыть огнем катер, если каким-то чудом его сумеют остановить… С катера забухтел, закашлялся гранатомет – и черные столбы разрывов на берегу вспороли зелень листвы, уже основательно подрубленную до этого пулями. Гранатомету вторил


крупнокалиберный и спарка обычных пулеметов из рубки, установленная уже кустарно… Возможно, кого-то они и подловили. Но скорее всего – нет. Повстанцы не ввязывались в длительные бои, они знали, что североамериканцы превосходят их во всем, что такой катер можно потопить разве что морской миной или диверсионным зарядом, который они уже взорвали. И поэтому второй проход катера – газонокосилки, как мрачно шутили некоторые местные, – уже не потребовался… Закончив, Гурвич лег на другой галс и на средней скорости направился в их сторону. – Псих… – прокомментировал чуть успокоившийся лоцман. Катер сбросил ход, чуть повернул, чтобы притереться бортом… – Принимайте конец!


В опале 11 мая 2012 года САСШ, севернее Нью-Йорка Осада… На общественной дороге, у съезда на подъездную дорожку к поместью стояли фургоны с антеннами и яркими логотипами известных телекомпаний – британских, американских, австрийских. Стоило только моему «Майбаху» притормозить перед съездом, как репортеры нацелили на машину свои хищные орудия труда. «Пентакс», «Минолта»… объективы, больше похожие на телеобъективы снайперских прицелов, даже больше по размеру. Не упустить ничего, донести новость… еще один «Майбах», гражданские номера… наверное, не пройдет и пяти минут, как эти номера будут пробиты по базе данных и об этой машине узнают все – когда выпущена, кому принадлежала, кто последний владелец. Ну-ну… машина принадлежала известной инвестиционной корпорации, с головным офисом в Багдаде… пусть ищут, если хотят. Нет… я не от злости, просто надоело. Не могу понять, как можно жить в доме, постоянно находящемся в осаде таких вот хищных насекомых. Впрочем – это не мое дело… Инциденты уже были и могли быть, поэтому с этой стороны забора, окружающего поместье, стояли и машины правоохранительных органов – машины департамента местного шерифа, машина полиции штата… а вон, кажется, тот черный «Шеви Субурбан»… это машина Секретной службы САСШ, судя по широким подножкам и большому люку в крыше. По-моему, правительство САСШ и само было не радо, что все так получилось, но раз уж получилось… Я притормозил у ворот. Тут стояли специалисты из частных служб безопасности, специально нанятые для охраны Императрицы. Выглядели они – как полицейские из специальных подразделений. Опустил стекло – и снова вспышки, близко не подходили, видимо, наученные опытом, но не запечатлеть, кто приехал проведать Ее Величество, они не могли. – Вице-адмирал флота Его Императорского Величества Воронцов, извольте проверить, – я протянул специалисту по безопасности свой паспорт. Специалист по безопасности, который знал меня хотя бы потому, что я и подбирал охрану поместья, глянул на паспорт, на меня – видимо, черные орлы на погонах моей парадной формы внушили уважение, он не стал ни просить выйти из машины, ни открыть багажник (что я непременно попросил бы сделать, будь на его месте). Козырнул, вернул паспорт. – Стоянка… – Я знаю. – Сэр! – Несите службу. Дорога – довольно широкая для поместья, здесь не то что две, здесь и четыре машины могли разъехаться – петляла по парку, засаженному столетними деревьями… в основном серебристые американские ели, такие же, каких много вокруг Вашингтона и некоторых других мест. Аккуратно подстриженные газоны, прудики с черной, стоячей водой, искусно инсталлированные в окружающий мир беседки… Машин на подъездной дорожке было немного, выделялся своей имперской, величественной статью «Руссо-Балт» с маленькой копией имперского штандарта на крыле, но, судя по тому, что он был заставлен другими машинами, его долго не использовали на выезд и использовать не собирались. Зато, готовый к выезду, стоял черный «Шевроле Корвет»… дьявольская машина, настоящая бомба, двести миль в час набирает.


– Дядя Саша! – раздалось со спины, когда я запирал машину. Я обернулся – как раз для того, чтобы схватить бегущего ко мне наследника Русского императорского престола. – Большой-то какой… – Дядя Саша приехал… Бонна-француженка, которую по традиции приставили к наследнику (я бы уже не приставлял, вон какой богатырь вырос!), подбежала, запыхавшись, – за быстроногим пацаном она явно не успевала. – Ваше Высочество, нельзя называть взрослых просто по имени… – наставительно сказала она. – Миль пардон, мадам… – с уморительным прононсом отозвался наследник, которого я поставил на землю, – добрый день, Ваше Высокоблагородие. Мы поедем в Россию? С большим трудом мне удалось сохранить бесстрастное выражение лица… – Полагаю, что об этом нужно поговорить с мамой… – Тогда пусть приедет Ник. Хоть ненадолго… пожалуйста. Мне здесь совсем не с кем играть, дядя Саша… – Нельзя приставать к взрослым, Ваше Высочество… – пытаясь помочь мне, сказана бонна. Я присел на корточки перед наследником… если честно, было мне в тот момент так хреново, как давно уже не было. Натворили дел. И то, что я принял в этом самое непосредственное участие, гнетет меня еще больше. Придурок… как я додумался только организовать ту поездку. Как только ума хватило… баран тупорогий. Хотя… кадару-Ллахи ва ма ша а фа аля [7]. Некоторое время в должности наместника Его Императорского Величества в Персии дало мне многое в понимании Востока… и еще одну контузию в придачу. Если бы я не организовал, случилось бы что-то другое. И какая теперь разница рассуждать… что Аллах пожелал – то и произошло. – Черт… Как же я забыл-то… Подожди. С заговорщическим видом я открыл багажник «Майбаха», достал оттуда большую коробку. Старую… можно было бы купить, но что такое купленное! – Держи. – Ух ты… Что это? – Это такая игра. Хорошая игра, я сам в нее играл. Набор карт и кораблей, карты – про все крупные морские сражения, какие только были, про самые известные морские сражения. Морской бой называется. Я в нее в детстве играл – и вот видишь, стал адмиралом. – Здорово. – Что надо сказать? – строго спросила бонна. – Мерси, мсье… – со зверским выражением лица заявил Цесаревич. Судя по тому, как застыла в стойке бонна, за спиной кто-то был… Обернувшись, я увидел Ее Величество, на ней были старые джинсы, синий халат и резиновые перчатки, перепачканные землей. Понятно… возилась в цветнике. – Ваше Величество… – Не нужно, Александр, – Их Императорское Величество спрятала руки за спину, не давая мне выполнить положенный придворным этикетом церемониал, – у меня… грязные руки. – Мама! А дядя Саша мне подарок привез! Вот! – Цесаревич смело шагнул вперед, предъявил коробку. – А ты сказал спасибо? – Да сказал, сказал! А еще дядя Саша сказал, что мы скоро поедем в Россию! – Как вам не стыдно врать, Ваше Высочество! – взвилась бонна, – а ну-ка пойдемте! Сейчас


я вам устрою за ложь! – А я все равно поеду! – выкрикнул наследник, увлекаемый бонной в дом. – Убегу и поеду, вот увидите! Императрица старалась не смотреть на меня… а я на нее. – Вы от него, Александр? – наконец спросила она. – Ваше Императорское Величество, вам должно быть известно, что с определенного времени я нахожусь не только в отставке, но и в опале. Если бы Его Величество пожелал отправить Вам послание – на роль гонца он подобрал бы кого-либо другого. Я не был приглашен ко двору в течение последних нескольких лет… Их Императорское Величество сняла перчатки, бросила прямо на дорожку. – Пойдемте. Пройдя мимо безмолвных стражей, охраняющих покой Российской Государыни, мы прошли в дом с черного входа. Я не знал, что и где расположено в этом доме, но судя по размерам и обстановке той комнаты, в которую меня привела Ее Величество, – это было что-то вроде малой гостиной. Совсем малой, человек на десять. – Присаживайтесь. Вам побольше льда? – Ее Величество в деле смешивания напитков предпочитала обходиться без слуг. – Ваше Величество, со времени последней контузии я стараюсь не пить ничего крепче родниковой воды. Триста килограммов взрывчатки в припаркованной машине, двойной механизм инициации с лазерным каналом, более ста погибших. Может быть, когда-нибудь и расскажу. – Ах да… Тогда содовую, если не возражаете. Со льдом. – Было бы просто замечательно… Для себя Их Императорское Величество смешала коктейль с водкой и льдом. Водки, на мой взгляд, могло бы быть и поменьше, льда побольше. Было больно на это смотреть… – Так чем же мы обязаны вашему визиту? – Государыня пристально рассматривала меня и не торопилась пить из своего бокала. – Ваше Императорское Величество… находясь в Североамериканских Соединенных Штатах проездом, я, как русский дворянин и офицер, не мог не отдать визит Высочайшей Особе, находящейся в той же стране. – Высочайшей Особе… – Высочайшей Особе, Ваше Величество. Вы были, есть и будете законной супругой Его Императорского Величества Николая Третьего, и так будет, пока стоит земля. Государыня рассмеялась… горько. – Боюсь, визит ко мне не прибавит вам популярности при дворе, Александр. Ныне все норовят запечатлеть поцелуй совсем на другой руке. – Ваше Величество, я не ищу популярности при дворе и не равняюсь по глубине морального падения на других людей. В России есть только одна Царствующая Императрица и мать наследника Цесаревича. – Я слышала, что может быть и две… – Две никак не может быть, Ваше Величество. Ни дворянские собрания, ни Георгиевская дума, ни церковь никогда не примут такого неприкрытого позора! – Уверены? При дворе говорят иное. – Уверен. Если произойдет подобное – я откажусь от дворянства и уверен, что многие поступят так же. Подобное безумие не может быть терпимо. Государыня наконец-то отхлебнула из своего бокала. У нее появились морщины в уголках глаз. Поросенок… ублюдок. Набить бы морду, как в старые времена…


– Вы… непреклонны, Александр. – Каков есть, Ваше Величество… – Вы все… – Государыня смотрела как будто сквозь меня… – непреклонны. Люди, сделанные из стали. Люди… уверенные в своей правоте. Я не мог понять смысл этих слов. – Что вы подарили Павлу? – Морской бой, Ваше Величество. В эту игру играл когда-то я сам. Теперь она мне уже не нужна… – А как же Николай? – У Николая есть подарки от меня. – Морской бой… – задумчиво сказала Государыня. Произошедшее дальше меня потрясло: прежде чем я успел что-то предпринять, Государыня поставила бокал на столик и… рухнула передо мной на колени. – Умоляю… Александр… я знаю, вас послушают… дворяне… Синод… Пусть нас просто оставят в покое… пусть нас… – Ваше Величество… – Нет… не трогайте меня… выслушайте. Я не хочу, чтобы мой сын был наследником. Пусть рожает эта… пусть ее сын будет наследником. Она… хотела этого и получила… пусть будет так… Я не хочу… понимаете… не хочу… я подпишу все, что нужно… не хочу. Мне наконец-то удалось поднять потерявшую себя женщину, усадить ее обратно на диван. Что делать – я не знал. – Ваше Величество, почему вы хотите лишить своего сына законных прав на престол? Почему вы хотите лишить Россию власти? – Я думаю не… о России. Я думаю… о моем сыне. Знаете, с чем он играет? – Не знаю… – Он играет с пневматической винтовкой… это с семи лет его любимая игрушка. Он просит у меня настоящую… – Полагаю, желание мальчика поиграть с винтовкой – нормальное желание. Он представляет себе, что защищает кого-то. Разве это плохо – защищать? – Плохо… у меня нет сына. У меня на руках наследник престола. Он делает все, чего вы от него хотите… вы, жесткие и непреклонные мужчины. Вы… Николай и все вы отняли его у меня. Даже здесь он мне не принадлежит. – Ваше Величество… Государыня подняла на меня глаза. Трудно было усомниться в природе этого взгляда. В конце концов, этот взгляд и сейчас очаровывал миллионы, и многие бы отдали все, что у них есть, за такой взгляд. Но не я. В роду Воронцовых не было подлецов. А сейчас я имею возможность сделать подлость, великую подлость. Нет… Николаю я уподобляться не буду. Нет нужды равняться на других в моральном падении. – Ваше Величество… – повторил я. Государыня чуть отодвинулась от меня. Она все поняла. – Жесткие и непреклонные мужчины… – с горечью повторила она, – уверенные в своей правоте. Мужчины, несущие свою честь как знамя. Как же я тогда ошибалась… – Какие есть, Ваше Величество, – козырнул я, сам находясь в смятенных и сильно расстроенных чувствах. – Идите, Александр… Спасибо за визит… и за подарок Павлу. Уверена, ему понравится


играть в морской бой. – Честь имею, Ваше Величество. Выходя, я услышал звуки, которые бы предпочел не слышать, – Государыня плакала. Черт возьми, почему я все и всегда делаю не так? Когда я отпирал «Майбах», я услышал, как кто-то постучал по крылу. Обойдя вокруг машины, я увидел наследника, он прятался за ней. – Павел, ты что здесь делаешь? – Прячусь… не говорите никому. – Не скажу. А можно с тобой прятаться? – Нет… увидят. Дядя Саша, скажите, почему нам нельзя поехать в Россию? Ну и как ответить на этот вопрос двенадцатилетнему пацану? Ему ведь и в самом деле не с кем играть в этом поместье. – Павел… в жизни получается так, что не всегда ты находишься там, где хочешь, и с теми, с кем хочешь. И делаешь то, что ты хочешь. Но если ты должен, ты делаешь то, что ты должен, и там, где ты должен. Воспринимай это… как задание. Шпионское задание в чужой стране. Господи, что я несу? – Дядя Саша, а папа меня любит? Да… если меня из этого поместья не вынесут на носилках – это будет очень хорошо. Я присел перед Наследником на корточки, чтобы смотреть ему в глаза. – Папа тебя очень любит. Папа не может тебя не любить, потому что ты один у папы. И папа у тебя тоже один. – А почему он тогда не любит маму? Почему мама у папы не одна? Боже мой… – Павел, ты мне веришь? Ты веришь мне? – Верю, сударь. – Тогда послушай меня. Папа… любит и маму. Просто папа запутался, и очень сильно. Папа очень упрямый, и когда ему говорят, что он поступает неправильно, он продолжает поступать неправильно просто из… своего упрямства. Но это неправильно, Павел… никто не имеет права поступать неправильно, даже Император. Понимаешь? Все должны поступать правильно. Не знаю, понял ли меня Павел, но он нахмурился и сказал: – Я никому не позволю обижать маму. Даже папе. А эту… я просто убью. Убью и все. Господи… Господь Всеблагой, так вот зачем ты просишь винтовку. Николай… гад, что же ты творишь-то?! – Вот что, Павел. Ты не должен так думать. Помимо папы есть и дворяне. Есть честные дворяне, которые укажут папе на то, что так делать нельзя. Но ты не должен никого убивать. Ты будущий монарх, и дворяне поддержат тебя, если увидят, что ты поступаешь правильно. А убивать – неправильно. Понял? Раздался шум, я посмотрел поверх багажника и заметил, что бонна вышла и смотрит в мою сторону. – Беги. Кажется, нас заметили… Будущий император козырнул мне как сумел: – Честь имею, сударь. – Честь имею. Беги. И не хулигань. Наследник повернулся и отчаянно ломанулся в кусты, которыми опоясывалась стоянка для машин. Под пристальным взглядом бонны я встал, открыл багажник, сделал вид, что туда что-то


кладу. Потом – достал ветошь, вытер руки. Я просто проверял, что с колесом, у меня спустило колесо. Ничего более… Вот так вот. Вот до чего мы дожились. Ехали, ехали и… приехали. Это снова я, Александр Воронцов, вице-адмирал Флота Его Императорского Величества – только теперь уже в отставке. Человек, оторвавшийся от Родины, от корней. Грин-карта, которая у меня есть, – это всего лишь разрешение здесь жить, Северная Америка никогда не была моей родиной и не станет ею. А в России я не был уже два года. Почему? Спросите что-нибудь полегче, может, и отвечу. Теперь я представляю собой нечто вроде бизнесмена. Торговля оружием и решение вопросов безопасности. Вдобавок и консультант СРС. Внештатный, конечно же, никто не примет в штат разведывательной службы человека с такой биографией, как у меня, лучше сразу заявление об отставке написать. Проблемы, которые я решаю, относятся теперь к обеим Америкам – Северной и в основном – Южной. Сюда я прилетел из Каракаса на несколько дней – просто отдохнуть. Находясь в САСШ, я, конечно же, не мог не отдать визит Ее Императорскому Величеству, которая после известных событий покинула Россию и теперь живет здесь вместе с наследником. Ее Высочество принцесса Мария осталась в России с отцом, на попечении нянек. Про развод, конечно же, никто не говорит – но Августейшей семьи больше нет. Не в смысле Августейшей, а в смысле семьи – распалась семья в самом житейском смысле. В этом во всем виноват и я тоже. Косвенно – но это не дает мне покоя. Кабы знать, кабы ведать… Сев в машину, я выехал с территории поместья, но через некоторое время был вынужден затормозить у первой же забегаловки. Если так ехать – рано или поздно врежешься в восемнадцатиколесную фуру, и на этом закончится твоя жизнь. Непутевая… Болела голова – но это не от контузии, с нею-то я справился, у меня голова крепкая. От ощущения непоправимости прошлого, бессмысленности настоящего и кошмарности будущего. Вот так вот – три в одном. Местные фермеры, заруливающие в забегаловку отведать пулярки [8]по рецепту полковника Сандерса, недоуменно косились на мой «Майбах» – такие машины здесь не останавливались, их владельцы питались в других местах. Ну и черт с ними, пусть косятся… Решив, что лучше пока никуда не ехать, я включил компьютер, удобно расположенный прямо на передней панели «Майбаха», вышел в Интернет. Чтобы не сидеть и думать о том, о чем думать не следует, лучше потратить минут пятнадцать – двадцать на приведение дел в порядок. Как у любого человека, скрытного и занимающегося требующими секретности делами, у меня было шесть действующих электронных почтовых ящиков, расположенных в разных странах, у разных провайдеров и даже на разных языках – русском, английском, французском, германском. Работать в Интернете, выходя в него с арендованной машины, хорошо – след ни к кому не приведет, «Майбах» я беру в аренду по корпоративной карте и расплачиваюсь от имени корпорации. Проверил русский ящик – ничего, он у меня спящий. Все три английских – как обычно, полно спама, хватает сообщений и по делам – но ничего такого, что требовало бы немедленного ответа, займусь этим вечером. Французский ящик тоже спящий, немецкий… В немецком было послание. Подписанное одной только буквой – К. Его я смотреть не стал – в конце концов, хватит уже. Я тоже человек. Basta.


Подготовка 18 июля 2009 года Особый район Российской империи на Дальнем Востоке КВЖД. Двадцать один километр от демилитаризованной зоны. – Дай сигарету… Вместо сигареты решившему закурить казачине прилетел смачный подзатыльник от вахмистра, который, как оказалось, ехал рядом, а казак Быстрицкий даже не услышал этого. Впрочем, не было в этом ничего удивительного – есаул перед выходом надел на ноги своего коня специальные чулки, заглушающие звук копыт. Раньше тряпками обматывали – теперь вот… за казенный кошт чулки эти выдают… – Казак третьего года службы Быстрицкий!!! Вечернюю тишь демилитаризованной зоны покрыл раскатистый рык урядника. – Я! – Казак, несмотря на то что удар был тяжелым, увесистым, умудрился сохранить посадку и даже принял нечто похожее на стойку «смирно». – Покурить захотелось? – зловеще сказал урядник. – Правила забыл, стервец? Я тебя чему в прошлом году в лагерях учил? – Никак нет, господин урядник, не забыл! – на едином дыхании отчеканил провинившийся казак. – То-то же. Как приедем – два наряда. – Есть два наряда, господин урядник! Правило было простое: до первого унтер-офицерского чина курить нельзя. Совсем. Вот как произведут в унтер-офицеры – тогда смоли. А так – нельзя. Вообще в армии, как и во всей Российской империи, курение не поощрялось, но в армии, а также и в казачьих войсках это довели до абсурда. Для казака сигарета, подаренная унтер-офицером за образцовое несение службы, например, была как милость, а уж целая пачка – праздник. Впрочем, были и те, кто в самом деле не курил. Группа патруля – восемь человек, автоматы, снайперская винтовка, пулемет – ехала по внешнему периметру Дороги. Именно так, с большой буквы – Дороги, потому что КВЖД здесь была всем, без дороги здесь не было бы России. В первом году нового тысячелетия в присутствии Его Императорского Величества был сдан в эксплуатацию «скоростной путь» КВЖД аж до самой Читы, сейчас заканчивалась реконструкция пути до Иркутска с расширением моста через Байкал. Этот проект гражданского инженера десятого класса Леонтия Кабаладзе дал буквально вторую жизнь умиравшей, не выдерживающей конкуренции со стратегической дорогой Берлин – Владивосток дороге. Основным конкурентным преимуществом КВЖД теперь была скорость. Две особые ветки, проложенные где-то параллельно основному пути, а где-то и отходящие от него, – на всем протяжении дороги были накрыты легким, но прочным куполом, и получалось нечто вроде метро. Если по стратегической железной дороге груз шел со скоростью в сто – сто тридцать километров в час, то тут в прошлом году рекордный состав прошел со средней скоростью двести тридцать шесть километров в час. Скорость – вот чем брала эта дорога, она почти не имела остановок, на ней


эксплуатировались мощные, сверхсовременные электровозы, а из-под купола отсасывался воздух для сокращения аэродинамического сопротивления несущемуся составу. Купцы моментально смекнули, какие новые преимущества приносит эта дорога, и контейнерный грузооборот Порт-Артура за это время вырос на сто восемьдесят процентов. Потом, в Чите, контейнеры быстро перегружали на вагоны стратегической дороги. Даже пассажиры, привыкшие к роскоши и комфорту стратегической, все чаще заказывали отдельный билет на «скоростной». От автора Здесь надо пояснить подробнее. Граница Российской империи в этом регионе проходила намного южнее, чем сейчас проходит граница СССР и РФ. Весь район к северу от КВЖД, сама КВЖД, а также кое-какие районы южнее находились под контролем Российской империи, Дальний (Дайрен) и Порт-Артур тоже были под контролем России. Эти территории были выделены в отдельный район и управлялись специальным наместником Его Величества. Все это стало результатом войны, которую не признавали историки и которая едва не переросла во Вторую мировую с массированным применением ядерного оружия. Официально это был ряд не связанных между собой конфликтов – американцы называли это Тихоокеанской войной, русские – второй Русско-японской, англичане – Восточной. Она длилась почти двадцать лет, с шестьдесят четвертого по восемьдесят второй, с резким обострением как раз в восемьдесят втором, когда в Польше бушевал страшный мятеж, русская армия в этот момент готовилась к броску на Пекин, а русский Тихоокеанский флот, усиленный прошедшими Севморпутем кораблями, готовился к чудовищной битве в Японском море с кораблями Японского Императорского флота. Бросок на Пекин не состоялся, атомная бомбардировка Владивостока и Николаевска-Уссурийского тоже, не состоялась и битва в Японском море. Был заключен мир при посредничестве Священной Римской империи, по которому Россия приобрела территории, американцам не удалось отстоять Вьетнам и Лаос – но удалось сделать их независимыми, японцам удалось отстоять внешний оборонительный периметр, а американцы сохранили свои права на Панаму и Гавайи. Эта война шла на очень большом участке, львиную долю времени представлялась в виде мелких, локальных конфликтов и мятежей, поэтому ее и не признают как единую войну. Но тем не менее – это была единая война, едва не закончившаяся общемировой катастрофой. И все бы ничего – да была одна беда. Террористы. Япония так и не смирилась с поражением во второй Русско-японской. В континентальной Японии черт знает что творилось, японцы искусственно поддерживали бардак и не допускали объединения здоровых сил страны, чтобы сбросить ненавистное иностранное иго, – в этом они всецело следовали рецептам своей старой, мудрой и циничной покровительницы Британии. Разделяй – и властвуй. Так появилось «Общество железного дракона», которое решило избрать своей целью освобождение китайских земель, оккупированных Российской империей. В сущности, «Общество Железного дракона» было одним из многих проектов японской военной разведки Кемпетай, скорее даже крышей, используя которую японские офицеры могли проникать на территорию России и совершать там диверсии. Вот потому-то и пылит сейчас по едва заметной тропинке казачий отряд, вот почему и парит над дорогой беспилотный летательный аппарат – он следит постоянно, а казаки делают два обхода в день, каждый раз без какой-либо системы, когда вздумается – потому что чутье и нюх опытного, много повидавшего человека не заменит


никакой летающий глаз. А так – это была плодороднейшая, красивейшая земля, слева вдалеке виднелись отроги Сунгарского хребта, справа, примерно километр с небольшим, – серая кольчатая змея скоростного пути, едва слышный, но все-таки слышный, неумолкающий гул вентиляторов, ровный шум проходящих составов. Слева – зона отчуждения, где местные китайцы умудрились насадить картошки (кстати, хорошая запретная зона, если кто полезет к путям, китайцы за свою картошку…), справа – кажущееся бескрайним золотистое пшеничное поле с тяжелыми колосьями. Убирать должны были начать со дня на день… И птица… нерусская, что-то тоскливо кричащая над неубранным хлебным полем. – Тоскует… – сказал кто-то из казаков, провожая ее взглядом. Конь урядника, старшего патруля, умнейший, выезженный Демон, внезапно остановился и уставился куда-то в поле, нервно перебирая ногами на месте. – Стой! – подал команду урядник. Казаки моментально развернулись боевым порядком, прикрывая сектора огня. Им предлагали пересесть на внедорожники, проблем с этим не было – но они упорно отказывались. Внедорожник – его покупать надо – надо, ремонтировать надо – надо, бензин надо – опять надо. Не напасешься, в общем. А конь – он и пропитаться себе летом найдет, и ремонтировать его не надо, если с умом ездить, от кобылы тебе и жеребята будут. Одна выгода, понимаешь. Не говоря уж о том, что такие кони, как Демон, везут тебя, снаряги килограммов шестьдесят-семьдесят и умные, как служебно-розыскная собака – все неладное чуют и о том тебе знак дадут. Урядник склонился к уху коня, похлопал его по лоснящейся шее. – Что, Демон? – спросил он. Конь фыркнул и помотал головой. У коня и его хозяина был собственный, особый, непонятный посторонним язык. Так конь дал знать хозяину, что в поле чужой. – Быстрицкий, Гуров – у лошадей! Остальным спешиться, дистанция двадцать метров, начать прочесывание. Гуров, сообщи куренному – здесь неладно. – Есть! Защелкали автоматные предохранители – места здесь были неспокойные, поэтому казаки, выходя на патрулирование, всегда досылали патрон в патронник. Группа казаков редкой цепью выстроилась у дороги, у кромки поля. Собственно говоря, никто не ожидал особо плохого – наверняка контрабандисты с опиумом, каким-то образом прошедшие демилитаризованную зону. Но могло быть всякое. – Смотреть под ноги. Перекличка каждые две минуты. Пошли. С шорохом расступилась перед казаками спело-желтая гладь поля… – Нашел! Урядник резко повернулся на крик казака. – Что? Казак Пахомов с ликующим видом поднял из желтого моря драный, старый сапог. – Сапог, господин урядник. Урядник погрозил кулаком. – Вот я тебя нагайкой, враз дурковать отучишься! Над полем быстрыми, порскающими из-под ног птицами летела перекличка казаков. – Михеев! – Воротынцев!


– Скрипников! Михеев, который с утра тоже был каким-то не по чину веселым – видно, к розгам, шедший на левом фланге у урядника, решил «разбавить тишину». – Господин урядник! А правда, что тут ниндзя водятся? – Какие такие низзя? – Да ниндзя, господин урядник. Эти… японские самураи в черном. По ночам шастают. – Тьфу, пропасть. Это кто тебе сказал? – Да Бакаев надысь гутарил. – Бакаев… Бакаев бы еще больше гяолана [9]пил, так ему не то что самураи в черном, ему бы слоны в розовом померещились, прости… Михеев не сразу понял, что что-то неладно. Только через пару секунд он осознал, что фраза не закончена, повернулся – и не увидел своего урядника. – Владимир Павлович! – не нашел ничего лучшего, как позвать его. Что-то черное пружиной взметнулось из ржи, оттуда, где он только что прошел, по горлу резанула удавка. Одновременно неизвестный каким-то совершенно безумным ударом ногой сумел выбить из автомата магазин. Михеев попытался ударить назад локтем – но сильный, костяной удар в затылок моментально выбил из казака сознание. – Э, смотри! Быстрицкий, сошедший с коня, чтобы дать ему отдохнуть, вдруг увидел, что троих казаков, отошедших от края полевой дороги метров на сто, уже нет, а еще трое с кем-то сражаются, и похоже, что безуспешно. – Гур, огонь! Ответа не последовало. Забеспокоились кони, Быстрицкий повернулся, потеряв секунду, и увидел – пулеметчик навзничь лежит в дорожной пыли, оружия рядом с ним нет. Он вскинул винтовку, чтобы хоть чем-то помочь тем, кто безнадежно боролся в поле, да хоть просто выстрелом сигнал подать – и тут что-то ударило его в шею. В следующее мгновение он упал, не в силах пошевелить даже пальцем, чтобы нажать на спусковой крючок. Пока что он был в сознании – и с удивлением и ужасом видел, как к нему приближается человек, вида такого, словно он встал из земли, из жирной черной земли, которая так хорошо родит картошку и пшеницу. Он был в грязи с головы до ног, блестели только глаза, в руках у него было что-то вроде трости. Потом он перестал видеть и это… «Сикорский – пятьдесят девять», квадратный, уродливый, с двумя винтами один над другим и торчащими из десантного отсека стволами скорострельных пулеметов, приземлился прямо посреди дороги, до полусмерти напугав лошадей – они бросились бы опрометью от этой страшной черной летающей машины, если бы не путы на ногах и не крепкая рука, которая держала их. Чуть в сторонке лежали и сидели связанные казаки, у тех, кто их охранял, было оружие казаков. Из десантного отсека вертолета выпрыгнули двое – седой, среднего роста, с черными, без единого проблеска седины короткими офицерскими усами русский, и кореец, низенький, щуплый, с виду ничего из себя не представляющий, но крепкий, как стальной трос. Четверо – все как на подбор роста среднего и чуть выше среднего, одетые в простые черные костюмы наподобие тренировочных, черные сапоги с мягкими подошвами, с масками на головах – моментально выстроились, отдали честь. Потом один сделал уставные «два шага вперед». – Господин старший инструктор, задание выполнено, потерь в группе нет! Доложил


гардемарин Островский! Инструктор покачал головой: – Задание ни хрена не выполнено! Они успели сообщить в штаб, перед тем как вы их взяли. Вы привлекли их внимание и провалились! Теперь в штабе ждут доклада, если его не будет – поднимется тревога! Гардемарин отчаянно посмотрел на инструктора: – Но, господин старший инструктор, весь патруль захвачен живым. Мы можем заставить… – Ты дурак! Дурак! Японцы, с которыми вам придется иметь дело, – их не заставишь! Ты будешь отрезать им пальцы один за другим – а они будут смеяться тебе в лицо и говорить «Да здравствует Император!». Они не боятся смерти, для них бесчестие страшнее смерти! Ты должен был найти способ, как снять патруль еще на дороге! Ты провалил задание! – Так точно! – Ты провалил задание! – еще громче сказал офицер. – Ты погиб сам и погубил своих людей! – Так точно, господин старший инструктор!!! – изо всех сил выкрикнул кадет. Офицер внезапно потерял интерес к кадету, повернулся к корейцу. – Это лучшие? – презрительно сказал он. – Группа подготовлена плохо. Если остальные подготовлены еще хуже – у нас большие проблемы. Возвращаемся. Офицер достал из-за пояса нож, бросил его на землю, потом повернулся и пошел к вертолету. Следом пошел кореец. Поднимая пыль, вертолет быстро взлетел, скорее даже не взлетел – а прыгнул в темнеющее небо, как бабочка. Один из «ниндзя» снял маску, это оказался пацан лет восемнадцати, то ли китаец, то ли кореец, то ли японец. – Мы не выполнили задание, – сказал он по-русски. Тот, кто докладывал, повернулся, скомандовал: – Построиться! За мной, бегом марш! Маленький отряд сорвался с места. Они бежали тем особенным бегом, какому научил их Ко: когда ты бежишь так, человек должен присмотреться, чтобы увидеть тебя, даже если ты бежишь на ровном месте в ста метрах от него. Это было особое умение, оно передавалось в тайных обществах Кореи, издревле сопротивлявшейся захватчикам. Примерно минут через десять казакам удалось подобрать брошенный для них нож, перерезать путы одному из них на руках, потом освобожденный освободил остальных, вскочил и, грязно выругавшись, бросился к оружию. Чуть в стороне тревожно прядали ушами, переступали с места на место нервничающие кони. – Ах, б… – Ат-ставить! Урядник, уже поднявшийся с земли, посмотрел в ту сторону, куда убежали эти самые. За десять минут невозможно было убежать далеко, да и солнце светило – но этих видно не было. – Ниндзя… так их мать! До лагеря, до которого группе гардемаринов предстояло добраться, было пятнадцать верст пути. Мастер Ко, сухощавый, без возраста, как и все корейцы, в простом черном костюме – широкие штаны, борцовская куртка, косынка на голове, мягкие полусапожки с кожаной подошвой – единственное из униформы русского морского спецназа, которое он носил, – стоит перед коротким четырехшереножным строем. Четыре шеренги по пять пацанов-гардемаринов в


каждой, оружия нет, знаков различия тоже нет. Все те же борцовские костюмы, только белые. Поровну – узких глаз китайцев, корейцев, монголов, и обычных – русских, казаков. Все пацаны почти одного роста – в морской спецназ не берут выше метра семидесяти пяти, что связано с возможностью транспортировки на подводных лодках и абордажными боями… – Вы все… – мастер Ко говорит без экспрессии, спокойно, этим он отличается от любящих поорать других инструкторов, – пока еще не воины. Даже не бойцы. Чтобы стать бойцами, вам не просто нужно уметь бить руками и ногами, вам надо понимать, для чего вы это делаете. Ну, а для того, чтобы стать воинами… Мастер Ко прерывается, осматривает строй. Никто еще не понимает. Все они насмотрелись приключенческих боевиков, пошли в скауты, потом выбились по скаутской лестнице в разведчики и командиры отрядов, потом прошли вступительные испытания. Они, кстати, не такие суровые, суровостью испытаний и запредельными нагрузками ничего не решишь. Первичный отбор проходят еще в скаутском отряде, там годами доказывают скаут-мастеру и другим пацанам и девчонкам, что ты достоин. Что если тебя выберут разведчиком или командиром – отряд не сгинет, не оплошает, дойдет и вернется. Это не проверить никакими испытаниями, человек (еще маленький человек) проверяется в скаутах годами, в самых разных ситуациях, там он всегда на глазах самых строгих экзаменаторов – своих сверстников. Пацанский мир – он очень жестокий, в нем нет места жалости к тем, кто не справился, выбился из строя, подставил, кто не такой, как все, и этим гордится. Только те, кто сумел завоевать уважение и доверие, кто доказал – только из тех отбирают гардемаринов для дальнейшего обучения, которые здесь стоят перед мастером Ко. Но они еще не понимают… ничего еще не понимают… Когда во время прошлых думских слушаний бюджет сверстать без дефицита не удалось – огромные деньги уходили на реинтеграцию Польши и Персии, там строили, восстанавливали, создавали нормальную жизнь, нужно было делать это быстро, чтобы никто не смел сказать, что раньше было лучше, – так вот, когда группа депутатов выдвинула идею сократить расходы на детско-юношеское воспитание, Его Величество, сам отслуживший и знающий, что к чему, отреагировал неожиданно резко. В отличие от своего всегда выдержанного отца он иногда взрывался и переходил на общенародный говор, неприемлемый в стенах Думы, – так вот, Его Величество пододвинул к себе микрофон и сказал: «Хороший садовник по необходимости обрезает ветки дерева – но нужно быть полным идиотом, чтобы начать обрезать корни». Предложение не прошло. Нет, не понимают… – …Чтобы стать воинами, вам нужно научиться умирать. Только тот, кто каждую минуту, каждую секунду готов умереть – только тот воин! Мастер Ко снова оглядывает строй. По-прежнему не понимают. Но поймут. Обязательно поймут… – Разбиться на пары! Я хочу посмотреть, кто из вас чего стоит в рукопашной. Удушающие, удары в пах, скручивающие на шею запрещены. Остальное – можно. Деритесь так, как вы умеете драться! Начали! – Я никогда не смогу… Костяшки пальцев – грязное месиво, кровь, остатки кожи и крупный речной песок. Перед пацаном – большая бочка, наполненная этим самым песком. – Сможешь… – мастер Ко улыбается, – боли нет. Забудь про боль, она тебе просто кажется. Боль – это всего лишь страх твоего организма. Страх перед этим песком. Скажи – разве ты


боишься речного песка? – Никак нет. – Тогда начинай. Тебе осталось лишь четырнадцать раз. Боли нет, запомни это и повторяй про себя. Боли нет… Боли нет… Боли нет… И пацан снова втыкает кулак в грязное месиво песка. Рядом стоит бочка с крупной речной галькой. Это – следующий этап. – Автомат двухсредный специальныйАДС «Морской волк» [10]пришел на смену автомату «Морской Лев». В отличие от своего предшественника, он стреляет что под водой, что на берегу спецпатронами стандартной длины, для него не нужны два типа магазинов! Единственное, что должен сделать боевой пловец перед выходом на сушу, – это переключить тип работы газоотводной автоматики из положения «вода» в положение «суша». Вот здесь! Капитан второго ранга Мирзаев, горец, каким-то чудом попавший в подразделение боевых пловцов и награжденный в мирное время двумя военно-морскими крестами, белозубо улыбается – и тут же взрывается криком: – Если вы этого не сделаете, автомат откажет, а возможно, и разорвет. И тогда – лучше, если вас перережет пополам пулемет с берега, чем потом вы, разгильдяи, попадетесь ко мне в руки! Что встали – на позиции! Проверить переключатель среды – положение «суша»! Примкнуть магазины! Доложить готовность! Одиночными по движущимся целям – начали! Мотобот. Траверз Поста святой Ольги. Сумрачное, серо-зеленое море, в лицо хлещет солеными брызгами ветер. Погода не сказать что хорошая. Мотобот, перегруженный за ватерлинию, стоит носом к волне, идет малым, когда идет особо сильная волна – вода перекатывается с носа до самой кормы. Прохладная, соленая стихия обитания «морских львов» – диверсантов-подводников. Мичмана и старшины – настоящие, с острова Русский, живые, во плоти, – надев свои акваланги, проверяют акваланги курсантов. За каждым закреплен свой курсант, каждый идет в паре, отвечает за своего курсанта – иначе нельзя, сдуру кессонку [11]только так можно схватить. Море шуток не любит и не воспринимает. Гардемарин Островский идет в паре с мичманом Тишко – белозубый, как и все боевые пловцы [12], он проверяет в последний раз регуляторы смеси на аппарате гардемарина. – Во-о-от так. Лучше два раза перепроверить, чем потом в госпитале с кессонкой валяться. Сколько будет твоя декомпрессия при погружении на сотку на пятнадцати метрах? – Четыре минуты по таблице Хана, господин мичман! – Молодец. А смесь? – Двенадцать на пятьдесят шесть! – Снова молодец. Но лучше на такую глубину не лазать. Не хрен там делать. И мичман задорно подмигивает. – Двинем сегодня на спуск? – А командование? – А хрен с ним… Все равно вертолет раньше двадцати двух не придет. На заливаемую солеными потоками воды палубу выходит старший инструктор Безбородько, он обладает каким-то поразительным умением держаться на палубе раскачивающегося мотобота без рук. В руках – мегафон. – Личному составу – на исходные! – раздается над волнующимся морем. Маску на рожу, регулятор в крайнее положение – смесь пошла, ты уже на «искусственном


дыхании». Слегка закладывает уши. Чуть ли не ползком гардемарины перебираются к своим инструкторам – те уже сидят на бортах мотобота, спинами к морю. Все это сильно напоминает, как птицы садятся на провода, собираются на них перед тем, как лететь в дальние края. Чтобы не вывалиться так за борт, тем более что полные баллоны тянут тебя в бездну, а мотобот шатает, – курсанты держатся изо всех сил. – Сброс! Мгновение полета – и прохладная пучина принимает их в свои объятья. Лазаревская. Спуск к порту, к спортивной гавани. Гомон, пахнет рыбой, как и во всем Владивостоке. Полно рыбных кафе, икрой здесь можно разжиться по цене в три, а в сезон – в двадцать раз дешевле, чем в Санкт-Петербурге. Много машин, если подняться повыше, то будет виден громадный мост адмирала Макарова – мост на остров Русский. С тех пор как его проложили, там полный бардак и рассекречивание объектов, принадлежащих диверсионной службе Флота Тихого океана. Полным ходом строится еще одна база как раз рядом с Постом святой Ольги, это оттуда они сегодня ходили в море. Гардемарин вместе с мичманом сегодня – по выходной форме, гардемарину она не положена, но баталер сварганил, у хорошего баталера всегда найдется запас. Форма – это одно из непременных условий, без нее на спуске ловить нечего. Второе непременное условие – это хорошо подвешенный язык и богатое воображение. Рядом – две барышни, обеим – лет по шестнадцать. Последний курс гимназии. Прямо в форме – темно-синие платьица, белые носочки. В руках у дам китайские коктейли, их «устроил» хорошо все понимающий Ван – хозяин сего почтенного заведения, из-за этих коктейлей в его заведении всегда не протолкнуться – и все парами. Все дело в том, что пьется коктейль как легкое вино, а вот последствия от него куда серьезнее. Мичман предупредил своего молодого, неопытного напарника, чтобы больше четверти стакана он ни в коем случае не пил, а при необходимости – незаметно отливал, и даже показал, как это незаметно делать. Сказал он и еще кое-что, что я здесь приводить не буду – уши повянут, если вы, конечно, не моряк. Сегодня мичман в ударе – барышни зачарованно внимают его рассказу о «крайнем» заходе в Токио, как он попал в дурной квартал и еле выбрался оттуда, преследуемый разъяренными якудза, японскими бандитами. Корабль уже отвалил от пристани, и ему пришлось прыгать в воду – и там отдали шторм-трап и подняли его – все это под пулями. Ну и… комендоры корабля внакладе тоже не остались. Гардемарин Островский уже достаточно «в теме» по флотским делам, чтобы понять – мичман врет. Но красиво врет! Мичман дважды кашляет – готовность. Предложить барышням прогуляться по набережной должен именно он, у него еще полудетское лицо, и его приглашение не вызовет подозрений, не то что приглашение взрослого мужика. С набережной можно сойти на пляж – а там и домики купальные на самом краю есть. Пустые… Ночь. Свет фонарей на мокром песке, крики. Тяжелое дыхание и вязкий сырой песок под ногами… – Падлы… Давай, салага, туда… Бегом! – Господин мичман, я китель забыл. – Черт… Поздно уже, побежали… С обратной стороны, у мыса, по заброшенной дороге продвигается внедорожник, фараискатель жадно шарит по пляжу. Сине-красная круговерть над кабиной. – А, черт…


Мичман остановился так, что песок полетел, затравленно глянул на полицейский внедорожник. Путь к пригороду был перекрыт. – Ну, салага, сдаемся? Или еще повоюем? Гардемарин Островский сел на песок рядом, тяжело дыша. Безумие какое-то, вторая в его жизни девчонка – и тут такое. Собственные полицейские их травят, как волков. – Что скажешь? – Воюем… Луч мазнул краем по ним, прошел мимо. Потом остановился – и хищно метнулся к ним. – Вон они! Гардемарин Островский затравленно глянул на далекие огни острова Русский. И – отчаянно бросился в воду. – Вот следы, господин исправник. Толстый, карикатурно усатый исправник присел на мокром песке, зачем-то потрогал вмятины от ног руками. Проследил их взглядом – до кромки воды. – Ушли, сукины дети. По воде ушли… – раздосадованно сказал он. К группе полицейских и служителей пляжа подбежал молодой, курносый жандарм, на коротком поводке у него нервничала овчарка. – Господин исправник… – Поздно… – сказал огорченно исправник проводнику СРС [13], – если, конечно, твоя псина с воды не умеет следы читать. Пойдемте. Остров Русский… Твердыня, прикрывающая Владивосток с моря, больше половины которой отдано в распоряжение флота. В тридцатые тут были поставлены орудия береговой обороны, сейчас их не было – но остров не был демилитаризован, как на том настаивали японцы. Постоянно велись какие-то работы, копались новые тоннели и подземные казематы, все они были способны выдержать падение самой мощной авиабомбы или удар оружия главного калибра Японского императорского флота. На острове Русский – пока что основная база диверсионной службы Тихоокеанского Его Императорского Величества флота. Третий уровень. Двадцать восемь метров под землей, бункер – старый, пятидесятых годов постройки, если даже и не более раннего периода. Дверь, выкрашенная корабельной серой масляной краской. Неистребимая затхлая сырость внутри, давящая со всех сторон теснота. Крепкая и бесхитростная мебель. Лампы-плафоны в решетках. Андреевский флаг в углу, в подставке для знамени, портрет Его Величества на стене в дешевой рамке. Корзина для мусора, сделанная из стреляной гильзы шестнадцатидюймового калибра. Еще одна обрезанная гильза – подставка для письменных принадлежностей. Капитан второго ранга Борисюк, сидя за столом, мрачно смотрит на вытянувшегося перед ним по стойке смирно гардемарина Островского. Чуть в стороне, в такой же стойке, – начальник учебного курса, ему тоже отвечать за подчиненного. – Орлы! – как бы в раздумье говорит он. – Соколы ясные! Гардемарин молчит, он уже усвоил – не стоит сразу отвечать на вопросы начальства, что заданные, что незаданные. Молчи – и целее будешь. – Ну… то, что вы с дамами познакомились на Спуске – это я понимаю, сам когда-то таким был. Пусть одна из них и несовершеннолетняя. Хорошо, пусть так, про это мы забудем. Но зачем вам понадобилось взламывать чужой пляжный домик, скажите мне на милость? Ума не хватило дам в нумера отвести?


Гардемарин молчит. – Я вас спрашиваю, гардемарин! – Никак нет, господин капитан второго ранга! – Что – никак нет? Ума не хватило? – Никак нет, мы ничего не взламывали. Может, кто-то и взламывал, но не я, господин капитан второго ранга! – Не вы. А полицейские по пляжу за Святым духом гонялись… – Об этом надо спросить полицейских, господин капитан второго ранга. – Спросить… Да если их начать спрашивать – тебя, салагу, вон с курсов с волчьим билетом. Раздолбая этого – могут и с флота долой, сам на преступление пошел и подчиненного потянул. Я ж тебе, мальку, предлагаю по-свойски порешать… Тон капитана становится более доверительным. – Вот что, гардемарин. Этот Тишко уже давно часть позорит, залет за залетом у него. И мне, как его командиру, достается. Получается, от него все страдают – я, сослуживцы, теперь и ты можешь пострадать. Тебе это зачем? Скажи правду, и решим между собой, получишь ты десять нарядов вне очереди и плавай дальше. Малек… Гардемарин молчит. – Чего молчишь? – Я не понимаю, о чем вы говорите, господин капитан второго ранга. Мы ничего не взламывали и вообще… – Что – вообще? Что – вообще, гардемарин? А какого же хрена тебя в заливе выловили, вместе с твоим инструктором по легководолазной? – Мы поспорили, – упрямо отвечает гардемарин. – Чего?! – Господин капитан второго ранга, разрешите доложить! – Докладывай… Если есть что докладывать. – Господин капитан второго ранга, мы с господином мичманом прогуливались по пляжу, но мы ничего не взламывали. Господин мичман посмел нелестно отозваться о школе, сказав, что мы на воде держимся, как дерьмо в проруби. Я сказал, что это наглая ложь, и предложил доплыть до Русского, чтобы доказать свои слова. Поэтому мы и поплыли, господин капитан второго ранга! Капитан второго ранга пробурчал что-то насчет осьминога и клюзов. Потом шваркнул на стол пакет, вытряхнул из него парадный китель. – А как ты объяснишь вот это? Это в домике нашли. Не твое? – Никак нет, господин капитан второго ранга! Я гардемарин, мне не полагается парадная форма одежды, господин капитан второго ранга! Капитан второго ранга побагровел, как украинский бурак. – Конвой! Конвой, мать вашу! Хлопнув дверью, в кабинет влетел сначала адъютант, за ним – двое из караульного взвода. – Вот этого… – капитан хватал воздух ртом, как выловленная и брошенная на берег рыба, – вот этого поганца на цугундер! На цугундер! На хлеб и воду! Мерзавец, ах какой мерзавец! – Есть! А ну, пошли! Руки за спину – вперед! Когда за гардемарином Островским и караульными закрылась дверь – открылась другая дверь, замаскированная под дверцу шкафа, и из нее шагнули два человека. Мичман Тишко, известный залетчик, и второй, среднего роста, почти лысый, крепкий, как обкатанный волной голыш.


Борисюк в это время наливал воды из графина, горлышко графина позвякивало об стакан. – Выдохни, Хохол… – насмешливо проговорил второй, старше по званию и почти лысый, – смотри, так и лопнешь. Капитан Борисюк на Хохла не обиделся – такое было прозвище у него еще с учебки. У того, лысого, прозвище было Скат. – Вот поганец… – пожаловался он, приходя в себя, – врет и не краснеет. Какую шпану вы к себе тащите? – Врет и не краснеет? – переспросил Скат, – это хорошо. Очень хорошо. А ты, мичман, что скажешь? – Салага шпанистый, но дельный, – задумчиво сказал Тишко, – толк будет. У него как пружина внутри. Чем больше гнешь – тем сильнее потом тебе же по лбу. Гордый. – А вот это плохо. Гордые подыхают. Твое мнение, мичман – не протабанит? – Никак нет, господин капитан. Не протабанит. – То дело. Тебе с ним потом возиться. Пошли. Ах, да… На стол капитану Борисюку ложится сигара – H.Upmann в отдельной алюминиевой упаковке с вставкой из кедра внутри. – Рахмат, Хохол. С меня причитается… Капитан второго ранга Борисюк посмотрел вслед уходящим офицерам амфибийных сил флота. Его в свое время не взяли. – Намучаетесь вы со своими… ортодоксами. Так проходили испытания будущие бойцы амфибийных сил флота – морская пехота и боевые пловцы. Закон у них был един – один за всех и все за одного… А отсидеть Островскому положенное все-таки пришлось: натворил – отвечай!


11 мая 2012 года Вашингтон, округ Колумбия. Anacostia Naval Station National Counterterrorism Center Наследие… Но не предков. Наследие прошлой, совершенно безумной администрации, ловкой, как слон в посудной лавке, непреклонной в своей тупости, как маньчжурский богдыхан, вознамерившейся переделать если и не весь мир, то его значительную часть. Наследие проигранной войны… Право же, иногда казалось, что нужно просто бросить все и уйти – и катись все в пропасть, можно построить стену высотой в пять, десять, пятнадцать метров… можно перекрыть Мексиканский залив… вот только где найти стену, которая защитила бы от самих себя. Национальный антитеррористический центр был одним из новых агентств, созданных в дополнение к старым после жутких событий 10/9, когда гражданские самолеты врезались в здание Всемирного торгового центра, в Пентагон, а один из самолетов упал на лужайке. Уже сейчас открыто говорили, что для того самолета, что врезался в Пентагон, это была запасная цель, основная – Белый дом, мимо которого пилот-террорист промахнулся, а у того, что врезался в фермерское поле, целью был Капитолий. Очень остроумно – если учесть, что президент САСШ в это время был во Флориде, читал лекцию детям в школе, и это ни от кого не скрывалось – достаточно было зайти на сайт пресс-службы Белого дома и получить там информацию об очередных поездках Президента. Но речь не об этом. Как только были созданы новые службы – для Министерства безопасности Родины возвели объект размером с пять гипермаркетов, поставленных друг на друга, – по закону бюрократии для всех, кого туда наверстали, незамедлительно нашлось дело. Президент САСШ совершил такое, чего от него не мог ожидать ни один разумный человек: вместо того, чтобы приложить все меры к замирению Мексики и стран Центральной Америки, он ни с того ни с сего обвинил бразильскую хунту в нарушении прав человека и попытках создания ядерного оружия, послал в Бразилию несколько дивизий наводить порядок. Порядок навели достаточно быстро – на троне из штыков долго не усидишь, народ, пораженный идеями троцкизма, диктатуру ненавидел, военные и жандармы частично разбежались, частично перешли на сторону новой, проамериканской, «демократической» власти, частично ударились в террор. Но уже через несколько месяцев творящийся в стране бардак перерос в жестокое, организованное, координируемое и финансируемое извне террористическое сопротивление, имеющее целью изгнание американцев с южноамериканского континента (ни больше, ни меньше) и провозглашение народного бразильского государства, основанного на идеологии троцкизма, т. е. агрессивного большевизма. Сопротивление это усиливалось год от года, в прошлом году Священная Римская империя по просьбе Аргентины перебросила на южноамериканский континент две дивизии парашютистов с целью поддержки аргентинской государственности и оказания содействия в борьбе с красным проникновением. Североамериканцы на сегодняшний день потеряли в Бразилии только погибшими двенадцать тысяч человек, ранеными – больше пятидесяти тысяч. Ситуация в Мексике с введением туда дополнительного контингента не только не стабилизировалась, но года с шестого, как только в Бразилии отчетливо проявились проблемы, начала снова обостряться, ставя САСШ перед реальной возможностью создания в


будущем единого антиамериканского фронта на юге, а возможно – и единого государства с сильными идеями большевизма. Вот такое вот наследство оставил своему преемнику президент Меллон-младший. Новым президентом САСШ стал демократ Морган, и это был не самый худший выбор. Бывший адвокат довольно левых взглядов, конгрессмен из Аризоны, умеющий говорить с публикой и называть вещи своими именами – по крайней мере, он умел это делать во время предвыборной кампании. Когда предвыборная гонка только начиналась, его считали чуть ли не леваком, в нем была латиноамериканская кровь по матери, а кое-кто поговаривал, что его мать была и окторонкой [14]. Как бы то ни было, идея расследовать хищения денежных средств в Вашингтоне, совершенные командой бывшего президента, и судить Меллона понравилась разочарованным в республиканцах избирателям, и президент Морган въехал в Белый дом триумфально, с огромным перевесом голосов. Это вообще был его стиль – конгрессменом он стал, набрав больше голосов избирателей, чем любой другой конгрессмен из Аризоны когда бы то ни было, и ведь это был южный штат, где еще лет тридцать назад слухов о капле негритянской крови в жилах было достаточно, чтобы похоронить карьеру любого политика окончательно и бесповоротно [15]. Когда огласили итоги выборов, в Вашингтоне собрался митинг, на котором – неслыханное для Северной Америки дело! – разъяренные люди кричали, что надо пойти к Белому дому и выкинуть оттуда придурка Меллона-младшего прямо сейчас. Митингующих с трудом успокоили, пришлось выступить лично Моргану – но одно это показывало, сколь накалены были страсти в Вашингтоне в то время. Зимой две тысячи восьмого года президент Морган принял клятву на конституции и торжественно въехал в Белый дом. Сто дней «медового месяца» [16]пролетели быстро, и постепенно стали выявляться некоторые проблемы в президентстве Моргана, на первый взгляд незначительные, но тем не менее. Президенту было пятьдесят девять лет, и весь его опыт политической и управленческой работы исчерпывался несколькими годами в должности мэра города Тусон, а затем – двумя годами стажа конгрессмена. Это – все, в молодости он был помощником прокурора по уголовным делам, достаточно успешным в деле посадки преступников, потом адвокатом, но это не давало ему нужных знаний для того, чтобы управлять государством. Не было у него и команды. Президент Меллон-младший был откровенно недалеким человеком, к тому же алкоголиком, про него говорили, что бывшим, но тем, кто с этим сталкивался, хорошо известно, что бывших алкоголиков не бывает. Но вместо него правил вицепрезидент Джек Мисли, опирающийся на опасную группировку бывших большевиковтроцкистов, прорвавшихся к власти. С возрастом они поменяли взгляды, переместившись с крайне левого на крайне правый фланг политического спектра, но оставили в своем арсенале методы борьбы большевиков – государственная измена, саботаж, шпионаж, политические убийства. Да, это была чрезвычайно опасная команда – но это была команда, у которой был лидер, члены которой знали друг друга, имели собственные убеждения и действовали в соответствии с ними, поддерживая друг друга. У президента Моргана не было команды как таковой, ему подобрали команду из случайных, плохо знающих друг друга и не доверяющих друг другу людей, которые были схожи между собой только тем, что все они принадлежали к функционерам Демократической партии САСШ. В остальном они действовали разрозненно, несогласованно, не поддерживали друг друга – и в результате команде президента до сих пор не удавалось овладеть ситуацией в «силовых» министерствах и агентствах, кроме разве что аполитичного и не вмешивающегося со времен смерти Гувера в политические дрязги ФБР. Президенту и его людям удалось сместить неоконов. Бывший вице-президент Джек Мисли работал в нескольких наблюдательных советах крупнейших оборонных корпораций страны, одновременно читал лекции и участвовал в политической жизни крайне правого крыла


Республиканской партии. Дональд Миз, бывший генеральный атторней САСШ, находился под следствием – против него выдвинули обвинение в сексуальном домогательстве – и тоже читал лекции. Министр обороны Ричард Нолан – редчайший случай! – не только остался в кресле министра обороны с приходом демократов, но и укрепил свои позиции. Кевин Лугар, спецпредставитель президента САСШ в Мексике, находился под следствием по обвинению в умышленном раскрытии личности действующего агента СРС журналистам, потом был помилован уходящим с поста Меллоном, при новой администрации ушел в тень – видимо, понимал, что новые скандалы ему совсем некстати. Советник президента по вопросам национальной безопасности МакФадден – теперь руководитель чрезвычайно влиятельной Международной ассоциации частных служб безопасности, организации, объединяющей большую часть работающих по контрактам частных разведывательных агентств, агентств безопасности и военных агентств. Уайт, бывший министр безопасности Родины, ныне работает в паре советов директоров в оборонке, преподает в нескольких университетах – читает курсы по стратегии национальной безопасности, хотя уровень его знаний таков, что эти лекции не помешали бы ему самому. Пол Крейг, заместитель госсекретаря САСШ, ушел из политической жизни и из жизни вообще раз и навсегда при подозрительных обстоятельствах еще при прошлой администрации, поговаривали, что его карьера оборвалась на взлете. Остальные неоконы тоже были разбросаны по различным фондам и лекционным залам, отстранены от политической власти и мало оказывали влияние на умы простых североамериканцев, но ежу ясно, что они ждали реванша. Бремя ответственности за принимаемые решения, бремя власти после отстранения от власти республиканцев легло на демократов, в этом, кстати, есть величайшая несправедливость демократического представительства: кашу, которую заваривали одни, вынуждены хлебать другие, при монархии решения принимаются осторожнее, спихнуть ответственность и последствия принимаемых решений не на кого. Именно эти люди, принимающие сейчас решения в области национальной безопасности САСШ, собрались сейчас на военно-морской станции Анакостия в так называемом «стеклянном доме» – десятиэтажном цилиндре из стекла и бетона, одном из зданий, построенных специально под новые разведывательные службы. Кабинет, где проходило совещание, находился на десятом этаже – фактически это был одиннадцатый этаж, но он считался десятым, потому что между девятым и десятым в этом здании был технический этаж, который обычно бывает последним. На десятый этаж не ходил ни один лифт, лестницы были со шлюзами, и всем проходящим пришлось подвергаться повторному просвечиванию на сканере и повторной биометрической идентификации личности. Исключений в этом не делалось ни для кого, даже для тех, кто сегодня здесь собрался. – Начнем… – Президент Морган, по должности председатель Национального антитеррористического центра, открыл папку с раздаточным материалом, поморщился, обнаружив очередную схему в стандарте IDEF0. – Мистер Фернесс, может быть, вы ознакомите нас с текущей ситуацией, прежде чем мы начнем разбираться в этой ереси? Хэл Фернесс, бывший командующий корпусом морской пехоты САСШ и нынешний помощник президента САСШ по вопросам национальной безопасности, который по традиции должен был ознакомить всех остальных членов совета с текущей ситуацией, мановением руки с зажатым в ней пультом первым делом установил максимальный режим разрешения на экране, потом показал первый слайд. – Приступим, джентльмены… Данная схема была разработана специальной группой независимых аналитиков – экспертов по проблемам терроризма. В их число вошли французский генерал Венсан Бельфор, ныне находящийся в Мексике, испанский полковник, граф Альберто да Ривера, специалист из Секретариата государственной безопасности, князь Адольф фон унд


цу Путлиг, бывший рейхспротектор Германской Западной Африки, князь Александр Воронцов, бывший наместник Его Величества на территории Персии. С нашей стороны работала группа специалистов под руководством бывшего посла в Персии, господина Томаса Пикеринга, который здесь присутствует и готов дать пояснения. Томас Пикеринг, бывший посол в Персии, а ныне начальник департамента СРС, кивнул головой. – Итак, для начала исходные данные. Мексика – крупное федеративное государство со сложным этно-племенным составом. На территории Мексики, как и по всей Латинской Америке, получили опасное распространение идеалы коммунизма. Первоначально это был коммунизм, разжигаемый выходцами из России, главным из которых был некий Лейба Давидович Бронштейн, он же Лев Троцкий, сейчас это коммунизм, разжигаемый националистами, возглавляемыми крупной мексиканской олигархией. Он мутировал, господа, коммунизм вообще обладает необыкновенной способностью мутировать, приспосабливаться к среде. Теперь местный, модифицированный коммунизм базируется на следующих постулатах. Фернесс сменил слайд. – Первый постулат – проповедь национальной исключительности. Изначальный коммунизм был интернационален и универсален, постулат национальности он вообще не рассматривал, но сейчас местные коммунисты повернулись с точностью до наоборот. Истоки этого движения лежат в сочинении «La Raza Cosmica», «Космическая раса», принадлежащем перу мексиканского философа и кандидата на пост президента Мексики в двадцать девятом году прошлого века Хосе Васконселоса. Этот человек провозгласил испанцев, смешавших свою кровь с местными индейцами – ацтеками, пятой, «космической» расой, за которой будущее на континенте. На тот момент мы всемерно поддерживали Васконселоса и движение, потому что Васконселос выступал против разрушительного коммунизма Троцкого и призывал своих сторонников к борьбе с коммунистами с оружием в руках. Именно благодаря развитию национализма в Латинской Америке нам долгое время удавалось удерживать ситуацию под контролем и не допускать прихода коммунистов к власти в какой-либо стране. Однако коммунисты мутировали. После того как нам удалось нанести им ряд серьезных ударов, они пошли на переговоры с националистами и теперь выступают единым фронтом. Теперь коммунистическое будущее рисуется только как результат победы пятой расы в войне – и таким образом разногласия снимаются. Второй постулат – возвращение к архаике. Новое движение проповедует возврат во времена господства Ацтеков, при этом возвращение трактуется как освобождение родной земли от нашествия чужаков. В роли чужаков выступаем мы, все европейцы и мы. Полковник да Ривера особенно подчеркнул, что расчет на национальное родство испанцев, как бывшей метрополии, и мексиканцев не сработает. Третий постулат – агрессивный коммунизм. Новое общество трактуется как общество общин, общинного труда и общинного распределения, простого и понятного. Общество-семья, общество ячеек и коммун. Ни от кого особо не скрывается, чем должны заниматься коммуны – возделыванием наркотиков. Они считают, что это исконный промысел индейцев – выращивать кокаиновый куст. Только если раньше кокаиновые листья жевали, то теперь делают из них кокаин. Четвертый постулат – агрессивный антиамериканизм. Они воспринимают нас как вселенское зло. Мы оккупировали их землю. Мы не даем им выбрать правительство, которое они хотят. Мы заставляем их работать. Мы насилуем и совращаем их женщин. Их цель – не только наше поражение в Мексике, но и отделение от нашей территории штатов, где значительную долю населения составляют испаноговорящие переселенцы из Мексики и их


потомки. После этого предполагается провозгласить Ацтлан – государство ацтеков. Наконец, пятый постулат – вооруженное насилие, которое можно и нужно применять ради достижения своих целей. Это они позаимствовали из коммунизма. Их власть над жителями Мексики, пока нелегальная, опирается на систематически осуществляемое насилие как в отношении неугодных, так и в отношении миротворческих сил. Насилие – вот то, что составляет самую их суть. Агрессивно-националистические движения на настоящем этапе развития опасны тем, что их поддерживает большинство мексиканцев и, что самое страшное, поддерживают высшие слои общества, часть бизнеса и олигархии. Если коммунизм не поддерживался олигархией априори, поскольку подразумевал обобществление накопленного богатства, то новое движение поддерживается высшей прослойкой общества, по крайней мере ее частью. Сейчас националистические движения уже осторожнее подходят к вопросам обобществления, предлагая обобществить только макиладорес – заводы в приграничной зоне, принадлежащие в основном североамериканским бизнесменам. И вообще – все, что принадлежит не расе, не мексиканцам. Вторая причина поддержки – то, что в Мексике можно гораздо чаще, чем у нас, встретить истории успеха, только в крайне извращенной форме. Основной товар там – переправляемый из Колумбии кокаин. При переправе через границу и распространении даже оптом можно сделать «три конца» – т. е. наценку триста процентов, такой наценки нет ни в одном легальном бизнесе. Конечно, при пересечении границы многие попадаются, а кто-то даже бывает застрелен – но бывают те, кому везет. Пары удачных рейсов хватает для того, чтобы ты стал уже главарем и нанимал людей, которые рисковали бы за тебя. Таким образом, годам к тридцати выходец из нищих районов барриос может стать миллионером. Миллионером в долларах, а не в песо, в песо там все миллионеры. Этот человек, в тридцать лет ставший миллионером, располагает огромными деньгами, но внутри он остается тем же самым пареньком из барриос, с теми же искаженными морально-ценностными ориентирами, с тем же жизненным опытом. Поэтому он поддерживает националистов, поэтому он поддерживает даже откровенных коммунистов. Ну и бизнес-интересы – без них никак. Если они создадут Ацтлан, если они смогут открыть посольства и пользоваться дипломатической почтой для переправки кокаина – их доходы будут просто космическими. Специальная группа, проанализировав ситуацию, выделила следующие основные особенности обстановки в Мексике. Первое – это феномен длительного существования общества при разрушенных или парализованных государственных институтах. Нынешняя фаза обострения конфликта началась в восемьдесят втором году и продолжается и поныне с небольшими перерывами. Фактически можно говорить об идущей в Мексике социальной войне. В Персии ситуация кардинально отличалась тем, что там было государство, и государство сильное – соответственно, после его крушения основной задачей было быстрое восстановление государственных институтов, а дальше – борьба с противниками нового государства. Феномен Франции – это феномен привнесения совершенно чуждой европейской культуры на новую землю и противостояние по этнической и религиозной линиям – но и там были государственные институты. Феномен испанского Марокко практически схож с Францией. Ближе всего нам подходит германский опыт, но Священная Римская империя изначально строила колониальное государство, которое предполагало простое подчинение колонизируемых народов, а мы пытаемся заставить мексиканцев построить государство самим, в то время как они этого не хотят. Сегодня оружие в руках у поколения, которое уже не знает другой жизни, кроме жизни вне закона, жизни в беспределе. Поэтому время для терапевтических решений упущено, государство должно


строиться заново. Второе – отсутствие заинтересованности общества в государстве, что вытекает из первого. За десятилетия беспредела в стране сложилась параллельная судебная система – суд посредством обращения к криминальным авторитетам, параллельная власть – те же криминальные авторитеты, параллельные вооруженные силы – боевики. Большинству мексиканцев, сконцентрированных в барриос и пригородах, нравится – не платить налоги, не подчиняться всеобщей воинской повинности, не подчиняться закону. Третье – раскол общества как такового. Он начался задолго до того, как конфликт перешел в активную стадию противостояния. В стране сложилось фактически два народа. Первый – американизированный, знающий английский язык, имеющий возможность учить детей в нормальных школах, через которые этот слой воспроизводится. Эти люди живут в отдельных районах, обнесенных колючей проволокой, и патрулируют их с оружием в руках. Это и есть единственная база поддержки существующих властей, но их не более двадцати процентов, и даже в крупных городах – менее пятидесяти, кроме разве что Мехико. Второй народ – народ барриос, маленьких городков и предместий. Озлобленный, жестокий, готовый на все – причем, что самое интересное, большинство мексиканской олигархии вышло как раз из этой прослойки народа, они пробились наверх, но сохранили связи со своим социумом. Ни в одной рассматриваемой параллельно стране, кроме разве что Персии, такого феномена «двух народов» не наблюдалось. Четвертое и последнее – беспрецедентная финансовая подпитка сопротивления. В отличие от Персии, Франции, Марокко, германских частей Африки – мексиканское сопротивление располагает огромными денежными средствами, приток их остановить не удается. Источник финансирования сопротивления один – наркомафия. Наркомафиозным боссам выгодно поддерживать страну в дестабилизированном состоянии, потому что так они меньше рискуют лишиться нажитого и оказаться в тюрьме пожизненно, а то и перед винтовками расстрельного взвода. Наркомафиозным боссам выгоден агрессивный сепаратизм и даже создание собственного независимого государства, потому что они получают в этом случае новые возможности по легальной доставке наркотиков потребителям. Ни в одной рассматриваемой параллельно стране такой финансовой подпитки террористы и бандиты не получали. – Вижу, вы неплохо заплатили этим экспертам, – сказал Морган, он любил едкие и колкие замечания, – кстати, почему-то среди них одни дворяне с невыговариваемыми фамилиями… – Сэр, европейский континент в большинстве своем привержен монархическому режиму правления, – успокаивающе ответил Пикеринг, – у них с подобными ситуациями разбираются в основном дворяне, как слуги императора, титул и статус которых в обществе требует от них посвятить себя служению Родине. Отобранные нами люди – признанные специалисты в области борьбы с терроризмом и замирения территорий, каждого из них знают в СРС и Пентагоне. Князя Воронцова из России я знаю лично, он служил в Персии одновременно со мной, его вывезли из Персии в бессознательном состоянии, когда там вспыхнул мятеж. – Хорошо, продолжайте, – махнул рукой Морган. – Итак, теперь переходим собственно к выводам. Они радикальны. Прежде всего – все иностранные специалисты, привлеченные нами к анализу ситуации, сошлись во мнении, что существующими силами проблему дестабилизации Мексики не решить. На сегодняшний день мы ввели в Мексику две дивизии – воздушно-десантную и морской пехоты, шесть экспедиционных отрядов морской пехоты и некоторые другие, более мелкие подразделения. Миротворческие силы имеют численность до двух сводных дивизий. Плюс полностью разложившиеся и коррумпированные силы мексиканской полиции и армии. Есть отдельные исключения, но это не меняет общей картины. Иностранные специалисты сошлись во мнении,


что для надежного контроля ситуации необходимо будет ввести в страну от шести до десяти дивизий морской пехоты на длительный срок, срок этот будет исчисляться годами. Такого мы не можем себе позволить, господа, равно как не можем позволить себе и другого – разделить Мексику и отдать ее части на усмотрение крупнейших мировых держав по нашему выбору. Поэтому следует прибегнуть к нестандартным методам. Предложение исследовательской группы заключается в том, чтобы ответить на проект Ацтлана другим проектом. Они называют его Боливарийской конфедерацией. Или федерацией. Это долгосрочный проект, направленный на противостояние как проекту Ацтлан, так и окончательно дестабилизированной Бразилии и нацеленный на исключение финансовой поддержки террористов за счет наркоторговли. Побочный эффект достигается за счет того, что боливарийская конфедерация становится поневоле геополитическим противовесом любому правительству Мексики и Бразилии. Как известно, Симон «Освободитель» Боливар в период своей жизни предпринял несколько серьезных походов для того, чтобы освободить континент от испанского владычества. Его мечтой было создать Соединенные штаты Центральной и Южной Америки. Он был вполне американизированным человеком, и его проект был прогрессивным и антикоммунистическим по своей сути. Симон Боливар до сих пор пользуется уважением в странах Латинской Америки, его именем названа даже страна – Боливия. Первоначально проект целесообразно строить как конфедерацию, с учетом мнений и интересов политических элит разных стран и их жителей. Основой конфедерации может стать Колумбия, как самая крупная страна континента, далее в нее должны войти Венесуэла, КостаРика, Никарагуа, Эквадор, Перу, Гондурас и Куба [17]. Ключевой связью между этими двумя группами стран является Панама, и она же будет являться территорией, с которой САСШ будут осуществлять контроль новообразованной конфедерации. Эта конфедерация должна строиться с объединения прежде всего вооруженных сил, и основной задачей их станет борьба с культивацией наркотиков в горных областях. Только подорвав наркоторговлю, мы сможем говорить о действительно серьезном ударе по мексиканскому сопротивлению. После объединения армейских частей под единым командованием – скорее всего командованием с участием САСШ – и ликвидации наркоплантаций можно будет говорить об экономическом объединении стран и о создании единой валютной системы, а также об унификации законодательства. Проект этот потребует только на первичную фазу не менее пяти лет, но позволит в корне сломить ситуацию. Проблема Мексики заключается как раз и в том, что наркогангстеры и террористы в глазах населения являются благодетелями. Они дают людям работу – пусть эта работа заключается в транспортировке наркотиков. Они проводят раздачи хлеба в бедных районах – тратя на это не более десяти процентов своих криминальных доходов, но зарабатывая при этом огромную популярность. Они решают какие-то проблемы по помощи беднякам из своих барриос, из тех барриос, из которых они родом – и делают это без бюрократических проволочек и воровства. Купить лекарства больному ребенку, отремонтировать крышу – на все это выдаются наличные, смешные суммы для наркобаронов, но молва идет по барриос, прославляя благодетелей. Только подорвав благосостояние наркомафии и иного криминального бизнеса, можно справиться с ситуацией в Мексике. Второе предложение исследовательской группы заключается в консолидации здоровых сил в самих Североамериканских Соединенных Штатах. Нами проанализировано состояние дел с оружейными законами по штатам в динамике с середины прошлого века, и все исследователи, как наши, так и приглашенные специалисты, сошлись во мнении, что курс на ограничение частного пользования оружием – кардинально неправильный. Если в пятидесятых годах


армейскую автоматическую винтовку можно было купить по почтовому каталогу, то сейчас надо покупать лицензию третьего класса и уплачивать значительные суммы за нее. Меры по контролю за оружием никак не сказываются на количестве оружия в гангстерских бандах – оно устойчиво растет, начиная с восьмидесятых годов, равно как и число участников банд. Сейчас на вооружении некоторых банд находятся пулеметы и гранатометы, они неоднократно применялись в разборках между собой и нападениях на банки. В случае, если нам удастся создать Боливарийскую конфедерацию и пресечь выращивание наркотиков, то экономическая обстановка в Мексике сильно ухудшится, удар будет нанесен прежде всего по жителям барриос, вовлеченным в криминальную инфраструктуру. Следует ожидать, что часть из них перейдет к прямому вооруженному восстанию, которое тем не менее можно будет подавить, а остальные попытаются с оружием в руках проникнуть на нашу территорию с целью совершения преступлений как общеуголовной, так и террористической направленности. С целью недопущения дестабилизации обстановки в южных штатах САСШ следует ввести чрезвычайное положение и уже сейчас приступить к созданию структур народной милиции штатов и их вооружению. Необходимо создать полувоенные части из белых, законопослушных мужчин, обучить их и вооружить армейским автоматическим оружием со складов длительного хранения. Формирования народной милиции должны иметь в своем составе офицеров, отслуживших в зонах локальных конфликтов, и подчиняться местному шерифу – что-то вроде posse comitatus, только лучше организованный и вооруженный. Совершенно необходимо, чтобы члены народной милиции хранили оружие и запас боеприпасов дома – этим они будут отличаться от национальной гвардии. На случай резкого обострения обстановки необходимо отработать активизацию режима особого периода с предоставлением правоохранительным органам чрезвычайных полномочий, включающих расстрел на месте для некоторых категорий преступников. Необходимо бороться с сепаратизмом не только на территории Мексики, но и на территории самих САСШ, предоставляя законопослушным гражданам свободу и возможность самим защитить свой дом, свою семью и свой образ жизни и вводя режим нулевой толерантности для некоторых категорий местных жителей. Исследовательская группа осознает тот факт, что результатом выполнения этих рекомендаций, несомненно, будет резкое обострение ситуации в Мексике и перевод ее из категории вялотекущей в категорию активной войны. Однако именно к этому и следует стремиться – в результате военных действий вскроются террористические и подрывные структуры, а войскам удастся обескровить сопротивление, физически уничтожив наиболее активную и пассионарную его часть в открытых боестолкновениях. В открытой войне свою роль сыграет превосходство нашей армии перед бандформированиями по всем параметрам – подготовка, дисциплинированность, разведка, наличие тяжелой техники, поддержка с воздуха. По подсчетам исследовательской группы взрыв в Мексике произойдет не более чем через год после образования Боливарийской конфедерации, и на подавление активного сопротивления уйдет от трех до шести месяцев. Таким образом, мы сможем кардинально изменить ситуацию в Мексике за срок от трех до пяти лет. В который уже раз Фернесс сменил слайд – это был последний. – Итак, господа, кратко предложения. Первое – создание Боливарийской конфедерации и противостоящего троцкизму боливарианского проекта, предусматривающего, помимо прочего, борьбу с культивированием наркотика. Второе – подготовка частей народной милиции штатов из лояльных властям белых североамериканцев с целью эффективной обороны и наведения порядка на местах. Проект рассчитан на срок от трех до пяти лет и при наличии политического решения может


быть принят к исполнению немедленно. Президент недовольно покачал головой. – Это безумие. Совершенное безумие. Мы своими руками создаем геополитического конкурента – кто может поручиться за то, что боливарианская конфедерация, или, тем паче, федерация не спутается с британцами? Или с испанцами, за которыми торчат германские уши? – Панама будет важным звеном… – Да ни черта она не будет! – разозлился президент. – Мы просто ставим свой штат, в котором нам с трудом удалось навести порядок в восьмидесятых, во враждебное окружение. Этот боливаризм – он же нам боком и выйдет. – Чтобы потушить горящую нефть, сэр, обычно рядом с пожаром устраивают взрыв, – сказал государственный секретарь Клинт Монро. Техасец, он был из того же штата, что и предыдущий республиканский президент, и сильно стеснялся этого. Сейчас, после Меллона и его команды, Техас был не в моде. – Но этот взрыв устраивают не под своей собственной задницей! Собравшиеся на совещание замолчали, шокированные откровенной грубостью Моргана. – Все, что нам требуется сейчас, – заявил Гаола, министр торговли, – это свободная торговля. Реанимация МЕРКОСУР, свободной экономической торговой зоны. У нас не так ладно с экономикой, чтобы устраивать вооруженные пляски при Луне! Последнее утверждение было диковато-шизофреничным по сути, но никого это не смутило. Мозги североамериканцев, накормленные до отвала политкорректностью и толерантностью, иногда просто отказывались соображать. – Мистер Фернесс, какими силами планируется создание боливарийской конфедерации? – спросил Монро. – Полагаю, что этот проект настолько масштабен, что нам не хватит всех существующих у нас сил для того, чтобы контролировать земли новообразованного государства. Как насчет политических элит мелких стран, обреченных войти в новую конфедерацию? Они лояльны к нам – но не слишком ли мы переоцениваем их лояльность? Как только речь зайдет об объединении их в единое государство – лояльность моментально исчезнет. Тем более если будут новые соблазны, а они, я полагаю, будут. – Мистер Нолан? Сидевший в конце стола министр обороны САСШ неспешно встал, прошел к подвешенной на стену доске. – Господа, прежде чем речь пойдет о наших предложениях относительно силового обеспечения создания боливарийской конфедерации, позволю себе напомнить текущую ситуацию в регионе и список развернутых там частей и подразделений. Основой наших сил в регионе являются первая и вторая дивизии морской пехоты САСШ, из них первая дивизия рассредоточена в Мексике, вторая – в Бразилии, причем силы, расквартированные в Бразилии после известных вам событий, расквартированы в основном на воде: на судах поддержки и двух островах J-MOB [18]. Кроме того, в обеспечении безопасности в регионе задействованы восемьдесят вторая воздушно-десантная, сто первая десантно-штурмовая дивизии, первая и третья пехотные дивизии и силы специальных операций, численностью до дивизии. Итого: у нас в регионе есть чуть более ста тысяч человек. Из них реальной боевой работой заняты примерно половина – то есть у нас есть пятьдесят пять – шестьдесят тысяч стрелков. Для целого континента эта цифра поразительно мала, возможно, даже исчезающе мала, она позволяет нам лишь отвечать на вызовы, но не менять ситуацию в свою пользу. Численность мексиканской армии на данный момент составляет примерно двести пятьдесят тысяч человек, но мы можем полагаться на нее лишь в ограниченных пределах. Силы наркомафии давно проникли и в мексиканскую полицию, и в мексиканскую армию,


спецподразделения используются наркомафиози для того, чтобы за государственный счет получить специальную подготовку у наших же инструкторов. В Бразилии созданный нами режим держится из последних сил, он может рассчитывать на двести пятьдесят – триста тысяч человек, не более. В масштабах крупнейшей страны континента это ничто, некоторые бандитские объединения насчитывают несколько десятков тысяч человек. Кроме того, нам уже сейчас приходится сталкиваться с ростом агрессивных проявлений в самих Штатах, особенно на юге. Выход, джентльмены, существует только один. Мы должны признать, что не в силах более тащить на себе две войны одновременно. У нас нет ни финансовых возможностей, ни силовых. Единственная возможность для нас – сосредоточиться на том, что ближе к нам, перебросив все силы. То есть на Мексике. Бразилию придется оставить. Полностью. – То есть как оставить? – не понял Морган. – Примерно так, как обещал наш президент в своих предвыборных речах. Оставить совсем, забрать все, что у нас там есть, и уйти. Вернуть солдат домой. – Прекратите, Нолан, у меня тоже есть чувство юмора. Если мы оставим Бразилию сейчас – полыхающий там пожар перекинется на весь континент. Черт, там сейчас сущее адское варево творится. – Согласен, господин президент. Именно поэтому в соответствии со статьей восемь Второго Берлинского протокола мы имеем право призвать международное сообщество оказать нам помощь и создать международный миротворческий контингент для действий в Бразилии. Этот контингент будет состоять в том числе и из наших воинских частей – но там будет максимум дивизия, скорее даже неполного состава. В качестве основы сил миротворческого контингента будут выступать русские казаки. Президент мрачно осмотрел собравшихся. – Кто поддерживает предложение мистера Нолана? – Я, сэр. Спокойный голос бывшего посла САСШ в Персии Пикеринга прозвучал здесь подобно грому небесному. Он был… не слишком высокой должности, чтобы высказываться первым. – В таком случае, может быть, кто-то объяснит мне – каким образом пропуск иностранных войск на территорию, закрепленную за нами доктриной Монро, отвечает интересам Североамериканских Соединенных Штатов? Мистер Фернесс? – Вы не совсем поняли, сэр, – осторожно сказал Фернесс, – речь идет не о русском присутствии в Бразилии. Но особых вариантов, особого выбора у нас нет. Священная Римская империя будет только рада, что рядом с лояльной ей Аргентиной появится лояльная ей Бразилия – опосредованно, через Испанию, она будет контролировать весь континент и станет сильнее любой другой страны мира – если и не сейчас, то в обозримой перспективе. Япония… Все мы помним, какие планы на этот континент – не только на северную, но и на южную часть – у Японии. Небольшие, дружественные нам страны, типа Франции, пришлют своих солдат, но основой контингента они не станут. – Вы забыли про Британию, – напомнил Морган. – Британия… – ответил не Фернесс, а снова Пикеринг. – Сэр, если взять исторический опыт и посмотреть сквозь его призму на нынешнее состояние дел – оказывается, что Британия и есть главный зачинщик, главный выгодоприобретатель от того, что происходит на южноамериканском континенте. Когда почти весь континент находился под властью испанской короны – Британия сделала все, чтобы власть испанцев рухнула. В ситуации с Кубой – тайная помощь британцев на сей раз досталась испанцам, потому что Британия всегда поддерживает слабого против более сильного, это их политика – уравновешивать шансы. В восемьдесят


втором ситуация в южной части Атлантического океана едва не закончилась войной – все понимают, что дело не в островах, острова – лишь предлог для удара по Аргентине, основному проводнику интересов Священной Римской империи в Новом Свете. Сейчас британцы тайно орудуют по всей Южной Америке, их корпус наблюдателей открыто занимается шпионажем. Есть серьезные основания предполагать, что известные события в Сан-Паоло пятого года – дело рук британцев. – Это серьезное обвинение, мистер Пикеринг. Вы высказываете собственное мнение или говорите от лица СРС? – Сэр, я имею все полномочия говорить от лица СРС. – Черт, да вы, ребята, похоже, решили закрутить с русскими… – пошутил Морган, при этом лицо его оставалось серьезным. – Сэр, сотрудничество с русскими времен Тихоокеанской войны дало нам намного больше, чем это принято признавать, – заговорил еще один человек, министр безопасности Родины Уэзерс. – Современная конфигурация сил в Тихом океане и на всех его берегах – результат именно этого сотрудничества. И она не так плоха для нас, как могла бы быть, – мы не смогли победить, но и Япония победить не смогла. Морган ничего не ответил. Еще год назад он бы сказал категорическое «нет» – но сейчас все было немного иначе. Шла предвыборная кампания. Республиканцы выдвигали сильного кандидата, а ведь ситуация в стране была совсем не такой, чтобы твердо быть уверенными в переизбрании. Они пришли к власти на критике действовавшего в то время президента, но сейчас они сами были властью, и огонь критики обрушивался уже на них. Несмотря на громогласные призывы вывести войска, закончить непопулярные войны и вернуть североамериканских солдат домой, сделать это так и не удалось. Экономика балансировала на опасной грани, корпоративный долг и долг домохозяйств удалось отвести за опасную черту, но все это ценой роста государственных расходов и государственного долга. Вкачиваемые в экономику деньги оседали в спекулятивном сегменте, с безработицей так ничего и не удавалось сделать: экономика по показателям выбралась из кризиса, но она не генерировала рабочие места, и напряжение в обществе не спадало. Требовалось сделать своего рода «ход конем», чтото такое, что гарантирует переизбрание, что затмит проблемы и нейтрализует критиков. И с Бразилией на самом деле надо было что-то решать: в конце концов для того, чтобы добывать нефть в офшорных водах, совершенно не обязательно контролировать берег, не так ли? Но и с русскими шашни надо ограничить. Это не те союзники, с которыми можно спокойно спать. Кузены, несмотря на то, что они дерьмо, – по крайней мере свои, они думают так же, говорят на том же языке, и их связывают с Новым Светом долгосрочные экономические интересы. А русские… они себе на уме, и они очень опасны. Они с континента, они не островитяне… и никто из них не учился в Оксфорде. Этим все сказано. – Господа, у нас есть еще какие-то презентации или можно переходить к обсуждению? – спросил Морган, внутренне если и не приняв решение, то наметив его контуры. – Полагаю, что презентаций больше нет. – Тогда у меня есть несколько вопросов. Первый: господин Нолан, насколько мы сможем обеспечить наши интересы в создаваемой Боливарианской конфедерации? Я имею в виду интересы, обеспечиваемые военной силой. – Примерно так же, как и в Панаме, сэр. Экстерриториальность… военные базы. Потребуется привлечь значительные силы, сэр, открыть подряды… – Это-то вы умеете делать как никто. Открывать подряды, я имею в виду. – Сэр, такова современная война. – Я так и не услышал ответа на свой вопрос, господин министр.


Министр обороны понял, что от прямого ответа не отвертеться. – Сэр, я считаю, что выделенными силами я смогу обеспечить интересы Североамериканских Соединенных Штатов в Боливарианском проекте – но только в том случае, если мы сконцентрируем все силы, какие у нас есть. Никакие половинчатые решения недопустимы. Потребуется построить не менее двадцати новых баз постоянного базирования. Строительные подряды – кусок не менее лакомый. – Каким образом будут обеспечены наши экономические интересы? – Прямой привязкой нового боливарианского песета к доллару и контролем банковской системы, – заявил представитель Госдепартамента Иглвуд, отвечавший за экономические и политические вопросы на этом совещании, – этого будет вполне достаточно. Прямого территориального контроля не потребуется. – Мистер Иглвуд, – моментально отреагировал Нолан, – ошибка предыдущей администрации заключалась в том, что решения, принимавшиеся ею, воплощались в жизнь половинчато и намного меньшими силами, чем следовало бы. Концентрация усилий – вот что нам нужно для того, чтобы боливарианский проект состоялся. Мы должны бросить на это все свои силы, использовать все возможности, какие только у нас есть. Президент поднял руку, прекращая спор: – Насколько проработан проект? Велись ли предварительные переговоры? – На уровне неофициальных консультаций. Не более. Но боливарианский проект, равно как и фигура Боливара, популярны в этой части света, и мы получим народную поддержку сразу, как только объявим о своем решении. Местные политические элиты не посмеют вмешаться в наши планы, сэр, им достаточно будет просто гарантировать неприкосновенность их собственности и вложений. Вложений в наших банках, господин президент. Конечно же, в североамериканских банках. Еще великий банкир, потомок пиратов Джон Морган, сказал: позвольте мне контролировать банковскую систему – и я буду контролировать государство. – В какой стадии проработки находится проект? – В высокой, господин президент. Полагаю, в случае его принятия как концепции достаточно будет всего пары недель на доработку. – Сколько времени нужно будет на его воплощение в жизнь? – Примерно восемь-десять лет, господин президент. Президент прикинул – это второй срок его администрации, еще как минимум один срок. Если все пойдет как надо – на выборах шестнадцатого года Демократическая партия сможет выдвинуть кандидатом уже Мейлина. И все-таки – устраивать шашни с русскими не дело. Совсем не дело… Собравшиеся молча ждали решения. – Джентльмены, – с долей торжественности провозгласил президент, – проект мне представляется достаточно интересным. И имеющим право на жизнь. Но при разработке этого проекта вы допустили ошибку. Очень серьезную, не с военной, а с политической точки зрения. Этот континент – южноамериканский континент я имею в виду – принадлежит нам, джентльмены. Наши деды и отцы сделали все для того, чтобы это было так, и я не вижу никаких причин отказываться от этого. Если русские согласятся прийти в Бразилию – что ж, это их право. И их решение. Но мы не должны допустить, чтобы контрольный пакет в Бразилии оказался у них – да и у любой другой страны тоже. Поэтому – я понимаю, что это решение снизит чисто военную эффективность акции, – но все же я настаиваю на том, чтобы международный контингент создавался с равным представительством русской и британской армии и только на таких условиях. Никакие иные нас не устроят. Если русские и англичане


перегрызутся между собой – мы только похлопаем в ладоши. Это первое обязательное условие, и это условие – sine qua non [19]. Президент перевел дух, обдумывая, как продолжить. – Второе обязательное условие, господа, будет заключаться вот в чем. Дело в том, что я не верю русским. Не верю и все. Удивлен, что им поверили вы, но я старый человек, и я им не верю. Мы совершенно разные, и я не верю, что русские не доставят нам проблем. Если вы говорите, что не можете обойтись без них, – что же, я приму это. Но я требую – и это второе условие sine qua non, итак, я требую, чтобы русские, перед тем как сесть с нами в одну лодку, продемонстрировали нам свою лояльность и пользу общему делу. Испытание должно заключаться вот в чем. Есть человек, которого вы пытаетесь найти и уничтожить очень давно. Этот человек – дестабилизирующий фактор во всем регионе. Этот человек ответственен за гибель тысяч североамериканских солдат. Этот человек представляет собой прямую и явную угрозу национальной безопасности Североамериканских Соединенных штатов. И этот человек водит нас за нос уже двенадцатый год, смеется над нами. Так вот. Если русские хотят быть в доле, пусть они принесут нам подарок. Принесут и положат перед нашими дверьми, только тогда эти двери откроются. И этим подарком должна быть голова Мануэля Альварадо, короля наркомафии Латинской Америки. Только в этом случае мы будем разговаривать с ними дальше. На этом – все, господа. Я жду через две недели этот план, проработанный на таком уровне, чтобы Президент мог включить его в предвыборную программу. И я жду подарка от русских. Всем спасибо, господа. На выходе министр безопасности Родины остановил Пикеринга, недавно назначенного заместителем директора по анализу. – Мои поздравления… – начал он. – Спасибо, сэр. Мимо прошел Нолан, с ним были двое военных и несколько охранников, которые сопровождали министра даже здесь. – Кто и как пойдет на контакт с русскими? – Я пойду, сэр. Возможности есть. Но мне нужна будет поддержка. – Какого рода? – Совместная операция. Русские не пойдут на то, чтобы убрать Мануэля Альварадо в одиночку. Мне нужны будут ваши возможности и, может быть, возможности военно-морского флота. Вы знаете, кого конкретно. Министр посмотрел на цэрэушника, своего подчиненного, но лицо того было непроницаемо, как маска египетского фараона. – Устроим, – решил министр, – дайте результат, об остальном позабочусь я.


15 мая 2012 года САСШ, штат Нью-Йорк, Нью-Йорк Нью Эйдж Арена, вечер Все началось здесь, на этой вечеринке, если так можно назвать мероприятие с двумя тысячами приглашенных, где многие друг друга просто не знают, а некоторые – терпеть не могут. Тусовка, променад… это можно назвать по-разному. Короче говоря – нечто вроде бала для местного дворянства (верней, того, что здесь можно считать за дворянство) – и все это под выворачивающую душу музыку. На мероприятие был приглашен британский певец какого-то модного стиля, такого, про который хочется сказать «этот стон у нас песней зовется». Кстати, никто не задумывался о том, что все или почти все новейшие музыкальные тренды последнего времени идут из Лондона и все они предполагают антиобщественное, антисоциальное поведение? Впрочем, хватит об этом. Я еще не настолько стар, чтобы брюзжать. Итак, был вечер, и был город Нью-Йорк, город Желтого Дьявола, город греха. Верней, не сам город, а его промышленная окраина, точнее, бывшая промышленная окраина. Когда-то здесь был металлургический завод, но это было тогда, когда министерство юстиции и думать не думало штрафовать капитанов тяжелой промышленности за выбросы в окружающую природную среду дыма и прочих отходов с этих заводов. Сейчас штрафы просто чудовищны, а каждый человек, у которого врачи обнаружили рак, ищет, на кого бы подать в суд в связи с этим. Поэтому металлургического завода здесь уже не было, а была Нью Эйдж Арена, огромное, похожее на неаккуратно упавшую на бренную землю летающую тарелку сооружение, которое могло использоваться и в качестве спортивной арены, и в качестве концертной площадки, и в качестве зала для политических мероприятий. Сейчас оно используется во втором качестве – парень из Сохо [20]привез с собой триста тонн аппаратуры и сейчас упорно проверяет несущие конструкции нового сооружения на прочность – рухнет это все под воздействием низкочастотных вибраций или все же устоит. Что касается приглашенных – то человек всегда был крепче стали. Выдержит и не такое. После визита к опальной Государыне я находился в весьма расстроенных чувствах, однако мне нужно было задержаться в этой стране, чтобы решить кое-какие свои проблемы, связанные с бизнесом. Их я по мере возможностей решил, и сегодня – мой последний день здесь. Завтра улетаю в Мехико. Бизнес. Ну… сложно объяснить, но все же попробую. Любой человек должен заниматься чем-то полезным, ибо в Библии сказано «в труде заработаете хлеб свой». За то время, пока я находился на службе Его Императорскому Величеству, я научился вещам, которые умеет хорошо делать один человек из десяти тысяч, и то в лучшем случае. Прежде всего – это противодействие терроризму и анархии. Некоторое время на должности наместника в Персии научат этому, как ничто другое. Поэтому после попадания в опалу я отбыл в САСШ и решил именно этим и заняться, благо у меня был солидный начальный капитал, связи с людьми и хорошее знакомство в Секретной службе САСШ. Марианна как раз ушла из службы – ее всетаки сожрали, выперли со службы, поэтому первое частное агентство по оказанию услуг в сфере безопасности мы зарегистрировали на ее имя. А дальше… а дальше пошло-поехало. Мексика. Бразилия. Сальвадор. Колумбия. В этой части света услуги по обеспечению безопасности, частным военным операциям и так называемому «кризисному менеджменту» очень востребованы, поэтому на данный момент меня можно назвать состоявшимся человеком.


По любым меркам. Здесь, на этой Нью-Эйдж, я по двум причинам. Во-первых – одна из компаний, через третьи руки принадлежащая мне, выиграла тендер на обеспечение безопасности сего почтенного мероприятия, и если сегодня все пройдет идеально, то следует ждать и долгосрочного контракта на обеспечение безопасности мероприятий… скажем, на два или даже три года. Это, помимо реальных прибылей, сделает и хорошую прессу. Вот почему я пожертвовал спокойным вечером в пользу этого… не будем, в общем. Несмотря на то, что британский певец считается молодежным – на открытие собрался в основном бомонд, это видно хотя бы по автомобилям, припаркованным на новой, десятитысячной подземной автостоянке. Прибыли и мэр, и губернатор, видел я и бывшего мэра города, и возможного кандидата в президенты САСШ, бывшего федерального прокурора, которого я уважаю и который считает меня ставленником мафии (доводилось нам встречаться). Были несколько глав инвестиционных и промышленных корпораций, чьи офисы находятся в Сити, с двоими я уже переговорил – и те, и другие дают мне контракты в Латинской Америке, это стоит ценить. Но так… так основную часть публики составляла молодежь и то, что называется «бомондом». Писатели, артисты, футболисты и бейсболисты, короче говоря, те, на кого можно привлечь публику. И публику привлекли – ее вопли едва не перекрывали грохот музыкальной аппаратуры. Пока народ веселился, я находился в одном из помещений, примыкавших к ВИП-трибуне и отдельно охраняемых, – там было организовано что-то вроде фуршета для тех, кто хочет поберечь свои барабанные перепонки. В руках у меня был хайболл – широкий бокал с толстым дном, в котором было немного виски и много воды от растаявшего льда – пить виски я так и не научился. Рядом, конечно же, была дамочка – модная писательница, натуральная блондинка в декольтированном платье (выглядит на двадцать с хвостиком, по оперативным данным – тридцать пять), которая написала два скандальных романа и сейчас раздумывала о замужестве. Мысли ее, по-видимому, были ориентированы в строго определенном направлении, иначе бы она не призналась мне с очаровательной непосредственностью, что не любит носить трусики. Меня это ни в коей мере не интересовало, однако из вежливости я выслушивал бред, который несла она, и даже умудрялся внятно отвечать. Мысли мои в этот момент были далеко… очень далеко. – А что это значит – князь… – блондинке все же удалось вернуть меня на грешную землю, – этот титул дает какие-то привилегии? – Некоторые, конечно же, дает. Княжеский титул – один из самых высоких в государстве, раньше он означал, что обладатель этого титула является кем-то вроде губернатора. Но сейчас это означает только то, что ты имеешь право посещать Дворянское собрание, кредитоваться в Дворянском банке и должен служить России, если не забыл о том, что такое честь. Примерно так, сударыня. – О, как здорово! – дама захлопала в ладоши. – А почему вы переехали в Америку? Вам захотелось жить в свободной стране, да? Объяснил бы я тебе… – Примерно так, сударыня. – Я хочу написать книжку о дворянстве. Балы, и все такое. Как думаете, она будет пользоваться успехом у дворян? Учитывая то, что ваша предыдущая книга была о лесбиянстве, – вряд ли, мадам. По крайней мере – не среди дворян. – Сударыня, уверен, что все, что выйдет из-под вашего пера, будет пользоваться спросом, – я поцеловал настойчивой даме руку, просто из вежливости.


– О, как здорово. Галантные мужчины просто кружат мне голову, здесь не встретишь такой очаровательной обходительности. Вы могли бы рассказать мне что-нибудь про дворянские обычаи, как там они называются… – Этикет, сударыня. – Да, этикет… – Писательница заходила на цель подобно стратегическому бомбардировщику, смертоносно и неотвратимо. – Только не здесь, здесь слишком шумно, не находите? Прежде чем я придумал, что бы такое ответить, чтобы не обидеть даму, раздался спасительный звонок. – Прошу прощения, мадам? – Я шагнул в сторону, достал мобильный телефон. – У аппарата. – Прошу прощения, сэр, – я узнал голос Марка Мишо, специалиста по безопасности, бывшего агента ФБР, – извиняюсь за то, что… – Извинения пропустим, Марк, – перебил я, – что случилось? Одно из правил, которое было принято в организации,происходило из военно-морского флота и гласило: «Никто из нижних чинов никогда не получит взыскание за то, что сообщил старшему по званию то, что счел нужным сообщить». Случаи, когда оставленный за штурвалом рулевой предпочитал посадить корабль на мель, чем разбудить капитана, уже бывали. – Извините, сэр. Мы задержали здесь молодого человека, который вел себя неподобающим образом. Он угрожает нам и ссылается на вас. – Каким образом? – Он назвал ваше имя и звание. Говорит, что вы друг семьи. Семьи… – Я сейчас буду. С ним еще кто-то задержан? – Нет, сэр, – замогильным голосом ответил Мишо. – Все. Отбой… – Покидаете меня, князь… Писательница, конечно же, оказалась рядом. Интересно, почему бы ей и третью книгу не посвятить лесбиянству или чему-то в этом роде. Гертруда Стайн и Алиса Токласс [21], так их. – Увы, сударыня. Первым делом, первым делом самолеты [22]… – Самолеты, князь? – В России есть такая песня. Германец бы сказал «служба превыше всего», а мы, русские, предпочитаем изъясняться намеками. Византийское происхождение, понимаете? Ждите меня, и я вернусь… Господи… Избавился наконец-то. Вниз я спустился по служебной лестнице, бетонной, с голыми стенами и плохо освещенной. Североамериканцы предпочитают «пускать пыль в глаза» – шикарная отделка клиентских помещений и скаредная, до цента, экономия на служебных. Но здесь, по крайней мере, было где разместиться – служебные помещения были большие и просторные, как и сама арена. На входе стоял неизвестный мне парень, одетый в форму нашего агентства, в руках у него была резиновая дубинка. Меня он, по-видимому, знал, потому что отступил в сторону, не спрашивая документов. Я остановился на мгновение, чтобы пожать ему руку, потом шагнул в открывшуюся дверь. Если хочешь, чтобы твои люди были преданы тебе, – будь одним из них и никогда не упускай возможности выразить нижним чинам благодарность за их верную службу. Внутри было то, что я и ожидал увидеть. Это, конечно же, был Микеле. Молодой бычок, на


голову выше меня, курчавые волосы, смуглая кожа и дурной характер. Сейчас он был красным от гнева, руки заведены за спину и скованы наручниками. Не полицейскими, а одноразовыми, пластиковыми, такими, какие использует армия. Рубашка – конечно же, красная – порвана на вороте и рукаве, набухающие синяки… кажется, еще и порез… да, точно, порез. В вороте рубашки видна золотая цепь, намного толще, чем это здесь принято. Ходячая выставка дурных манер – но, по крайней мере, он прост, как пятидесятицентовая монета. – Салют, Микеле, – жизнерадостно сказал я. Микеле посмотрел на меня и ничего не ответил. Дышал он тяжело, как загнанный зверь… видимо, моим пришлось повозиться. Двое с дубинками по обе стороны от драчуна, и одному точно попало. – Что он натворил? – Устроил драку, сэр. – Что-то повредил? – Да, сэр. Разбил стекло и чуть не перевернул машину для попкорна. – Это не я! – рявкнул Микеле. – Машину не я! – Свободны, – сказал я гардам, – разберусь сам. Гарды недоуменно посмотрели на меня, потом один осторожно сказал: – Сэр, это ваше, конечно, дело, но этот парень отправил Гарри в больницу, и не факт, будет ли он еще папой. – Если только римским. Я знаю, что я делаю. Идите на посты, нечего здесь стоять. Гарды сложили дубинки и покинули кабинет, один из них притворил дверь так, как будто она была стеклянной. – С тебя две штуки, Микеле, – не изменяя жизнерадостному тону, сказал я, – и еще три для этих парней. Всякая работа должна быть оплачена, не так ли? У тебя есть пять штук? – Я считал вас другом, мистер Воронцов, – заявил Микеле, фамилию мою он выговорил с трудом. – Я и есть твой друг. Только поэтому я не скажу дону Онофрио о том, что ты здесь натворил. Именно это обойдется тебе в пять штук. Простое правило – в каждой социальной среде есть свои правила, и если ты хочешь добиться успеха, ты должен знать их и следовать им. Уговаривать этого громилу бесполезно, в участок его везти глупо, это будет воспринято как предательство. Набить морду… этот засранец вряд ли поймет, надо было его воспитывать, когда он поперек лавки лежал, сейчас уже поздно. А вот пять тысяч американских долларов за возмещение ущерба – это нормально, это понятно и приемлемо. Доставил проблемы – плати. – Итак, у тебя есть пять штук с собой, Микеле? – Нету, – мрачно сказал здоровяк. – А сколько есть? – Ну… пара сотен и кредитки. – Зачем мне твои кредитки? Ключи от машины есть? Надеюсь, не угнал? Громила промолчал, что было принято за знак согласия. Я обошел его, достал нож – хороший складной нож нужно всегда носить при себе, чиркнул по белой полоске из сверхпрочной пластмассы. – Давай ключи. – Мистер Воронцов, а как же… – У тебя же есть двести долларов. Поедешь домой на такси. Завтра принесешь пять штук и получишь назад ключи. Скажи, это честно? Хоть я и не был итальянцем – правила жизни итальянцев, особенно сицилийцев, я знал. И


они относились ко мне с опасливым уважением, хотя бы потому, что я никогда не учил их, как жить, я играл в том числе и по их правилам. – Справедливо, мистер Воронцов, – признал наконец Микеле, протягивая ключи. Я мельком глянул – ключи были от «Триумфа», маленькой и верткой британской машинки. Излюбленная машина для местных плейбоев. – Как твоя дама, Микеле? Нормально будет, если она поедет на такси, или ты рискуешь потерять ее благорасположение? – Да пошла она… – выругался здоровяк, растирая запястья, на которых были красные полосы от наручников. Так-так, интересно… – Дело твое. Тогда и мы пойдем. – Куда, мистер Воронцов? – На выход, куда же еще. Мне не нужны больше здесь драки. Это серьезное мероприятие. Все, пошли. И приведи рубашку в порядок. Мы вышли из комнаты, которую эти двое все-таки охраняли, я показал им, чтобы и в самом деле шли на посты, делать здесь нечего. Мы же пошли к служебной лестнице, по ней можно было спуститься вниз, к автостоянке и на улицу, где полно такси. Я раздумывал над тем, кто же посмел поднять руку на Микеле Альвари, среднего сына дона Онофрио Альвари, одного из некоронованных королей Нью-Йорка, – видимо, какие-то беспредельщики, возможно, негры. Так получилось, что неподалеку от лестничной клетки, ведущей на служебную лестницу, был еще один выход, для специалистов по клинингу [23], к туалетам. Только поэтому мы и услышали приглушенный крик, который оборвался каким-то глухим хлопком, сильно похожим на тот, с которым захлопывается дверь туалета. – Мистер Воронцов… – сказал Микеле. – Я слышал. Держись за мной и не делай глупостей. Дверь открывается не внутрь, а наружу, к ней пристроен доводчик. Я осторожно открыл ее – и первое, что я увидел, была расшитая золотой нитью дамская сумочка, брошенная на кафельном полу у двери. Интересно… Возня была слышна вдалеке, это место не просматривалось от входа. Там были туалетные кабинки, здесь – раковины, зеркала и сушилки для рук. Все новенькое, блестит… Жаль будет, если что… Так… А этих кто сюда пустил? Конечно же, это были негры. Кто еще, кроме негров, додумается до такого. После отмены расовых ограничений негры распоясались окончательно, до двух третей мест в учреждениях пробации [24]занимают именно негры; правда, сейчас эта цифра уменьшается с каждым годом – криминальными королями страны все увереннее становятся латиноамериканцы. Но здесь были не латиносы, а именно негры, трое. Довольно прилично одетые, в джинсах, а не в спущенных чуть ли не до колен штанах типа «обосрался и иду» [25], в рубашках, у одного еще жилетка из натуральной кожи поверх рубашки, еще у одного в расстегнутом вороте рубашки видна черная, по горло, водолазка. На всех троих полно золотых украшений – у двоих цепи, еще у двоих проколоты уши и серьги в ушах, а третий держится за свое ухо, и кровь между пальцев видна. Получил по заслугам… нечего женские сережки в уши вдевать. У одного рукава рубашки закатаны и видно золото на руках – массивные золотые часы и браслет. Этими руками он держит девчонку, белую, по виду лет двадцати с небольшим, приличную. Та придушенно трепыхается, но видно, что из последних сил. Употребить ее они еще не успели, но мы появились явно на самом интересном месте.


Это не рэперы, как тут называют мелкое хулиганье, увлекающееся примитивной негритянской музыкой и таскающее на плече дешевый музыкальный плейер-кассетник. Это, похоже, «Черные братья» – негритянская мафия. Агрессивная организация, занимающаяся криминальным бизнесом, ей больше сорока лет – еще когда не отменили ограничения прав чернокожих, она уже существовала. Идеологические предпочтения у черных братьев самые разные – среди них есть агрессивные троцкисты, исламисты, вудуисты [26], анархисты. Эти не вудуисты – вудуисты носят длинные волосы в косичках и золотые перстни или подвески с оскаленным черепом. Возможно, троцкисты или анархисты, в Нью-Йорке таких много. Негр не смотрел на меня, хотя я шел первым и был старше. Негр смотрел на Микеле. – Что, сынок, привел на разборки папочку? – Или – старшего дрю-южка… – протянул еще один негр, ниже всех ростом, по-видимому, самый задиристый. Микеле не стал в ответ бросаться в драку – правила вбиты в него с детства, он рос в такой семье. Пока старший говорит – младшие молчат. Из этого правила нет исключений. Я внимательно смотрел на негра, который находился ближе всего ко мне и, вероятно, был самым авторитетным из всех. Конечно, это моя вина – меня и моих людей, эти человекоподобные существа вообще не должны были пройти дальше поста охраны. Проблема вот в чем – любое публичное мероприятие должно иметь посещаемость, ради этого все здесь и работают, начиная от певца, что дергается на сцене в пляске Святого Витта, и заканчивая вашим покорным слугой. Не бомж, прилично одет, золото, приличная машина, не похоже, что пьяный или обкурившийся, есть билет – проходи. Трать свои денежки. Любое мероприятие должно «собирать кассу». – Твой друг вспомнил тюремные университеты? – я кивнул на того, кто упомянул про «дрю-южка», но обращался к старшему. Этот оказался нервным – дернулся, но старший придержал его. – Мой кореш на зоне очень любил белый сахарок… – сообщил мне старший, откинувшись, – и он не изменяет своим привычкам. – Если вы не изменяете своим гнусным привычкам, – ответил я, – почему пристаете к леди? Думаю, твой дружок не откажется обслужить тебя своей задницей. По-дружески. Или ты сам любишь подставлять? Негр чуть заметно переступил на полу, перенося центр тяжести тела и разворачиваясь боком. Я сделал шаг в сторону, уходя с возможной линии атаки в сторону его левой, слабой руки. Рука еще одного негра поползла в карман, он думал, что незаметно, но я заметил и это. – Ты кто такой, сахарок? – спросил негр. – Это наш квартал и наша земля. И мы с тебя имеем за оскорбление черной расы. Если нет денег – расплатишься натурой. – Не суди о других по себе. Отпусти даму и продолжим. – Эту б… – негр повернулся к своему подельнику, – она тебе нужна? Зачем? Мы заплатили ей сто баксов, чтобы она отсосала всем троим. – Я заплачу тебе тысячу, если через две минуты ты будешь стоять на ногах. А если нет – эту тысячу заплатишь мне ты. Или тот, кто останется жив. – Ты пробуждаешь во мне зверя, сахарок, – довольно осклабился негр, – но если тебе нужна эта б…ь, забирай ее. В этот момент второй негр резко швырнул девчонку навстречу нам, как снаряд. Мысленно попросив прощения у дамы, я сделал шаг вперед, не разрывая, а сокращая дистанцию и пропуская девушку рядом с собой – ловить ее было некогда. В следующее мгновение я ударил негра вытянутым указательным пальцем в глаз, со всей силы. Прием


спецназа, выводит из строя противника быстро и надежно. «Представители черной расы» кое в чем ошиблись. Они были нацелены на драку, пусть и нечестную, а меня в свое время натаскивали убивать. Убивать голыми руками, и делать это максимально эффективно. Негр взревел от боли так, что заложило уши, а я уже ушел с его линии атаки и оказался рядом со вторым. Второй занял свою руку тем, что крутил, раскрывая, филиппинский ножбаллисонг, так называемую «бабочку». Ему досталось одновременно носком ноги в пах и кулаком, сжатым, как «голова кобры», по сонной артерии. В свое время нас учили убивать человека ударом ноги в пах – разрыв брюшины, размозжение половых органов и верная смерть, причем нелегкая. Сейчас на мне были не десантные сапоги с подкованным сталью носом, а простые ботинки из натуральной кожи, правда, с весьма крепкой подошвой – убить не получилось, но с потенцией у парня проблемы будут всю оставшуюся жизнь. Негр не успел ни закричать, ни махнуть ножом – он просто повалился как куль, потеряв сознание от болевого шока и удара по сонной артерии. За спиной послышался звук солидного боксерского удара – это Микеле как следует приложил первого негра, ставшего моими стараниями циклопом. Отскочив, чтобы падающий негр не сшиб меня с ног, я ушел от размашистого удара ножом третьего. Одним движением сбросил пиджак, перехватил… Махнув ножом, негр остановился – видимо, до него наконец-то дошло, что разборка идет совсем не по плану, не так, как обычно. Он чуть посерел – негры, когда пугаются, не белеют, а сереют. Выставив перед собой пиджак, который стоил семь тысяч долларов и которым я собирался перехватить руку с ножом, я смотрел в глаза третьему негру, который все еще стоял на ногах. Не совсем твердо, но стоял. За спиной что-то грохнуло, я не стал оборачиваться – Микеле продолжал расправу. – Штука баксов с тебя, черномазый, – негромко сказал я, перемещаясь в более удобную позицию, – таков был уговор. – Ты кто такой, ублюдок? – в голосе негра проскальзывал страх. – Имперский маг Нью-Йорка. Знаком с местными клавернами? [27] Негр что-то выкрикнул, какое-то нечленораздельное восклицание – и бросился вперед, замахиваясь ножом сверху по широкой дуге. Нож я перехватил пиджаком, потом зафиксировал руку, сил бросить такую тушу через плечо могло не хватить, поэтому бросил через бедро – прощай пиджак за семь кусков. Негр ахнулся на кафель так, что дрогнули стены и намертво вделанные в них зеркала, я мгновенно оказался сверху и парой ударов выбил из него сознание. Яме – конец поединка. Вскочил. Черт бы все побрал… Микеле, прижав циклопа к стенке туалета, упражнялся на нем, как на боксерском мешке. Было видно, что это доставляет ему удовольствие. – Заканчивай с этим. – Я достал телефон, набрал номер дежурного. – Дежурный. – Это Первый, – я представился так, как меня обычно называли, – служебный туалет на втором этаже. Пришлите сюда пару парней покрепче. И вызовите «Скорую». В этот момент Микеле нанес особенно сильный, добивающий прямой в голову – и негр, выломав запертую дверцу туалетной комнаты, провалился туда внутрь. – Ва бене… – сказал Микеле и облизал сочащуюся с ободранных костяшек кулака кровь. – Долго возился. – Эти черномазые совсем оборзели. Вчера какие-то пришли к Альфонсо, у него пиццерия на сорок второй, и сказали, что, если он не будет им платить, они его изнасилуют. Траханые ублюдки, мы никогда себе такого не позволяли.


– Моя охрана берет от пятидесяти долларов в день. Микеле усмехнулся. – Scuzi [28], дон Алессандро, но с такими делами мы разбираемся сами. – Я не дон. Твой отец – он дон, но он не будет махать кулаками в туалете. – Вы правы, он устроит так, чтобы этих ублюдков если потом и найдут – так найдут в багажнике машины, поднятой со дна Ист Ривер. И потом коронеру [29]придется поработать, чтобы опознать их. Но я благодарен вам, синьор. – За что? – Это с ними я сцепился тогда. Ну… Я кивнул, принимая благодарность. Хлопнула дверь, в туалет ввалились двое с шокерами, за ними – сам Марк Мишо, у него был пистолет шестьдесят восьмого калибра, стреляющий шариками с раздражающим веществом и красителем. Были и шарики с мелкой дробью – но это на самый крайний случай. – Э, э! – окликнул я, видя, как Мишо вскинул пистолет, целясь в Микеле. – Отставить, это свои. Вот этих забирайте. Бывший агент ФБР посмотрел на меня с уважением – он сам работал на улице и знал, как сложно справиться с тремя громилами-неграми, причем голыми руками. – Должно быть, вам следовало вызвать подкрепление, сэр, – негромко сказал он, – эти парни очень опасны, никогда не знаешь, что у них в кармане. А наркомана можно колотить как мешок с песком двадцать четыре часа без перерыва – и он будет только лыбиться. А ну-ка, стойте… Двое с шокерами, уже упаковавшие двоих в наручники, остановились. Бывший агент ФБР подошел к третьему, посмотрел в его разбитое лицо, потом пару раз хлестнул по щекам, чтобы привести в себя. Негр, тот самый, который лишился глаза, а потом нашел упокоение на туалетном сиденье, глухо заворчал. – Просыпайся, просыпайся, Дариус. Ты ведь у нас крепкий ублюдок. Негр застонал. – Какого черта… Я подам на вас в суд. – Вот. Твои мозги работают только после хорошей встряски, Дариус, не правда ли? – Мишо… Чертов ублюдок. – Это ты – чертов ублюдок. – Я подам… подам в суд… козлы. Негр мокро закашлялся, заперхал, видимо, Микеле его неслабо обработал. – Не раньше чем тебе вставят глаз, чертов псих. Уберите его отсюда, пока я не разозлился! Вошли еще двое – для транспортировки каждого негра до машины «Скорой» нужно было как минимум два человека. – Я вынужден выразить вам признательность, сэр, – сказал Мишо, – этого ублюдка мечтает приложить так каждый полицейский Нью-Йорка. Не знаю, как это у вас получилось, но после того, как об этом узнают в баре на пятьдесят шестой улице, вам долго не придется там платить за свою выпивку… – Знаешь его? – Лучше, чем хотелось бы, сэр. Этот ублюдок имеет какие-то темные дела, но он очень осторожен. Он еще пацаном угодил в каталажку за вооруженное нападение. В зоне, когда мотал срок, познакомился по переписке с какой-то дурой, она встречала его у ворот. Через пару месяцев школьный педагог заметил, что с одним из детей в негритянской школе что-то неладно. Оказалось, что у этой женщины был сынишка десяти лет, и этот скот насиловал его, когда надоедали женщины. Копы дали ему хорошую взбучку в участке, но он выжил.


– Почему он не сидит в Райкерс, а находится здесь, на мероприятии, которое мы охраняем и на которое не пускают человекообразных? Мишо слабо улыбнулся: – Добро пожаловать в Америку, сэр. Ассоциация защиты прав цветного населения выделила ему адвоката, он поднял шум и доказал, что признание получено под физическим воздействием. В итоге двух хороших копов вышибли со службы, а Большое жюри отказалось передавать обвинение на процесс. С тех пор он стал хитрее. – Я не услышал ответа на вторую часть вопроса, Марк. Мишо пожал плечами: – Сэр, у них не было ничего противозаконного, они были трезвы и купили билеты. Если бы мы их остановили – разразился бы скандал, а нам вчинили бы иск, та же Ассоциация защиты цветных сплясала бы на нашей могиле. Понятно… Толерантность нас погубит. Я улыбнулся, положил руку бывшему старшему агенту Мишо на плечо. – Марк, ты сейчас видишь перед собой чертовски нетолерантного и неполиткорректного дворянина Российской империи, который не собирается закрывать глаза на то, что творится вокруг. Не знаю, как у вас, а у нас принято называть вещи своими именами. Пусть мы прослывем расистами, но я не желаю, чтобы о нас говорили как о людях, которые допустили изнасилование во время своего дежурства из-за того, что пускали на объект кого попало. Так что если ты или твои люди еще раз увидите подобных ублюдков на охраняемой территории – я ожидаю от вас более адекватных угрозе действий. Ты меня понял? Для агента ФБР, североамериканца было сложно это понять, люди здесь настолько запуганы перспективой «собрать плохую прессу» или получить повестку в суд с миллионным иском, что не шевелятся даже и тогда, когда все вокруг горит синим пламенем. Но агент ФБР есть агент ФБР – он привык работать в команде и подчиняться установленным правилам. Какими бы они ни были. – Я вас понял, сэр. – Вот и хорошо. Краем глаза я заметил, что Микеле пробирается к двери, ведущей из туалета, когда на него никто не обращает внимания. – Микеле! Он резко повернулся – как раз для того, чтобы поймать ключи от машины, которые я ему бросил. – Ты мне больше ничего не должен. Спасибо за помощь. Микеле скорчил улыбку. – Вам спасибо, синьор Алессандро. Приходите к нам на обед в воскресенье. Мама будет делать спагетти с мясным соусом. – Мой холестерин уже находится за гранью добра и зла. Тем не менее я приду, если буду в этот день в Нью-Йорке. Хлопнула дверь. – Сэр, если позволите… Этот ублюдок и в самом деле может подать на вас в суд за нанесение телесных повреждений. Но этого можно избежать, если у вас будет свидетель, который расскажет в прокуратуре, как все было на самом деле. Я посмотрел на свидетеля. Точнее – на свидетельницу. Опасался увидеть разбитое лицо, а то и сломанный нос – но не увидел ни того, ни другого. Некоторые женщины падают мешком, некоторые – как кошки. Эта, судя по всему, относилась ко второй категории. Она сидела в углу, так что ее прикрывал массивный умывальник, и с любопытством смотрела на нас.


– Спасибо, Марк. Я сам. – Понял, сэр… Я подошел к даме, протянул руку. – Прошу прощения за неприятный инцидент, мэм. Вставайте. Дама поднялась, опираясь на мою руку, и я с удовольствием убедился в том, что она и в самом деле двигается, как кошка. Балет? В нашей стране балет очень популярен, сама Императрица-мать танцевала в балете, но это Североамериканские Соединенные Штаты. Или… Боевые искусства? Так плавно могут двигаться мастера восточных единоборств. – Спасибо, сударь. За руку и… за то, что меня спасли. Сказано было на чистейшем русском с петербургским акцентом, который можно было резать ножом. – Мы с вами соотечественники, сударыня? – удивился я. – Вероятно да, сударь. Если вы тот, за кого себя выдаете. Вы же князь Александр Воронцов? – Собственной персоной, сударыня. А вы… – Меня зовут Катерина, – судя по голосу, ей было двадцать… двадцать пять, не больше. Просто удивительное самообладание – девять из десяти американок уже бились бы в истерике, звонили адвокату, психологу, бывшему или нынешнему мужу… – Катерина, а дальше… – Оставим просто Катерина… – девушка лукаво взглянула на меня. – Сударь, вы часто пытаетесь приударить за дамой, находясь в ретираде [30]? – Боже мой… – мне и в самом деле было стыдно, – какая оплошность. Готов на все, чтобы загладить ее. – Думаю, если вы сопроводите меня в зал и предложите бокал шампанского – я все забуду. Только… извольте немного подождать, мне надо привести себя в порядок. Так получилось, что в этом мире мне не везло с женщинами. Катастрофически не везло. Марианна… с ней мы были просто друзьями, верней – почти друзьями, хотя я видел, что ей от этого больно… просто я не мог ей врать, не мог ежедневно врать. Марина… а что Марина… это, видимо, мой крест, который мне тащить до конца. Смешно, но я числюсь женатым человеком, хотя никогда таковым не являлся. Ксения… это отдельная тема, которой я не хочу даже касаться, это не женщина, это погибель, это каток, от которого ты не убежишь. И… И мне до сих пор было больно. Очень больно. Просто я свыкся с этой болью, как люди свыкаются с дурной погодой, и уже не замечал ее. Но это не значило, что ее не было. А теперь… А теперь я даже не помнил, как оказался в зале. И только оказавшись там, одернул себя – опомнись, дурак, она же тебе в дочери годится! Но голова уже не работала. Совсем. Катерина оказалась общительной, за полчаса я узнал, что, оказывается, она родом из богатой семьи в Санкт-Петербурге, отец ее – товарищ министра финансов и претендует на несменяемого товарища после того, как эта должность освободится. Мать – известный искусствовед, она сама писательница и вольнослушательница Лондонской школы экономики. Здесь у нее нечто вроде каникул… изучает работу одного крупного банковского дома. Позже, разбирая эту ситуацию, я пришел к выводу, что вел себя как пораженный стрелой амура набитый дурак. Я не задал себе вопроса – а каким образом столь крупный банковскоинвестиционный холдинг, который хранит банковскую тайну как зеницу ока и которому совершенно не нужны студенты на подработку, взял на практику обычную студентку Лондонской школы экономики да еще позволил ей что-то там изучать. Я пропустил мимо ушей то, что ни в коем случае не должен был пропускать. И если бы я не пялил глаза на то, на что пялить глаза было неприлично, а осмотрелся бы по сторонам – возможно, я бы заметил людей,


которых здесь уж точно не должно было быть и само присутствие которых сигнализировало о смертельной опасности. Увы… в тот вечер я вел себя как старый набитый дурак, вот и закончилось все… Плохо закончилось. – Князь, вы совсем меня не слушаете, – Катерина капризно топнула ножкой. – Отнюдь. Вы рассказывали про книгу, которую намереваетесь выпустить в свет. – Да… просто вы выглядели так, как будто… вы не здесь, а где-то далеко. – Юлий Цезарь умел делать три дела одновременно. Я не присваиваю себе лавры великого полководца, но… К тому же… сударыня, если мужчина и отвлекается, то только на вас. Этот несколько неуклюжий комплимент Катерине понравился, и она продолжила щебетать о книге, которую собирается написать. И только в какой-то момент я выделил из столь щедро изливаемого потока информации слово, которое ударило меня словно током. Афганистан! Страна смерти. Край большой охоты. Вспышка едва не ослепила меня – какой-то назойливый, лезущий бесцеремонно в личную жизнь фотограф, папарацци. Их тут полно. – Простите, сударыня. Вы упомянули про Афганистан… – Нет, вы все-таки меня не слушаете. Так вот, ее похитили и привезли в Афганистан. Это были бандиты… потом ее привезли на базар и стали продавать. Знаете, там, на базаре… очень страшно. Мерзкое место… там все время пахнет, очень неприятно пахнет, и очень жарко, от этой жары можно упасть в обморок. Там есть ряды, где продают белых невольниц. Молоденьких белых девушек на усладу местным эмирам. Эти девушки находятся за стеклом, там богатые ковры, и… эти девушки совершенно обнаженные. Но трогать их нельзя… так местные торговцы распаляют воображение мужчин, чтобы они охотнее расставались с деньгами. Базара того уже не было – он сгорел в адском высокотемпературном пламени нескольких термобарических бомб. Там никто не селился, потому что это место считалось теперь проклятым, и те, кто контролировал Кабул – а власть в Кабуле менялась с периодичностью в несколько месяцев, – никто не осмеливался находиться там долгое время, даже просто пройти по обгоревшим развалинам. Из уст в уста передавалось, что там живут джинны. – Простите, сударыня. Если ваша героиня попала в такой переплет – как же она будет выбираться оттуда? Катерина надула губки. – Какой вы, право, недогадливый. Вероятно, вы ни разу не пробовали писать. Конечно же, ее спасут. Придут наши солдаты и спасут. – Афганистан – опасное место. Очень. – Я знаю. Но ее все равно спасут. Она попадет во дворец, а потом ночью придут… – Спецназ, – машинально подсказал я. – Да, да. Спецназ. И спасут ее. Они будут долго идти по горам, а потом ее эвакуируют на вертолете. Ночью прилетит вертолет… черный, страшный, и они улетят. А эмира, который покупает девушек и издевается над ними, – на его дворец сбросят бомбу. И снова у меня не возникло никаких ассоциаций. А должно было бы! – Весьма неправдоподобно… – Почему же? – Понимаете, во-первых, надо будет описать, как спецназ нашел ее, как он вышел на дворец эмира. Потом, бомбить дворец – это все-таки слишком. Это межгосударственный инцидент, вторжение самолета одного государства в воздушное пространство другого и нанесение бомбового удара. Это может закончиться войной.


Катерина поставила бокал на стойку, закусила губу, задумавшись. – Может, вы и правы… Вы так об этом говорите, как будто… ах да… – Вице-адмирал Флота Его Императорского Величества, бывший Наместник Его Императорского Величества в Персии к вашим услугам… – Я немного слышала про вас. В газетах. Что-то про Тегеран. Вы воевали в Тегеране. – Это нельзя назвать войной, там воевали другие люди, которые ежедневно выходили на улицы и дороги, которые прочесывали селения в поисках бандитов. Все, что я делал, так это старался им не мешать. – Но вы же знаете, как все это происходит. Высадка людей с вертолета… – Полагаю, что да, сударыня. Это называется десант. – Решено, – с решительным видом объявила Катерина, – в таком случае мы пишем эту книгу вместе. Соавторы! Я не успел даже ответить – заметил не кого-нибудь, а главу консульского отдела в НьюЙорке господина Доманского, с любезнейшей улыбкой идущего в нашу сторону. Что самое удивительное – в руке у него был сотовый телефон. – Доброго здравия, Ваше Высокопревосходительство… – склонил голову он. – Доброго здравия и вам, советник. – Если я не ошибаюсь – вам изволят телефонировать, – на даму, стоящую рядом со мной, он даже не взглянул, не соизволил поздороваться. – Мне? Вы уверены, сударь? – Определенно, это вас, если вы – князь Александр Воронцов. Недоумевая, я взял телефон: – У аппарата. – Выложи свой телефон. Мне показалось, что за шиворот мне сунули кусок льда – столь знаком мне был этот голос. Ксения! Я на ощупь достал телефон из внутреннего кармана пиджака, выложил его на стойку рядом с бокалом Катерины. – Да. – Теперь отойди туда, где можно нормально разговаривать. Ксения знала, что делает, – это была женщина из стали, предусмотрительная, хитрая, много чего набравшаяся, в том числе и от меня. Сотовый телефон нельзя было держать при себе, потому что он, даже выключенный, может улавливать человеческую речь мембраной и передавать ее тому, кому слышать какие-то разговоры не следует. Оставив Катерину с Доманским, я вышел в служебный коридор, проложив путь через веселящихся, пьющих, пытающихся танцевать людей. Кто-то на меня натолкнулся, едва не сшиб с ног, – тут уже были и пьяные, и обкурившиеся. В коридоре было потише, если не считать парочек по темным местам. – Уже. – Нам нужно встретиться. Немедленно. Вот так. – Ты не потрудишься мне объяснить, чем… – Не по телефону. Мне надо тебя видеть. Господи… Это ведь была Ксения. Которой я на ее пятнадцать лет подарил цветы, проникнув ночью туда, куда проникнуть теоретически было невозможно. Потом, многим позже произошло все остальное – и я огреб проблемы на всю оставшуюся жизнь. И сына.


– Когда? – Как можно скорее. Я в Берлине. Самолет ждет в Тетерборо. – Доберусь сам. – Как хочешь. У тебя двадцать четыре часа, не больше. – Успею. Где? – Как тогда. Под липами. Прибавь пятьдесят четыре. Как тогда. Под липами – это Унтер ден Линден, главная улица Берлина и вообще Священной Римской империи германской нации. Прибавь пятьдесят четыре – к возрасту Нико, который… в общем, которому десять лет. Получается Унтер ден Линден шестьдесят четыре, адрес русского посольства. Имеющий уши да не услышит. Имеющий глаза да не увидит. Имеющий язык да не сболтнет… – Я понял. – До встречи… – Ксения запнулась и тем же самым голосом, хорошо поставленным, сказала: – Я скучаю. Скучаешь ты… – Жди, – я нажал отбой.


15 мая 2012 года САСШ, штат Нью-Йорк, Нью-Йорк Тоннель через Гудзон Болел локоть. Когда она упала – она инстинктивно выставила локоть, как делают все, кто не умеет падать, – и сильно ударилась. Теперь на нем наливался чернотой синяк, и о платьях с открытыми руками на ближайшее время следовало забыть. Катерина относилась к редкому типу женщин и одновременно детей, в чем-то она была настоящей хищницей, в чем-то – ребенком. Родители не воспитывали ее, воспитывала боннафранцуженка не самых твердых моральных устоев, причем лет с двенадцати она была Катерине больше подружкой, нежели воспитательницей, моральным авторитетом. Благодаря своей красоте и живому, незлобивому характеру Катерина получила доступ в петербургскую богему, познакомилась с титулованными молодыми людьми, близкими к молодому двору. От родителей она переняла практичность, рано поняла, чего от нее хотят мужчины, какое впечатление она на них производит – и как этим пользоваться. Но она не покатилась по наклонной, всегда выбирала сама и могла сказать «нет». Сверстники ее не интересовали, она интересовалась мужчинами постарше, твердо стоящими на ногах, которых не надо ничему учить. В конце концов, произошло то, что обычно происходит с такими вот «продвинутыми» в вопросах общения с противоположным полом девушками, мало задумывающимися о том, с кем они знакомятся и к чему это все может привести. Они отправились с матерью погреться на Каспий, там она познакомилась с «роковым брюнетом» и легко согласилась пойти с ним на пляж ночью. Брюнет оказался не грузинским князем, а афганцем и похитителем людей, и очнулась Катерина в руках работорговцев, в Афганистане. Тем не менее ее ангел-хранитель сохранил ее и там, над ней тоже горела Полярная звезда. Ее купили и вывезли из Кабула за несколько часов до того, как вакуумная бомба с беспилотника испепелила кабульский рынок рабов, а в Джелалабаде ее освободил спецназ, пришедший по душу бандитов, нарко– и работорговев. Пройдя по горам, они были эвакуированы вертолетом специальной эскадрильи, приземлившимся уже на нашей территории, на базе ВВС в Туркестане. Тогда же она была представлена Наследнику и с изумлением узнала, что нескладный молодой солдат, которого она спасла от ножа афганцев и который не говорил порусски, был наследником Британского престола, наследным принцем Виндзорской династии. Уже через несколько минут после того, как адмиральский катер отвалил от гранитной стенки Гельсингфорского причала, унося принца на крейсер Ее Величества Дели, Катерина поняла, что сказала на прощание принцу что-то не то. Дальнейшее было проще простого. Британцы подумали, что все это подстроила русская разведка – но на деле все это подстроили две хищницы, мать и дочь. Мать в свое время удачно выскочила замуж за перспективного чиновника, теперь товарища министра и тайного советника, дочь на ушко рассказала ей, что есть еще более интересный вариант. Через несколько дней бедняга тайный советник пришел к выводу, что дочь должна учиться в Лондонской школе экономики и нигде больше, никакой другой университет не даст ей подобающих знаний – хотя несколько дней назад он думал совершенно иначе. А через несколько месяцев Катерина отправилась в подготовительную школу для поступления в LSE, а дальнейшее – узнать, где и что, и выгодно попасться на глаза – было делом техники. Никакая разведка не сравнится с женщиной, которая знает, что ей нужно, и твердо намерена это получить.


К сожалению, Катерина не интересовалась геополитикой, она не представляла, что значит брак наследного принца с русской и какую угрозу он несет для Вестминстерского престола. Если бы это было операцией русской разведки, ее бы тайно прикрывали двадцать четыре часа в сутки, и вышедшая на цель команда ликвидаторов была бы тихо, быстро и безжалостно устранена. Но, увы – она играла эту партию на свой страх и риск, даже не подозревая о том, что плывет по водам, полным акул… Сопровождаемая сотрудником службы безопасности, она вышла на подземную стоянку к своей машине. Это была «Мазератти», красного цвета и очень мощная, модель «баркетта» с почти полным отсутствием приспособлений безопасности. Легкая, стремительная, красная торпеда была хитом сезона – и те, кто жил на сто двадцать процентов, покупали ее, не задумываясь о последствиях. – Спасибо… – небрежно сказала она охраннику, доставая ключи. – Вас сопроводить до выезда, мэм? – вежливо спросил он. – Не стоит. Чао… – Катерина нажала на кнопку, которой в итальянских машинах запускался мотор, и он отозвался низким, злобным рычанием. Выруливая на пандус, она подумала о мужчине, который ее спас, а потом бесцеремонно бросил ее и смотался. Она просто ненавидела его! Привыкшая к жадной похоти, которая окружала ее, Катерина просто бесилась, когда кто-то из мужчин ею пренебрегал. Еще больше ее взбесило то, что, если бы этот мужчина предложил ей посмотреть редкие марки у него дома, она согласилась бы не раздумывая, несмотря на разницу в возрасте. От него исходило ощущение уверенности в себе, спокойная сила, когда не надо доказывать окружающим, кто ты есть. От этой скрытой внутренней силы она просто шалела, как кошка от валерьянки. Увы, верность Катерине была неведома – но ей были присущи хитрость и осторожность. С детства она знала, что мать изменяет отцу, но так осторожно, что ни разу не попалась и даже не допустила появления слухов в свете. Точно так же вела себя и Катерина – помимо принца в Лондоне, она была близка еще с тремя мужчинами, в том числе с самим сэром Энджелом Григгсом, председателем совета директоров Виккерс, которого все считали… ну, неважно кем. Тем, кем он не являлся на самом деле. Ни разу это не попало на страницы таблоидов, и бедняга принц был искренне уверен, что его русская возлюбленная ему верна. Аккуратно вырулив с пандуса, она прижала педаль газа – и «Мазератти» рванулась вперед, опасно маневрируя в редком в это время дня траффике. В конце концов – черт с тобой, придурок, если ты не смог оценить то, что само шло к тебе в руки. Второго раза не будет. Следом за «Мазератти» шел небольшой, но мощный «Шевроле» канадской сборки, взятый напрокат по поддельному паспорту. Удерживаться на хвосте у «Мазератти» было сложно, но за рулем «Шевроле» был опытный водитель, прошедший курс контраварийного и силового вождения в Уэльсе. Рядом с водителем сидел исполнитель. Трагедия случилась в одном из мостов, проходящих под рекой Гудзон и ведущих в Манхэттен. В это время в тоннеле немного машин, а система внутреннего наблюдения как назло была отключена на профилактику. Тоннель был опасным местом, его поддерживали массивные бетонные опоры – быки, и каждая унесла как минимум одну человеческую жизнь. Их, конечно, попытались обезопасить, обернув специальным сотовым материалом, но помогало это мало. Катерина гнала на своей баркетте под восемьдесят миль в час, дорога летела под колеса, высвеченная светом фар с потолка тоннеля. Форсированный мотор взревел рядом, она поняла, что рядом еще какая-то машина, инстинктивно обернулась – и мощный поток света ударил ей по глазам. Это был переделанный охотничий прожектор мощностью в шестьсот тысяч свечей, с рефлектором, фокусирующим свет относительно нешироким лучом. Этот луч света подобно разрыву светошумовой гранаты ослепил и парализовал девушку, она сделала то, что


сделает девять человек из десяти – выкрутила руль вправо, в сторону рабочей руки, направив машину на столб. Водитель «Шевроле» прибавил газу, чтобы как можно быстрее оказаться подальше от тоннеля. Все было сделано как надо, даже без контакта между машинами, отчего должны были бы остаться следы краски. За спинами британских убийц вспыхнула разбитая всмятку баркетта… Все было сделано как надо, на высшем уровне. Автокатастрофа, никаких следов – следы алкоголя, вызванные выпитым шампанским, в крови Катерины, только подтвердили эту версию. Никаких следов на кузове, никаких доказательств в виде пленок с камер. Но кое в чем британцы все же просчитались, хотя этот фактор они никак не могли учесть в раскладе и принять правильное решение. Обоим – и водителю, и пассажиру «Шевроле» – оставалось жить меньше недели.


Заговор 18 мая 2012 года Священная Римская империя германской нации Берлин, улица Унтер ден Линден Посольство Российской империи В Берлин я прибыл обычным рейсом Дойче Люфтганза, в международный аэропорт Гатов, межконтинентальным «Юнкерсом», в котором в первом классе можно разложить сиденье в самую настоящую двухметровую кровать. Если бы не питание – немцы упорно придерживались своих простых блюд типа жареной капусты, колбаски, свиной ноги и прочего, – было бы вообще замечательно. Но и так неплохо, хотя после столь тяжелой пищи немудрено и изжогу заработать. Хвост за собой я заметил еще в аэропорту и там же его срубил. Гестапо [31]работало не на высоте – немцы слишком заорганизованы, чтобы эффективно вести слежку. Самолет из НьюЙорка оказался лакомым куском для обретающихся в аэропорту гестаповцев, нас взяли под колпак еще в свободной зоне. Гестаповцев было человек десять-пятнадцать, они были в форме сотрудников аэропорта, летчиков, стюардесс – но так нарочито скрывались, что это было видно. Я прошел таможню не по зеленому коридору, а вместе со всеми и вместе со всеми вышел в зал для встречающих. Там, как всегда, было полно народа, кто-то кого-то встречал, кто-то кого-то провожал, и я заметил низенького, носатого филера-гестаповца, приклеившегося персонально ко мне – видимо, решили проследить за мной более капитально. Я поменял доллары на рейхсмарки, вышел к стоянке такси, положил свой атташе-кейс в багажник «Мерседеса»-такси, сунул водителю двадцать рейхсмарок – и тут хлопнул ладонью по лбу, как будто что-то забыл. Мой филер уже находился на стоянке такси и обратно в здание не пошел – решил, что, если я заплатил таксисту и положил чемодан в багажник, значит, обязательно вернусь, ни один немец не подумал бы иначе. В итоге филер остался с носом, таксист – с двадцатью рейхсмарками и чемоданчиком с парой старых сорочек и электробритвой, а я нырнул на лестницу и вместе с толпой спустился на станцию U-bahn [32]«Гатов». Великолепный для запруженного автомобилями Берлина вид транспорта – чисто, порядок, транспортная полиция на каждой станции следит, чтобы не было хулиганов, поезда с точностью до минуты ходят. Одна пересадка, двадцать минут – и я уже поднимаюсь на поверхность в самом центре Берлина, на Унтер-ден-Линден. Улице Лип, где находится посольство Российской империи. Когда-то давно – так давно, что сложно припомнить все детали, – мы сидели здесь с Ксенией в одном из кафе, и никто вокруг не знал – кто я и кто она. Можно было просто сидеть, пить кофе и ни о чем, ни о чем не думать. Хорошие были времена… В посольстве были предупреждены – как-никак Великая Княгиня, сестра Его Величества, к тому же обладающая немалым политическим весом в стране. Меня ждали уже на входе в посольство – какой-то разодетый хлыщ лет тридцати на вид, который мне сразу не понравился. Кивнув головой, он предложил мне следовать за ним, на входе германские полицейские нас пропустили, а местная охрана не проверила у меня документы. Я шел наклонив голову, чтобы на гестаповских камерах, которые круглосуточно, день и ночь отслеживают обстановку вокруг посольства, получиться как можно хуже. Пусть делают фоторобот, пусть реконструируют –


лишняя практика никогда не повредит. Хлыщ провел меня через консульский отдел, повел коридорами, потом мы поднялись по лестнице наверх в помещения ограниченного доступа. Он открыл карточкой одно из них – это оказалась небольшая, пристойно обставленная для переговоров комната. – Граф Николай Толстой, гофмейстер двора Ее Высочества Великой Княгини Ксении, честь имею, – церемонно представился хлыщ. То-то и оно. Вот почему ты мне сразу не понравился. – Князь Александр Воронцов, вице-адмирал флота Его Императорского Величества в отставке, – представился и я. Граф показал на уголок для переговоров – два кресла и расположенный между ними угловой столик. – Присядем. Выпьете что-нибудь, сударь? – Не пью. Столь резкий и неожиданный ответ в самом начале разговора обычно обрывает нить разговора, которую выстраивает собеседник, и заставляет его лихорадочно импровизировать. Мало кто способен вести разговор правильно в такой ситуации. Граф смешал себе коктейль с водкой, расположился напротив в кресле – но контакт был уже потерян и он не мог его восстановить. Разозлившись, он выбрал наихудший из возможных вариантов продолжения беседы – без подготовки попер напрямик. – Мы слышали, что, будучи в Североамериканских Соединенных Штатах, вы отдали визит Ее Величеству… Я посмотрел прямо в глаза графу. Хочешь в игры поиграть со мной… думаешь, тебе это удастся… заговорщик гребаный. Да я ж тебя как раскрытую книгу читаю, за мной – почитай двадцать лет обучения и службы, а за тобой – только придворные расшаркивания. Шаркун паркетный. Из тебя же заговорщик, как из… Разве, может быть, любовник из тебя хороший. В конце концов Ксении тоже одной быть в тягость… Только если ты думаешь, что ты сам и твоя наглость меня задевают, то сильно ошибаешься. Меня уже ничто не задевает… – Рад, что из Коннектикута до Санкт-Петербурга сплетни доходят быстро, очень рад, граф. И рад, что там есть кому их выслушивать. – Эти сплетни имеют гораздо большее значение… – Никакая сплетня не имеет значения, граф, не преувеличивайте. Сплетня… это только сплетня и не более того. Да поможет Господь тем, кто пробавляется сплетнями. – Речь идет о делах государственной важности. – Слово и дело государево? Эти слова когда-то произносил я… но не уверен, что их по чину произносить вам, граф. Предательскискрипнула половица паркета, отодвинув тяжелую занавесь, в кабинет вошла Ксения. Романова Ксения Александровна, одетая по последней моде: черная узкая юбка выше колен, женский пиджак, минимум косметики, высокая прическа. Как это она называла – в полном всеоружии… – Николай, уйди, – сказала она. – Но Ваше… – Уйди немедленно! Граф Николай Толстой, гофмейстер двора Ее Высочества княгини Ксении, медленно поднялся с кресла, покинул кабинет. Вероятно – для того, чтобы подслушивать… пустой и смазливый придурок. Впрочем, Ксении такие и нужны, она не любит, чтобы ей указывали… Редко встретишь женщину такой силы.


– Пойдем, – сказала она. – Можно поговорить и здесь. – Здесь нельзя. Пойдем в «пузырь»… «Пузырем» называлась прозрачная комната с прозрачной мебелью, защищенная от всех возможных способов прослушивания. Перед самыми важными совещаниями все участники совещания переодеваются в тренировочные костюмы, которые тут висят в шкафу, на разный размер и вкус. Сейчас переодеваться не стали, но Ксения сдала свою сумочку и, что меня удивило, – тут был специалист по безопасности посольства, который обвел вокруг нас прибором с большой круглой антенной, проверяя, нет ли на нас подслушивающей и записывающей аппаратуры. – Чисто, – кивнул он. – Спасибо, – вежливо кивнула Ксения, она вообще отличалась вежливостью с обслуживающим персоналом и властностью с теми, кого допускала к себе, – подежурьте пока здесь, сделайте милость. – Слушаюсь, Ваше Высочество… Мы зашли в «пузырь», и специалист закрыл за нами дверь. Ксения выбрала стул, я уселся напротив нее. Мы просто смотрели друг на друга, и я понимал, что после разговора с ней я буду как выжатый лимон. – Как Ник? – спросил я. – Спасибо, что поинтересовался… – с язвительной усмешкой ответила она. Вот ведь… Это не просто стерва, это невиданная стерва. Стерва самого высшего разряда, который только я видел. Она способна довести до белого каления даже монахабенедиктинца. Иногда – даже меня. – Не надо, Ксения, – этот прием был мне хорошо знаком, главное – вывести человека из себя, чтобы потом надавить, – я интересуюсь сыном, это ты чинишь всяческие препятствия мне в общении с ним. – Когда-то давно никакие препятствия вас не останавливали, господин вице-адмирал. Даже охрана Зимнего дворца, которой был преподнесен немалый сюрприз. – Извини. Серый волк сломался… – не остался в долгу я. Неожиданно – но это ее пробило. И сильно! – Сволочь… – устало сказала она. – И еще какая… Так как Ник? – Не так, как ты думаешь. Я его отправила из страны. В Швейцарию. И не хочу пока возвращать… А вот это было для меня новостью… – Не самая худшая страна… – сказал я подчеркнуто равнодушно. – И ты не хочешь спросить, почему я это сделала? – Полагаю, ты сама стремишься мне об этом рассказать. Я видел, как Ксения лихорадочно пытается подстроиться под меня. Нет… все-таки нам не стоит жить вместе. Для нас обоих все это – пытка. Пытка, когда в семье два лидера постоянно состязаются друг с другом. Ксения по знаку зодиака Скорпион (везет мне на Скорпионов), лидерства она не упустит. Так в семье жить нельзя. – Я опасаюсь за его жизнь. За свою – тоже. – Вот как? – И за твою.


– Я-то в чем виноват?! Я много лет как покинул Россию. – Вот именно. Ты не знаешь, что происходит при дворе? – Как же я могу знать, если меня изгнали? Ксения устало вздохнула. – Нет, все-таки ты не изменишься… Ты можешь хоть сейчас не играть в игру со мной? – Начнем с тебя. – С меня… хорошо. Как думаешь, для чего я попросила тебя приехать? Мне это начинает нравиться. Не призвала верного раба к ногам своим, а попросила приехать. Уже прогресс. – Полагаю, чтобы предложить принять участие в гвардейском перевороте, для чего же еще. Многих обратали? – Пока нет. Я хочу предупредить, что опасность угрожает и тебе. – Вот как? – На стол Николаю положили кое-какие документы. Тебя обвиняют в подготовке государственного переворота. В заговоре. – Вот как? И какой же план? – План? За тобой – силовое обеспечение. У тебя – уникальная позиция: ты как Господь, един в нескольких лицах. – Не богохульствуй. – Перестань… дай договорить. Ты вице-адмирал флота, многие флотские знают тебя либо лично либо по рассказам других, у тебя есть имя и в частях специального назначения. Конечно… там тебе не сравниться с Николаем – но знают и тебя, а Николай свою репутацию в последнее время изрядно изгадил. Одновременно – у тебя целая частная армия, связи, ты можешь за один день закупить оружия и боеприпасов на целую дивизию, погрузить это все на корабль или самолеты и отправить в любую точку земного шара. У тебя – связи с североамериканской разведкой и выход на самые верха. Одновременно ты откровенно делаешь вызов – наносишь визит Ее Величеству, причем в форме. И что там произошло… – Прекрати… – Да я-то прекращу. Но ты понимаешь, что люди судят людей по мере своей испорченности? – Это проблема людей, а не моя. – Теперь это уже твоя проблема. В России за последние годы стало много недовольных. В основном… дворянство, офицерство. Кто-то это все умело подогревает. – Я даже подозреваю кто именно. – Перестань… Мне не нужны беспорядки. Они лишат меня и того, что у меня есть, я хорошо учила историю. Так вот – все это собрали в одну папку в виде аналитического доклада, положили ее на стол Государю. А Николай и так устал от фронды и неповиновения. Ты помнишь историю Франца Фердинанда? Еще бы не помнить… Сараевские мученики. Наследник австрийского престола выбрал себе в морганатические супруги не равнородную себе Софью Хотек, прижил от нее детей. Весь венский свет издевался над ним, особенно – престарелый Франц Иосиф, он делал все, чтобы побольнее ударить мать своих внуков. Это было жестоко… и один Бог знает, что было бы, если бы Франц Фердинанд пришел к власти, а не был бы убит сербскими террористами в Сараево. Поговаривали о том, что, связанный законом о престолонаследии, он собирался разделить Австро-Венгрию на два самостоятельных королевства и отдать их своим сыновьям от морганатического брака. Вот и думай – за что, в самом деле, убили сараевских мучеников. – Сараевские мученики.


– Они самые… – Надеюсь, вы не намереваетесь повторить это в России? – Николаю нашептывают, что это собираешься сделать ты. – Да что вы там все, совсем охренели, в своих интригах!? – не выдержал я. – Я хоть один шаг к этому сделал?! Что у вас там вообще происходит? Вы с головой дружите?! – Не кричи, – поморщилась Ксения. – Мне что, поехать в Россию и сказать Николаю, что он идиот? – Даже не думай. Тебя арестуют. Сказанное окатило меня, как холодной водой из ведра: – Даже так… – Именно так. Ты не знаешь, что произошло при дворе за последний год. Удален не только ты, удалены многие. Николай как с ума сошел. Ксения помолчала и добавила: – Анахита снова беременна. – Что?! – Что слышал, ты что, совсем идиот?! – разозлилась Ксения. – Ты думаешь, что если мужик по два раза в день укладывает бабу в постель, то ничего не будет? Ты ждал чего-то другого?! Какое-то время я молчал, переваривая новость… – В конце концов… – неуверенно сказал я, – у Александра Второго Освободителя была морганатическая супруга – княжна Долгорукая и дети от нее. – Ну да. Только не при живой жене! И он не собирался делать ублюдков наследниками престола! Какое-то время я даже выговорить ничего не мог. Осознание своей вины в происходящем давило на меня как валун в несколько пудов. – До чего же мы дожили… Ксения спокойно смотрела на меня. Я ее знаю… не лжет. Да и… желтую прессу посмотри – все как на блюдечке. Я только не думал, что там печатают правду. – А дворяне? Георгиевские кавалеры? – Делегацию дворянства он прогнал, – отрезала Ксения, – георгиевские кавалеры не решились идти. Он не поехал в Константинополь, чтобы остаться с этой… Ты прекрасно знаешь, чем это может кончиться… Еще бы… Константинополь – это турки. Турки – это весь Восток. Россия находится под угрозой распада. – Николай сошел с ума. – Вы все сумасшедшие. Как только видите смазливую мордашку и ноги от ушей. Ты ведь и сам ее трахал, помнишь? Что ты, что Николай, что все вы – одинаковы. Нашли сиротку… – Прекрати… – Мне было очень неприятно еще и от того, что я понимал правоту Ксении. Она всегда бывает права в таких случаях. Безжалостно права. – Молчу, молчу. Какое-то время я молча переваривал информацию. – Что вы намерены делать? Он точно намерен поставить ее на престол? – Он уже заказал исследование. Геральдическая палата должна доказать ее происхождение из шахского рода. Ты понимаешь, что это значит. Черт… Моника… когда он привез ее в Россию, возникли серьезные вопросы… но все смирились, потому что Моника и в самом деле сумела понравиться людям. А эта…


– Она никогда не принадлежала к шахскому роду. Это провокация бывшей САВАК, они держали ее в стране… – Говори это не мне, а ему. – Черт, и скажу! Если он хочет бросить друга детства в Петропавловку – так пусть бросит! Ты что думаешь, я Георгиевский кавалер – и чтобы не решиться идти и сказать?! Я уже в опале – хуже не будет! Ксения протянула свои руки навстречу моим, посмотрела мне в глаза. – Даже не думай. Тебя убьют. – Пусть попробуют. – Я не про то. Ты знаешь, кто теперь начальник дворцовой полиции? – Нет. – Генерал свиты ЕИВ Нассири. Сказанное показалось мне шуткой. – Кто?! – Ты слышал. В конце концов – он работал с тобой. – Он никогда не работал со мной! Он работал под моим контролем! Мне надо было разобраться, что ко всем чертям происходит в стране, которая десятилетиями жила под пятой террора! Если бы я его не контролировал, он работал бы на другую сторону… ему все равно! Этот человек морально изуродован, как и все, кто оттуда! Пройдет поколение, может, и два, прежде чем кого-то оттуда можно будет ставить на посты, вы что, не помните историю? Не помните, как работали на Востоке? – Я-то помню. Николай – нет. При дворе стало слишком много людей оттуда, он привык к восточной лести. – Святой Бог… Конечно… я в какой-то мере понимаю Николая. Ему проще всего с людьми оттуда. Когда началось… многие, слишком многие бросили ему в лицо – ты не прав. Мы, русские, – свободны и рождены свободными. Там – люди изуродованы настолько, что будут славословить, если даже Николай будет пить кровь младенцев. Ему должно быть очень неуютно, когда вокруг – молчаливая стена осуждения и недоверия. Прошли времена… у русских дворян осталась честь, и все должны поступать правильно, даже Император. Многие удалены от двора… а те, кто туда пришел, уважают действо и намерение российского самодержца, каким бы оно ни было. Получается, что все удаленные будут группироваться около Ксении, больше не у кого. Это – дворянство и офицерство, в основном – гвардия, наиболее подготовленные части. Никому не понравится, что при дворе сейчас засилье персов, мало кто будет с этим мириться. Другие, конечно же, постараются расшатать ситуацию. Кому нужна конституционная монархия, кому республика, кому и того чище – агрессивный большевизм и гражданская война. На Востоке сразу активизируются… не могут не активизироваться исламские экстремисты, их есть кому поддержать, цель все та же – отторжение от России Востока и создание халифата – открытой террористической клерикальной диктатуры. Святой Господь… Николай, этому ли тебя учил отец? Твой отец, который был примером служения и до последней своей смертной минуты думал о России?! Этому ли тебя учила вся твоя жизнь? Ты же георгиевский кавалер… что же ты Россию на бабу-то меняешь? Черт, ты же Император Всея Руси! Разве тебя не устраивают подданные, которые не лгут и не боятся? Император ли ты – до сих пор? Тут меня пронзила еще одна мысль… как клинком. Не сыграли ли тогда втемную – меня самого? Господи… ведь это я подвел к Николаю Анахиту! Ведь это благодаря мне происходит


все то, что происходит! Это я виноват в том, что происходит. Значит – и разгребать мне. – Что делать? – спросил я, хотя уже двадцать лет не задавал этот вопрос. Как маленький мальчик… прости Господи… – Надо помочь. России, Николаю… всем нам. – Что говорит вдовствующая императрица? – Мама… он отослал ее. Отослал в Москву. В сказанное невозможно было поверить. Николай всегда любил мать, любил ее намного больше, чем отца. Ксения всегда любила отца, мать почти что не признавала – а Николай считался маменькиным сынком до того, как пошел в десант. – Он с ума сошел. В это невозможно поверить, но он сошел с ума. Я встал со стула. В «пузыре» чувствуешь себя голым… в каком то смысле я и есть голый. Я… Ксения… Нико… мы все беззащитны перед грядущим. А оно ничего хорошего не обещает. – Где Путилов? – Путилов… – в голосе Ксении прозвучала горькая ирония, – Путилов, наверное, уцелеет при ядерном взрыве. – Как он относится ко всему этому? Ты с ним говорила? – Как относится! Ты знаешь первый принцип предательства? – Предавать только в пользу сильных… – Вот. То-то и оно. Я не хочу давать Владимиру Владимировичу такого козыря. Нет… он этого не дождется. Так… ладно! – В заговоре против Николая я не участвую, – поставил условие я. – А ты постарел… – каким-то странным голосом сказала Ксения, – раньше ты соображал быстрее. Иногда ты угадывал мои желания раньше, чем я их произносила… и даже тогда, когда я не могла их произнести, потому что была порядочной девушкой. – Я действительно постарел. И нервы ни к черту, предупреждаю сразу. – Вижу. Мог бы догадаться, что мне от тебя нужно. Ты был военным и гражданским наместником Персии до опалы, до того, как поставили Андроникова… – Как он работает, кстати? – С этим тоже придется разбираться… В свое время. Но сначала о главном. Я хочу, чтобы ты отнял брата у этой. – Но как? – Ходить надоело… как тигру в клетке. Я сел. Пытаясь ухватиться за что-то, собрать распадающийся на осколки мир. – Ты скажи мне – как. Ты привел Анахиту в наш дом, – Ксения говорила жестко и безжалостно, – теперь скажи, как ее оттуда вывезти. Я ничего не ответил. Ксения снова коснулась моей руки… она всегда знала, что и как сделать, чтобы получить нужное. – Это надо сделать… Я ни в чем не обвиняю тебя… просто это надо сделать. Пока мы не узнаем, откуда она взялась, как она оказалась около Николая, кто она такая, пока не поймем, что она задумала, – мы не сможем ничего сделать. Переворот – не выход, на нас накинутся со всех сторон. В этом мире… пахнет кровью. – Хорошо, что ты это понимаешь. – Но если ты не сможешь… начну действовать я. – Недавно я был в САСШ… ну, ты знаешь. Павел сказал, что ему нужна винтовка… чтобы защитить маму. Мы оба помолчали…


– Он защищает маму. Я защищаю страну, – безжалостно проговорила Ксения, – я тоже Романова, во мне – кровь Романовых. Отец всегда говорил, что плохо, что я родилась девочкой. Ксения мысль не продолжила, но было понятно и без слов. Екатерина Вторая была одной из величайших правительниц России. А узурпации престола намерены не допустить слишком многие… и любой ценой. В свое время так погибла великая Персидская империя. Шах Кавад из династии Сасанидов, приблизив к себе царицу Есфирь из рабынь-иудеек, сначала отдал первого министра Амана и весь дом его, и все имущество его иудеям, а самого Амана и десять сыновей его повесили. Потом Есфирь и приблизившиеся ко двору правители из иудеев в одну ночь уничтожили большую часть персидской знати, которая по преданиям была бела кожей, голубоглаза и светловолоса. Потом, когда одни иудеи разорили данную им страну и скрылись – другие подняли мятеж, возглавив недовольство народа, разграбили персидских купцов и разделили достояние их между собою. Но тут из провинции вернулся третий, младший сын шаха Кавада, царевич Хосров, и вернулся он во главе конного войска из тысяч всадников. Отца он по одним преданиям отстранил от власти, по другим – убил, всю иудейскую знать, первого визиря Маздака, царицу Есфирь и все ее потомство повелел бросить на корм хищным зверям. А потом встал на царствование и первым своим указом повелел перебить всех иудеев в своих владениях, от грудных младенцев и до последних стариков. Приказ монарха был исполнен, но никогда более Персия не достигала былого расцвета, ее лучшие роды, на которых держалось государство, были изведены под корень, народ голоден и озлоблен, а экономика разрушена. Нет… такого не должно случиться с Россией. Это – не про нас. – Я… – Подожди. В этот момент я окончательно принял решение. Страна или друг… Я выбираю страну. – Мне для начала нужен один человек. Здесь… и как можно быстрее. – Кто? – Генерал Кордава. Кордава Нестор Пантелеймонович. – Кто он? – Военный разведчик, генерал-майор, затем генерал-лейтенант. Он возглавлял у меня разведку и контрразведку в Персии. – Где он сейчас? – Не знаю. Но его надо найти. У него – концы многих нитей. Он занимался агентурной разведкой, его группа разбирала дела САВАК, те, которые уцелели. Уцелело немного… но коечто уцелело. – Я найду его. – Подожди… Я вырвал из лежащего на столе блокнота бумажку, карандашом (ручки в «пузыре» не использовались, в ручках великолепно монтируются подслушивающие устройства) черкнул пару строк на фарси. – Пусть ему отдадут это. Он поймет, что от меня. – Что это? – Пара слов. Постороннему человеку они ничего не скажут. – Хорошо… – Ксения послушно забрала бумажку, – когда ей надо, она может быть очень, очень послушной. – Где Нико? – В Швейцарии, я же сказала. – Кто его охраняет?


– Лейб-гвардия. Больше некому. Я написал еще одну записку, на сей раз на немецком. – Аллея Кайзера Вильгельма, двадцать семь. Запомнила? – Запомнила. Что там? – Скажешь – лично оберсту Гансу Зиммеру. Он даст тебе людей, хороших людей. Бывшие горные егеря, дивизия «Эдельвейс» [33]. Пусть двое-трое будут не дальше нескольких метров от тебя и от Нико. – Ты понимаешь, о чем просишь? Если узнают… – Обязательно узнают. Ты что думала, что можно задумать такое и это не коснется лично тебя? Доверять нельзя никому, мы воюем против русской самодержавной власти! Ты этого еще не поняла? Оберст Зиммер был моим конкурентом – конкурентом «Трианон ЛТД», но таким конкурентом, который стоит любого друга. Германец до мозга костей, упертый как вол, по его шрамам можно изучать историю Африки. Он не просто немец – а немец, родившийся в Германской Юго-Западной Африке [34], в таких местах, где обычная смерть – милость. У него есть честь… и совершенно нет инстинкта самосохранения. При встрече он может не долго думая дать мне в морду, как и я ему, но если я доверю ему Ксению и Нико – он костьми за них ляжет, потому что именно так его научили в его чертовой германской Африке, про которую он любит петь свои гнусавые, доводящие окружающих до нервного срыва песни. – Сама тоже не возвращайся… Если станет жарко – я тебе скажу. Варианта два – ЮжноАфриканская Республика или Аргентина. И там, и там – относительно безопасно. – И что я там буду делать? – Изучать местные этносы. И убери от себя этого прыщавого ублюдка Толстого. Он выводит меня из себя. – Меня же не выводит из себя твоя американка! – Каждый думает в меру своей испорченности. Этот «граф» – слово «граф» я произнес так, будто имел основания сомневаться в графском достоинстве Толстого, – не просто придворный шаркун. Он на тебя и стучит. Кстати, он многое знает? Судя по его вступлению, да. – Он знает только то, что должен знать. – По крайней мере факт нашей встречи он знает, то, что мы спускались в «пузырь», – тоже. Милая, предают всегда в пользу сильных, не забывай. Если он и не предал еще, то не преминет это сделать, как только вернется в Санкт-Петербург. Тем более ему есть что сказать новому начальнику дворцовой стражи. Да… пока не забыл. Я написал третью записку, на сей раз по-русски. – Вот место, где я жду Нестора Пантелеймоновича. Семь дней. После этого – все. – Может… стоит указать место подробнее? – Нестор Пантелеймонович найдет. Запомнила? – Да. Я сунул бумажку в карман. – Пошли. И выше нос – мы одни против всего мира. – Вот теперь я тебя узнаю… Но у меня поддерживать игривый тон Ксении не было никаких сил.


20 мая 2012 года Интерлейкен, Швейцария Римско-швейцарская граница Из Берлина я вылетел в Цюрих по своим подлинным документам, взял открытый билет, переплатил, но вылетел немедленно. Цюрих – Берлин – одна из самых загруженных авиационных трасс мира, и на ней я имел возможность насладиться комфортом нового двухпалубного «трансъвропейского» двухмоторника «Юнкерс-400». Полет продолжался чуть меньше часа, в Европе все полеты очень коротки, Европа вообще вся – большая деревня. Это у нас – полдня в полете. В Цюрихе я опять заметил за собой слежку – сработали быстро, видимо, кто-то контролирует купленные билеты – они не прилетели со мной на самолете, они ждали меня в Швейцарии. Немного поводив их по аэропорту, пройдя демонстративно мимо свирепонеподкупных швейцарских полицейских, я сделал вывод, что это – не местная контрразведка. Кто – определить не мог, но что-то подсказывало мне, что это свои. Русские. Отрываться здесь или в городе? Решил в городе. Прямо в аэропорту арендовал у Герца старый «Опель», выезжая со стоянки, заметил за собой хвост – в темно-синем «Вандерере». Машина такая, какая в Швейцарии популярностью не пользуется – это в Германии нужны практичные машины для бюргеров, а здесь – важен полный привод и мощный мотор, дороги здесь в основном горные, как на ралли едешь. Можно было бы помотать… но раз свои – мучить не буду. Сделаем все быстро. Оторвался от них я на Банхофштрассе, в районе так называемого «треугольника» – средоточия торговли в Цюрихе, образуемого упомянутой уже Банхофштрассе, Шторкенгассе и Лимматай. На Шторкенгассе я поймал такси, назвал адрес – совершенно не тот, который я намеревался посетить. В том адресе я зашел в кафе. Со вкусом пообедал, только потом попросил хозяина заведения вызвать такси и назвал уже правильный адрес. Все-таки тот, кто привык уже жить в западном мире, может оторваться от гостей здесь в мгновение ока. Путь мой лежал на ту же самую Банхофштрассе, 36 – там, в старинном здании, с тысяча восемьсот девяностого года работала, приумножая капиталы своих клиентов, одна из самых закрытых финансовых групп мира – «Julius Ber BG». Там я держал на номерных счетах свой неприкосновенный запас – по одному миллиону русских рублей, британских фунтов стерлингов, германских марок, долларов САСШ и десять миллионов швейцарских франков. Это деньги меня сейчас не интересовали, а интересовал ящик, который находился в подвальном помещении банка и который не мог быть вскрыт без моего присутствия и одобрения ни при каких обстоятельствах, ни по какому решению суда. Швейцария не признавала решений и приговоров ни одного суда в мире, а собственный суд свято блюл то, на чем держится государство, – ТАЙНУ. Тайна была тем товаром, которым торгует Швейцария, и ни одному человеку в этой стране не было дела до того, что я храню в подвалах банка «Юлиус Бер». Принесли ящик, заодно угостили колумбийским кофе и оставили меня наедине с моими тайнами. Оружие мне было не нужно, пачки наличных – тоже, а вот паспорт я взял. Один из чистых паспортов на имя подданного Священной Римской империи германской нации Юлиуса Бааде. Паспорт обычный, не дипломатический, но чистый и с действующей, непросроченной многократной визой в САСШ и Россию. Больше мне пока ничего и не надо. Закрыв ящик, я отдал его банкирам.


Да… забыл сказать. Мои горе-преследователи меня на Банхофштрассе не дождались и в расстроенных чувствах уехали. Их проблемы – учили, наверное, что надо быть терпеливым. Могли бы и дождаться… За пару часов экипаж Баварских моторных заводов домчал меня от Цюриха до Интерлейкена – небольшого, стоящего у подножия гор городка на римской границе. Дороги в Швейцарии опасные, но восемь цилиндров, триста лошадиных сил и полный привод – это доложу вам, вещь. Экипаж Баварских моторных заводов, только он может совершать обгоны на тридцатиградусном подъеме без малейшего напряжения сил как машины, так и водителя, только решил – и ты уже впереди всех. Только водить надо уметь… пропасть близко. Интерлейкен, как и большая часть приграничной Швейцарии, зарабатывал на соседних странах. Границ… какие в Европе границы, господа, двадцать первый век уже, почти и не досматривают, в Швейцарию ехали отдохнуть, укрыть благополучно ухороненные от обложения доходы, выпить чашку горячего шоколада в маленьком ресторанчике на берегу озера. Швейцария вся – кукольная какая-то, ненастоящая, как в синематографе про гномов, эльфов или кого еще там. Горы, изумрудно-зеленая трава, покрывающая луга, – даже на горных склонах она аккуратно и ровно косится на корм скоту, сытые и довольные пестрые коровы, маленькие деревушки, где половина домов каменные, а вторая половина – деревянные, и домам этим редко какому меньше ста лет, и при том в них живут люди. Здесь уже давно не было ни войн, ни революций, ни вторжений, здесь знать не знают, что такое теракты, здесь в таких вот деревушках каждый знает каждого и приветливо здоровается по утрам. Здесь пал от руки убийц некий Владимир Ильич Ульянов, который жил здесь, но заразу большевизма почему-то хотел нести в Россию, видимо, понимал, что здесь его люди просто не поймут. Здесь во многих местах были русские дома, из России приезжали люди, лечились на водах, просто ходили по горам. Эту страну можно было пересечь по диагонали летом за несколько часов, если у тебя хорошая машина и ты не боишься штрафов. Швейцария была маленькой, очень маленькой – но в ней дышалось намного свободнее, было такое ощущение, что ты не ходишь, а паришь. На Кавказе такого не было… видимо, мы, имперцы, привыкли жить под давлением, под грузом обязательств и давлением долга, и приезжая сюда, можно было на какое-то время отрешиться от всего этого и просто выпить чашку свежего парного молока в придорожной забегаловке. Вот только рыб, привыкших жить на глубине, под давлением, доставать оттуда, наверх, к свету – нельзя. Погибнут. Дома в Интерлейкене, где было небольшое казино и несколько отелей были смешными – ну точь-в-точь как деревянные русские избы, только в несколько раз больше и бывало, что до трех этажей в высоту. В России так не было принято строить – тот, кто имел средства на трехэтажное строение, строил его из камня, из дерева строили бедняки. А тут, видимо, этого не было – большие «гастхаусы», обшитые самым прозаическим тесом, витрины на первом этаже, за витринами кафе или магазин. Узкие улочки, пешеходы, каменные здания, причем ни одно не повторяется архитектурой. Идиллия! И рад бы в рай, как говорится, но… Конечно же, я не стал ждать генерала у русского дома, это было бы очень просто. Я купил темные очки, порцию мороженого, которое здесь делали вручную, вышел на набережную реки Лиммат, сел на скамейку и стал ждать. По моим прикидкам, генерал должен был уже появиться… Генерал Кордава заставил меня ждать часа три, но все же появился – кепка, темные очки, массивная дубовая палка, недорогой, но опрятный костюм – ни дать ни взять законопослушный бюргер, который давно уже на пенсии, дети выросли – вот он и добирает то, что не сумел добрать в молодости и зрелости, наслаждается жизнью. В руке – свернутая газета.


Идя мимо, не обращая на меня внимания, он вдруг притормозил, осмотрелся – будто решая, можно ли здесь присесть, не продует ли. – Здесь свободно, уважаемый? С его стороны все нормально. – Совершенно, герр… – Штойбле. Франк Штойбле. – Рад познакомиться. Юлиус Бааде. Генерал Кордава совершенно не собирался заниматься Востоком, он был опытным германистом, учился в Петербурге, где была лучшая академическая германистская школа, начинал тоже здесь, в Кенигсберге. Потом жизнь бросила в восточное пекло… Сидим, как настоящие шпионы, в самом деле. – Как погода в Кенигсберге? – спросил я по-немецки. Генерал отложил газету. Улыбнулся. – Как угадали? – Пруссака всегда узнаешь по выправке. – Это верно. Увы, она не такая, как в молодости. – Не клевещите на себя. – Бог с вами. Вот, приехал здоровье поправлять… на воды. – Не порекомендуете? – Отель «Доринт Ресорт». На самом берегу. – Там хорошо лечат? – Изумительно… Как заново рождаешься. Чистят кровь, сосуды… все чистят. Я кивнул. – Премного благодарен. – Не за что, герр Бааде. Был рад поговорить с хорошим человеком… Следующий раз мы встретились уже в горах, отойдя от подъемника – отель «Доринт Ресорт» стоит на берегу озера и у подножия горы, гора покрыта лесом, так что если ты не хочешь, чтобы тебя видели – тебя и не увидят. Только там, на лесной полянке, откуда открывался изумительный вид на озеро, на пирамидальное здание «Доринт Ресорт». Едва слышно стучали по стыкам колеса – тут рядом проходила высокогорная железная дорога. – Работаете? – спросил я генерала, сразу переходя к делу, времени было не так-то и много, как могло показаться. – Как же… Начальник отдела архивации… Издевательство… – А вместо вас? – Ашруби. Господи… и впрямь кто-то утратил разум. Это ж надо назначить на такое место перса – и это десяти лет не прошло после войны. – Он считается лояльным. – Там нет лояльных, – мрачно сказал я, – и еще лет двадцать не будет. – Де Сантен… – Де Сантен – жуир и пустозвон. Генерал покачал головой, словно осуждая резкие и недвусмысленные слова. – Я слышал, вы сильно поднялись там… – Это что-то значит? – Для кого-то ничего… Для кого-то – и значит…


Понятный намек – само общение со мной может быть превратно истолковано. Следить могут и со спутника. Двадцать первый век на дворе. – Разве это что-то значит для дружбы? – обострил я. Генерал странно улыбнулся, мудрой и всепонимающей улыбкой. Он и в самом деле сильно изменился… мы все изменились. Никто и ничто не будет прежним. – Нужно уметь выбирать друзей, – сказал он, – но еще важнее уметь выбирать себе врагов. – Я был другом, другом и остаюсь. Для тех, кто не понял: только что я сказал, что не собираюсь участвовать ни в каких заговорах и пришел с чистыми в этом отношении помыслами. Разговор разведчиков – а теперьто, к моим почти сорока, могу себя таковым считать – без перевода бывает сложно понять. – Это хорошо, когда есть друзья… – туманно ответил генерал. Да что же это такое… – Нестор Пантелеймонович, а вам не кажется, что нас тогда цинично развели? Кто-то провел операцию внедрения – конкретно через нас, через меня, через вас и через всех, кто там тогда был. Я не снимаю с себя вины, но ошибся тогда не только я, получается, что ошибались мы все. Мы думали, что мы выигрываем, а на самом деле мы проигрывали. Цугцванг – каждый ход ухудшает положение на доске, что бы мы ни делали. Вам не кажется, что то, что происходит сейчас в стране, – это и есть цугцванг? – О чем вы? – Вы знаете. О том самом. Высочайшее повеление Божией милостью мы, Николай Третий, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский, Великий султан Анатолийский, Шахиншах Персидский и прочая, и прочая, и прочая. Сим повелеваем князю Воронцову Александру, вице-адмиралу Моего Российского Императорского Флота, немедленно принять и до особого распоряжения исполнять обязанности Моего военного и гражданского наместника в Персидском крае. Повелеваем обязанности сии исполнять верно и нелицемерно, докладывая Мне немедля о всяком ущербе и противозаконии, творящемся в Персидском крае, кем бы они ни творились, и учинять любые предприятия к вящему спокойствию и замирению, кои сочтет нужным учинить. Всем военным и гражданским властям Персидского края повелеваю исполнять распоряжения Моего наместника, как если бы они были сделаны мною. Господь да благословит нас! Дано в Царском Селе 11 августа года 2002 от Р.Х. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою начертано Николай К сему министр императорского двора, генерал-адъютант, князь Оселиани руку приложил 11.08.2002 г.


24 сентября 2002 года Тегеран, бывшая «Зеленая зона» Люнетта, маленькая Луна Я ошибался, предполагая тогда, что я вижу Тегеран в последний раз и все мы – видим Тегеран в последний раз. Как ушли – так и вернулись… Перелет был долгим и утомительным, с несколькими пересадками. Самолетом в Баку, город большой нефти, что-то типа русского Марселя в смеси с Далласом. На данный момент Баку был административным центром управления новыми Персидскими территориями. Но в Баку я пробыл недолго – всего два дня. Как новоназначенный Военный и гражданский Наместник Его Императорского Величества на Персидских территориях я приказал всей военной и гражданской администрации перебазироваться из Баку в Тегеран, потому что столица территорий находится именно там. Всем, кто возроптал, ссылаясь на плохой климат, наличие детей и тому подобные обстоятельства, я сказал, что больше с ними работать не желаю. Жестко – но правильно. Как говорится в Коране – сидите с сидящими. Коран я приобрел в Санкт-Петербурге, после того, как немного оправился от очередного ранения и решил, что пора приступать к справлению возложенной на меня Государем службы. Зашел в Санкт-Петербургскую соборную мечеть, которую посещали в основном живущие в городе татары, и собрался купить Коран – но имам-хатыб мечети преподнес мне его в дар, сопроводив словами «Спасутся те, кто уверуют». То ли меня знают уже по всем городам и весям, то ли на лице что-то недоброе написано. Тем не менее чек я выписал, только – на благие дела. Вертолет Сикорского, на котором я прилетел, приземлялся ровно в том месте, откуда меня эвакуировали, – просто пилоты знали площадку перед русским посольством и приземлялись обычно на нее. Перед этим я попросил заложить круг над Тегераном – и пришел в ужас от того, что увидел. Просто удивительно, как правление варваров, сменивших тирана, способно уничтожить один из лучших городов Востока. Конечно, была тут и наша работа, направления ударов моторизованных групп с высоты птичьего полета были видны без карты – но большую часть работы все же проделали сами персы. Мне пришло в голову, что ни один предшествовавший мне наместник не имел дела с таким. Когда брали Багдад – что там было? Нищие улицы, дома и виллы, какие небоскребы, господа. Заводы – да не было там никаких заводов. Даже Варшава в восемьдесят втором после подавления большого рокоша не выглядела так страшно – поляки все же были цивилизованной нацией и не рушили собственную среду обитания. А здесь – рушили. Убивали инженеров, разрушали дома и заводы. Словно дьявол вселился в людей – они с яростью вгоняли свою страну в средневековье и люто, до зубовного скрежета ненавидели всех, кто этому противостоит. Может быть, Ульянов был в чем-то прав [35]. Но – ничего. Шалите, господа. Не Ульяновы – восстановим. Вертолет коснулся земли своим шасси, пилот не стал глушить турбины. Поползла вниз аппарель, кроме меня на вертолете летело еще двадцать тонн груза. Его надо разгрузить, потом вертолет дозаправится в Мехрабаде и полетит обратно. Я поблагодарил экипаж, спустился на персидскую землю по трапу – прыгать как раньше, я не могу и возможно – уже никогда не смогу. С горечью посмотрел на изуродованный сад, на закопченные стены посольства – здесь было что-то вроде исламского комитета, потом они


разбежались, когда стало понятно, что армия взяла город и сопротивление бесполезно. Через испачкавшую стены черную копоть проступали написанные на фарси лозунги. Я не знал, что здесь было написано, и не хотел знать. Люди занимались своим делом. Чуть в стороне – несколько голых по пояс казаков сноровисто орудовали лопатами, наполняя землей большие, армированные стальной обвязкой мешки. Это HESCO – идею подсмотрели у англичан, здравая идея, быстро и выходит на порядок дешевле, чем применяемые раньше для защиты территорий бетонные блоки. Бетон мы найдем куда деть, и без этого предстоит много, очень много работы. – Равняйсь! Смирно! Равнение – на старшего! Побросав лопаты, казаки и, как оказалось – гвардейцы из бодрствующей смены, выстроились в некое подобие строя – по пояс голые, но с оружием. Оружие лежало рядом с ними, на листе брезента, расстеленном рядом с ямой, из которой добывали землю. Почему-то стало… сентиментальным становлюсь. – Здравствуйте, казаки! Здравствуйте, гвардейцы! – Здравия желаем, Ваше Высокопревосходительство! В одном из усатых богатырей я опознал… – Здравствуй, поручик Скобцов. Или уже не поручик? Двухметровый гвардеец, тот самый, который охранял меня во время визита в соседнее, почти не пострадавшее от действий толпы британское посольство, неловко протянул мне грязную, испачканную в земле руку. – Так точно, господин вице-адмирал, еще поручик. – Ничего. Живы остались, и слава Богу. А звания будут. – Так точно… – смутился Скобцов. – Звания будут… – в задумчивости повторил я, – тем, кто жив останется. Здание саперы проверяли? – Так точно, с собаками. И в подвал заходили, господин вице-адмирал. – Это хорошо. С нами Бог, господа! – С нами Бог, за нами Россия! Мой кабинет – кабинет, который какое-то время был моим, – оказался выгоревшим дотла. Пахло какой-то химической дрянью, до сих пор стойкий, не выветривающийся запашок. Жгли специально, чтобы сюда не вернулись. А вот же – вернулись. И не уйдем. Но работать здесь – нельзя. Нужно восстанавливать, но на это уйдет время, силы и много чего. Надо искать что-то более подходящее. Еще и потому, что нужно все службы собрать в одном месте, на то, чтобы ездить с одного конца города в другой, не будет ни времени, ни возможностей. Потом – здесь надо восстановить все, создать… не знаю, что создать, посольство тут уже не нужно. Важно, чтобы это было что-то русское. Провел пальцем по стене, посмотрел на гарь. Гарь была жирной, липкой. Потом пошел вниз, к машине… Ближе к вечеру два бронированных «АМО» остановились около виллы, в которой я когдато квартировал. Меня тянуло сюда – сам не знаю, почему… Из первой машины – это даже и не машина была: сплошной бронированный корпус – это уже не машина, а бронетранспортер – выбрались несколько человек с автоматами и двумя собаками. Начали вытаскивать какое-то оборудование, миноискатели на длинных палках, что-то вроде маленькой спутниковой антенны на пистолетной рукоятке – прибор для просвечивания


стен. Инженеры-саперы, без их заключения здесь нельзя входить ни в одно здание. – Зря вы это, Ваше Высокопревосходительство, – сказал мне один из моих телохранителей, здоровенный, усатый казачина с нетипичной для казаков светло-соломенной шевелюрой и укороченным ручным пулеметом на боку. – Что – зря? – Здесь дюже опасно. Со всем уважением – лучше бы вы в другом месте поселились… – Это в каком? – Ну… в компаунде, например. Там, в конце концов, стража постоянно, техника есть, и посторонних нету. В чем-то он, конечно, прав. Если смотреть перед носом. – Тебя как зовут, казак? – Тихоном батя прокликал, господин вице-адмирал… – Ты так меня называть будешь, так и сохранить мою драгоценную жизнь не сумеешь, Тихон. Пока это выговоришь… Все засмеялись – осторожно, пока притирка идет. Начальство разное бывает. Иной вот так, то пошутит, а то и по загривку. В кулак засмеялись. – Так вот, Тихон. Ты где в жизни бывал? Ты откуда вообще? – Та с Вешенской. Ну, в Варшаве был… – Казак явно был не в своей тарелке, он подумал немного и добавил: – И в Ростове зараз с батей бывал. – А ты там компаунды видел? – Да нет… вроде. – Правильно. Потому что их там нет. Если я поселюсь в компаунде – остальные тоже там поселятся, и будет так: в компаунде – безопасно, а в городе – по ночам стрельба. И не только стрельба. Мы будем управлять этими землями, отгородившись от них. И никогда не выйдем из этого компаунда. Компаунд – вот все, что будет здесь нам принадлежать, вот вся земля, которая будет здесь нашей. Потому что, когда ты поднял флаг над какой-то землей – дело не закончилось, дело только начинается. Понял? По виду было понятно – не совсем. Но скоро поймет. – Понял, господин вице-адмирал. – Вот и дело… Мы сидели так, в тишине, еще несколько минут, пока к нам не подошел сапер, не постучал в люк. Шлем свой он уже снял. Один из казаков открыл люк, спрыгнул на землю, за ним последовал второй. Только потом выпустили меня. – Ну? – Чисто, господин вице-адмирал, только… Судя по лицу сапера – произошло что-то, чего он не ожидал. – Что – только? – Да девицу какую-то нашли… Пряталась… Кусается… Это что еще за девица? – Местная? – Да нет, Ваше Высокопревосходительство. По виду не местная, но на фарси только так шпарит… – Знаешь фарси? – Есть немного… Под Бухарой служил. Точики фарси – то же самое, диалект, можно сказать. – Молодец.


– Служу России и Престолу, Ваше Высокопревосходительство. – Пойдем смотреть на вашу девицу… Зайдя в сад, верней, в то, что от него осталось, я увидел поразительную картину. Истошно лаяла собака – небольшая такса, саперы часто используют ее, потому что у нее острый нюх, и ее можно проще транспортировать, чем немецкую овчарку, да и корма она меньше требует. Один из саперов светил мощным, аккумуляторным фонарем, второй пытался справиться с кем-то, кто брыкался, вырывался и кричал. Слово «basta!», произнесенное несколько раз, меня удивило и заставило сделать определенные выводы. Я подошел ближе. – Ciao, signorina. Come stai? [36] Итальянский я знал немного, в пределах нескольких десятков обиходных слов и выражений. Обычно аристократия знала все европейские языки хотя бы на этом уровне, это было нормой. Это позволяло везде чувствовать себя как дома и понимать свою принадлежность к высшему классу, который един, несмотря на границы. Естественно, я знал все фразы, которые позволяют познакомиться с женщиной, – для моряка, бывающего в разных портах мира, это немаловажно. Сказанное на итальянском произвело эффект слова «шиболет», только в обратном направлении – драка моментально прекратилась. – Chi sei tu? [37] – Lo sono un ufficiale russo, un marinaio [38]. – Russo? – Russo, – подтвердил я. Один из казаков, тот самый, Тихон, встал рядом со мной – и только это уберегло меня от неожиданной и стремительной атаки. Женщину он успел перехватить, она тараторила как пулемет и билась в его руках. И плакала… – Стоп, стоп, стоп… – сказал я, понимая, в чем дело. Она была так напугана, что хотела быть ближе к любому цивилизованному человеку. К любому, кто не хочет ее изнасиловать или зарезать, как свинью… Женской одежды у меня не было – как-то не вожу с собой, не дошел до такого. К счастью, здесь была отдельная скважина с водой, вода шла чистая, питьевая. Нашлась и ванна, она была столь массивной, не ванна, а мини-бассейн, что ее не расколола даже автоматная очередь. После того как прятавшаяся в подвале женщина (кой черт женщина? Почти ребенок) отмылась, переоделась в повседневную военно-морскую форму, которая ей оказалась велика, и причесала волосы – она оказалась очень даже недурна. Да кой черт недурна – просто красавица. Огромные, блестящие глазищи, тяжелые черные локоны волос, выразительная, чисто итальянская фигура. Газа здесь, конечно же, не было, но казаки развели прямо в саду костер, поставили на огонь большой котел. С чем с чем, а с котловым довольствием у казаков проблем никогда не было – каша с огромными кусками мяса и сала, дегтярно-черный чай, в котором чуть ли не ложка стоит. В районе боевых действий полагается чарка «от Государя» – но я первым своим приказом категорически запретил употребление спиртного, и казаки отнеслись к этому с пониманием. Если подняться на третий этаж, то видно трассеры, то тут, то там распарывающие небо. Стрельба идет почти непрерывно, это уже нормальный звуковой фон здесь. Для девушки нашлась миска – и она набросилась на дымящуюся кашу, как изголодавшийся зверек. – Кстати, со свининой… – как бы впроброс заметил я по-русски, потому что не знал, как будет «свинина» по-итальянски. Не знаю, поняла она меня или нет – только махнула рукой и с


новыми силами налегла на кашу. Похоже, что первый экзамен сдан. Правоверная никогда бы не стала есть кашу с мясом нечистого животного. Но кто же она тогда? Отстала от туристической группы и попала в самое пекло? Но сапер сказал, что она знает фарси… Синьорина бросила на меня лукавый взгляд, заметила, что я на нее смотрю – и продолжила уничтожать кашу. Окончательно стемнело. Я решил, что оборонять всю виллу смысла нет – слишком много места и слишком мало людей. Заняли третий этаж, заминировали первый этаж и сад растяжками, казаки выставили посты. Я собственноручно отнес наверх и закрепил, как смог, русский флаг – утром поднимем, сейчас смысла нет, сейчас скорее время спускать флаги на ночь. Ночь обещала быть неспокойной… Предполагая, что все кровати уничтожены и спать будет негде, я взял с собой большой флотский спальный мешок, в нем можно спать даже на палубе корабля или в воде. Кровати и в самом деле были уничтожены – и сейчас передо мной возникла проблема… этического плана. О том, чтобы выгнать случайно попавшуюся нам девчонку на улицу, речи быть не могло – проще самому пристрелить, на улицах ночью шайтаны правят свой кровавый шабаш. Оставить ее здесь… сначала надо было кое-что выяснить. Слишком много я повидал разного, чтобы просто так во все верить. Наверху раньше была обсерватория, теперь там был свинарник и хлам. Все разворотили – считалось, что наблюдать за небом харам, наверное, потому что, если долго рассматривать его, можно прийти к выводу, что на небе есть звезды, а не Аллах. Обсерватория была хороша тем, что можно было вести обстрел на триста шестьдесят градусов и были видны подходы к зданию. Это был последний этаж и последняя линия обороны. Проверив посты – если от этого зависит твоя жизнь, будешь делать это сам, не барин, – я поднялся наверх. Девчонка сидела в сторонке, у самой стены, непонятно на чем, поджав под себя ноги. Так, как она сидела, европейская женщина сидеть не могла. Время кое в чем разобраться… – Поговорим? – сказал я по-русски. – Ты знаешь этот язык? – Да… нехорошо, но знаю… Вы и в самом деле моряк? – по-русски она говорила с шепелявым итальянским акцентом. К тому же букву «ы» она произнесла правильно, значит, ее родной язык не арабский и не фарси. Ни в том, ни в другом языке нет этой буквы, и этот звук арабы и персы просто превращают в «и». – Да, старший офицер флота, – из осторожности я не стал называть ей свое настоящее звание, – меня зовут Александр. И со мной можно на ты без излишних церемоний. А как зовут тебя? – Луна. – Это имя? – удивился я. – Да… Хотя меня все зовут Люнетта. Маленькая Луна, Люнетта. Меня так зовут. – Люнетта, значит. Piacere di conoscerti, Lunetta [39]. – Grazie, signor, – девушка церемонно наклонила голову. Вообще, несмотря на необычные обстоятельства, она умела держаться. Аристократию узнают по осанке и готовности держать любые удары судьбы. Тут это было. И нравилось это все мне все меньше и меньше. Хотя бы потому, что соседнее с нашим посольством здание оказалось почти не повреждено. – А какие языки ты еще знаешь? – Английский, немецкий… немного. Арабский.


– Ты мусульманка? Она скривилась. – Нет… – Родилась здесь? – Недалеко отсюда. – В этом городе? – Да! – судя по тону, она разозлилась… – Так вот, Люнетта. Дело в том, что этот дом сейчас принадлежит мне. Нет, не потому, что я ехал по улице и мне он приглянулся. Потому что я жил здесь до этого. Так что ты должна понимать – вопросы задаются тебе не просто так. Она вскочила и направилась к лестнице, я едва успел ее перехватить. – Lasciatemi andare! [40]– попыталась вырваться она. Драться с ней подобно тому саперу я не собирался, а поступил примерно так, как поступил Геракл с Антеем. Перехватив ее за талию, я оторвал ее от пола, переместил туда, куда мне было нужно, и поставил. Мимоходом успел ощутить весьма выразительные формы. В астрокуполе были выбиты стекла – и были хорошо видны трассеры, взлетающие над Тегераном. – Ты куда собралась, Люнетта? Хочешь уйти туда? – Я здесь… жила… все время… пусти! Я отпустил ее. – Я не желаю тебе зла. – Тогда зачем задаешь столько вопросов? – Не буду, если ты расскажешь о себе сама. Она прошла назад, но не к лестнице. Я заметил, как она идет – хм… – Зачем тебе это? – Я хочу знать, насколько я могу тебе доверять. И насколько я могу тебе помочь. Жизнь здесь очень опасна… – Ты и в самом деле хочешь мне помочь? – Возможно. – Но… Все, что она думала, было написано у нее на лице. – Успокойся, я не попрошу от тебя ничего такого взамен. Я русский дворянин. – Русский дворянин? Граф? – Князь. Князь Александр Воронцов к вашим услугам, синьорита. Она оценивающе посмотрела на меня. – Князь… для князя вы ведете себя… странно. – Как есть. Я флотский офицер и служу своей стране и своему Государю. Итак? Она какое-то время смотрела на меня, потом сказала: – Меня зовут не Луна. Люнетта – это мое прозвище, почти что имя. Почему-то я не удивился. – А как твое настоящее имя? – Меня зовут Анахита. Это мое настоящее имя. У меня нет документов, но это настоящее имя… – Пусть будет Анахита. А почему Люнетта? – От мамы… – Люнетта – Анахита скривилась от боли, которую причиняли ей эти воспоминания, – ее имя было Луна, это было ее настоящее имя. Я – Люнетта, маленькая Луна. Мы с мамой… были очень похожи.


– Если не хочешь, можешь не рассказывать про маму. – Нет… все нормально. Я расскажу. История Люнетты была необычной – и в то же время обыденной и страшной для этого времени и этого места. Мать Люнетты была из рода обедневших итальянских дворян. В долгах как в шелках, отец объявил себя банкротом, и у красавицы Луны не оставалось никакого другого пути, как искать подходящую партию себе. В Италии такую найти сложно – итальянцы разложились, превратились в нацию сибаритов, извращенцев всех мастей, лодырей и пустозвонов. После нескольких неудачных попыток и одного аборта Луна поехала зарабатывать на Восток – если говорить жестко, можно сказать, что она пошла по рукам. На Востоке, с его нефтяными доходами, итальянская графиня была высшим классом, ее благосклонности искали очень многие. Луна предусмотрительно выбрала Персию – нефтяные доходы и молодые офицеры, пришедшие к власти, во главе с только что провозглашенным Шахиншахом – Мохаммедом Хосейни, первым Шахиншахом династии Хосейни. От одной из связей родилась Анахита. Люнетта. – Послушай… – перебил ее я, – так ты не знаешь, кто был твой настоящий отец? – Не знаю. Я несколько раз спрашивала у мамы, но она меня постоянно обрывала и гнала прочь. Тогда мне надо было насторожиться. Не насторожился. – Хорошо. Что было потом? – Потом… Потом у мамы появились деньги… много денег, мы никогда не бедствовали. Она открыла что-то типа дома свиданий… для старших офицеров. Связалась со своими друзьями в Италии, начала поставлять кое-что… – Кое-что – это кокаин? – уточнил я. – Если знаешь, зачем спрашиваешь? – Просто интересно. Продолжай. – Она купила особняк, потом еще что-то из недвижимости… Из Италии приезжали женщины, которые… но ты не думай, я не… – Я верю, – успокоил я ее, – продолжай. Конечно же, она в борделе не работала – мать никогда не позволит дочери работать в борделе, который она содержит. Если она, конечно, мать. – Потом… потом все началось. Мама думала, что после парада… А после парада в день Белой Революции начался кошмар. Самый страшный, какой только можно было представить. Шахиншах был мертв, разорван осколочно-фугасным снарядом на трибуне, и шахиншах Хусейн был мертв, застреленный в спину предателем, и я был почти что мертв, валяясь в своем кабинете с пулей в спине, и почти все из тех, кто должен был прийти вечером в дом удовольствий, тоже были мертвы. Но это было ничто по сравнению с тем, скольким людям еще предстояло умереть – и смерть их была нелегкой… – Они… мама сказала мне бежать, но я не послушалась. Они… ворвались с оружием и стали стрелять. Я знаю, кто там был… – Мулла? – Нет… Там был белый человек… он говорил по-английски. Он бывал у нас в доме… – Что он там у вас делал? – Мама договаривалась с ним… о том самом, ну, ты понимаешь о чем. Еще бы не понимать. Торговый дом «Жардин Матессон», чья деятельность на территории Российской империи запрещена законом и который является одной из крупнейших публичных финансово-промышленных групп со штаб-квартирой в Гонконге. Его история началась с того, что корабельный врач Уильям Жардин нанялся на корабль Ост-Индской компании в качестве


судового хирурга. Корабль этот, равно как и сама Ост-Индская компания, занимался наркотранзитом в Китай, и каждому члены команды дозволялось взять в рейс по сорок килограммов собственного товара, чтобы продать его в Гонконге или Шанхае. Трудно представить это сейчас, но тогда наркоторговлей с Китаем официально занимался весь британский высший свет, вкладывались в это и деньги членов Саксон-Кобург-Готской династии, которая тогда еще не была Виндзорской. Пятнадцать лет Уильям Жардин плавал в Китай, и каждый раз он привозил и продавал по сорок килограммов опиумной эссенции. Потом оставил морской промысел, открыл агентство на берегу и стал одним из крупнейших оптовых наркоторговцев Гонконга. Когда китайский император повелел прекратить наркоторговлю в Китае – Британия объявила Китаю войну. Потом, когда Китай аннексировала Японская империя, Жардин договорился и с ними. Тогда же появился героин – японцы очень быстро сообразили, какое преимущество дает повальная наркотизация подконтрольных земель: миллионы рабов работали за дозу. Потом поток повернули в обратном направлении – и героин хлынул уже в Европу. Сначала через Марсель, но у немцев с юмором было совсем плохо, они ввели в Марсель дивизию парашютистов и перебросили туда лучшие сыскные силы баварской криминальной полиции. Через несколько дней в Марселе не было улицы, на которой не было бы виселицы, а еще через месяц поток наркотиков в страну прекратился. Англичане переориентировались на Монако, маленькое княжество на побережье, обладающее правом суверенитета на европейском континенте. Князь Монако отказался заниматься наркоторговлей, тогда у него убили жену, инсценировав дорожную аварию. Князь Монако обратился за помощью в Берлин – и порядок в стране стали охранять германские горные егеря. Тогда поток отравы переориентировался на Сицилию – итальянское королевство уже не было империей, а Сицилия готова была и вовсе отколоться от страны. Тут уже, на Сицилии, ни немцы, ни русские не могли действовать открыто – но скрытно действовали. Получается, что ублюдки тайпаны [41]протоптали тропу и сюда – с этим придется тоже разбираться. Николай, ныне Император, приказал спалить кабульский и джелалабадский базары и бомбить виллу брата афганского короля, контролирующего наркоторговлю. Думаю, что и я придумаю для борьбы с наркоторговлей нечто… радикальное. – Как тебе удалось сбежать? – У меня была паранджа. Я знала язык, и мне удалось выскользнуть. В доме был тайный выход для синьоров, которые… Которые не хотят светиться в борделе. Понимаю. – Что было потом? – Потом… потом они сожгли и разграбили наш дом. Я видела, что они всех, и маму… сажают в машину. Они посадили их и увезли, понимаешь, увезли… Люнетта расплакалась. Не стоило даже спрашивать – куда увезли. Власть над городом, довольно культурным и просвещенным, если даже бордели с европейками есть, в считаные часы захватили малообразованные, в основном очень религиозные крестьяне – феллахи. Учитывая, что здесь была практика гаремов и приличного калыма, многие не то что не могли себе позволить содержать жену, но и не видели женщин вообще. Обходились так, как обходятся в мусульманских странах, в Афганистане, в северной Индии – тем более что тут было полно афганцев. Занимались сексом с маленькими мальчиками, вязали коз к дереву. А тут – несколько шикарных, для шейхов, распутных женщин, с которыми можно делать все, что угодно. А шариат, между прочим, за распутство карает забиванием камнями насмерть. И клянусь, им повезло, если их просто забили камнями или расстреляли на стадионе. Сам не знаю, зачем я это сделал, но я сел с Люнеттой рядом – и она доверчиво прижалась


ко мне. Невидимые нити связывали нас все прочнее и прочнее. – Успокойся. Мы – русские. Мы пришли и никуда не уйдем. Больше такого никогда не будет. – Но тогда-то ушли… – Это была не наша страна. Теперь – наша. Русские, если куда-то пришли, – уже не уходят. Мы – такие… Потом Люнетта просто бродила по улицам. Иногда находила где-то что-то поесть. Старалась никому не показываться на глаза. Паранджа – она не только скрывает, но и защищает женщину, большинство боевиков понимали, что если они будут даже просто заглядывать женщинам под паранджу, не говоря о чем-то более серьезном, то моментально восстановят против себя всех местных, всех – до последнего человека. Потом она забрела в бывший дипломатический квартал и нашла себе убежище. Потом начались бои, и бои эти были настолько страшные, что она забилась в подвал и боялась выйти наверх. Подвал этот она выбрала только потому, что здесь была вода, которую можно было пить – из бака. Потом она услышала собачий лай и поняла, что ее обнаружили. Попыталась сбежать – и ее поймали инженеры-саперы. Вот и вся история. Как есть. – Получается, ты теперь сирота? У тебя вообще никого нет? Люнетта просто вздохнула. Клянусь, никаких дурных мыслей у меня тогда не появилось. У меня на руках была Марина, которую пытались привести в чувство в Санкт-Петербурге. У меня были Ксения и Николай… хотя были ли они у меня или нет, это еще большой вопрос. Наконец, у меня была любовь, настоящая, которую надо было просто вырвать как занозу и навсегда забыть про нее. Я этого сделать не мог. – Ложись. Ложись в спальник и спи. Утром решим, что делать. – А ты… – Я найду, где мне спать. Иди. – Я пихнул Люнетту по направлению к спальнику, сам начал готовить себе что-то вроде ложа из того, что было. Во время специальной подготовки по выживанию мне приходилось неделями спать на земле. Тогда не умер – и сейчас не умру. – Здесь же холодно. – На корабле бывает еще холоднее. Ложись и спи. Заснул я сном, обычным для разведчика – боевого пловца: неспокойным, настороженным. Пятьдесят секунд сна и десять секунд полудремы – такой сон вырабатывается специально. Человека, который умеет спать таким сном, невозможно убить ночью. Так я и увидел, что Люнетта сначала честно пыталась заснуть в просторном спальном мешке, возилась-возилась. Потом – вылезла из него, какое-то время смотрела на меня. Потом – стала осторожно подкрадываться ко мне, как кошка. Черт бы ее побрал… – Не нужно этого делать… – сказал я, не открывая глаз. Люнетта дернулась, фыркнула, как ошпаренная кошка. – Ты… не спишь. – Сплю. Но все вижу. Я не могу спать по-другому. Какое-то время она смотрела на меня, будто в раздумье, как поступить. Потом легла рядом, отчего собранная мной из хлама конструкция спальной кровати угрожающе заскрипела. – Поцелуй меня… – попросила она меня с очаровательной непосредственностью. – Люнетта, я помогу тебе просто так. Не нужно этого делать.


– Нет… Я очень боюсь. Я хочу, чтобы был кто-то рядом, такой… Иначе я просто не смогу жить. Мне очень страшно. – Какой – такой? – Такой, как ты. Сильный… ты сильный. – Ты знаешь меня пару часов. – Ты плохо знаешь женщин. Мы чувствуем мужчину с нескольких минут знакомства. Наверное, это идет с древних времен. Женщина должна была найти себе мужчину, который убережет ее и прокормит. И подарит ей ребенка. Или нескольких. – Я думаю не о ребенке. И тем более не о нескольких. – А о чем же? – О том, что будет завтра. Когда я встану утром. Спи. На следующий день я уехал на службу, сам не зная, что делать. Надо было налаживать деятельность военных комендатур в городе и по всей стране, надо было что-то делать с беженцами, с местами, зараженными радиацией, надо было разрабатывать план прикрытия границы в нормальных и чрезвычайных обстоятельствах, надо было… Чертовски много надо было сделать. Сделать прямо здесь, сейчас, времени на раскачку не было совсем. Каждый день оборачивался сотней убитых – я считаю не только военных и казаков, но и беженцев – и еще несколькими тысячами, если не десятками тысяч людей, разочаровавшихся в правлении Николая Третьего и в способности временной администрации навести порядок в Тегеране и во всей стране. Еще неизвестно, что из этого было хуже. Домой я приехал где-то между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя часами, злой, как собака, теперь уже четко осознающий весь масштаб проблем, свалившихся на меня. На вилле остался постоянный пост из шести казаков, там же осталась Люнетта. И она встретила меня – в комнате, в которой она умудрилась создать обстановку, она с казаками даже нашла где-то целые стекла и каким-то чудом умудрилась их вставить. Мебель была собрана отовсюду, в основном с соседних вилл. Где она взяла пулярку – неизвестно, но явно не из казачьего котла. Той ночью произошло и все остальное… Почему это произошло? Да потому что я не железный. Нет, не в смысле разыгравшейся похоти. Просто я тоже человек, пусть и привыкший жить на глубине, под давлением. Но мне нужно было хоть какое-то живое существо рядом. Существо, общаясь с которым я и сам чувствовал бы себя живым. Хотя – можно было бы завести собаку.


Картинки из прошлого 10 сентября 2002 года Тегеран, Персия Если целая страна допустила, чтобы ею правил тиран, вину за это нельзя возлагать лишь на одного тирана Уинстон Черчилль Пока Англия пребывала во сне Доброе утро, страна… Хотите, подскажу, как можно выучить язык, не слишком сильно потратившись и даже ничего особо не делая? Очень просто – нужно купить антенну спутникового телевидения и начать с того, что слушать регулярно новости на том языке, который вы хотите выучить. Сначала это будет казаться абракадаброй, бессмысленным набором звуков. Потом вы начнете понимать, о чем речь. Потом начнете понимать отдельные слова. Потом будете понимать уже все, что говорится – примитивно, но для повседневного общения больше не надо. Примерно так пацаны в больших портах, занимающиеся мелкой торговлей в свои двенадцать-четырнадцать лет, знают понемногу десяток языков и нигде не пропадут. Усилием воли я вырвал себя из сна, поплелся в душ. Пять часов десять минут утра… лег в час ночи. Сегодня – не факт, что вообще удастся поспать, дела наваливаются подобно снежной лавине гораздо быстрее, чем удается их разгребать. Войну мы выиграли, теперь самое сложное – мы должны выиграть мир… Вода даже в Зеленой зоне была холодной – другой просто не было… Вот так тут мы и живем. Город – многомиллионный мегаполис – до сих пор питается из армейских кухонь, того, что успели запустить, явно недостаточно. Несмотря на все произошедшее, население города не только не уменьшилось, но и увеличилось, недавно военные подсчитали примерное количество палаточных, шиферных и прочих лагерей беженцев вокруг города и пришли к выводу, что сейчас население Тегерана и его окрестностей составляет от четырнадцати до пятнадцати миллионов человек. Число это не только не сокращается, но и прибывает, потому что через восточную границу, которая до конца так и не перекрыта, в том числе через зараженные зоны, продолжают идти беженцы, и поток этот до конца остановить так и не удается, несмотря на патрулирование беспилотников и дирижаблей. Кроме того, люди, сорванные с мест гражданской войной, идут в Тегеран потому, что тут распределяется помощь, и этот процесс удается контролировать мне лично, в других же городах все безумие раздачи гуманитарки не удается прекратить даже расстрелами. Люди живут в палатках, в землянках, в последнее время нам удалось найти какое-то решение – мы закупили и стали выдавать таким вот беженцам стандартные сорокафутовые морские контейнеры. Хотите, смейтесь, хотите нет – но это намного лучше палаток: прочные стены, крыша, пол, двери, можно повесить замок, можно утеплить, контейнер легко перевозить, легко составлять их вместе, образуя лагеря беженцев… я не хуже вас понимаю, что это ничто, но пока это все, что мы можем сделать. А делать надо быстро, потому что ситуация, немного нормализовавшись после штурма Тегерана, снова стала ухудшаться. Эти лагеря… гигантские клоаки под открытым небом – там кишмя кишат агитаторы, экстремисты, их никто толком не выявляет и не изымает. Что там творится по


ночам! Шииты режут суннитов и наоборот, арабы режут персов и наоборот, все вместе ненавидят успевших прийти из разодранного войной Афганистана пуштунов – а за время беспредела их перешло на нашу сторону разве что не миллион человек, значительная часть – радикальные экстремисты. Но спрос здесь – с нас, и конкретно – с меня, потому что теперь это наша земля и мы за нее в ответе перед Богом, Аллахом, людьми и остальным миром. Действовать мы должны быстро – пока все окончательно не рвануло, мы должны как-то устроить в жизни этот табор, восстановить и запустить промышленность, дать людям работу, хоть какую-то, но работу – и только потом спрашивать за законопослушание. Власть, не способная обеспечить нормальную жизнь своим подданным, не вправе с них ничего требовать. Промерзнув под душем так, что даже кости заныли, я вышел из этой душегубки, начал одеваться. Про зарядку речи больше не было – просто некогда. Кофе пить я тоже не стал – в администрации напьемся. Одеваясь, я мельком слушал новости. CNN – каждый день я слушал новости на разных языках, чтобы поддерживать в форме свои лингвистические способности. Это своего рода зарядка для ума, иначе язык забывается… Сегодня годовщина со дня трагических событий в Нью-Йорке, и приходится с горечью констатировать, что за этот год мир не стал безопаснее. В Триполи… Дальше я не стал слушать – выключил. Понятно, что в Триполи итальянцы просирают, простите, страну. У них есть такое понятие – искусство жить. Но жить с удовольствием и жить в Империи – две вещи суть несовместимые. Внизу меня ждали броневики – два массивных стальных урода с пулеметными башенками, держат по кругу пятнадцатимиллиметровый бронебойный патрон, решетки от РПГ – иначе по городу передвигаться опасно. Когда только начинали – вставал вопрос, а не передвигаться ли нам на вертолетах, благо вертолеты были, а посадочные площадки оборудовать и защитить от шахида с гранатометом было возможно. Я отказался сам и воспретил другим по одной простой причине – этим самым мы лишим себя стимулов к улучшению ситуации в городе и дадим всем заинтересованным сторонам понять, что мы не контролируем ситуацию и всего боимся. А этого допустить нельзя. Хотя вертолеты были, и не только у меня – на них перемещались по стране, так намного быстрее. Нас было мало, и успеть нужно было везде. Надев привычный уже бронежилет – тоже хоть смейтесь, но с безопасностью здесь шутки очень плохи, – я влез в головную машину, во вторую погрузился мой лейб-штандарт, т. е. группа охраны. Тронулись… Улицы уже расчистили, начали разбирать завалы, самосвалы, кабины которых были заменены на бронированные, курсировали по улицам, вывозя на свалку мусор и битый кирпич, но работы был еще непочатый край. Поражало другое – работу эту делать не хотели. Пытаясь занять людей – в конце концов, чем-то же они должны были заниматься, – мы объявили о наборе гражданских добровольцев за один рубль в день и кормежку. Пришло на удивление мало людей, хотя беженцев вокруг города было столько, что весь город можно было уже вылизать, как на коронационные торжества. Удивляло то, что люди не хотели приводить в порядок землю, где они жили, город, где они собирались жить (если пришли сюда – наверное, собирались здесь жить), они просто пассивно сидели и ждали чего-то. Активных было меньшинство… многих перебили, активные-то как раз и пользовались лютой ненавистью исламских экстремистов, они говорили – это мы сделали, это не Аллах сделал, по шариату сказать так страшный грех, все на этой земле – по воле Аллаха. Я знал, что с этим будет трудно, но все равно массовая апатия поражала. Такое ощущение, что многим все равно было – жить или умирать. Потом – исламские экстремисты, сориентировавшись и оправившись от полученного удара, видимо, получив какое-то пополнение, перегруппировав ряды и получив указания сверху,


начали террор против тех, кто все же пошел работать, и с этой идеей пришлось временно распрощаться. Сейчас людям, сидящим в лагерях, просто раздавали гуманитарку, кормили, как могли, и они были предоставлены самим себе. Знаю, насколько это плохо, еще на корабле нередко старые боцманы говаривали, что бездельничающий матрос хуже дезертира, но пока ничего поделать невозможно. Пока все есть так, как есть. Еще одна проблема – автомобили. Улицы повреждены, поток транспорта напоминает бурную реку с заводями, нормальное движение налажено только на центральных магистралях, на остальных заниматься этим некому, да и опасно – постовой все равно что мишень. В итоге – машины с минами оставляют на людных улицах, мотоциклисты-убийцы дают очередь по толпе или по солдатам и срываются с места… Пока двигались, в окно я не смотрел. Насмотрелся. Был у меня с собой ноутбук, но и его я не включал. Думал, пока есть возможность. Это очень, кстати, важно – иметь время и место, чтобы спокойно подумать. Многие необдуманные поступки совершаются только потому, что элементарно некогда подумать над тем, что ты делаешь. Иногда поражаешься тому, как быстро рушится цивилизация, как легко людей превратить в зверей и как недалеко мы ушли от Средних веков, когда казнили, убивали и кровь лилась рекой. Как легко люди, у которых была работа, было какое-то положение в обществе, пусть и небольшое, – меняют это все на кровавый хаос. Позавчера я вынужден был потерять полчаса своего времени (не скажу, что драгоценного, но за эти полчаса тоже что-то можно было сделать) на интервью нескольким журналистам, в том числе иностранным – приличия надо было соблюдать, мы должны были вести себя как цивилизованные люди в цивилизованном месте, чтобы рассчитывать на инвестиции и восстановление нормальной жизни. В числе прочих испанским журналистом был задан вопрос… точнее, не вопрос, это была реплика на мое высказывание. Вопрос был такой – может быть, люди здесь просто хотели справедливости, поэтому и пошли на это? Я ответил довольно резко, в том смысле, что миллион погибших – слишком большая плата за любую справедливость, а вот сейчас в моей душе поселились сомнения… Я видел этот режим, хоть и находился здесь довольно непродолжительное время, причем в отличие от всех тех, кто здесь жил, меня защищал дипломатический иммунитет. Этот режим нельзя было назвать однозначно злодейским – шахиншах Мохаммед многое сделал для страны, он не мог не воровать, даже наверняка воровал, но при этом он развивал страну. Даже в какомто смысле пинками – он брал своих подданных, погрязших в многовековом сонном царстве, за шкирку и пинками гнал их туда, куда они не хотели идти – в цивилизацию. От лачуг – к квартирам в многоэтажных домах, от грязных базаров – к торговым пассажам [42], от ледащих верблюдов – к автомобилям, от кустарного гончарного круга – к работе на заводе, причем к работе с правами, с выходными днями и отпуском, с пенсией – все как у людей. Почему же люди отринули все это? Я никогда не лгал себе, потому что лгать самому себе, видеть то, чего на самом деле нет, – худшая из всех возможных форм лжи. И здесь я видел – террористический режим сторонников Махди пользовался поддержкой подавляющего большинства населения. Этот режим не дал людям ничего, кроме ужаса, разрухи, войны, кровавых игрищ на стадионах и площадях, голода, – но люди поддержали его. То, что случилось – не могло случиться без явной доброжелательной поддержки очень значительного процента населения Персии. Потом, когда пришла русская армия и в ходе блестящей многовекторной операции, потеряв меньше тысячи человек убитыми (не считая погибших в атомном огне), наголову разгромила террористов, – часть населения приняла наш приход так, как это принято на Востоке. По праву сильного – мы пришли, продемонстрировали свою силу, разгромив и уничтожив прежних владык, – значит, мы


имеем право владеть этой землей и навязывать свою волю людям. Но эти люди – не поддержали нас душой. Они по-прежнему считают то, что делаем мы, несправедливостью и не будут защищать строящуюся нами страну, если на горизонте возникнет, к примеру, еще один Махди. Часть людей не поддержала нас вообще, став либо террористами, либо активными сторонниками террористов. Да, у нас была поддержка, это были люди, которым удалось уцелеть в развязанной исламистами бойне, те, кто вернулся в страну по программе возвращения беженцев, и даже часть тех, кто увидел творимое террористами и ужаснулся. Но количество этих людей исчислялось в более развитых северных местностях, на побережье – тридцатьюсорока процентами населения, в тех же районах, которые были ближе к Афганистану, этот процент падал до десяти. Конечно, были люди, которые в душе поддерживали нас, но опасались выразить это открыто, опасаясь ночных гостей с приговором шариатского суда в кармане, – но этих людей было не так-то много. Несмотря на все наши усилия – большинство нас не поддерживало. Вопрос – почему? На Востоке – совсем другая жизнь, все здесь устраивается и складывается совершенно подругому. Мы, северяне, привыкли все делать быстро – а ну-ка, промедли в стране, где период агротехнических работ составляет четыре-пять месяцев, и это в лучшем случае. Здесь все делается неспешно – потому что жара, круглый год жара, и отличается она только степенью: сильная жара – не слишком сильная жара. Мы, цивилизованный мир, полагаемся на систему, в которой каждый занимает какое-то место, – на Востоке смотрят прежде всего на человека, и неважно, какое у него звание и какое место в системе он сейчас занимает. Мы идем по пути технического прогресса – быстрее, выше, сильнее, – здесь в почете самосозерцание и самосовершенствование. У нас считается нормальным, если человек не смиряется со своей судьбой и стремится многого добиться в жизни, – здесь, если Аллах повелел тебе быть бедным, значит, на то воля Аллаха. Мы очень разные – но все равно, это не дает ответа на вопрос – почему? Бунт поддержали мелкие лавочники – я уже понял почему, не только потому, что они сталкивались с самым страшным беззаконием, с низовым беззаконием мелких чиновников репрессивно-карательного аппарата, которые пользовались своей безнаказанностью вовсю. Я принимал делегацию лавочников, дуканщиков и понял, что вопрос не только в этом, – они не хотят, чтобы открывались большие торговые дома и пассажи, потому что люди уходят из их мелких лавок в большие пассажи, где товар дешевле и лавочники теряют средства к существованию. Помилуй Бог, я могу жестоко наказывать вновь набираемых полицейских за поборы и бесчинства в отношении людей, давая тем самым понять, что полицейские не изъяты из сферы действия закона и отвечают перед ним точно так же, как и все другие люди, – но я не могу запретить восстановление старых пассажей и открытие новых! Более того, для чего сюда приглашаются купцы, миллионщики? Да как раз для этого, чтобы они увидели здесь возможности и вкладывали сюда деньги! Я не могу делать ставку на базар, потому что это Россия, это цивилизованная страна, черт меня дери! Но в этом случае лавочники меня никогда не поддержат. Бунт поддержала практически вся провинция – кажется, и здесь я понял, в чем дело. В стране активно развивался Север и Запад, в противовес довольно отсталым Югу и Востоку, граничащий с Афганистаном неспокойный юг и вовсе жил последнее время на кустарном производстве для нищего, примитивного Афганистана и на оголтелой контрабанде. Промышленные производства Севера и Запада просто отнимали работу у этих кустарей, которые занимались своим делом из поколения в поколение! Скажите, кто будет покупать ботинки, сшитые кое-как вручную с подошвой из старой автомобильной покрышки, если рядом


стоят ботинки, сшитые на автоматической линии вновь открывшейся фабрики, сделанные не из примитивно обработанной кожи, а из специального материала, который не мнется, не рвется, не пропускает воду и не требует никакого ухода. Да еще этот пошитый на фабрике ботинок – дешевле, потому что кустарь работает над ботинком несколько часов, а тут он изготавливается за несколько минут. Но ведь в этом случае – кустарь, получается, лишается работы, и как ему прокормить семью, в которой несколько детей – сколько Аллах послал, так здесь принято. И что ему делать? Получается, что исламист, зовущий в Средневековье, говорящий, что не надо носить трусы, потому что во времена Пророка Мохаммеда их не носили, и поджигающий фабрику, в которую вложили пятьдесят миллионов золотых рублей, – он, получается, делает то, что хочет этот кустарь?! И так, если разбираться… Тот, кто владеет примитивной, сделанной из древнего мотоцикла рикшей, теряет работу, когда появляются нормальные такси и у людей становится больше машин. Тот, кто веками ловил рыбу в Заливе – теряет работу, потому что добывается нефть, и в Заливе больше нет рыбы. Тот, кто шьет одежду… тот, кто строит глинобитные и саманные дома… да до черта тут можно перебирать! И все, получается, от моих действий теряют, а от действий террориста с гранатометом в руках и словами «Аллах Акбар!» на устах – выигрывают! А как быть выросшему сыну этого кустаря – с одной стороны, он не видит никакой жизни, кроме той, которую ведет его отец, школа здесь – не сравнить с русской, в этом шахиншах смертельно ошибся – он видит унижение отца, нищету – и тут приходят исламисты, показывают ему на тех, кто виноват, т. е. на меня, на нас, русских, дают ему фугас и десять рублей. Он идет с фугасом на дорогу. Если его засек беспилотник или снайпер казаков – получается шахид, а у местных к нам прибавляется счетов. Если он все-таки установил фугас – и кто-то подорвался на дороге – придут казаки, морские пехотинцы, десантники, спецназ, устроят зачистку – будут трупы и снова пополнится счет между нашими народами. И крестьяне… они годами гнули спину на своей нищей, иссушенной солнцем земле, а тут пришли люди и стали проводить оросительные системы. Но за орошение надо заплатить, и пусть даже это окупится кратно возросшим урожаем, и пусть даже на это сельскохозяйственный банк даст ссуду (кстати, надо проверить, давали или нет и как эта работа организована сейчас), – все равно, для крестьянина это проблема. Я это понял только тогда, когда начал вплотную заниматься этим. Это для меня не проблема – я родился в цивилизованной стране, смотрел, как ведется домашнее хозяйство, потом учился, при поступлении на службу мне открыли счет в Офицерском обществе взаимного кредита и дали пластиковую карточку, потом я открыл счета в других банках, учился управлять нашими делами по мере старения деда. У меня есть машина, я умею пользоваться компьютером, искать информацию в Интернете, в морском училище нас учили управлять всем, что плавает, ездит и летает. Поэтому для меня – окажись я владельцем неорошаемой земли – проблем договориться об орошении нет, тем более если тянут ветку, и если нет денег – то взять кредит тоже проблем нет, тем более что по крайней мере в России государство заинтересовано в высоких урожаях и половину процента по таким кредитам идет от казны [43]. А вот для этого крестьянина и банк, и компания, которая взяла подряд на орошение и предлагает заключить договоры, существуют в каком-то другом измерении, для него это дико, он не знает, куда идти и что делать. А те, кто все же цивилизованно хозяйствует, получают приличный урожай и за два-три года гарантированно разоряют всю округу, скупая за бесценок неорошаемые земли и налаживая на них орошение. И вроде все нормально – у земли есть хозяин, земля орошается, есть хорошие урожаи – вот только этот крестьянин оказывается согнанным с земли и попадает в город. Часто вместе с семьей. Нищий, темный, необученный – а в городе беспредел, который творят шахские полицейские, шахская гвардия, шахские чиновники. А потенциальные работодатели этого крестьянина, которых самих ограбила


полиция, собирая дань, не прочь на нем отыграться, заставить работать в хвост и в гриву и не заплатить положенного. Вот и готова наполненная порохом бочка. И наведение порядка, порядка в том смысле, в каком мы понимаем его, проблемы не решит. И получается, те люди, беженцы, в основном как раз с юга и востока страны, которым я предлагаю восстанавливать дороги, дома и заводы за питание и один рубль в день, – они отказываются не по лени, верней, не только по лени. Они видят, что русские восстанавливают все, как было, и если снова заработает завод по производству обуви – без работы останутся обувщики, автомобильный завод – без работы останутся извозчики и моторикши. Они не хотят, чтобы все было, как прежде, они хотят отмотать пленку лет на тридцать назад и жить так, как раньше жили. А террористы, которые нападают на строителей, подрядчиков, военных, взрывают то, что только что восстановили, – они, получается, помогают людям вернуться на тридцать лет назад. И поэтому для них – по рублику, по туману [44]– собираются деньги. И поэтому как раз лагеря беженцев стали рассадником самого махрового терроризма и экстремизма, и нам никак пока не удается уничтожить систему, вербующую все новых и новых террористов, ликвидировать организаторов и уничтожить связи между террористами. Вот и скажите мне, господа хорошие, – что я, князь Александр Воронцов, военный и гражданский наместник ЕИВ в Персии, должен со всем с этим делать? Не знаете? Вот и я – не знаю. Реагируем пока в стиле пожарной команды – где горит, туда и едем. Сейчас увидите, в общем. Броневик тяжело просел на левый борт одновременно с разворотом на девяносто градусов. Это тут промоина в асфальте, которую я приказал заделать еще третьего дня и которую до сих пор так и не заделали. По этой промоине одновременно с разворотом можно сделать вывод – приехали. Резиденция Военного и Гражданского наместника ЕИВ в Персии располагалась не гденибудь, а в Новом дворце, недалеко от дипломатического квартала, сейчас моя резиденция называлась «Хрустальный дом». Он не слишком сильно пострадал во время боевых действий, а строили его по особому проекту, и уже на этапе архитектурного проектирования в разработке проекта участвовали специалисты службы безопасности и эксперты по безопасности из России и Священной Римской империи. Вот почему дворец такой странный – здание представляет собой замкнутый квадрат с очень большим внутренним двором, на втором этаже нет ни единого окна, обращенного наружу – все только внутрь, во внутренний двор, и это очень удачно замаскировано. Дворец построен в стиле модерн и больше походит на торговый пассаж – потому что снаружи окон как таковых не видно – сплошной монолит зеркальных стеклянных панелей, снайперу просто не прицелиться – ослепнет от бликов отражающегося в стекле солнца. По исполнению это даже не дворец – это классический форт на дикой территории с метровой толщины внешними стенами. Все автомобили останавливаются либо в закрытой галерее, либо проезжают во внутренний двор. Во внутреннем дворе выходят только важные персоны, к которым ныне отношусь и я. Но что в галерее, что во внутреннем дворе – у снайпера нет ни единого шанса… Автомобили тяжело остановились, я отстегнулся от кресла – кресла внутри были как в гоночных авто, с четырехточечными ремнями – на случай подрыва. Ноги стояли не на полу, а на специальной подставке. Гулко стукнула, отходя в сторону, дверь – она всегда открывалась только охраной, и только после того, как старший убедится, что опасности для охраняемого нет. Охраняла меня не гражданская служба, а армейская – спецотряд морской пехоты. Пистолет на всякий случай был и у меня, но это защищало меня на один процент, не более. На девяносто девять процентов в


таких случаях защищает здравый смысл и доскональное выполнение требований охраны. На входе прокатали карточки под бдительным взором стоящего на воротах часового – он стоял не в одиночку, их было двое, и стояли они не на виду, как по моему приезде, а прикрытые быстровозводимой конструкцией из броневой стали – некоторые ее части могли быстро сниматься и использоваться в качестве штурмовых щитов. Бедняга, который решил пропустить «Его Высокопревосходительство» без проверки документов, больше здесь не служил, а карточки и кардридер больше служили не для организации пропускного режима, а для поддержания должной трудовой дисциплины, особенно у местных. Пришел во столько – ушел во столько. Меня могли бы пустить и так – но раз все пользуются кардридером и имеют карточки, я не видел никакого основания для того, чтобы чем-то отличаться от других. Здание было разделено быстровозводимыми преградами на каждом этаже на северное и южное крыло, примерно на равные части. В северном крыле сидели военные, в южном – гражданская администрация. У военных тоже был не штаб, а администрация, на этом настоял я сам, и часть работников там была вольнонаемной. Знаю, как работает армия (не думайте, не флотские понты), она может выиграть войну, но не в силах выиграть мир. Мне нужна была именно военная администрация, способная поддерживать на вверенной нам Государем территории порядок военными методами, проводить все виды акций (в том числе превентивных) и исполнять не только военные, но и полицейские функции. Был еще один штаб – штаб ВВС на аэродроме Мехрабад, вот там был именно штаб, он координировал действия всей группировки ВВС и работал почти автономно от нас, мы только заявки туда посылали. В основном там были вертолеты, тяжелые штурмовики и беспилотники всех типов и классов. Кабинета у меня было тоже два, по одному в каждом крыле, в северном и южном. По традиции, первым всегда проводилось совещание в гражданском крыле – выбор сделал я, желая показать, что война здесь рано или поздно закончится и будет нормальная жизнь. Кроме того, в отличие от военных гражданские специалисты плохо чувствовали время и сознание того, что через полчаса я встаю и ухожу, заставляло говорить кратко и просить не слишком-то много. Да и дать я мог, откровенно говоря, не так уж и много. Специалисты были распределены по секторам, в основном способные начальники департаментов и товарищи начальников департаментов [45], есть и откровенные коммерсанты, прикидывающие, что здесь можно задешево купить. Я не против – если делается дело. Перед дверью глянул на часы – ровно. Все уже за столом. Отсутствие окон на втором этаже – благо, утром от остывших за ночь стен такая прохлада, что и кондиционер не нужен. – Тридцать минут, приступаем, – сказал я, еще не сев на свое место, этой фразой я начинал каждое оперативное совещание, – общую сводку, пожалуйста. Общую сводку докладывал Талейников – парнишка двадцати восьми лет, только окончивший МГУ, причем два факультета с разницей в год, и занимающий должность статссекретаря. Фактически это несменяемый товарищ министра в тех министерствах, где он не предусмотрен по штату, как минимум половину дня он частично исполнял мои обязанности – мне приходилось в основном заниматься контртеррористическими мероприятиями. Пришел он сюда по конкурсу, и никто об этом не жалел – ни он, ни я, если учесть, что должность статссекретаря министерства занимается как минимум надворным советником по табели о рангах, а учитывая крайне тяжелую обстановку в регионе, на этой должности должен быть статский советник. Открою вам маленький секрет, как получить эффективно работающую структуру: подберите людей, которые вам приглянулись, делая ставку на молодых, дайте им полномочия и смотрите первое время. Не справляются, не оправдывают доверия – меняйте, не затягивайте этот процесс. Оправдывают – поддерживайте, давайте полномочия, двигайте вверх и двигайте


быстро. Человек, у которого горят глаза, который лично готов вникать во все, который не боится брать на себя ответственность и говорить вам в лицо неприятные вещи, – именно то, что нужно. Бюрократический тяжеловоз возьмет на себя любую работу, а потом у него найдется тысяча причин, почему она не сделана. Не связывайтесь с такими. Общая стратегия – чисто моя, к разработке стратегии я никого не подпускал – была в том, что вначале следует бросить все усилия на те сектора, которые либо жизненно важны для жизнеобеспечения, либо где можно что-то легко и быстро восстановить и запустить в работу. Нужно было дать людям, хотя бы части людей, что сидят сейчас в лагерях беженцев, работу, и дать ее быстро, пока они не привыкли к такому существованию, к праздности и тарелке бесплатного супа. И работа должна быть нормальной, это должна быть работа, достойная цивилизованной страны – учитывая количество рабочей силы, можно быть уверенным, что персонал мы подберем быстро. Война с терроризмом – это не только зачистки и ночные рейды, это еще и война будущего. Видение мира. Мы должны предложить людям, сидящим в лагерях беженцев, будущее, причем такое, которое окажется для них привлекательнее будущего шариатского государства, которое обещают им террористы и агитаторы. Мы должны создать сначала меньшинство, которое готово будет драться за будущее, то, которое им предложим мы. Потом, по мере восстановления, действуя кнутом – специальными операциями, зачистками и пряником – все большим и большим количеством восстановленных объектов экономики, мы меньшинство превратим в большинство. И мы будем отбивать у террористов людей до тех пор, пока исламские экстремисты не превратятся в этой стране в изгоев, в меньшинство, ненавидимое и презираемое… – Стоп! – я слушал вполуха, но уловил недоброе. – Еще раз… – Цементный завод в Занжане. Мы вынуждены отложить запуск в связи с актом саботажа. – Какого именно саботажа? – В ночное время произошел взрыв конвейера… – Кто отвечает за охрану? – На объекте – капитан Вилькицкий. – Чей объект? Кто его вообще охраняет? – Пока армия… Я сделал себе пометку. Как ни странно – армия проявляет себя не лучшим образом в деле завоевания мира. Проблема в том, что у армии нет никакого опыта выполнения полицейских функций. Казачество не справляется, просто не хватает людей, но вопрос о выводе с территории Персии всех армейских соединений, кроме тех, кто будет расквартирован здесь постоянно, и тех, которые занимаются специальными операциями, – уже назрел. Нужно будет связаться с Забайкальским казачьим войском, с советами старейшин чеченцев, осетин, дагестанцев, со всеми. Но дальше армию использовать на охране нельзя ни в коем случае. Это не только не решает проблему, это разлагает армию. – Продолжайте, спасибо… Прежнее деление страны на останы упразднено, организовано семь секторов безопасности: север, юг, запад, восток, Тегеран, спецсектор-один и спецсектор-два. Спецсектора – это районы, подвергшиеся воздействию поражающих факторов ядерных взрывов, там работы непочатый край. Создан так называемый «спецкомитет», в него входят специалисты по ядерной безопасности, по робототехнике, по дистанционному мониторингу, по проблемам захоронения опасных отходов. Спецкомитет не подчиняется даже мне, он подчиняется напрямую Его Величеству и финансируется по защищенной строке из казны. Сейчас мы делаем многое из того, чего никто и никогда не делал, проводим уникальные операции по обеззараживанию местности, спасению того, что еще можно спасти, и уничтожению того, что спасти уже


невозможно. Как потом мне объяснили – нам несказанно повезло. Даже те «грязные» заряды нулевого поколения, которые здесь сварганили, и радиоактивный след, который они оставили, – ничто по сравнению с тем, что было бы, если бы рванул один из более чем двадцати разбросанных по стране атомных энергоблоков. Взрыв гигаваттного энергоблока с разрушением активной зоны – и сейчас половина страны была бы в зоне отчуждения, а все те, кто был бы в этот момент в стране, смогли бы ночью читать без лампы. Можно сказать – повезло. – …Домостроительный комбинат в Тегеране полностью восстановлен, сегодня открытие… Думая о своем, я чуть было не пропустил. – Извините, еще раз – про домостроительный комбинат. – Да, домостроительный комбинат – его удалось восстановить вместе с энергоподстанцией, сегодня – торжественное открытие. На нем выступит… – Выступлю я, – сказал я, – пометьте, и когда открытие? – Ровно в час, Ваше Превосходительство. – Три часа. Времени достаточно. Прошу, продолжайте… Вот так и живем. Точнее – воюем. И война на мирном фронте – важнее, чем на военном. Если каждый из беженцев получит свой угол, если каждый бачонок сядет за парту – через десять лет здесь будет Россия. По крайней мере я в это верю. А не веря – и браться не стоит. Военное совещание началось ровно через тридцать минут, очень важно точно соблюдать сроки, потому что если пустить дело на самотек – совещаться можно до бесконечности. Военное совещание было не менее представительным, чем гражданское, – командующие секторами на Интернет-связи, плюс здесь, в Тегеране, военный комендант Тегерана, координатор секторов – я ввел эту должность для того, чтобы координировать совместные операции и чтобы командующие могли видеть общую картину обстановки, а не только то, что перед носом. Войсковой атаман, представитель пограничной стражи и представитель ГРУ, отвечающий за поимку и ликвидацию наиболее авторитетных главарей сопротивления и бандподполья. Совещание шло по обкатанной схеме – каждому командующему по две минуты на прояснение обстановки в секторе, далее докладывают по очереди те, кто находится в Тегеране. Затем – проверяем «домашнее задание», т. е. выполнение предыдущих поручений, я раздаю новые, коли такие имеются. Само совещание тоже не затягиваем – хватает проблем и без этого. Северный сектор. Возглавляет турок, капитан первого ранга Мехди, потомственный янычар, у него за спиной пять поколений предков, служивших в армии. Такие не предают, турок этот – крепкий, как сталь, выходец из Севастопольского нахимовского. Сектор сложный – в его районе нефтяные месторождения, которые надо восстанавливать, там же – максимальное количество остаточных бандгрупп. В его секторе действуют не только сухопутные части, но и боевые пловцы, базирующиеся на десантном корабле «Адмирал Александр Колчак», стоящем на траверзе порта Аль-Фао. Может, я пристрастен, но пока что военные моряки, приходящие с моря и после выполнения боевой задачи возвращающиеся на базу в море, наиболее эффективны в борьбе с терроризмом и бандитизмом. В его секторе у Мехди было несколько останов, в каждом из них – подпольный исламский комитет. Существует и глава района – некий мулла Дадулла, по данным разведки – одноглазый. Видимо, глаз вышибло при взятии Персии, тогда всех здорово причесали. Результаты по сектору – два ночных рейда, четыре нападения, из них два – с человеческими жертвами. Просто обстрелы не считаем – смысла нет. Опять отличились моряки – прямо в городе Хораммабаде накрыли исламский комитет, выследили и атаковали с вертолетов. Никто


не ушел. Около озера Урмия пуском ракеты с беспилотника уничтожен караван, в котором находились опознанные террористы. Как их опознавали – не знаю и знать не хочу, дело с трансграничными караванами надо давить. Южный сектор. Полковник Абоян, армянин. Этот из десантников отличается тем, что у него постоянно нервы на взводе, представляю, как с ним работает штаб. В штабе, насколько я знаю, – все русские, потому что только русские могут выдержать экспансивного армянина, армянин с армянином так не уживутся. Тоже несколько останов, полно беженцев. В его секторе работают морские пехотинцы с тяжелого десантного корабля «Москва», он стоит на рейде острова Киш, известного курорта, теперь там госпитали для раненых и пораженных радиацией. В его секторе очень скверное место – граница не с Афганистаном, а с Британской Индией, с той стороны контрабандистов и террористов всемерно поддерживают, нападения на пограничников каждый день, принято решение по нарушителям границы открывать огонь без предупреждения. Там живет много племен, которые до этого вообще не знали о существовании границы – что ж, теперь знают. Не стоило поддерживать вооруженное выступление против шахиншаха, так бы и жили, а теперь – извините. Близость британцев сказывается – восемь нападений, три – с потерями. Взорвали тяжелую БМП – интересно, чем, она же пятьдесят тонн весит. Хотя следовало ожидать – здесь куда лучше со взрывчаткой, могут себе позволить заложить очень мощный фугас. Сектор активен, пять рейдов, в том числе ночной, на границе. Спецы проводят зачистку в горах южнее Захедана – просто группы с тяжелыми снайперскими винтовками и лазерными указателями целей, любой вооруженный человек – противник. Своего рода – санкционированный отстрел. Сектор Восток. Генерал Караджаев, осетин. Бывший абсолютный чемпион армии и флота по стрелковому троеборью [46], на состязание я его вызову, только если окончательно рехнусь. В сорок восемь лет сам ходит в рейды, чтобы понимать обстановку, – несмотря на категорический запрет для старших офицеров. В конце концов старшие офицеры должны командовать, а не на пузе по камням елозить. В его секторе – граница с Афганистаном, длинная и страшная. Голяк – она ничем не прикрыта, не на что опереться – голая пустыня, кое-где еще и обводненная, это значит только то, что есть деревья и есть где прятаться. Замирение сектора целиком держится на дирижаблях наблюдения, ударных самолетах и патрулях – конных и на квадроциклах. На той стороне – настоящий ад, никто ничего не контролирует, война всех против всех. Неофициально мною дано распоряжение пересекать границу при преследовании – но не попадаться. Пять нападений, Караджаеву удалось сохранить свой личный состав. Связано с тем, что здесь большая свобода передвижения и мало где можно устроить засаду. Земля плоская, как стол. Три ответных рейда, все три – с результатом. Вот это я понимаю – работа. Обычный рейд заключается в чем – спутник или дирижабль наблюдения отмечает активность, после чего на голову аллахакбаров сваливаются либо бомба, либо десантники. Пленных не берут ни с той, ни с другой стороны. Караджаев несет основную нагрузку по созданию зоны «Отбойщик» [47]– пограничной полосы между Афганистаном и Персидским краем, но время у него еще есть. Зона Север. Генерал Малгобеков, фамилия у него узбекская, причем с корнем «бек», хотя на самом деле он русский на три четверти, родом из Ташкента, абсолютно космополитичного города и форпоста России в регионе, – так что его можно считать полностью русским. Он полиглот, знает русский, узбекский, английский, немецкий, таджикский, голландский, африкаанс, суахили и упрощенный китайский диалект японского. Раз знает таджикский – значит, может объясниться с любым местным жителем, таджикский язык есть вариант языка фарси, точики-фарси. Выходец из десанта, но совершенно на десантника не похож – умный, расчетливый, осторожный. Кличка в войсках Бек, пользуется большим уважением. Пять лет прослужил наблюдателем в Бурской Конфедерации и пять – в Германской Западной Африке,


поэтому в вопросах борьбы с терроризмом может поучить кого угодно из нас. Самый старший из нас по возрасту – под шестьдесят. В его зоне ответственности – Эльбрус и спецсектор, и то, и другое – предельно хреновые места. Каспийское побережье спокойно, потому что там одни рыбаки живут, да производства, ориентированные на Россию, исламистов очень мало. А вот в самих горах, в предместьях Тегерана – всякой твари по паре. Тегеран хоть и выделен в отдельную оперативную зону – все равно границу тут провести невозможно, и основной гнойник здесь. Даже не в Тегеране, а в его южных и западных предместьях, более бедных и зараженных исламским экстремизмом. На самой границе сектора находится город Кум – город, который по здравом разумении надо сжечь напалмом и забыть. В свое время шахская гвардия повесила здесь всех аятолл и заменила их новыми – но результатом было только образование параллельной религии, подпольных исламских комитетов и страх к режиму, перерастающий в лютую ненависть. Сейчас нам приходится не вести диалог с признанными в стране религиозными лидерами, а уничтожать исламские комитеты и параллельно что-то делать с «ручными» муллами, которые стучали в САВАК, а теперь готовы стучать и нам. За деньги и за сохранение некоего социального статуса, предполагающего безнаказанность за мелкие грешки типа наркомании или сожительства с маленькими мальчиками. По мне, ручная религия – это плохо, а религия, опустившаяся и испоганенная такими вот подонками, – плоха вдвойне. Все то, что здесь сотворили, – сотворили люди без Бога в душе. И какая разница – как этот Бог называется? Но если мы начнем преследовать этих презираемых людьми священнослужителей – они моментально переметнутся на другую сторону и станут героями в глазах людей. Как же – оказали сопротивление власти, которая всего лишь хочет, чтобы эти ублюдки не ширялись, не доносили и не трахали пацанов. Вообще, давайте не будем про Кум. Для меня, как для наместника и человека, неоднократно имевшего дело с исламистами-фанатиками, это – очень больная тема. Будет еще время – расскажу вам, что к чему. В секторе генерала Малгобекова всего два нападения, но одно очень серьезное. Нанесли удар по колонне, на горной дороге, участвовало как минимум пятьдесят человек, и у них был ПЗРК. Плохая погода – на сопровождение не пустили беспилотник, с беспилотниками в таких горах, как Эльбрус, большие проблемы. Пока подошли вертолеты, экстремисты успели сделать свое черное дело и унесли ноги. Кабины бронированные, многого они не добились, но и того, что натворили, – достаточно. Рейдов сегодня не было. Сектор Тегеран. Самый проблемный сектор. В городе полно беженцев, среди них – достаточно исламистов. Действие рождает противодействие – и исламские комитеты, жестоко преследуемые еще при жизни шаха, стали единственным институтом власти (пусть и незаконной), которая защищала людей от произвола чиновников. Не шахиншаха, а именно чиновников, тут я уже начал кое-что понимать. Шахиншах не был такой страшной фигурой, как это принято было считать, его репрессии затрагивали в основном лишь верхушку общества, армию и спецслужбы. Ну скажите, кому интересен простой крестьянин? Шахиншаху? И как этот простой крестьянин может покуситься на его власть, что он сможет сделать дурного власти и государству? Да ничего. А вот на местах располагались совершенно озверевшие люди. Средний слой чиновничества, который надо менять полностью, до последнего человека. У них было достаточно власти, чтобы растереть в пыль простого человека, они были достаточно близки к «земле». Чтобы иметь поводы для расправ – а возможность в любой момент самим стать жертвой расправы по обвинению в заговоре или еще в чем-то, совершенно извратила их. Они жили одним днем,


хватали все, что можно схватить, ненавидели и власть, и народ, а пример беззакония, подаваемого им сверху, был настолько ужасен, что они и сами творили беззаконие на каждом шагу. Шаху это было даже выгодно – время от времени он брал за шкирку одного и бросал толпе, говоря, что этот человек извращал указания шахиншаха и творил преступления. Для этого человека теперь было одно наказание – казнь его и всей его семьи и конфискация имущества в казну. И ведь этот человек и в самом деле был виновен! Шахиншах никогда не отдавал ему приказов грабить и убивать в своем остане! Просто испорченный властью, беззаконием и живущий одним днем, он не мог избрать никакого пути, кроме этого. Одному Господу известно, сколько времени потребуется для того, чтобы исцелить души людей. Наверное, поколение, как минимум, мы должны бороться за то поколение, которое вотвот должно пойти в школу, мы не должны отдать его фанатикам. Остальные безнадежно искалечены – и кто-то погибнет от пуль казаков, а кто-то смирится с оккупацией, будет помогать местному исламскому комитету и тихо ненавидеть. До смерти. В секторе Тегеран за день – восемнадцать нападений на военных, казаков, военные комендатуры, лагеря беженцев, склады с гуманитаркой. Основная болевая точка – здесь и нигде больше. Двадцать миллионов людей в полуразрушенной агломерации. Количество боевых операций по Тегерану никогда не докладывалось – не было смысла подсчитывать. Тут нельзя выделить какие-то рейды – город есть город и работа скорее контрразведывательная, нежели боевая. Да, забыл сказать. За Тегеран отвечал единственный в нашей компании невоенный – генерал от жандармерии Ковалев Никита Владимирович, тот самый, который сдерживал в одиночку разъяренную толпу в Казани. Ему было три года до полной выслуги – и эти три года он намеревался провести максимально деятельно. По крайней мере, он мне так сказал. Команда неприкасаемых, не иначе. Разведка и казаки никогда не докладывали – разведка порой не ставила в курс дела даже меня, во избежание утечки, а казаки как всегда – предпочитали действовать самостоятельно. Атамана сегодня не было, за атамана сегодня был есаул Донского казачьего войска Петр Велехов. В есаулы его произвели уже здесь, поперек обычаев и без должной выслуги, я знал только то, что за бои в Висленском крае и ранение его произвели в подъесаулы, а сейчас – он уже месяц как был в есаульском звании. В дела казаков я особо не вмешивался – человек дельный и Бог с ним. Есаул Велехов отвечал за казачьи войска в секторе Тегеран. С докладами покончили – дальше пошли вопросы… Вопросы – болезненная тема, потому что как всегда – не хватает всего и сразу. Слишком велика страна для тех сил, какими мы устанавливаем порядок. Я как-то подсчитал для Высочайшего доклада, какова была плотность русских сил на квадратный километр Восточных территорий, когда мы замиряли их. Получается – всемеро больше, чем есть сейчас. У меня на данный момент пятьдесят тысяч армейских чинов, примерно двадцать – военно-морской спецназ и морская пехота, примерно восемьдесят тысяч казаков. Этими силами мы должны справиться с взбудораженной страной с пятидесятимиллионным населением, перекрыть границу с Афганистаном и с Британской Индией, справиться с контрабандистами и преступниками, которых восставшие выпустили на свободу. И сделать это – не за тридцать лет войны, как на Востоке, а максимум за пять. Да, у нас есть тяжелые штурмовики, реактивные истребители, вооруженные ракетами вертолеты и беспилотники – мы можем наносить удары так быстро, как раньше и не снилось. Мы можем держать беспилотник в небе тридцать шесть часов, непрерывно мониторить ситуацию и быть готовыми нанести внезапный и точный удар. Мы можем выслать на перехват банде муртазаков вертолет и завершить дело за двадцать минут, хотя несколько десятилетий назад маневренной группе потребовалось бы двое суток. Но все


равно – нас мало, хочется выть от осознания того, как нас мало, хочется закрыть глаза, чтобы не видеть ту гору проблем, какая громоздится перед нами, хочется зажать уши, чтобы не слышать стука метронома, безжалостно отсчитывающего отведенное нам здесь время. У нас очень мало времени, очень мало – совсем мало времени до того, как люди решат, что русские ничего не могут, и им нет смысла доверять. Как только они это решат – мы потеряем Персию навсегда. Обрадовать пополнениями никого не мог – военное министерство четко и однозначно дало понять, что обстановка в мире напряженная и на удержание мира они не могут больше нам дать ни одного полка. Казаки… казаки у нас и так были по максимуму, большего мы не могли себе позволить. Оставалась только техника – в порту императора Николая Третьего [48]встал на разгрузку целый контейнеровоз с техникой, пришедшей аж с Владивостока. Сибирское производство, спецзаказ, в основном – комплекты для бронирования стандартной техники, ну и еще кое-что, по мелочи. В этом месяце нам должны были выделить еще десять ударных беспилотников – это я твердо намеревался вырвать из глотки снабженцев, чего бы мне это ни стоило. Наконец, казаки заканчивали с переоборудованием двадцати легких гражданских самолетов в тяжелые штурмовики, вооруженные скорострельными пулеметами. За основу они взяли старый грузовой самолет, еще производимый Гаккелем, – лицензионный DS-3 с новыми турбовинтовыми моторами и авионикой. В него удалось поместить два пулемета и тридцатимиллиметровую пушку – в общем, с чего начинали, к тому и возвращаемся. Армия уже давно расконсервировала все тяжелые штурмовики, какие только можно, и отправила их на Восток – для патрулирования трудно придумать что-либо лучше этого. Помимо этого нам должны были выделить пятьсот тысяч противопехотных мин с поставкой до конца года для окончательного перекрытия границы и строительные материалы. Со строительными материалами было плохо, мы получали крохи и вынуждены были в основном обходиться своими силами. Строительную промышленность шаха, которая была одной из лучших в мире, поднимали из руин. Вот сегодня откроем домостроительный комбинат и будем думать, куда девать плиты. То ли дома строить, то ли армейские блокпосты. А вы – как думаете? Не знаете? То-то же. Как тришкин кафтан. На выходе из конференц-зала меня остановил есаул, знаком показал, что хочет что-то сказать на ухо. Все совещание он отмалчивался, ничего особо не просил – вот Белогрудцев, тот да, тому только волю дай. Он у тебя и луну с неба попросит. – Ваше превосходительство… – На будущее – не люблю превосходительств. Господин вице-адмирал. – Так точно… вчера ночью взяли одну явку… там исламский комитет должон был располагаться. И нашли весьма интересные документы. САВАКовские. – САВАКовские? – Мы так поняли, господин вице-адмирал. Там есть очень интересные записи… нам бы не хотелось… – Я вас понял. Где эти записи? – У нас. В полевом штабе. – Рискуете? – Никак нет. Это мой сейф. Кто полезет без ума – костей не соберет. – Я к вам загляну. Пожелания есть? – Да… как бы все есть, слава Богу. Ломаем службу, как положено. Да уж. Точно не Белогрудцев. – Загляну. Во второй половине дня. – Буду ждать, господин вице-адмирал. Кстати… как ваш конвой? Не пьют, не озоруют? Может, кто-то по розгам соскучился?


– Помилуй Бог, господин есаул. У меня – не поозоруешь. В присутствии у себя я обнаружил новое лицо – человека явно не местного, только что прибывшего. По одежде замечаю – никто из тех, кто здесь служит, так не оденется. – Ко мне? – Так точно. – Прошу… В кабинете я поставил чаеварку на «максимально крепкий». Хороший горячий чай без сахара – вот что лучше всего поддерживает в сознании. – Представляетесь по случаю прибытия? Человек утвердительно кивнул. – Так точно! Нестор Пантелеймонович Кордава, генерал-майор. – По какому ведомству, генерал-майор? – По разведочному, Ваше превосходительство. Если честно – ожидал, что по строительному – внешне человек… не внушал, скажем так. Но это говорило в плюс – разведчик, у которого на лице написано, что он разведчик, – плохой разведчик. Значит, по разведочному. – Наместник Его Величества Воронцов, – представился я, – вытягиваться во фрунт не надо. Не люблю. Тем более не стоит этого делать разведчику. Как я понимаю, вы прибыли сюда по моему запросу? – Не могу знать, Ваше превосходительство. – И превосходительств не люблю. Господин вице-адмирал, господин наместник или, вернее всего, – тайный советник. Хоть я нахожусь на действительной военной службе – на самом деле я не воюю. Я просто помогаю, чем могу, военным… настоящее сражение происходит совсем на других фронтах. Присядем? Присели. Дождались чая. Несмотря на то, что я видел этого человека всего несколько минут, у меня почему-то складывалось впечатление, что человек дельный. Конкретный – так говорят в купеческой среде. Конечно, как и все, кто по разведочному отделению, себе на уме, но… я и сам такой. Посмотрим, в общем. – Откуда вы к нам? С Закавказья? – С Висленского края. – О-о-о… это я пропустил. Рассказывайте. Кордава вздохнул. – А что тут рассказывать… господин… тайный советник. Грязное, скверное дело. Вот и все. – Нет, Нестор Пантелеймонович… вы от меня так просто не отделаетесь. Видите ли, я… в некотором роде летописец. Пишу заметки о происходящем… пока в стол. А это дело я пропустил… вывезли отсюда в бессознательном состоянии. Так что – считайте это приказом. Рассказывайте. Кордава рассказал. Это тоже, кстати, испытание. Человек пустой, недалекий будет везде выпячивать свою роль. Человек глупый не сможет донести главного. Человек лживый будет лгать… у меня в личном конвое есть казачина… как раз оттуда, есть с чем сравнивать. Кордава прошел это испытание. Рассказал обо всем, что лично видел, просто и страшно. – Вот что, – я посмотрел на часы, – раз уж вы будете работать с нами… У меня есть лишний час перед выступлением. Его я потрачу на то, чтобы кое-что показать вам. У меня никто не работает силой. Только добровольцы. И я не люблю, когда люди соглашаются на что-то с закрытыми глазами. Извольте за мной, господин генерал-майор. Документы можете оставить здесь, ничего с ними не случится.


Район Маадар, Тегеран Тот же день И все было построено на века, пока в один день все не рухнуло… Крепость и дознавательная тюрьма Маадар осталась почти целой по нескольким причинам. Во-первых, при штурме ее удалось взять относительно бескровно, после чего исламские экстремисты оставили ее – такая была слава у этого жуткого места, что они не решались ее использовать по прямому назначению. Шахиншах казнил и пытал своих врагов приватно, за каменными стенами, САВАК предпочитал похищать людей, брать их ночью – в то время как исламские экстремисты казнили и пытали на площадях, пока не пришли мы. К тому же никто не занял в этой крепости оборону, никто не рисковал – боялись, боялись душ людей, зверски замученных здесь. Поэтому русская армия обошла крепость стороной и не вела по ней огня. Вовторых, крепость была построена на совесть, по современным технологиям и с метровыми стенами из преднапряженного бетона. Нечего делать – шахиншах рассчитывал свой режим на века. И все было построено на века, пока в один день все не рухнуло… Я так и не знал, что с этим делать. Французы потом корили себя за то, что разрушили Бастилию. Можно было бы разрушить и Маадар – но как тогда рассказать людям, что происходило в этой стране? А ведь забвение открывает дорогу повторению. – Прошу сюда, – я гостеприимно показал направление вышедшему из моей бронированной колесницы Кордаве. Заходя в ворота Маадара, он непроизвольно поежился. Я заметил это не только за ним – многие так делают. Хотя здесь все убрали. – Это Маадар. Крепость и следственная тюрьма, – начал привычный рассказ я, – видите плац? Это плац не для маршей. Здесь, на моих глазах, асфальтовым катком раскатали четверых офицеров, которые умышляли против Светлейшего. На это привезли посмотреть целый бронетанковый полк. Шахиншах таким образом воспитывал свою армию. Мы потом выяснили – именно офицеры этого полка подняли мятеж и убили Светлейшего. Как видно, не каждый урок идет впрок. Здесь, кстати, нет катка, которым давили людей – куда-то делся. Прошу сюда. В обстановке я здесь уже ориентировался более-менее. Впереди шел казак – конвоец, в бронежилете, с автоматом и примкнутым к нему мощным фонарем – не вспышкой, а именно фонарем, дававшим долгий и ровный свет. Затем узкими, облицованными плиткой коридорами на нижний уровень спускались мы, а замыкали процессию еще двое казаков. Остальные оставались наверху и ожидали нас. Мы спустились в так называемый «гимнастический зал» – их было несколько, но все они назывались «гимнастическими залами». И здесь все было облицовано плиткой, керамической белой плиткой, стыки между которыми были черными от въевшейся крови. Наши сапоги глухо грохотали по полу. – А вот здесь, господин генерал, пытали людей, – я притопнул ногой, чтобы гулкий звук оживил могильную тишину подземелья, – господа, оставьте нас вдвоем. Конвойцы уже знали программу – не первого человека я сюда вел и явно – не последнего. Прежде чем что-то делать – нужно знать, откуда все это возникло. Обратиться к истокам. Генерал Кордава осмотрелся по сторонам, посмотрел наверх, подмечая все – и спускавшиеся сверху тали, на которых за руки подвешивали людей, и лежащие в углу грудой тележки, такие же, как в больницах используют при хирургических операциях. Наверное, точно


такие и есть, просто одни пошли в больницы, другие – в распоряжение САВАК. Я молча ждал реакции. Генерал смотрел на это какое-то время, потом многозначительно хмыкнул: – Просторно здесь. Говаривали, сударь, что в Крестах одно время такая же камера работала. Поменьше размером, конечно, но такая же… Немного не то, что я ожидал, но и к ответу на такой вопрос я был готов. Тяжелый, неприятный, постыдный вопрос, но и на него надо иметь ответ, если не хочешь в один прекрасный день стать предателем. Нельзя просто так забыть – и всё, на каждый вопрос, который ставит перед нами история, должен быть свой ответ. – Работала. И не только в Санкт-Петербурге. И в Москве. И в Иваново-Вознесенске работала. И в Казани работала. И в Баку работала. Но разница – не только в размерах. Хотите, расскажу, господин генерал, в чем она? – Буду рад услышать. – Тогда слушайте. В начале двадцатого века в нашей стране, в России, созрели предпосылки для социальной войны. Именно социальной. Проклятья, которые мы сейчас посылаем в адрес Ульянова, Троцкого, Красина, Дзержинского, Бухарина, – оправданны. Все они были теми, кем они были. Педерастами, как Меир Валлах [49]и, возможно, Ульянов. Агентами иностранной разведки, как Бронштейн-Троцкий. Наркоманами, как поляк Дзержинский. Террористами и убийцами, как Яков Свердлов. Просто подонками, какими были они все. Но одного у них не отнять – они видели раскол общества и мерзко, цинично им пользовались. Кто-то хотел сохранить Россию как государство, а кто-то хотел разрушить, но предпосылки для разрушения были. Именно поэтому в нашем обществе так долго и так кроваво шло это противостояние. Коммунистические террористы убивали военных, казаков, жандармов, губернаторов, умышляли против Высочайших особ. Офицерские и гражданские организации патриотов выслеживали, убивали, вешали, пытали коммунистов, эсеров, анархистов, агитаторов, пропагандистов, боевиков польских и рабочих боевок. Но все это делалось ради сохранения России и престола, ради сохранения нашего общества и нашего образа жизни. А вот здесь, сударь, происходило кое-что другое. Здесь тоже был террор, но он был не ради Персии, он был ради сохранения личной власти шахиншаха. Здесь не было раскола в обществе, потому что на Востоке народ вообще инертен, но теперь он есть. Шахиншах, опасаясь, что армия и спецслужбы свергнут его, как свергли его предшественника, решил повязать их кровью, сделать объектом всеобщей ненависти, сжечь за собой мосты. Он понял, что только если армия и спецслужбы сделаются объектом всеобщей народной ненависти, только тогда у них не останется выбора, только тогда они будут защищать его трон до последнего человека и до последней капли крови, чтобы и самим не стать жертвой разъяренной, желающей расквитаться за все толпы. И он создал государство в государстве под названием «армия, жандармерия, полиция и САВАК». Он создал новую касту, новый правящий класс. Он сказал: творите все, что хотите, до тех пор, пока вы мне остаетесь верны, но если вы усомнитесь во мне хоть словом, хоть намеком, хоть мыслью, рука тайных карателей уничтожит вас. А если вы взбунтуетесь, то вас уничтожит народ. Тех из офицеров, кто не был лишен совести и отказался играть по новым правилам, либо расстреляли, либо растерзали до смерти в этом гимнастическом зале, либо им удалось бежать в другие страны. Остальные оказались между молотом и наковальней. Днем они творили безнаказанные преступления, грабили, убивали, насиловали, а ночью тряслись в ожидании стука в дверь и расплаты за свои преступления – мнимые, потому что за истинные никогда и никого не карали. Здесь офицеры были разбиты на тройки, и каждому вменялось в обязанность доносить на другого, за провинность одного казнили всех троих. И доносили. Здесь САВАК, местную спецслужбу, которая владела этим объектом, комплектовали из сирот из


нищих, забытых Аллахом мест, которых учили ненавидеть армию, ненавидеть народ, ненавидеть всех, кроме обожаемого шахиншаха. Здесь сын мог очиститься от подозрения в предательстве и остаться в живых, если он соглашался казнить своего отца. За годы правления шахиншаха Мохаммеда здесь сделано столько дурного, что если бы отверзлись врата и воинство ада пошло по земле – я уверен, что и они бы не смогли сотворить столько дурного. И сейчас шахиншаха нет. Но мы – остались. Мы приняли эту страну и это искалеченное общество, где не верят ни в правду, ни в добро, ни в справедливость. Здесь столько ненависти и столько боли, что не описать никакими словами. Все местные исламисты, исламские экстремисты – история каждого из них началась тогда, когда слуги государевы попрали их права и жестоко надругались над ними и над их семьями. Большинство из них встали на джихад не потому, что получили от кого-то деньги или просто поверили в Махди, его второе пришествие. Махди для многих, для большинства персов был символом надежды, лучом света в конце тоннеля, надеждой на конец беззакония. Именно поэтому они так яростно воюют за идеи махдизма – они не верят ни во что, кроме этого, и хотят наказать нас за то, что мы отняли у них эту последнюю веру. Пройдут долгие, очень долгие годы, прежде чем им удастся забыть и заново поверить… Генерал Кордава мрачнел с каждым моим словом. Вероятно, он принял меня за странствующего философа, умеющего красиво говорить, но ни черта не понимающего в борьбе с терроризмом. В каком-то смысле это действительно так. Терроризм – это философия, философия погружения в хаос, философия разрушения. Терроризм – это атака хаоса на порядок. Чтобы постичь этот феномен и найти против него действенное противоядие, недостаточно метко стрелять. Нужно перехватить инициативу у бродячих проповедников – махдистов, разоблачить их ложь, дать людям новую веру и немного больше надежды, чем у них есть сейчас. Я уверен, что школа сделает гораздо больше в плане обращения,чем град пуль с БТР. Слепую веру могут победить только знания, знания и моральные принципы. Пусть думает, что хочет. Соприкоснувшись с этим напрямую, генерал задумается о моих словах, вспомнит их. И поймет, что я – прав. – Со всем уважением к вам, господин вице-адмирал… – Здесь нет места уважению, сударь, – я обвел рукой пространство пустого и гулкого гимнастического зала, – здесь есть место смерти. И жизни. Продолжайте, прошу. – Да… Так вот, покорнейше прошу простить, но я никогда в это не верил. Когда мы вошли в Варшаву, то я увидел разграбленный город. Они просто все разграбили, вот и все. И поубивали – кто попался под руку. Это нельзя объяснить ни страданиями, ни какими-то притеснениями. Я улыбнулся. – А чем же, сударь? Чем это можно объяснить? – Да откуда мне знать? Может быть, мать с ними мало проводила времени в детстве или рано высадила их на горшок. Может быть, с ними в школе чем-то не тем занимались учителя или издевались сверстники. Может, просто у них есть какое-то генное отклонение, заставляющее их убивать людей. Но это очень злые люди, господин вице-адмирал, я навидался их достаточно. И, с вашего позволения, я буду их выявлять и убивать, а не пытаться понять, почему они делают то, что делают. Они это делают потому, что они чертовы ублюдки, вот почему! Я кивнул головой. – Именно этого я и жду. Мы должны делать их, и делать их прежде, чем они сделают нас. Но и понимать, почему происходит то, что происходит, – мы обязаны. Пойдемте отсюда, здесь невозможно долго находиться…


Открытию восстановленных производств и предприятий инфраструктуры я уделял большое внимание, потому что мне хотелось прекратить войну как можно быстрее. Война не прекратится сама по себе, ее невозможно прекратить до тех пор, пока террористы подпитываются из среды народа и имеют в ней поддержку. Точно так же в двадцатые годы невыносимые условия труда на фабриках подпитывали революционное движение до тех пор, пока не вмешалось государство и не ввело минимальные требования и обязательные правила по наемному труду. Сделало оно это просто потому, что иначе нас ждала гражданская война. Так и здесь – шахиншах оставил нам развитую промышленность – и в то же время нищую, ненавидящую нас глубинку, откуда происходит большинство беженцев. Выход из порочного круга бедности, ненависти и насилия только один – дать людям работу, дать ее даже в большем количестве, чем она была при шахиншахе. Только когда мы закроем последний лагерь беженцев, только когда сорванный бедой с места нищий феллах будет идти вместе со всеми на работу в шесть часов утра – только тогда фанатики станут изгоями. Только тогда мы победим терроризм. Домостроительный комбинат находился на северной окраине Тегерана в промышленной зоне. В отличие от южных и особенно западных подступов, здесь удалось избежать серьезных боев и в основном оборудование осталось целым. Основной проблемой было восстановление подстанции… над ней кто-то поработал, и поработал серьезно. Вообще с актами продуманного и технически грамотного саботажа сталкиваешься на каждом шагу, тот, кто все это делал, понимал, что делает. Мой приезд хоть и был неожиданным, но все было готово, поменялся только докладчик. Все рабочие – от предыдущего состава осталось человек двести, не больше – в аккуратных синих комбинезонах, инженерный состав – в зеленых. Около тысячи человек… это хорошо. Впервые в жизни я чувствовал, что моя работа приносит реальную пользу другим людям. И не только моя – работа всей нашей команды приносит пользу людям, мы стараемся созидать, и только по необходимости – разрушаем. Это очень приятное чувство – чувство своей нужности. Речь я не готовил – смысл? Знаю, что политикам речи готовят их помощники, но разве это не убого – пользоваться чужими словами и чужими мыслями? – Его Превосходительство, Военный и Гражданский наместник Его Императорского Величества, вице-адмирал Флота Его Императорского Величества, князь Александр Владимирович Воронцов! Объявляют как артиста в цирковом представлении, но это – правильно. На Востоке очень ценят титулы. В свое время Дикая Дивизия, во главе которой был брат Государя Николая Второго, внесла немалый вклад в то, что Русь не рухнула в бездну. Две тысячи пар глаз передо мной. Они смотрят на меня, люди другого мира и другой веры. Не составит труда понять, что многие тайно ненавидят меня. На самом деле я должен не просто сказать пару дежурных фраз и сойти с импровизированной трибуны под аплодисменты. Я должен им сказать, почему они не должны меня убивать. А в моем лице – русских инженеров, военных, учителей и казаков, которые пытаются помочь им построить новую жизнь. Жизнь, где люди не боятся ночного стука в дверь. Хапнуть незаметно воздуха в грудь – и понеслась. – Вот это все, – я обвел руками массивные серые строения, в тени которых мы находились, – все это построено не для нас. Все это построено за счет вас и для вас. Отсюда будут выходить дома, в которых вы будете жить… Не верят. Видно – не верят. – …многие из вас не верят мне сейчас, потому что я чужой для вас человек. А мулла из исламского комитета, в который вы идете за помощью и правдой, – он для вас свой. Человек


одной с вами крови, одной веры, одной нации. Он свой – а я чужой! Но если он свой – тогда спросите его, почему он разрушил здесь все? Почему он хочет, чтобы люди были бездомными… В следующее мгновение мой телохранитель из казаков бесцеремонно столкнул меня с трибуны так, что я едва удержался на ногах. Рации разрывались криком: – Ракетчик! Ракетчик на два часа! – Огонь! Всем, кто видит цель, огонь! – Там резервуар с топливом, резервуар с топливом! – Кто видит цель? Кто видит цель?! В таких случаях самое верное – расслабиться и получать удовольствие. Подскочили казаки, весьма невежливо стащили меня с трибуны и потащили куда-то, прикрывая собой, кто-то тащил, кто-то пытался держать линию, ближний круг, направив пистолеты на все стороны света. Так получилось, что у одного из казаков рация включилась на громкую, – и я слышал все, что происходило. – Третий сектор блокирован! – Одна цель, одна! Люди бросились в разные стороны. Страх – он очень живуч, и в такой ситуации диктует только одно – бежать куда глаза глядят. При покушении на Светлейшего охрана могла запросто открыть огонь по толпе, как не раз бывало… – Глаз-шесть, отбой, всем отбой! – Глаз-шесть, повтори! – Глаз-шесть, отбой, цели нет! Это пацан, повторяю – это пацан! Нет цели! – Блокировать сектор! Никого не выпускать! – Господин урядник, на меня тут целая толпа несется, сомнут! Где-то впереди застучал автомат. – Главный всем, кто стрелял, запрос – кто стрелял?! – Цели нет! – Главный, это двенадцатый. Я стрелял в воздух, стрелял в воздух! У меня здесь человек пятьсот, несутся, как стадо! – Цели нет, это пацан с муляжом, пацан с муляжом! – Сектор три чист, повышенное внимание! – Дайте картинку! – Стоп, стоп, стоп! – Мне наконец удалось принять нормальное стоячее положение, впереди уже были машины. – Стоп, целей нет, никого нет, все нормально! – Господин адмирал, нужно покинуть комплекс, немедленно. Здесь может быть мина или что-то в этом роде. Это может быть отвлекающим маневром. – Я никуда не поеду, есаул, это будет позором. Извольте сопроводить меня до трибуны. Целей нет, все нормально. Все нормально. И я хочу видеть… того, кто на меня покушался. Людей было уже не вернуть, и митинг по случаю запуска первой очереди восстановленного домостроительного комбината был сорван… Все-таки какого-то успеха террористы достигли, выставили нас идиотами и доказали местным, что нас можно испугать. Нехорошо, когда мы становимся посмешищем в их глазах, очень нехорошо. Надо было и в самом деле уезжать, но я не хотел покидать это место, не попытавшись хоть частично отыграть все назад. На том месте, где проходил митинг – как стадо носорогов пробежало, скамейки были перевернуты, что-то втоптано в асфальт… помойка, в общем. Два казака подвели бачонка – смуглого, в разодранной одежде, помятого. На нем были старые кроссовки, такие старые, что в России их давно бы выбросили. Бачонок смотрел на меня, и его глаза были похожи на


маленькие речные голыши, обкатанные быстрой, проточной водой. Черные, блестящие, неподвижные и ненавидящие. – Вот… – хорунжий протянул мне агрегат, из которого этот пацан хотел стрелять, – извините, господин адмирал. Очень похоже. Да уж… Гранатомет, которым пацан целился в трибуну, с которой я выступал, состоял из черенка от лопаты, полуторалитровой пластиковой бутылки и напяленного на нее черного носка. Смешного тут мало – точно так же выглядят самодельные гранатометы, которые в Афганистане клепают в большом количестве, туда в свое время германцы передали производство фаустпатронов, и они производятся там до сих пор, только подпольно, в пещерах. Эта конструкция меньше по размерам, конечно, но поди разберись. Я присел на колени перед пацаном. – Это твое оружие? Пацан упорно молчал. Дети, подростки… они жестче взрослых, проще, однозначнее и жестче. Этот явно пошел по стопам родственников, или отец, или старший брат стал шахидом, и он теперь мстит. Как может. Конечно, тут и без взрослых не обошлось… Я отдал пацану его оружие обратно. – Приди к тем, кто тебя послал, и скажи: я, князь Воронцов, наместник Его Величества, говорю вам – вы не мужчины, если посылаете меня убить бачонка с палкой и бутылкой. Если вы считаете себя мужчинами, достойными уважения, приходите с настоящим оружием. Понял? Пацан не ответил, но по глазам я видел – понял. Знает русский. И передаст. И не только тем, кто его послал, – слух пойдет по всем окрестностям. – Отпустите его. И поехали. Завтра запускайте комбинат… Здание САВАК, секретной полиции при шахиншахе, было сожжено дотла и разрушено при штурме города, в том районе, где оно находилось, шли особенно ожесточенные бои. Специальная служба, которая только организовывалась, называлась «Комитет информации» и располагалась на востоке Тегерана, относительно мало пострадавшем, почти у пятого шоссе, разрезавшего город. Здесь был почти что достроен крупный отель – высотка на двадцать четыре этажа. Последние четыре были отданы под Комитет информации – о чем я и поведал генералу Кордаве в его кабинете на последнем этаже. Кабинет был роскошным по размерам, но очень плохо обставленным, кое-где даже обоев не было. Здесь должны были быть номера люкс-класса. – Комитет информации? Довольно необычное название. Он относится к армии или к жандармерии? Я широко улыбнулся. – Он относится к аппарату Наместника Его Императорского Величества в Персии. Этот комитет создан исключительно по моему указанию и не подчиняется никому, кроме меня. Финансирование – по закрытым статьям, выделяется на интеграцию в целом, я уже распределяю. Отчетность – только передо мной. – Интересно… Получается, что жандармерия и армия… – Получается вот что, Нестор Пантелеймонович. Вся информация, которая добыта здесь, здесь же и остается, не уходит наверх. Система «ниппель», сотрудничество – мы сами решаем, с кем и в какой мере сотрудничать. Без исключений. У вас есть уникальный шанс – поставить работу так, как нужно ее поставить. Кордава почесал подбородок. – Если служба будет замыкаться на вас, господин тайный советник, я хочу знать, чего вы ждете от нас. Как вы видите работу службы?


– Как я вижу работу службы… Скажу вот что. Полиция, жандармерия, военная разведка – все они имеют свои направления деятельности. Не стоит наступать им на пятки. Они играют против. Я хочу, чтобы вы играли «за». – Простите, не уловил, сударь, – после долгого молчания сказал Кордава. – «За» – это значит, за «террористов». Основных направлений я вижу три. Первое – здесь была отлаженная система спецслужб, политических доносов. Ее ставили не год и не два. Ваша задача – разобрать архивы, восстановить, насколько это возможно, агентурную сеть, понять, что с осведомителями, которых тут – каждый второй. Вторая задача – это дискредитация. Я уверен, что в исламистском подполье, которое действует сейчас против нас, полно тех, кто сотрудничал с режимом. Я хочу знать про этих людей. Наконец, третье – это провокация. – Провокация? – Провокация, сударь, провокация. Я хочу, чтобы были созданы террористические организации, воюющие против русских. Шиитская, суннитская, арабская. Я хочу контролировать подполье, контролировать его лично, знать, что в нем происходит. Провокация, если желаете знать, это медицинский термин. Врач вводит в организм больного что-то, что провоцирует переход болезни из вялотекущей в острую стадию. Тогда – можно лечить. – Здесь острая стадия может означать мятеж, – заметил Кордава. – Пусть. Пусть, сударь, пусть. Мы готовы. У нас здесь казаки, морские пехотинцы, десантные части, спецназ. Мятеж – подавим, если он будет. Но для меня главное знать: с кем можно работать, кого можно перетянуть на нашу сторону – ведь из грешников получаются самые верные и ревностные слуги, а кого перетянуть на нашу сторону нельзя, кого нужно просто уничтожить. Это можно узнать только изнутри… Кордава пригладил волосы – как я потом понял, это его непроизвольная реакция, когда нужно принять сложное решение. – Кому будет доводиться информация? – Я же говорю, никому. Система «ниппель». Только туда – оттуда ничего. Это правда, у меня достаточно полномочий. Не думаю, что кто-то когда-то предлагал контрразведчику такие шикарные условия службы. Шикарные не с точки зрения жалования, в конце концов псу-ищейке достаточно полной миски, теплой конуры и любви хозяина, дай ему это – и он будет верен тебе до гроба. Шикарные с точки зрения блокировки информации. Работа без постоянных проверок, без запросов, с полной ответственностью за агентов, которых не провалят по указанию сверху. Чистая, академически чистая охота, охота на очень крупную дичь – и ничего кроме охоты. – А пожалуй… пожалуй, я соглашусь на ваше предложение, Александр Владимирович… – сказал Кордава. – Система «ниппель»… хочется поработать так, как вы сказали. – В таком случае – добро пожаловать в команду. Временно можете занять гостевую комнату в Хрустальном доме, там удобно, можно по вечерам читать материалы, не испрашивая разрешения на вынос из здания. Потом подыщем вам свободную виллу в Зеленой зоне, там их полно… – И еще одно… – Да. – Первое направление. Разбор архивов. Восстановление контактов с осведомителями. Налаживание сети. – Я представлю вас одному человеку. Этот человек перс, бывший сотрудник САВАК, но он работает на нас. Завтра. Сегодня его нет в городе.


20 мая 2012 года Интерлейкен, Швейцария Продолжение – О чем вы? – Вы знаете. О том самом. Что-то продолжает работать. Настолько успешно, что вплотную подобралось к самому престолу. Генерал укоризненно посмотрел на меня: – Вам не кажется, что вы… перегибаете? Конечно… глупо все получилось, но… получилось как получилось. – Назовите мне имя начальника Дворцовой полиции. Вам не хуже, чем мне, известно, каковы люди, пришедшие оттуда. Как этот человек стал генералом. Нассири работал на нас, вы лучше меня это знаете. – Вы ведь давно не были в Петербурге… Я разозлился: – И что? Похоже, что Кордава тоже изменился. И сильно. Или это я изменился. Генерал молчал. – Вместо того чтобы искоренить заразу – мы принесли ее в свой дом. Им удалось проникнуть в святая святых. Вам не кажется, что пора действовать? – Против воли Его Императорского Величества? – Вы уверены, что это его воля? Кордава пожал плечами: – Господь знает. – Вы ведь дворянин, – укорил я Кордаву, бросая на стол последний козырь. – Дворянин… Хорошо, ваши предложения. – Надо доделать работу. Мы ее недоделали тогда. Генерал Тимур неизвестно где, многие из его людей на свободе. Мы слишком мало знаем про сеть. Почему она прекратила сопротивление? Кто остался? Кто ждет своего часа? Кто держит все это под контролем? – Нужна служба. Вы понимаете, что это дело – не для Шерлока Холмса. Я молча достал чековую книжку. – Сколько? – Ерунда… – Ничуть не ерунда. Любое расследование стоит денег. Вам придется подключать людей, платить за информацию. Сколько? – Чек отследят. – Хорошо. Я открою счет в «Креди Суисс». На нем будет один миллион швейцарских франков. Счет будет пополняться. Номер счета я опубликую в известном вам месте, пароль назовите сейчас мне вы. – Три семерки – единица. – Хорошо. Пусть будет три семерки – единица. – Как будем искать? – Искать… Я вижу два направления. Первое – это исламисты. Нужно проверить, не было ли у Анахиты связей с исламскими экстремистами. – Не было. Я и так могу сказать. Исламистки так себя не ведут.


– Вы забыли о такфирах, генерал. Им можно все, это все равно, что исламские иезуиты, только не в пример более жестокие. Проверять нужно все. – Хорошо, хорошо. – Второе направление – это монархисты. Мне не нравятся слухи, что Анахита имеет какоето отношение к Шахиншаху. Это нужно проверить. Если это так – все серьезнее, чем кажется. Если нет – нужно установить истинного отца Анахиты. – Каким образом? Спросить у Тимура? – Если потребуется. Не забывайте, у вас – возможности в стране, у меня – вне страны. Если надо – мы возьмем Тимура и тряхнем как следует. – Ох, вляпаемся… – сказал Кордава с мрачной улыбкой. – Третье, – не обращая внимания на мрачный цинизм контрразведчика, сказал я, – это наркотики. Кокаин. – Кокаин? – Мать… Анахиты имела отношение к поставкам кокаина в Персию. Не просто имела отношение – возможно, была главным распространителем в кругах оных. Кокаин – наркотик редкий, для Персии очень дорогой, никто из людей низких званий покупать его не будет, потому что рядом Афганистан с его дешевой дурью. Кокаин – наркотик господ, салон для мужчин – идеальный канал распространения. – Откуда вы это все знаете? – Знаю… – я не хотел вдаваться в подробности, – информация скорее всего достоверная. Полученная из первых рук. Наркотики – отсюда может тянуться очень многое. Так что третье направление – это наркотики и мадам Луна. – Как ее настоящая фамилия? – Ди Марентини, кажется. Да, ди Марентини. Достаточно известная фамилия в итальянском дворянстве – Луна ди Марентини. Этим займусь я сам. – Ох, вляпаемся… – повторил Кордава, – как есть вляпаемся. – По крайней мере – за дело. – Канал связи? – Обычный. Через Интернет. Если что передать – найдете в Варшаве пана Полянского или в Берлине – оберста Зиммера. Все, что будет передано им в руки, рано или поздно дойдет до меня. Честь имею, сударь. – Честь имею… герр Бааде. Уже на обратном пути мне пришло в голову – какой же я дурак! Набитый. На то, чтобы добраться до Женевы, мне потребовался час, машину гнал как сумасшедший, пробки на дорогах. Доехал – хотя чуть шею себе не свернул. На Кот дю Рон зашел в магазин редких книг – типичный для такого рода заведений: чистенький, с низкой притолокой и всезнающим стариком-продавцом. – Слушаю вас, мсье? – старик обратился ко мне по-французски, видимо, опознав русского дворянина. Россия и Швейцария – две страны на континенте, где говорят на французском языке. – Штойбле. Будьте любезны, мсье, Готский Альманах. – Какого года издание вас устроит, мсье Штойбле? – Последнего. Коллекционные мне не нужны. Старик неодобрительно покачал головой, потом подошел к полкам, уставленным книгами, посмотрел на них какое-то время, а потом безошибочно протянул руку и вытащил толстую книгу в тисненом переплете из свиной кожи.


– Одиннадцатый год, мсье Штойбле, самое последнее издание, какое у нас есть. Я схватил книгу. – Шестьсот семьдесят франков, мсье, – строго сказал старик. Я сунулся в карман, достал бумажник. Отсчитал пятьсот рейхсмарок – это в полтора раза больше, чем нужно. Сунул старику, начал просматривать книгу прямо на прилавке. Старик недовольно покачал головой – видимо, принял меня за хлыща, который дворянский титул получил лишь при удачной женитьбе, – но рейхсмарки взял и ничего не сказал. Мне же было не до вежливости и изящных манер… Священная Римская империя… Австро-Венгерская империя… вот! Итальянское королевство. Ди Марентини… Ди Марентини… Вот они! Ди Марентини – им были посвящены две страницы. В предках – чуть ли не портной, но потом-то, потом! Один из Марентини – барон Франции, второй – герцог Тосканы. Еще одна из ди Марентини – правда, из боковой ветви – морганатическая супруга австрийского эрцгерцога! Довольно много неравнородных браков, но ведь есть и такие, которые украсят любой род – например, тот же морганатический брак с наследником Австрийским. Интересно, из которой ветви Луна ди Марентини? Она законная графиня? Или незаконнорожденная? Две страницы… Прикинув, нашел две возможные кандидатуры. Она – либо графиня Полети ди Марентини, либо графиня Салези ди Марентини, причем граф Салези – еще и Барон Первой Французской империи, в европейском дворянстве это довольно высокий титул. Интересно. Получается – и та, и другая ветвь достаточно родовита, в принципе – достаточно родовита даже для того, чтобы претендовать на брак с Императором Российским. Особенно ветвь Салези ди Марентини. Салези ди Марентини, Салези ди Марентини… Если Ксения не солгала и Николай ищет родовое древо Анахиты, чтобы оправдать свое увлечение в глазах дворян, – почему речь идет о том, чтобы представить ее именно родственницей (дочерью?!) шахиншаха Мохаммеда Хусейни? Почему не пойти по простому пути и не назваться графиней Салези ди Марентини? Немного денег в геральдическую палату – и ты уже не графиня, а баронесса Салези ди Марентини, а это очень высокий титул. Почему они не идут по европейской ветви? Почему речь идет именно о родстве с шахиншахом?! Пролистнул несколько страниц, пытаясь найти ответ. Чувствовал, что что-то есть именно здесь, в Готском Альманахе – сборнике всех дворянских фамилий Европы с родовыми связями между ними. Почему отвергается европейская кровь? В описании рода Полети не нашел ничего. Кроме разве что Карло Полети – председателя совета директоров Банка ди Рома. Начал искать Салези. Салези, Салези… И нашел. Пьетро Антонио де Салези, барон Салези, граф ди Марентини. Викарный кардинал Римской католической епархии и – наиболее вероятный претендент на папство. Нынешний папа, как известно – стар и болен, и… И православная церковь никогда не примет этот брак. Ни при каких обстоятельствах. Даже дальняя кровная родственница возможного римского папы никогда не получит благословения церковного на брак с Императором. Николай, должно быть, это понимает – и он понимает, что церковные иерархи никогда не примут ни Анахиту, ни ее детей.


Что – все? Звонить Ксении? Сто-стоп-стоп… Сам же говорил, что надо все проверять. С чего это я решил, что Анахита происходит именно из этой линии Марентини? Только из того, что несколько минут листаю Готский Альманах? Надо все проверить как следует. Найти человека… изрядного детектива, лучше в Риме и со связями в Ватикане. И все проверить. Я достал фотоаппарат, который был у меня в телефоне, и сфотографировал интересующие меня страницы – дважды, на всякий случай, и тут же – одну копию отправил в файлохранилище. Удобная все-таки жизнь в современной цивилизации. – Премного благодарен, мсье. – Мсье, а как же ваша книга?! Мсье Штойбле! Но я уже был в машине. Надо было спешить. Примерно через час я вылетел в Рим.


20 октября 2011 года Россия, Пост святой Ольги Центр боевого управления Флота Тихого океана Минус восьмой этаж По-видимому, опять вляпался… Гардемарин Вадим Островский, которому до окончания курса подготовки остался месяц, уже изучил все флотские премудрости, и одна из них гласила: никогда не знаешь, какой косяк ты упорол, пока командование тебя за него не накажет. И ко всему этому надо относиться философски: лучшее поощрение – это отмена ранее наложенного взыскания. Этот день был свободным – т. е. курсанты, готовясь к «выпускному», отрабатывали то, что у них не получалось, то, чему надо уделить больше внимания. У гардемарина Островского было все как у всех, что-то получалось больше, что-то меньше, в нормативы он укладывался – но вместо того, чтобы, как все, подтягивать отстающие дисциплины, он решил пойти наоборот. Он решил заняться отработкой того, что у него получалось лучше всего, для того, чтобы в чем-то быть действительно лучшим, лучшим из всех, лучшим на курсе, лучшим в подразделении, лучшим на флоте. Вадим собирался быть лучшим в стрелковых дисциплинах. В каждой гимназии, особенно на территориях, есть несколько комнат, которые отданы скаутскому отряду, там висит портрет генерала Корнилова, основателя и покровителя современных скаутов как организации, которая учит пацанов дружить и выживать, и обычно еще висит портрет ныне покойного Государя Александра Пятого – еще в бытность наследником он был Августейшим шефом корпуса скаутов. Одно из его высказываний, которое знают все скауты, – стыдно быть русским и плохо стрелять. Каждый русский должен быть готов выступить на защиту своей родины с оружием, даже если он и не служит в армии! Скауты это знали, а Вадим знал еще и то, что если он промахнется, то скорее всего останется без еды сам и оставит без еды отряд. Как и все сибирские скауты, он летом мотался по тайге в составе своего маленького скаутского патруля и как разведчик должен был позаботиться о пропитании отряда, причем используя для этого только винтовку дамского калибра 5,6. Из такой винтовки можно было подбить птицу или некрупное животное, но для этого надо было уметь стрелять почти идеально и подкрадываться к зверю на расстояние вытянутой руки. Вадим умел делать и то, и другое, один раз он подстрелил детеныша сибирского марала, и сделал это только потому, что ему и его отряду нужна была пища. Потом он не по своей воле попал в Афганистан, и там ему впервые дали в руки настоящий армейский автомат, такой, какой есть у каждого военного. Тогда-то он и решил заняться стрельбой всерьез, тем более что возраст уже подошел, и он мог купить что-то более серьезное, чем оружие под дамский патрон. Когда он пришел на вербовочный пункт – за ним были уже два первенства города и звание кандидата в мастера спорта, причем по взрослому разряду. Теперь к званию кандидата он мог с гордостью присовокупить подвески мастера [50]по стрельбе из пистолета, снайперской винтовки, автомата, легкого и единого пулемета, а также третье место на первенстве Флота Тихого океана по армейскому стрелковому многоборью, где он соревновался с много лет отслужившими военными, в основном инструкторами. Третье место его не устраивало. Если бы устроило – он не был бы русским. Сегодня он решил заняться автоматом – его он считал наиболее сложным в освоении видом армейского стрелкового оружия, сложнее, чем снайперская винтовка. Стандартный автомат


Барышева армейского калибра 6,5, магазин на тридцать патронов – шестидесятипатронные он не любил, они были менее надежны. Оптический прицел малой кратности – он полагался ему как лучшему снайперу в патруле. Одиночными выстрелами он мог свалить мишень быстрее, чем та окончательно займет исходное положение для стрельбы. Проблема в том, что в этой дисциплине засчитывалось поражение цели двумя патронами, а некоторые упражнения были рассчитаны на исполнение их автоматическим огнем. Русская армия сразу после появления автомата Федорова стала первой армией в мире, которая начала серьезно работать над проблемой поражения противника именно автоматическим огнем, над созданием огневых завес, над беспокоящим огнем, даже над стрельбой по панораме, хотя другие армии отрабатывали этот вид огня только на пулеметах. Североамериканская армия, переняв британскую концепцию точного сокрушительного одиночного огня на средней дистанции, приняв на вооружение мощную винтовку для стрельбы преимущественно одиночными, нахваталась по самое «не хочу» от японцев в ходе долгой, тяжелой и кровавой войны в Индокитае и Центральной Америке. Нация стрелков, чтоб их. Японцы нахватались, в свою очередь, «плюх» от русских в ходе короткой и жестокой второй русско-японской, известной как «война за КВЖД», – уже тогда приняли на вооружение легкие автоматы и пистолеты-пулеметы ближнего боя, которыми был вооружен каждый японский десантник. Русская армия обучала своих бойцов автоматическому огню намного больше, чем одиночному, поэтому Вадим отрабатывал сейчас именно автоматический огонь, пытаясь заучить, затвердить в памяти именно такое положение тела, при котором отдача раскладывается правильно и автомат не уводит вверх, и тем более – в сторону. Для выполнения упражнения Вадим надел наушники, и поэтому он понял, что рядом ктото, только тогда, когда его хлопнули по плечу. Он повернулся – и увидел майора по адмиралтейству Тишко, с которым он подружился после того случая. – Господин майор по адмиралтейству… – начал доклад Вадим, не снимая наушников. Тишко отрицательно покачал головой, сделал знак, чтобы он заканчивал со всем этим и шел за ним. На гражданской машине, принадлежащей Тишко, они доехали до Поста святой Ольги – военного, в основном, города, где находилась военно-морская база и дислоцировалось соединение амфибийных сил – так называли части боевых пловцов и морскую пехоту. Самому Тишко довелось тут служить, и Вадим ни о чем плохом не думал. Смотрины. Офицер, имеющий отношение к курсам подготовки, присмотрел хорошего, перспективного гардемарина и сообщил об этом своему бывшему командиру. Такое часто бывало, офицеры сохраняли связи со своими частями, а командиры старались подбирать себе личный состав прямо с курсов, особенно отмечая тех, кто мог в будущем стать офицером, хороший, инициативный офицер – на вес золота. Сейчас с ним поговорит командир соединения легких сил, возможно, и еще кто-то из офицеров, потом, если он их устроит, они пришлют на него заявку. В свою очередь, и он посмотрит, где, возможно, ему предстоит начинать свою службу. И лишь когда они прошли третий рубеж охраны и вошли в один из лифтов, который пошел вниз, Вадим понял, что ему предстоит что-то другое. – Не трясись, салага… – легко и с необидной подколкой ответил на незаданный вопрос Тишко, когда их лифт медленно полз вниз, – тут одно дельце наклевывается. Я тебя отрекомендовал. Дело добровольное. Что именно за дело, Тишко рассказывать не стал, а гардемарин не стал спрашивать, потому что гардемарину не пристало ни о чем спрашивать майора по адмиралтейству. Он никто, у него даже нет воинского звания. В себя Вадим пришел только тогда, когда они оказались в кабинете легендарной «Медузы» – контр-адмирала Русского флота Таманцева, который сейчас, выслужив все положенные сроки,


возглавлял диверсионную службу Флота Тихого океана. Кабинет Медузы оказался довольно примечательным. В углу – шкаф из дорогого дерева, там черной летучей мышью распластался костюм для подводного плавания, судя по виду – пятерка, пятимиллиметровый, для холодных вод. Вместо обычной для кабинета офицера высокого ранга стены с дипломами, свидетельствами об окончании курсов, фотографиями с известными людьми и дворянского герба, у кого он был, – на стене развешано холодное оружие, а в застекленной витрине из того же дерева – оружие огнестрельное. Вадим заметил бесшумный пистолет-пулемет Стерлинга с магазином, вставляющимся сбоку, легкий пулемет Стоунера, какой использовали североамериканские боевые пловцы, и несколько японских образцов, включая бесшумный пистолет Та-Чи, который обычно использовали ниндзя. Из холодного оружия выделялась мамелюкская сабля североамериканского морского пехотинца с подарочной надписью на лезвии и несколько мечей. Японских катан было только две, обе на вид с солидной историей. Выделялся более короткий, чем катана, зачерненный меч с тонким, обоюдоострым лезвием. Вадим не знал, как он называется, но знал, что и он, и вон тот меч-посох с двумя лезвиями – излюбленное оружие ниндзя. – Доставил… – коротко отрекомендовался Тишко, не называя ни должности, ни звания, не обращаясь к контр-адмиралу так, как это положено, как этого требуют устав и уважение, которое любой мореман с осьминогом [51]должен был испытывать к этому человеку. Контрадмирал, кстати, оказался совсем не таким, каким он получался на фотографиях, – он был ниже и Тишко, и самого гардемарина Островского. – Господин контр-адмирал Флота Его Императорского Величества Николая, гардемарин четвертого курса обучения Островский по вашему приказанию явился! Вадим оттарабанил это на одном дыхании, надеясь, что голос его при этом не дрожал. Контр-адмирал Таманцев отрицательно покачал головой: – Во-первых, гардемарин, я не приказывал вам явиться. Во-вторых, у нас не принято представляться таким образом. Но это ничего, для первого раза, думаю, ошибки простительны. Контр-адмирал вышел из-за своего стола, на котором не было ни единой бумаги, пожал руку сначала Тишко, потом протянул руку гардемарину. Судя по этому, здесь и впрямь дистанция между рядовым бойцом и командиром службы была намного меньше, чем того требовал устав. Вадим и помыслить не мог, что начальник курсов, к примеру, пожмет ему руку до того, как он пройдет финальное испытание и заслужит первое звание. Но, наученный опытом, он подал руку так, чтобы контр-адмирал не мог перевести рукопожатие в захват, возможно, это еще одна проверка. Контр-адмирал, однако, не стал ничего проверять – он пожал руку Вадиму и вернулся за стол. – Вы сибиряк? – Так точно. – Скаут? – Так точно, разведчик отряда. Контр-адмирал потер подбородок, по его виду казалось, что у него в голове созрело какоето решение, но он сомневается в его правильности. – Вы бывали в Афганистане? – Так точно. Его что, собираются направить в спецотряд, отбывающий в Афганистан? В Персию? Он же не прошел финального испытания! Или это и будет финальным испытанием?! – Каким образом вы туда попали? Вадим рассказал все, коротко и ясно. Как он пошел искать источник воды и встретил старика, а у него был баллончик с усыпляющим газом. Как он пришел в себя и понял, что он уже


в чужой стране. Как его продали на средневековом рабском базаре в Кабуле. Как его отвезли в Джелалабад и как его освободили. Как они гнали на машине по ночному Джелалабаду и как в них стреляли. Как потом они шли по горам и как за ними прилетел вертолет. Все это он рассказал Медузе, который никак не отреагировал на его рассказ. Просто слушал. – Вас спасла русская спецгруппа, получается так? – Да… господин контр-адмирал. Таманцев усмехнулся непонятно чему. – Разрешаю называть меня Медузой, гардемарин. Меня так многие называют, это удобно. Или Виктор Петрович, если вам так претит называть старого вояку кличкой. Но не званием, здесь это не принято. А вы знаете о том, что они нарушили приказ, спасая вас? – Нет. Вадим и в самом деле этого не знал. – Это так. Более того, если бы они не нарушили приказ, вполне возможно, и даже более чем вероятно, мы бы с вами сейчас не разговаривали здесь. Город Джелалабад был целью для удара. А после удара туда вошли бандформирования экстремистов, и хорошо, если в живых остался один из трех жителей этого города… Вадим не отвечал, потому что вопрос не был задан. – Как вы относитесь к тому, что могли погибнуть? Погибнуть от рук своих же… – Помните, что империя делает все, чтобы вас спасти, – процитировал Вадим. В душе у него было полное смятение. Контр-адмирал как-то странно цикнул зубом, Вадим увидел, что он недоволен. – Я… не знаю… Виктор Петрович. Я должен… подумать, – сказал он правду. Контр-адмирал утвердительно кивнул. – Вот это и в самом деле так. Я бы и сам не знал, как к этому относиться, накладки бывают разные. На моих глазах, еще давно… один лейтенант погиб только из-за того, что другой лейтенант не потрудился исполнить требования по безопасному обращению с оружием. Самое плохое, что они дружили и служили в одном экипаже. Бывает всякое, в том числе и такое. Зачем он это говорит? Вадим предчувствовал что-то плохое. – Вы учите английский язык? Английский язык они учили. Вадиму он давался легко в отличие от совершенно невозможного японского. Японский язык был наказанием для четырех гардемаринов из пяти – для пятого он не был проблемой, потому что тот знал японский с детства. – Так точно. – Speak English? – задал вопрос контр-адмирал так, как его было принято задавать в САСШ. – A little… – небрежно ответил Островский так, как, наверное, ответил бы эмигрант, работающий на пляже спасателем где-нибудь в округе Дейд. Эмигрантов там было полно, а работа спасателя – одна из самых простых. Они ее учили на случай, если придется внедряться. – Окей. Тогда – we have a situation. – Словами американского военного жаргона контрадмирал дал понять, что намерен перейти к делу. – Как ты знаешь, один из наших вероятных противников – это Седьмой флот САСШ. Какое-то время мы враждовали с североамериканцами, потом дружили, потом враждовали, потом опять дружили… в общем, сложная ситуация. Быстро меняющаяся. Сейчас у нас что-то наподобие дружбы. И вот, во время одной из встреч между нашим морским министром и их секретарем департамента обороны [52]было достигнуто соглашение об обмене. Это касается не только нашего флота, и не только флота… неважно, в общем. Короче говоря, из Санкт-Петербурга пришла директива на имя командующего флотом. Мы должны подобрать десять морских пехотинцев первого года службы и отправить их в САСШ для прохождения обучения в одном очень хреновом месте. Называется Naval


counterterrorism center, его так называли после событий 10/9, чтобы получить нормальное финансирование. На самом деле это центр по подготовке специалистов по безопасности и противодиверсионным мероприятиям. Специфика этого центра – а таких в САСШ несколько – заключается в том, что при его окончании выдается еще и диплом легкого водолаза с правом производить подводные взрывные работы. Интересный способ борьбы с терроризмом – через подводные взрывные работы. Девять человек уже подобрали. Десятым мы предлагаем стать тебе. Добровольно. Вадим не ответил ни да, ни нет, он пытался понять, в чем проблема, в чем подвох. Потом все-таки понял. – После этого я не смогу служить здесь, – догадался он. – Да, гардемарин, служить здесь ты не сможешь, получается, что все твои мечты – прахом, спецназ для тебя закрыт. Но скажу вот что. Если ты согласишься – по возвращении ты должен будешь участвовать в проекте по подготовке нескольких групп по североамериканским методикам. Причем там ты будешь пользоваться правами инструктора, то есть станешь самым молодым инструктором на флоте. Это первое. Дальше – на твой выбор. Первое – ты остаешься служить инструктором, твой потолок [53]в этом случае – примерно капитан. Второе – после того, как ты закончишь свою инструкторскую работу, ты заканчиваешь краткие офицерские курсы, и мы переводим тебя в морскую пехоту, на командную должность. Через пять лет, если не наделаешь глупостей, ты станешь командиром группы безопасности на авианосце. Через семь-восемь – на авианосной группе. Через десять лет получишь полк морской пехоты. Не удивлюсь, если лет через двадцать ты закончишь службу в должности командира амфибийных сил флота и с черными орлами на погонах [54]. Задатки в тебе есть. Но в спецназ тебе дорога закрыта, хотя командовать им ты сможешь. Через двадцать лет и если повезет. Конечно, неприятно. Но с другой стороны… это еще как посмотреть. Командир группы безопасности на авианосце – должность намного более серьезная, чем кажется. Авианосные соединения Русского Флота бороздят Мировой океан и почти всегда оказываются ближе всего к месту очередного кризиса. А еще чаще бывает, что они оказываются ближе всего к месту кризиса, о котором никто не знает и никогда не узнает. И команда безопасности на авианосце, специалисты по ближнему бою, по абордажному бою, по противодиверсионным мероприятиям – чаще всего и делают так, чтобы о кризисе никто и никогда не узнал. Так что… смысл отказываться? – Я согласен… Виктор Петрович. – Согласен… – Медуза встал из-за стола, прошелся по кабинету. – А ты знаешь хоть, на что соглашаешься? – На обучение на североамериканских военных курсах, Виктор Петрович… – На обучение… Так-то оно так, гардемарин. Но тут есть две загвоздки. Первое – североамериканцы никогда не признают, что мы хоть в чем-то лучше их. Такой это народ. Народ чемпионов. Народ лидеров. Это, кстати, не всегда хорошо. Но они будут пытаться сломать тебя, сломать любой ценой. В тот день, когда ты позвонишь в колокол – офицерский состав базы закатит вечеринку и выпьет за глупых русских, которые почему-то решили, что они смогут пройти самую тяжелую и страшную школу легководолазной подготовки в этой части света. Ни один курсант не смирится даже с тем, что в его экипаже русский, а как только ты начнешь давать результаты – в этот день ты станешь врагом для всех. Причем… в североамериканской армии этот курс можно закончить в любое время, прийти на него со службы – то есть ты и остальные будете учиться с людьми на несколько лет старше вас. Вот что вас ждет там – нескончаемые месяцы ада. Если контр-адмирал хотел припугнуть Островского – возможно, и в самом деле хотел


припугнуть, такой боец был нужен в диверсионной службе, – то добился он этим прямо противоположного. Вадим, как и многие другие сибиряки его возраста, был чудовищно упрям, поступал всегда по-своему и терпеть не мог, если кто-то давал ему задачу и называл ее неразрешимой. Если из этой школы люди выходят живыми и с черным беретом – значит, он тоже сможет заполучить этот берет. Нет в нем ничего такого. – Я хочу окончить эту школу, – четко сказал Вадим. – Хочешь-то ты хочешь… Проблема номер два – североамериканцы далеко не дураки. И не просто так согласились на этот обмен. С тобой там могут сделать все, что угодно. В числе прочего – промыть мозги. Это очень страшно. Ты должен быть настороже двадцать четыре часа в сутки, ты должен спать вполглаза, видеть то, что происходит у тебя за спиной, взвешивать каждое слово и не доверять никому. В отличие от других курсантов, которые и впрямь новички, только что из учебки морской пехоты, ты идешь к ним из спецназа. Это накладывает на тебя двойную ответственность. Первое – ты не должен выкладываться на все сто. Выполняй нормативы и все, даже если можешь вдвое быстрее или втрое больше. Они не должны понимать наш истинный уровень подготовки – а мы должны понять, чего достигли они. К чему они готовятся и к чему они готовы. Второе – ты не должен сказать ничего лишнего. Понял? – Так точно, только… я ведь и не знаю ничего лишнего. Контр-адмирал улыбнулся: – Знаешь. Ты сам не знаешь, что ты знаешь, есть такая присказка. В опытных руках любой обрывок информации превращается в… ладно. Я не должен тебе этого говорить, но я тебе это скажу. Седьмым американским флотом командует вице-адмирал Рудольф Барб по прозвищу Барби – только не вздумай напоминать ему это прозвище, если встретишь, у командующего флотом не может быть прозвища Барби. Но есть еще один парень, последняя известная должность контр-адмирал, он командует специальными силами, действующими… южнее континентальных САСШ. Его имя Билл Рэндольф, контр-адмирал Билл Рэндольф. Так вот – это и есть твой последний шанс. Ты можешь назвать его имя и сказать «Браво два нуля». И можешь назвать мое имя – но только при личной встрече и только ему. Если это тебе не поможет, тебе уже не поможет ничто, понял? – Так точно. На курсы, в центр подготовки его уже не вернули. Личных вещей у него там не было – у гардемарина не может быть личных вещей.


Время настоящее 21 мая 2012 года Рим, Итальянское королевство Аэропорт имени Леонардо да Винчи В отличие от Берлина, где мне сразу после прилета пришлось уходить от агентов гестапо, в Итальянском королевстве меня никто не ждал. Кроме разве что мешков с мусором – я глазам своим не поверил, когда увидел эти синие, набитые мусором и издающие отвратительное амбре мешки, выложенные вдоль стен, как мешки с песком. Из Швейцарии в Рим летал не «Юнкерс», а «Дорнье», причем старый и турбовинтовой. Поспать, как обычно, мне не удалось, что не лучшим образом сказалось на моем настроении. Люди, которые летели сюда, тоже не выглядели особенно радостно, в основном это были те же итальянцы, возвращающиеся из Швейцарии. Скорее они выглядели настороженными, и немудрено – в Италии были слишком высокие налоги, и деньги от них укрывались обычно в Швейцарии. В аэропорту было жарко, система кондиционирования то ли не работала, то ли работала не на полную мощность. Вдобавок как раз перед нами приняли два рейса, в том числе и берлинский, поэтому перед таможней скопилась людская пробка. Таможенники, судя по их виду, не очень-то и старались пропустить людей побыстрее, работали, как сонные мухи. Я украдкой огляделся по сторонам, но не увидел никого подозрительного, кроме двоих, в светло-серой форме и с пистолетами-пулеметами «Beretta-12», они внимательно наблюдали за толпой. Это не полиция, а Guardia di Finanza, ведомство с опасно широкими полномочиями, занимающееся контролем за сбором налогов, борьбой с незаконным предпринимательством, контрабандой, в том числе и наркотиков, борьбой с мафией, охраной свидетелей, которые в Италии долго не живут, борьбой с терроризмом и много еще чем. Если они наблюдают за прилетевшими из Швейцарии подданными – могли бы делать это понезаметнее. Слово «sciopero», которое раздраженно повторял стоящий передо мной римлянин, объяснило весь бардак в аэропорту – забастовка! Любимое дело итальянцев, бастуют тут много и часто. Итальянское королевство обогатило мировую практику забастовок термином «итальянская забастовка» – это когда рабочие максимально скрупулезно исполняют требования должностных инструкций и в результате работа или идет еле-еле, или вообще встает намертво. Мешки с мусором – значит, бастуют мусорщики, наверняка и все коммунальные рабочие в придачу. Служащий таможни – вероятно, у него итальянская забастовка, иначе бы он пошевеливался, а не спал на рабочем месте. Оставалось надеяться только на то, что таксисты не бастуют. Если придется брать машину напрокат – свихнешься, по Риму нормально могут ездить только римляне. Когда я дошел, наконец, до служащего таможни, он вопросительно посмотрел на меня, не открывая паспорта. – Из Германии? – Здесь никогда не сказали бы «Священная Римская империя», это словосочетание бесило итальянцев, поскольку напоминало им о том, что они свою империю успешно про…ли. – Нет, из Швейцарии. Но я подданный Его Императорского Величества Кайзера, – гордо сказал я, смотря на наследника великих римских традиций с легким презрением, как и подобает смотреть немцу на итальянца.


Таможенник листанул мой паспорт. – Ваше имя, синьор? – спросил он, хотя мое имя он прекрасно видел на паспорте, украшенном черным орлом. – Герр Юлиус Бааде. Нельзя ли немного побыстрее, mein freund? Итальянец не обратил на мои слова ни малейшего внимания. – Вы везете с собой что-либо, подлежащее обложению пошлиной? – У меня нет ни одного места багажа. – Как долго вы намерены пробыть в Риме? – Два дня. Русский сказал бы «несколько дней» – но немец никогда так не скажет. Надо уметь перевоплощаться. – Вы намерены остановиться в отеле? – Нет, в пансионате. Надеюсь, у вас таксисты не бастуют? Почувствовав мое раздражение, итальянский таможенник решил не испытывать меня больше – тем более что немцев здесь побаивались еще со времен Рима. Шлеп – и на паспорт герра Юлиуса Бааде ложится черная, прямоугольная въездная виза [55]. Шлеп – и поверх ее украшает затейливая печать Итальянского королевства. – Приятного пребывания в Италии, герр Бааде. – Danke… – сказал я и вполголоса, отходя от стола таможенного контроля, добавил себе под нос: – Der Schweinerei [56]. На другой стороне, в зоне прилета, ситуация изменилась с точностью до наоборот, здесь из моря раздраженного ожидания я попал в океан любви, радости, диких по германским меркам возгласов. Приехавших здесь было принято встречать всей семьей, с радостными объятьями, возгласами на весь зал и даже с тортами и сладостями. Мне как немцу все это было чуждо, поэтому я, подозрительно и неодобрительно оглядываясь по сторонам, проследовал туда, куда указывала стрелка с понятной на многих языках надписью Taxi. По дороге задержался у киоска и купил подробный путеводитель по Риму с картой городских районов. Так, на всякий случай. И еще я поменял рейхсмарки на лиры, лучше сделать это сейчас, в аэропорту. – Taxi, per favore, – сказал я служителю на стоянке, важному, как петух, и одетому в какойто вариант формы. Итальянцы относились к тем нациям, которые просто обожают форму – хоть какую. Служитель замахал палкой – и к пандусу подкатило такси. Боже… «Фиат», настолько старый… ему, наверное, лет двадцать, не меньше, – это потом я с удивлением узнал, что эти машины выпускаются специально для такси и поныне. Желтый, каким обычно и бывают такси, побитый – причем нельзя сказать, что он попадал в какую-то серьезную аварию, но по бокам то тут, то там небольшие вмятины и царапины, одна фара треснута. По сравнению с берлинскими и женевскими «Мерседесами» выглядит, мягко говоря, уныло. Сразу вспомнилась история банкротства русского «Фиата»… они в Москве работали с пятнадцатого года и поначалу успешно, но потом разорились, не выдержав конкуренции с нижегородским «Фордом» и аксайским «Доджем»… все-таки Россия – это не Италия, мы любим машины большие, солидные, крепкие. Банкротство было скандальное… дело дошло до Правительствующего Сената, причем при разбирательстве так и не смогли разобраться, кто больше разворовал, русские или итальянцы. Ладно… – Una pension, – объяснил я таксисту, молодому и похожему на турка или араба, по-


итальянски и добавил по-немецки, которым я владел вполне свободно: – Ich bitte mir die Pension nehmen. Gute pension [57]. То ли таксист немного понимал немецкий, то ли многие туристы просили того же самого, но он истово закивал: – Si, si, signore. Capisco [58]. Вот и хорошо… Фьюмиччино находится на некотором удалении от Рима – хотя постоянный рост населения Вечного города привел к тому, что теперь Фьюмиччино стал окраиной большого Рима. Но скоростная автострада как была, так и осталась, и сейчас мы мчались по ней в Рим. Мчались – это, конечно, красиво сказано. Особенно после того, как мы пересекли скоростную А90 – римское кольцо, дорогу вокруг Рима. Видимо, то ли я попал в час пик, то ли тут всегда так, но мы не мчались, а передвигались резкими рывками, то снижая скорость километров до двадцати в час, то резко набирая сотню. Водитель что-то говорил мне, но я не понял ничего, кроме Puttana, видимо, водитель так величал участников дорожного движения. Само движение было организовано плохо: выделенной полосы под тяжелый транспорт не было, все большие грузовики двигались в общем потоке, солидно тормозя его, один раз мы даже обогнали экскаватор. Сильно досаждали мотоциклисты и скутеристы – по мне, нужно быть полным отморозком, чтобы ехать по скоростной трассе на скутере, но тут это было сплошь и рядом. Одним из символов Италии был маленький скутер «Веспа», «Оса», он был очень удобен, потому что на нем не было коробки передач, на нем можно было ездить без прав и без шлема. И без головы – судя по тому, как ловко и опасно маневрировали ездоки на скутерах прямо рядом с машинами, обгоняя сыплющиеся в их адрес проклятья. Кстати, понятно, почему такая машина избитая. При таком темпе движения столкновений, хотя бы мелких, не избежать, чинить – не начинишься. Мастерство водителя я отблагодарил бумажкой в сто лир [59]помимо счета. Водитель совсем расцвел и заверил, что если мне нужна будет la ragazza, чтобы скрасить пребывание в вечном городе одинокого немца, то стоит только позвонить по телефону, указанному на карточке. Карточку я взял, вежливо кивнул головой и сказал «danke sсhön». Семейный пансионат, в который меня привез разговорчивый водитель, находился в районе Трастевере, на западном берегу Тибра. Район считался старинным, но «внутренним», там не было туристических маршрутов, дорогих отелей и известных достопримечательностей. Узкие улицы и дурное освещение вкупе с давящей со всех сторон теснотой во всем были непривычны и внушали тревогу. Пансионат располагался в старинном четырехэтажном здании, год постройки которого я определил как тысяча восьмисотый от Рождества Христова, не раньше. С одной стороны к нему примыкало еще одно здание, с ним была общая стена, с другой стороны была стоянка для машин. Входя, я мобилизовал все свои скудные запасы итальянского, полагая, что прописаться будет сложно, но оказалось, что все это излишне. Меня встретила белокурая и очень привлекательная mädchen, которая на чистейшем немецком сообщила мне, что ее зовут Джованна, что папа у нее был немцем, она знает язык и рада приветствовать гостя из Германии на древней итальянской земле. За пять минут я получил комнату, какую хотел, – на последнем этаже, чтобы можно было вылезти на крышу и перелезть на соседнее здание. Лифта в здании не было, нормального освещения на лестницах тоже – и любезная mädchen, взяв фонарь (днем!), пошла мне показывать дорогу на узкой, старинной лестнице. Ступени лестницы были крутыми, юбка была по новой моде узкой и короткой, и зрелище было впечатляющее, надо сказать. Но я приехал сюда не за этим. Комната было небольшой, но чистенькой, с высоким потолком и старой, но крепкой


мебелью. Единственным диссонансом в обстановке конца девятнадцатого века была двуспальная кровать – европейская двуспальная, в САСШ такая считается полуторной. В комнате было чисто, кровать заправлена очень аккуратно, как у нас раньше проверяли – чтобы монетка отскакивала. Я достал еще одну бумажку в сто лир. – Простите, юная фроляйн, может так получиться, что я буду возвращаться поздно, и мне не хотелось бы вас беспокоить. Возможно ли не сдавать ключ? – Ах, конечно, синьор. Никакого беспокойства, двери у нас открыты до часа ночи, вас это устроит? – Да, вполне. Юная фроляйн сделала что-то наподобие реверанса. – Если я вам понадоблюсь, наберите один на аппарате, я всегда на месте. Приятного отдыха в вечном городе, герр Бааде. – Благодарю вас, юная фроляйн. Интересно. Судя по тем взглядам, которые на меня бросала сия юная особа, я еще котируюсь на рынке. Или она попросту ищет приключений. Или даже подрабатывает… нет, проституцией это назвать нельзя, на улице она не стоит… сопровождает солидных мужчин, скажем так. Сейчас это очень распространенный способ подработки в среде молодежи… образование нынче стоит дорого, особенно университетское, нравы свободные, а современные методы контрацепции позволяют избегать нежелательных последствий всего этого. Как бы то ни было – Бог ей судья. Для того чтобы начать поиски правды о происхождении Анахиты или Люнетты, можно было обратиться в римскую магистратуру, однако я решил идти выше, поскольку как потомственный дворянин, причем князь, имел на это право. Аналогом Британской Геральдической Палаты в Итальянском королевстве являлся Королевский Геральдический совет при Его Величестве. Короле Италии Альберте Иммануиле Третьем Савойском, заседал он в Палаццо ди Мадама на Корсо дель Ринашименто [60]– это в Риме, бывший римский дворец герцогов Медичи, а основной архив у него был в Падуе. Для начала мне нужен был транспорт. Рим – слишком большой город, чтобы передвигаться по нему пешком. Автобусы здесь были, конечно, но глядя на то, как эти аквариумы (автобусы были сделаны специально с максимальной площадью остекления для туристов, чтобы разглядывать достопримечательности) еле ползут в плотном, как английский кисель, транспортном потоке, – передвигаться на автобусе расхотелось. Метро? Только две ветки, в Риме в этом смысле сделано очень мало, длина веток всего тридцать восемь километров, в Лондоне, к примеру, четыреста. Такси… тоже в пробке стоять. Проблема решилась просто. Выйдя из метро на станции Болонья, я заметил табличку «Прокат» – и уже через несколько минут стал временным обладателем… велосипеда! Самого настоящего, белого цвета – как мне объяснили, такой цвет имеют только прокатные велосипеды, и их можно оставить в любом месте рядом с велосипедной дорожкой. Подберут. На велосипеде я катался… нет, не в детстве, двенадцать лет назад в Крыму на флотских курсах выживания в экстремальных условиях. Навыки вспомнились – если на первых ста метрах мне то и дело приходилось ставить ногу на дорожку, чтобы не упасть, то дальше я покатил все уверенней и уверенней. Велосипед – не самое худшее средство передвижения по Риму, если учесть, что средняя скорость автомобиля по городу днем составляет восемь километров в час. Стоим, господа, стоим. До Палаццо ди Мадама я добрался минут через сорок – оказалось, что я запутался и уехал


на метро несколько не туда. Дорога здесь, как и везде в Риме, была узкой – и я счел возможным прислонить велосипед к стене. Тем более там уже стояло несколько, только не прокатных, а частных, причем дорогих марок. Приведя в порядок костюм – штанины пришлось загнуть, чтобы не попали в цепь, – я постучался в дверь Королевского Геральдического Совета. Меня пригласили внутрь, провели на второй этаж, предложили колониальный кофе. Колониальный – это кофе с перцем и приправами, что-то типа глинтвейна, но на основе кофе, а не чая, нигде кроме колоний так не пьют. На стенах висели картины, неизвестные мне, но скорее всего подлинники, Рим – это Мекка подлинников, после падения Парижа в двадцатом многие искусствоведы бежали сюда. Старинная мебель, драпированная дорогой тканью стена, тяжелые шторы – все производило впечатление солидности и благородия, как и должно быть в заведении, подобном Геральдической комиссии. Когда я успел допить кофе – отчего-то я был уверен, что меня сфотографировали, и не раз, – ко мне вышел человек, пожилой, в костюме, явно шитом на заказ, – неброском, но дорогом. Лысина, очки в роговой оправе, типичный ученый. – Виктор Чезаре… – заявил он, протягивая руку, – с кем имею честь? Не аристократ. Ученый, занимающийся изучением связей аристократии, есть такие чудаки, которые посвящают этому всю свою жизнь. Мне это кажется глупым – зачем изучать чужие жизни, когда можно заниматься своей. – Князь Александр Воронцов, вице-адмирал Российского Его Императорского Величества Флота, потомственный член Санкт-Петербургского дворянского собрания, – отрекомендовался я. Я решил здесь называться своим именем, а не именем герра Юлиуса Бааде. В конце концов я не делаю ничего плохого, а если мою биографию начнут проверять, то это им ничего не даст. Дворянство они сумеют установить, а дальше – наткнутся на легенду. – Вы из русского дворянства, синьор. – Было видно, что синьор Чезаре образован. – Очень рад, очень рад. Ваши представители нечасто удостаивают нас своими визитами, скажем так. Ну… если бы в свое время итальянская эскадра во главе с двумя линкорами не пыталась прорваться в Черное море – может быть, все было бы иначе. Спасло – и нас, и итальянцев – то, что они шли второй волной, за англичанами. Услышав о разгроме британской эскадры и гибели трех линейных кораблей последнего поколения, они повернули назад. Это было весьма кстати – потому что после того боя с британскими линкорами остановить еще два, причем технически более совершенных, чем британские, мы не смогли бы. Таким образом, итальянцы оказали услугу и себе, и нам, вовремя выйдя из боя. Но трусость есть трусость. И если бы не зловещая слава «Дечима МАС», десятой флотилии легкого флота, до восьмидесятых самого сильного подразделения боевых пловцов в мире, я бы мог назвать итальянских моряков трусами. – Увы, сударь, русское дворянство нечасто посещает Рим. Этот город больше уважает наше разночинство. – Да, да… Рядом со мной живет русский эмигрант, он много пьет, синьор. Так чем обязаны оказанной нам чести? – Сударь, мне необходима некая информация о некоих ветвях итальянского дворянства. Эту информацию я готов щедро оплатить. – О, синьор, смею вас заверить, мы берем за свои услуги вовсе даже недорого. Наша работа доставляет нам удовольствие, и плата будет весьма скромной. Но нам бы хотелось – в порядке ответной любезности, синьор, – чтобы вы помогли нам хотя бы нарисовать генеалогическую ветвь вашего родового древа. Если вас это, конечно, не затруднит. Ну и о чем вам рассказать, господа? О моем прадеде, Константине Воронцове, который


погиб при прорыве двадцать второго года в Скапа-Флоу, командуя легким крейсером «Буйный», вышедшим на бой с британским линкором? О моем деде, Павле Воронцове, полном адмирале Русского флота, начальнике Главного оперативного управления ВМФ, доживающем свои дни в Кронштадте и которого я не видел уже несколько лет? О моем отце, Владимире Воронцове, моряке, военном советнике, участнике Второй Тихоокеанской войны, чье личное дело засекречено до сих пор? Он погиб в Багдаде вместе с мамой – уже будучи генералгубернатором. Его Величество назначил отца на пост в честь его давних заслуг перед Россией, полагая, что это будет ему наградой – а оказалось, что это смерть. Или про меня, вицеадмирала, находящегося в опале, своего среди чужих. Я сознательно пошел на все это, и я дам вам свое генеалогическое древо, изучайте. Но кроме сведений о моем происхождении – больше вы ничего от меня не получите, господа итальянцы. – Я полагал, что вы занимаетесь только итальянской аристократией и аристократией с итальянскими корнями, синьор. – В каком-то смысле да, синьор, но не только. Каждый специалист по генеалогии стремится собрать как можно больше информации о разных людях, никогда не знаешь, когда и что пригодится. Мы держим связи с британской Геральдической палатой (кто бы сомневался, прикрытие для шпионажа и вербовок), с вашей Герольдмейстерской палатой обмениваемся информацией. Мы не просим от вас какой-то тайны, синьор, только небольшой помощи. Тем более что ваш Император носит титул Цезаря Рима, и мы поневоле должны интересоваться его подданными, синьор. Боитесь… – Сударь, вы уже почти взяли с меня обещание сообщить вам свое генеалогическое древо, но так и не выслушали, что интересует меня. – Ах, простите, синьор. Поверье, это нетерпение ученого, а не хамство грубияна. Конечно же, я слушаю вас. Может быть, кофе? – Не стоит, спасибо. Так вот, меня интересуют два дворянских рода Италии. Я собрал о них кое-какие сведения в Готском Альманахе, но этого явно недостаточно. Меня интересуют все их представители, особенно те, кто по каким-то причинам выехали из страны на Восток. Полагаю, только у вас я могу получить полную и точную справку. – Да, несомненно, синьор, это наша работа. Какие же это роды, синьор, позвольте полюбопытствовать? – Их два, синьор. Баронский род Салези, баронский род Полети и графский – ди Марентини. Когда проводится допрос, его желательно проводить не в одиночку, а если и в одиночку, то постоянно держать включенной видеокамеру, направленную на лицо подозреваемого. Очень удобно – потом синхронизируешь вопросы и поток видео и смотришь, какую реакцию вызывают те или иные вопросы. Очень познавательно и пользительно в смысле раскрытия тайн. Съемки я не вел, и напарника не было – но я и без напарника заметил, что синьор Чезаре вздрогнул, причем заметно. – Что-то случилось, синьор? – любезно спросил я. – Нет, нет, ничего. Позволите ли один бестактный вопрос – это частный визит, я полагаю? – Совершенно верно. Я представляю только себя самого и никого другого. – Просто, синьор, нам известно о ситуации в России, и мы бы не хотели… На этом месте я должен был что-то сказать. Но я промолчал, в упор глядя на архивариуса. – В общем, синьор, здесь уже были представители вашего дворянства, я дал им всю информацию, разумеется… – Синьор Чезаре, – заявил я, – я не представляю интересы ни русского дворянства, ни


русского Престола, я – сам по себе. И полагаю, вы не вправе отказать мне в предоставлении общедоступной информации, которую я, разумеется, оплачу в полной ее стоимости. – Да, конечно, синьор, у меня и в мыслях не было отказывать. Просто – дело весьма щекотливое, и нам бы не хотелось… – Не беспокойтесь, синьор. Ваше учреждение никак не будет втравлено в скандал. Сейчас, когда на место картотекам и толстым пыльным родовым книгам пришли компьютеры, информацию стало получать гораздо быстрее. Через десять минут я уже держал в руках стопку отпечатанных на лазерном принтере листов, прошитых и преподнесенных мне в папке, не пластиковой – а из настоящей кожи. Стоило это недешево, но я безропотно оплатил счет. – Это все? – спросил я. – А что бы вы хотели еще, синьор? – Я бы хотел получить копии родовых книг. Тех страниц, разумеется, которые свидетельствуют о славных деяниях родов Полети, ди Марентини и Салези. – Это будет стоить дорого, синьор, – было видно, что Чезаре опять занервничал, – и займет немало времени. – Синьор, у меня достаточно денег и вся жизнь впереди. Сколько времени это займет? – Полагаю, около двух часов, мсье. – И только-то? Назовите сумму, синьор, принимайтесь за работу, и покорнейше прошу простить мне мои североамериканские замашки. Синьор Виктор Чезаре, архивариус и комиссар Итальянской геральдической палаты, вышел на первый этаж, зашел в один из пустующих кабинетов, запер за собой дверь. Достал из кармана небольшую прямоугольную коробочку, размером с аудиокассету, нажал на кнопку и положил на стол – на верхней грани коробочки весело замигал зеленый огонек. Скэллер – устройство для предотвращения прослушивания. Снял трубку с телефонного аппарата, набрал телефонный номер, вслушиваясь в характерные щелчки на линии. Номер начинался с цифр 379 – код Ватикана. На линии заиграла мелодия «Аве Мария», но комиссар знал, что в это время специалисты устанавливают, откуда звонят, и проверяют линию на предмет прослушивания. Ватикан только казался беззащитным – на самом деле это было далеко не так. Наконец на той стороне сняли трубку. – Приветствуем вас во имя Господа Нашего. – Это Гранд. Мне нужен Аббат, – коротко сказал комиссар, назвав свою оперативную кличку и кличку того, кто был ему нужен. Аббат – так назывался человек, который принимал информацию. Учитывая размеры Ватикана и веками отработанную систему передачи информации, у адресата она будет максимум через полчаса. – Извольте ожидать… Мелодия «Аве Мария» не успела зазвучать, как трубку сняли. – Аббат. – Это Гранд. Три – один – один – ноль. – Принято, говорите. На той стороне стоял цифровой анализатор голоса. Произнесенный пароль не только сверялся с хранящимся в фонотеке – сверялся и голос. Для более быстрой сверки именно эта последовательность цифр хранилась в памяти анализатора, у каждого агента она была своя.


– Я на работе. Только что сюда пришел русский, он интересуется Полети, Салези и ди Марентини. Он попросил снять копии с родовых книг. – Он пришел один? – Да. – С рекомендациями? – Нет, с деньгами. – Как он представился? – Александр Воронцов, князь, вице-адмирал русского флота. – Опишите его. – От тридцати до сорока, скорее к сорока, хорошо одет. Светлые волосы, бледно-голубые глаза, на вид крепкий. Рост выше среднего, от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти. Похож на североамериканца. – Владеет итальянским языком? – Нет, мы говорили на немецком. – От кого он пришел? – Он сказал, что представляет только себя самого. – Извольте ожидать. Мелодия «Аве Мария» успела проиграть полтора раза, прежде чем Аббат вернулся на связь. – Спасибо, что позвонили, это очень важно. Он все еще в здании? – Да. – Задержите его. Хотя бы на час. – Я сказал, что для снятия копий нужно минимум два часа. – Это хорошо. Вы видели, на чем он к вам приехал? – Нет. – Хорошо, тогда просто задержите его. – Я должен давать выписки? – Нет, ни в коем случае. Скажите, чтобы пришел завтра. – Я понял. Во имя Господа нашего. – Да, наша сила в могуществе Господа нашего. В трубке снова заиграла «Аве Мария»… Пока мне делали копии книг, я читал информацию, которая была предоставлена мне в виде компьютерных распечаток. Читал – и не находил того, что мне было нужно. Конечно, ни одна герольдмейстерская палата не будет с радостью вести учет бастардов, потомков, родившихся вне брака или от преступной связи. Это позор, а кому же хочется документировать позор? Тем не менее выяснить это можно – получить список законных представителей рода здесь, а потом начать поиски по магистратам. Там обязаны записывать всех – законных, незаконных – всех. Проблема возникнет, если Луна родилась за границей и не получала итальянское подданство. Но это маловероятно – Люнетта не раз повторяла мне, что ее мать приехала на Восток именно из Италии. К тому же ее бурная жизнь здесь, поспешный брак и развод с каким-то подонком не могли не оставить следа хотя бы в записях магистрата. Сам я это, конечно, искать не собирался. Получу данные, найму частного детектива и пусть трудится. Для того чтобы ходить по магистратам и кропотливо собирать данные, вовсе не нужно быть дворянином с княжеским титулом. Каждый должен делать то, что у него получается лучше и на что у него есть время. Тем не менее кое-что я понял. Род Салези был еще более родовитым, чем я думал, один из


Салези был Великим Герцогом Тосканы, это очень уважаемый титул, фактически это титул главы маленького государства в период феодальной раздробленности. Если Люнетта теперь захочет, восстановить можно даже этот титул, титул Великой Герцогини Тосканской. И с ним идти под венец, если у Николая хватит на то ума и совести. Эх, Николай, Николай. Уж на что в жизни я начудил – но ты своим последним поступком меня переплюнул. Я много чего натворил – но, по крайней мере, я не разбивал семью, не лишал ребенка отца. Ты хоть подумал, придурок, каково твоему сыну сейчас в Америке, кем он там вырастет? А каково дочери – с няньками, кормилицами и без матери? Должен же был понимать, что жена не потерпит того, что ты вытворяешь. Идиот ты, идиот… Ладно. Не суди – и не судим будешь. Нашел я и Карло Полети – барона Полети, председателя Совета директоров «Банка ди Рома». Итальянские банки были очень сильными, намного сильнее, чем можно было ждать в такой небольшой стране. Все дело было в том, что здесь не задавали вопросы, и здесь же отмывались огромные, просто немыслимые деньги мафии. Каждый раз, когда с мафией начинали бороться – все наталкивалось на то, что деньги мафии играют огромную роль в итальянской экономике, финансируя ее. В итоге между государством и мафией было заключено негласное соглашение: государство борется с явным криминалом – таким, как наркоторговля, работорговля, похищения людей, но не препятствует мафии отмывать деньги в легальном бизнесе. Мафия не пытается подорвать государство через политику, через покупку депутатов и террористические атаки в стране. Кто нарушает соглашения – как генерал Карло Альберто Далла Кьеза, – долго не живет. Кстати, мафия играла даже стабилизирующую роль: когда, например, цыганская мафия попыталась похищать итальянских девушек для продажи как секс-рабынь, мафия открыла беспощадную охоту на цыган и выдавила из страны их всех, до последнего человека, сделав это намного быстрее и эффективнее, чем сделало бы это государство. Государство – это всего лишь чиновники, охочие до мзды. Мафия – это вооруженные люди с принципами и понятиями о чести, я знаком с нью-йоркскими семьями и знаю, что говорю. Просто несколько машин приезжают в табор, ломают кому-нибудь руки и заодно популярно объясняют барону, что на итальянской земле табору места нет, а кто не уедет – перебьют до последнего человека. У нас, кстати, в России, тоже проблемы с цыганами, уже обращались к Его Величеству с челобитной, прося ввести смертную казнь за наркоторговлю и похищение людей, но Его Величество отклонил. Теперь эти твари на каторге работают, содержат их за счет честных людей. И что лучше? Так вот имя Карло Полети было мне чем-то знакомо. Вставив аккумулятор в телефон, я вышел в Интернет – у меня был оплаченный международный роуминг, подключился к базе данных «The Times» – и узнал все, что хотел. Двенадцать лет назад у барона Полети прямо посреди бела дня похитили сына, это было еще до того, как он стал председателем Совета директоров «Банка ди Рома». Обычное для Италии дело, бардак тут. Никаких требований похитители не заявили, что было необычно, ни с семьей, ни с полицией на связь не выходили, сына так и не нашли, ни живым, ни мертвым. Если бы была дочь – можно было бы подумать… но это был сын. Выключив телефон и вынув аккумулятор, я продолжил чтение. Информация о родстве этой тесно переплетенной группы родов с Австро-Венгерским престолом тоже была: брак был морганатический, но из таких, которым надо не стыдиться, а гордиться, все-таки породнились с престолом, причем самонадеянно считающим себя первым в Европе. В браке родились дети, у них были уже австро-венгерские титулы, их родословная


дальше прослеживалась, хотя и без подробностей. Ничего экстраординарного тут не просматривалось. Никакой Луны в записях не было. Вообще никакой. Значит, все-таки она родилась вне брака? Что-то мешало мне поверить в это. Скорее вот что – рассказы Люнетты, мать не стала бы ей врать, скорее всего. Если она в молодости искала партию в Италии и была бедна, то, как она ее искала, не будучи родовитой? Бедность и неродовитость – не лучшее сочетание для того, чтобы сделать выгодную партию, хотя красота немного компенсирует это. Но ведь полно и красивых простолюдинок, не так ли, тем более в Риме, столице моды. И на Востоке ее принимали именно как аристократку. Не давало покоя еще вот что. Как Луна связалась с наркоторговлей, почему именно она стала поставлять аристократический кокаин в Тегеран? Просто так оптовые поставки не наладишь, ты можешь подойти к уличному торговцу и купить дозу или две – но не мешок. Тут сложности в том, что все должно быть на доверии, сложная система оплаты – в России, к примеру, все деньги, уплаченные за наркотики или нажитые с наркоторговли, подлежат конфискации «на Государя». Приходится разделять поставки и оплату, и очень тщательно, кинуть тут – да нет проблем, поэтому к выбору партнеров подходят тщательно. Луна не смогла бы наладить наркопоставки без давних и длительных связей, тянущихся из Италии. Пришла мысль о Люнетте. Я старался гнать ее от себя, но она не проходила. Люнетта была единственной женщиной в моей жизни, которая не выносила мне мозг, не предала меня, не пыталась прижать меня каблуком и так держать. Да, не предала – это было не предательство, все произошло открыто, почти у меня на глазах, и она мне не врала – да и Николай тоже не врал. Господь с ними… но я не мог разобраться, что я до сих пор чувствовал к Люнетте. Не любовь, нет – любил я уже давно и только одну женщину, которую потерял. Лучше об этом вообще не думать. Забыть. Луна… Черт, у меня не было ни одной ее фотографии, ни одной! У Люнетты их не было, она могла описать мне мать только на словах. В Тегеране не любили фотографироваться, то немногое, что было, – погибло во время мятежа, исламские экстремисты без устали уничтожали любые изображения человека, потому что по их воззрениям это запрещено. Так погибло много ценного материала. И вот как мне искать мадам Луну? А как-то надо искать. Кто еще? Что еще выглядит подозрительным? На вид ничего, но известно, что под покровом ханжества всегда клокочет грязь. С кем был брак, как проходил развод? Из-за чего? Кто-то же должен что-то знать? Желтая газета? Да, наверное, надо обратиться туда, но это мерзко, это все равно что сознательно вступить в навозную кучу. Нет, найму детектива и пусть ищет он. Basta, я и так потратил на это дело много времени… – Синьор Воронцов. Я поднял глаза: – Слушаю. – Извините, синьор, но у нас вышла из строя копировальная машина. Не могли бы вы прийти завтра? Дзинь… Красная лампочка в голове и звонок – опасность! – Синьор, не хотите ли вы меня уверить в том, что у вас есть только один копировальный аппарат? – Увы, синьор, только один. Обычный ксерокс не подойдет, старая бумага не терпит яркого света, мы пользуемся специальной технологией. Такой специальный ксерокс стоит дорого, и у


нас он только один, нам не выделяют ассигнований, синьор. – Но завтра он будет исправен? – Полагаю, что да, синьор. Дзинь… Дзинь… Это что же за неисправность редкого, специального заказа оборудования, что устраняется за один день? Это вы можете другим людям лапшу на уши вешать, но не мне, синьор Чезаре, я помню, как мы восстанавливали Персию и как я доходил до Его Величества и Кайзера, чтобы ускорить изготовление и отгрузки уникальных деталей. Деталей на уникальное оборудование на складе не держат, их изготавливают. И уж никак не за один день. – А что, это оборудование изготовлено в Риме? – Полагаю, что нет, синьор, – озадаченно ответил Чезаре. Вот ты и выдал себя, дурак… Дзинь… Дзинь… – Хорошо. Полагаю, что я смогу прийти завтра. Во сколько вы сможете меня принять? – Полагаю, с двенадцати по местному времени, синьор. – Хорошо, с двенадцати. Чезаре так и не напомнил мне, что я обещал ему свое генеалогическое древо. Видимо, его мысли были заняты сломанным оборудованием. И я не стал напоминать. На улице я подобрал велосипед, покатил обратно. Несколько раз проверился – на вид, никто не следит. Интересные дела. Только бы не заблудиться. Навестить Ватикан? Думаю, завтра. Попробуем добыть аудиенцию у Римского Кардинала. Откажет – откажет, а вдруг нет? Само по себе будет показательно… Неспешно катясь по улице, я вдруг остановился, да так резко, что с непривычки чуть руки с руля не слетели. Что? Что-то на улице. Что-то, за что зацепился глаз. Проехавший мимо итальянец что-то сказал мне, видимо, что-то нелицеприятное, – и я съехал с дорожки, чтобы не мешать другим. Что? Слева. Небольшая вывеска, по-итальянски, но там буквы P.I. Международное обозначение, P.I. PRIVATE INVESTIGATIONS, частные расследования. Частный сыщик! Попытать удачу? В конце концов я не знаю ни одного римского детектива, почему бы не этот. Если я на него случайно натолкнулся на улице – значит, не подставной. Что я теряю? Оставил велосипед, протолкался через толпу на тротуаре, подошел ближе. Рядом было кафе, часть столиков прямо на тротуаре, типично итальянское безобразие, ни пройти ни проехать. Ни замка, ни переговорного устройства – просто указатель, второй этаж. Дверь открыта – на месте? На втором этаже – дверь уже посолиднее, бронированная, с глазком и переговорником. Мельком оглядевшись, я заметил и камеру, причем хорошую, камеру скрытого наблюдения. Видимо, все-таки человек профессионально подходит к делу и деньжата у него водятся. Я нажал кнопку переговорника. – Si, signor, – отозвалось устройство. – Speak English? – спросил я. Если человек на своей вывеске пишет международно признанное Р.I. – наверняка говорит. – Говорю, синьор. Что вам угодно? – отозвались уже по-английски. Я разозлился. В Североамериканских Соединенных Штатах никто не стал бы держать клиента перед бронированной дверью.


– Возможно, сделать вам заказ и заплатить деньги. Дверь лязгнула – солидно так, мощная, хорошая система запирания сработала. – Налево, сэр. И до конца. Коридор резко, на девяносто градусов поворачивал налево, в длину он был футов двадцать. Просматривался, возможно, и простреливался. Поворот – и еще одна дверь. Тот, кто планировал помещение, знал, что делает. – Не заперто, сэр, – голос из скрытого динамика. Я толкнул дверь – она открывалась внутрь, а не наружу. Навстречу мне из-за стола поднялся типичный полицейский. Полицейских всего мира можно узнать по глазам – настороженным, недоверчивым, запоминающим. Человек этот сначала посмотрел мне не в лицо, а ниже – если носишь оружие в подмышечной кобуре, оно выпирает, если ты, конечно, не заказал специальную кобуру. Я понимающе улыбнулся. – Прощу прощения, синьор, – человек этот понял, что я просек его, – просто Италия не самая спокойная страна. Марио Джордано, к вашим услугам. Мне его имя ничего не сказало. – Герр Юлиус Бааде, – назвал я псевдоним прикрытия и тут же понял, что ошибся. Судя по глазам, этот человек меня откуда-то знал. … – Князь Александр Воронцов. Думаю, так будет лучше. – Да, синьор, – подтвердил детектив, – так действительно будет лучше. – Откуда вы меня знаете? – Синьор, вас знают намного больше, чем вы думаете. Вы работали в Персии, а сейчас владеете охранным бизнесом и торгуете оружием. Вы – достаточно известная личность, чтобы представляться псевдонимом без грима. – Не знал. – Я работал в СИМ, господин Воронцов. Больше десяти лет, а до этого – в Финансовой Гвардии. Так что больших людей, подобных вам, я помню. – Признаюсь честно – не радует. – Я понимаю вас, синьор, меня тоже не радует излишняя популярность. Вот почему у меня нет даже секретаря, а на вывеске – нет моего имени. Чай? Кофе? – Нет, спасибо. Меня уже напоили. В Геральдической палате. – В Геральдической палате, синьор? Не подозревал, что у вас есть родственники в Италии. Я закурю с вашего позволения? – Да ради бога. Синьор Джордано закурил – «Кэмэл», дурные сигареты со скверным, очень крепким египетским табаком. В своей жизни я пробовал начать курить только один раз, мне сильно влетело – от деда. Добило то, что дед сказал: курящих в подводных частях флота не любят. Я мечтал служить именно там… романтика, линкор в дальномерной шкале перископа, гроссадмирал Дениц… так что на этом мое знакомство с сигаретами можно было считать оконченным. – У меня нет здесь родственников, синьор Джордано. Но есть информация, которую бы я хотел получить. – Я весь внимание, синьор. Получение информации – мой хлеб. – Только хочу предупредить, что дело крайне деликатное. Оно связано… с женщиной. Моей женщиной. Мысленно я попросил прощения у всех – у Ксении, у Николая. Очень неприятно лгать, хотя Анахита и была со мной несколько месяцев. Могло даже так получиться, я это четко осознавал


теперь, что она могла быть со мной и сейчас. – Синьор, вы говорите это разведчику с более чем двадцатилетним стажем. Насколько мне известно, вы тоже имели отношение к делам разведки. – Но не сейчас. Я – частное лицо, проявляющее совершенно частный интерес. Если вы знаете меня, то должны знать, что я живу сейчас в САСШ. – О да, синьор. – Так вот, меня интересует прошлое моей женщины. Точнее, не прошлое ее самой, а знатность рода, знатность ее происхождения. Вы понимаете, сударь, что дворянство, тем более потомственное, налагает определенные ограничения если не на связи, то на брачные узы уж точно. – Да, синьор, понимаю. – Так вот. Меня интересуют три дворянских рода Италии, поскольку моя женщина итальянка по происхождению. Это бароны Полети, бароны Салези и графы ди Марентини. Мне нужно… что-то вроде исследования. – Какого рода исследование вас интересует, синьор? Можно было сказать либо ложь, либо ту же самую ложь, но максимально близкую к правде. Ложь заключалась бы в том, что я, беглец из России, хочу породниться через брачные узы с европейским рыцарством и вступить в один из закрытых орденов. Например, континентальный Орден Черного Орла. Для итальянцев там снижены требования о знатности и родовитости, итальянская секция этого ордена требует доказать знатное происхождение в трех поколениях непрерывно, в то время как австро-венгерская и германская секция – аж в пятнадцати. Звание маркграфа Ордена Черного Орла – вполне достаточное основание, чтобы заказывать исследование, тем более что в этих орденах геральдическая комиссия проверяет родовые книги очень тщательно. Но я уже понял – ложь не пройдет, точнее, такая ложь. Передо мной сидел разведчик, и разведчик опытный, понимающий человек опознает коллегу через пять-десять минут разговора. Так что лгать нужно максимально близко к правде. – Меня интересует вот что, синьор. Я должен доказать знатность происхождения моей избранницы, это можно сделать только через мать, потому что отец – незнатного происхождения. Информации очень мало. Мать моей избранницы звали Луна, она была очень красива в молодости и происходит из одного из трех родов, Салези, Полети или ди Марентини. Как я понимаю, эти роды тесно переплелись кровными узами, я попытался навести справки в Геральдической палате, но там со мной обошлись совершенно возмутительным образом, и я… – Постойте, синьор, – сказал Марио Джордано, подняв руку, – можете дальше не объяснять. Я кажется, знаю, о ком идет речь и кого вы ищете. Но предупреждаю – это чертовски скверная и неприятная история. Да, синьор, неприятная. Я молча достал чековую книжку и ручку. – Сумма? – Успеется, синьор. Вы и в самом деле хотите вступить в эту навозную кучу? – Да. – Ваше дело. Тогда слушайте. И запоминайте. Синьора, которую вы ищете, – она не дворянка по крови, но дворянка по браку. И ее имя не Луна, хотя так ее называли, – она сама себя почему-то так называла, ей это нравилось. Ее настоящее имя Антонелла, баронесса Полети. Значит, все же Полети. Интересно. – Так вот, синьор, жил-был в Италии барон Цезарь Полети. Уважаемый человек, у него был банк, была судоходная компания, на него работали рыбаки, у него были земли. Супруга его умерла рано, при родах, оставив его с ребенком на руках. Его все уважали, он был даже избран в палату депутатов. Вы ведь знаете, у нас конституционная монархия, как в Англии, синьор.


– Знаю. Потому-то и бардак, хоть всех святых выноси. – Так вот, говорят, что у нас в депутатах одни олигархи, что места покупаются и продаются, – но это не так. Деньги, конечно, играют роль, синьор, ни одна избирательная кампания дешево не обходится – но человека, которого не уважают люди, никогда не выберут. А барона уважали, по-настоящему уважали – потому и выбрали. Так вот, понимаете, синьор, седина, как говорится в бороду, а бес в ребро, он отправил своего сына Карло учиться в Швейцарию, а сам начал частенько заглядывать в те места, в которые при его положении заглядывать бы не стоило. Ну, знаете – озеро Комо, частные пансионы, понимаете? – Понимаю. – Вот так вот. И получилось так, что как-то раз он вернулся из этого самого проклятущего Комо не один, а с избранницей, причем самому барону тогда было за шестьдесят, а избраннице его – только-только двадцать исполнилось. Люди, конечно, судачить стали, недоброе говорить, а он не слушал – уж больно красива его избранница была. Темные волосы, голубые глаза, фигура… ну все при ней, синьор, это старухам у траттории об этом можно судачить, а нам, синьор, только что и позавидовать остается, понимаете? – Понимаю. – Ну так вот. У нас такое часто бывает, если хорошо кого подмазать – можно оформить удочерение и вроде как все нормально. Так многие делают, синьор, а барон – он вроде как совсем с ума сошел. Оформил с ней брак, да более того – говорят, и повенчался. Хотя никто этого не видел. И стали они жить-поживать и добра наживать. А потом – потом кое-что нехорошее стали про них говорить… Джордано многозначительно замолчал. – Что именно? – подбодрил его я. – Нехорошее. Я тогда еще не работал, но потом слышал от человека, который меня учил, он этим делом занимался, и как-то развязался у него язык после рюмочки граппы [61]. Так вот, знаете, синьор, редко можно встретить действительно богатого аристократа, понимаете? Титулы… на них же не прокормишься. Игры всякие, курорты, развлечения, понимаете… – Понимаю. Слава Господу, я к этой категории не отношусь. Не проматываю, но приумножаю. – Хорошо, если так, синьор. Так вот, барон Цезарь Полети был не из бедняков, но и денег у него особо что и не было. У нас – не Россия, не Америка, синьор, бизнесом заниматься не так-то просто. Тому дай, этому дай… все кушать хотят. А получаться стало так, что вот с той самой поры, когда этот синьор Полети женился во второй раз на своей… цыпочке, – денежки-то у него стали водиться. Причем подозрительно большие. Конечно, он осторожничал, у нас Финансовая Гвардия тоже не пальцем деланная, смотрит. Но – подозрительно стало. Его судоходная компания, к примеру, оперировала только по Средиземному морю… ну, каботажники [62]у него были. Рыболовная компания – то же самое, не ахти как. А вот теперь скажите мне, синьор, откуда у такого человека могут взяться деньги на два сухогруза, причем не каботажных, и два океанских траулера – и это в течение года! – Не знаю. Вообще-то мыслишки были. Недобрые. – Вот видите, синьор. А Финансовая Гвардия должна знать. Проблема была только в том, что он был депутатом, а депутат – лицо неприкосновенное, умучаешься, пока хоть какой-то ордер на него получишь. Но дело к выборам шло – а тут уже был вопрос, проголосуют за него еще раз или нет. Одно дело – безутешный вдовец, другое дело – шестидесятилетний старик в


постели с двадцатилетней девицей, понимаете? – Да. – Так вот, прямо перед выборами это и случилось. Синьор Цезарь большие деньги вложил, но никто ничего гарантировать не мог. И вдруг – получилось так, что буквально за несколько дней до выборов синьор Цезарь погиб! Я наклонился вперед. – Убит? – Нет, синьор, не убит. Едешь лихо – понесут тихо, такая, кажется, поговорка есть. Он как эту жену привел, так молодиться стал, купил себе «Феррари». Красный. Ну скажите – зачем такому уважаемому и солидному человеку «Феррари» при его-то годах, а? Вот он ехал – вылетел с дороги и в дерево врезался. Насмерть – сразу. И сразу после этого слухи недобрые пошли. – Ну? – подбодрил я рассказчика. – Сразу недобрые слухи пошли, очень недобрые. Слухи – это, конечно, слухи, но говорили о том, что он приехал из Рима, никого не оповестив, – и застал свою молодую жену в постели сразу с тремя мужчинами! – Ну, подобных мерзких слухов следовало ожидать… – сказал я, – если человек в его годы творит такое, странно, если бы их не было. – Вы правы, синьор, именно мерзких. Только полиция установила, что он ехал не на виллу – а с виллы, причем приехал туда на другой машине. И он и в самом деле прибыл из Рима внезапно – отменили заседание комиссии в Парламенте, он и прилетел. – Какой комиссии? – спросил я. Джордано вспоминал какое-то время, но потом все же вспомнил. У полицейских обычно профессиональная память. – Пятой, синьор. По финансам. Хлебное место. Воровал? А дальше? – Дальше, синьор. Дальше – из Швейцарии прибыл его сын, Карло. Не знаю, что там получилось, но он на похоронах отца подошел при всех и отрезал кисточку с покрывала на гробе. Знаете, что это означает? – Месть. Он что – сицилиец? – Нет, синьор. Но он это сделал. Молодой барон Карло Полети это сделал. И почти сразу после этого синьора Луна пропала. Его даже полиция несколько раз допрашивала, подозревали, что он ее убил… – Да нет, не убил… – машинально ответил я, думая о своем. – Синьор? – Я слушаю, слушаю. – Так вот, синьор, Карло Полети, теперь барон Карло Полети вступил в права наследства. И суда – те, которые, я уже говорил, пристроил к делу, они оказались полностью оплаченными. Когда заказывают суда, синьор, – обычно платят траншами, по мере строительства, иначе получается слишком дорого. Он какое-то время управлял семейным делом, потом продал его. Очень задорого продал, синьор, и деньги вывез в Швейцарию. А сам занялся банковским делом. «Банка ди Рома» – один из крупнейших банков Италии, контрольный пакет там – у Его Величества. Барон Полети все-таки учился в Швейцарии, и учился не зря. Он пришел туда не на самую верхнюю ступеньку… – Стоп! – я вспомнил. – Барон Карло Полети – это случайно не нынешний Председатель Совета директоров «Банка ди Рома»?


– Он самый, синьор. Так вот, он продвигался по служебной лестнице быстро, и в самом деле был очень умным, но, когда ему уже оставался шаг до вершины, у него украли сына. Прямо на улице украли, и все это было очень серьезно, синьор, я помню. – Как? – Барон Полети много внимания уделял своей безопасности. Конечно, Италия – неспокойная страна, все это знают и принимают меры. Тут и похищают, и убивают. Сын барона Полети – он еще подросток был – прогуливался с бонной, следом за ними машина следовала, бронированная. Внутри – четыре человека, с оружием. Так вот, в один прекрасный день машину обстреляли, всех четверых – насмерть. – Она же бронированная была, – недоверчиво сказал я. – Всех четверых – насмерть, синьор, это я хорошо помню. Прямо в центре Милана, барон тогда был главой миланского филиала, и никакого шума, никто даже не заметил ничего. Тут же остановился фургон, у бонны тоже оружие было – насмерть, ребенка забрали. Испарились – как в воду канули. – В каком году это было? – Девяносто первом, синьор, в девяносто первом это было. Девяносто первый… Подходящее оборудование уже было. Североамериканский «Барретт», наша «Стрела» или богемская ZK. Снайперская винтовка крупного калибра с глушителем, они тогда уже были, хоть их было и немного. Снайпер или, что более вероятно, снайперы отработали по машине охраны, скорее всего выбрали место, где она замедляет ход. Затем сработала группа захвата. Это почерк спецслужб, профессионалов, связанных с каким-то государством, – частников с таким оборудованием и таким уровнем подготовки тогда не было, это вам не сейчас. Девяносто первый. Я тогда служил в Санкт-Петербурге. А в девяносто втором началось в Бейруте. Не-ужели – связано? Да быть не может. – Дальше? – Кому надо было, синьор, те выводы сделали. Сами понимаете – неладное дело, даже мафия так не стала бы работать, им-то зачем связываться. Столько детей и из более богатых семей, а охрана намного меньше. Никаких следов, фургон нашли – но сожженный дотла, оружие найти не удалось. Никаких звонков, никаких требований, ни политических, ни денежных. И тела не нашли. Кому надо – те вспомнили историю и поняли, что это – расплата, сами понимаете за что. Думали все, что барон Полети сломается, но он не сломался и уже через три месяца был избран Председателем Совета директоров «Банка ди Рома» – самым молодым в истории. Так он и работает там до сих пор. И с тех пор – «Банка ди Рома» увеличил оборот больше чем втрое, теперь это крупнейший банк Италии. А барон Полети – так и работает на своем посту до сих пор и не думает уходить, а акционеры не нарадуются. Вот так вот, синьор. – А сына так и не нашли. – Не нашли, синьор. Мы думаем – концы в воду и все. – Понятно… Я написал на чеке цифру, подписал ее. Оборвал чек, перебросил его детективу, бывшему разведчику, Марио Джордано. – Это слишком, синьор. – Это ничуть не слишком. И более того, если вы сделаете для меня работу на должном уровне – всем обратившимся ко мне клиентам в САСШ я буду рекомендовать детектива Марио Джордано из Рима как человека в высшей степени дельного и честного. Я видел – детектив прямо не знает, что сказать. Так и должно быть. Репутация – сначала ты работаешь на нее, но потом – она на тебя, это как маховик. У меня в САСШ была наработанная


репутация – специалиста по безопасности русского происхождения, при больших делах, связанного с ФБР и СРС, оказывающего услуги североамериканскому правительству. Моя рекомендация в САСШ стоит даже дороже той суммы, которую я написал на чеке. – Что вас интересует, синьор? Сделаю все возможное. – Несколько вещей. Происхождение синьоры Луны – раз. Вы ничего не сказали мне об этом, полагаю, что это никто не знает – но это надо выяснить, посидеть по архивам. Второе – семейство Полети. Мне надо иметь точное генеалогическое древо, чтобы понимать – что ждать. И все связи с семейством Салези и ди Марентини мне тоже будут нужны, особенно те, про которые не напишут в родовых книгах. Мне нужно знать все о текущей собственности Полети, их финансовых операциях. Особенно – о незаконных, интересует все, даже ничем не подтвержденные подозрения. И последнее – мне нужен будет письменный отчет за вашей подписью со всей этой историей. Итак? – Да, синьор. Сколько у меня времени? – Постарайтесь побыстрее. Информация, переданная по этим координатам, – я взял со стола детектива листок бумаги, написал адрес электронного почтового ящика и два телефона, оба нейтральных, один в Берлине, другой в Нью-Йорке, – дойдет до меня. – Я понял, синьор. – Удачи. Жду новостей. – Они будут, синьор. Велосипед так и ждал меня – на улице, никто не украл. В такой толчее искать признаки слежки – пустое занятие.


Вечер 21 мая 2012 года Рим, Итальянское королевство Пансион Когда я вышел из подземки, обратил внимание на то, что над Римом собиралась гроза, черные тучи закрывали небо, очень резко темнело, тем более что дело было под вечер. Но дождя пока не было. Пансион я нашел сразу. Стоит мне только пройти каким-то маршрутом – и я его запоминаю накрепко и никогда не заблужусь. Дверь была не заперта. – О, вы вернулись, герр Бааде. – Джованна улыбалась на все тридцать два зуба улыбкой молодой, здоровой немецкой девушки. Но мне было не до нее. – Да, фройляйн. Как видите. – Ужин мы вам оставили, он на… – Спасибо, фройляйн Джованна, я поднимусь к себе. Что-то мне… немного нездоровится. Хочу заснуть пораньше. – Может, вам вызвать доктора, герр Бааде? Здесь есть совершенно чудесный практикующий врач. – Нет, нет. Спасибо. Просто не хочу, чтобы меня беспокоили. В номере я запер дверь на ключ, сел на кровати. Темнело… Картинка складывалась. Страшная картинка. Барон Цезарь Полети нашел себе на Комо любовницу, которая годилась ему не то что в дочери – во внучки. Не знаю, что там произошло, но что-то произошло, вместо того, чтобы просто развлекаться с ней там, на Комо, – он привел ее в дом и сделал своей женой. Видимо, он понял, что его новая молоденькая любовница совсем не проста, но было уже поздно, и выход из ситуации был только один – вперед ногами. Барон жизнь любил и решил не дергаться – тем более что ситуация его вполне устраивала. Как говорится – девочка без комплексов ищет такого же мальчика. Или – наоборот, как в данном случае. На Комо – одни из самых дорогих в мире частных пансионов для девушек, там очень много воспитанниц из самых разных стран мира, и узнать, откуда родом Луна, или Антонелла, будет очень сложно, тем более что и это ее имя – вымышленное, к гадалке не ходи. Сразу после свадьбы барон заказывает и сразу оплачивает несколько судов морского, а то и океанского класса. Как думаете – для чего? Если бы мне в свое время не рассказывала про свою мать Люнетта, я бы не понял или понял не сразу, а сейчас просек моментально. Наркотранзит! Кокаин растет в Южной Америке – значит, Луна, или Антонелла, или кто там еще – родом оттуда, и она с самого начала связана с самым верхом наркомафии! Барон нужен ей ничуть не меньше, чем она ему – не для секса, речь не об этом. Он известный в Италии человек, у него есть судоходная компания, которую можно превратить в трансокеанскую и возить наркотики, у него есть банк, чтоб отмывать деньги, он входит в пятую комиссию Парламента, и у него полно знакомых в банковском сообществе. Наконец – он депутат и обладает парламентской неприкосновенностью. Но близятся выборы – и что-то происходит. Он приезжает в дом… вряд ли он застал там жену с тремя мужиками, достаточно было и одного. Либо – он застал в доме кого-то, с кем он совсем не хотел встречаться. Как бы то ни было – он садится за руль «Феррари» и либо бежит и случайно гибнет при бегстве, либо сознательно кончает с собой, не в силах так дальше жить. Может быть, он даже сознательно пошел на это, потому что это был единственный способ вырваться из чьих-то сетей, в которые он попал благодаря Луне. Как бы то


ни было – он кончает с собой или гибнет и ломает чью-то игру. Игру, в которую вложены миллионы и миллионы – лир, долларов, рублей – неважно. Луна остается в Италии, но приезжает Карло, сын барона. Его должны были убить, потому что в этом случае Луна становится единственной наследницей всего, – но почему-то этого не происходит. Более того, Карло публично объявляет о мести, взяв по сицилийской традиции кисточку, а Луна вынуждена бежать из страны. Она бежит из страны на Восток, на русские территории – может быть, потому что там ее не достать, может – потому что у нее новые планы. Неизвестно, где она побывала, но рано или поздно она обосновывается в Персии. Персия – рай для нее. У власти – офицеры, совершившие государственный переворот, в основном не старше сорока, женщин мало, потому что это исламская страна, а таких женщин, как она, – нет вообще. Она открывает дом терпимости – и сразу он становится не домом терпимости, а своего рода салоном, местом для сбора генералитета и высшего офицерства. Туда ходить можно и даже почетно – по слухам, Луне покровительствует сам Шахиншах Мохаммед. И не только покровительствует – теперь я почти уверен, что молодая баронесса Полети забеременела не от кого-нибудь, а от самого Шахиншаха. Никто, зная, что ей покровительствует Шахиншах, не осмелился бы прикоснуться к ней, зная, как в этой стране убивают и за что убивают. Трудно даже себе представить, сколь мучительной смертью умер бы смельчак. Рождается девочка – это и есть Анахита, она же Люнетта и она, с большой долей вероятности, – и впрямь дочь Шахиншаха! Отец не может ее признать – она родилась не в браке, от христианской женщины, да еще и от женщины, содержащей в столице бордель, такого бы просто не поняли. Мальчик – может быть, Шахиншах еще бы и подумал, признавать сына или нет, но девочка – это второй сорт, презренное существо. Тем не менее Шахиншах помнит, что у него есть дочь, и покровительствует ей. Луна выходит на связь с кем-то и сообщает, в какой стране она находится и какой здесь необъятный рынок для кокаина. Куча мужчин, нервы на взводе, в стране то и дело открываются заговоры, ложась спать, никто не уверен, что доживет до утра, – как тут не стать наркоманом? Шансы умереть в постели у всех равны нулю – так не все ли равно… Ей отвечают – и в Персию начинаются поставки. Расплата… скорее всего русскими рублями, а может быть, и чем-то другим, например золотом. Персия – развитая страна, ей есть что предложить. Но Луна помнит, что произошло в Италии, и жаждет отомстить. Тут происходит что-то такое, чего я пока не могу понять. Девяносто первый год, Милан. Похищение сына барона Полети – процентов на семьдесят уверен, что за этим за всем стоит Луна. Другой вопрос, кто это сделал. Шахиншах и его спецслужбы? Не наемники, нет – какоето государство… Нет. Надо знать Шахиншаха, а я его знал. Нет, не Шахиншах – он мог спать с падшей женщиной в свое удовольствие, мог сделать ей ребенка, мог помогать деньгами и закрывать глаза на ее милые торговые операции с кокаином, но обратись она к нему с просьбой сделать такое – он бы презрительно ей отказал. Женщина в его глазах – существо второго сорта, а падшая женщина, шармута – даже не второго и не третьего, а незнамо какого. Ее можно трахать, ей можно сделать ребенка, но она должна всегда знать свое место. Ее проблемы – это ее проблемы. Тогда кто? Наркомафия? Навряд ли – так чисто они не работают. Кто? Кто это может быть? АНГЛИЧАНЕ!!! Больше – просто некому. САС, спецотряд Пагода. Лучший в мире отряд, занимающийся подобными делами. У нас, конечно, такие люди тоже есть, но создать отряд профессиональных убийц додумалась только Великобритания. В свое время наша страна посылала мстителей в


Великобританию, мстить за Бейрут, но Государь решил, что это надо прекратить, и всех отозвали. А Великобритания – они убивали, убивают и будут убивать, это их государственная политика. Скорее всего в Милане в девяносто первом именно САС похитил сына барона Полети. Убили? А вот это – вряд ли. Господи… да барон Полети у них до сих пор на крючке. А почему? ДА ПОТОМУ, ЧТО «БАНКА ДИ РОМА» ОТМЫВАЕТ ДЕНЬГИ НАРКОМАФИИ!!! Все в этой игре получили свое. Англичане благодаря Луне – подползлик самому Шахиншаху и к старшим офицерам его гвардии, и вновь началась Большая игра. Уже в девяносто втором, через год, они напали на Бейрут. Луна и те, кто за ней стоит, – получили долгожданную месть и возможность отмывать деньги от торговли наркотиками через крупнейший итальянский банк! Барон Полети получил титул финансового кудесника и надежду на то, что когда-нибудь он снова увидит сына. А может быть, они уже его отпустили? Поселили в какой-нибудь стране, под чужим именем. Разрешили переписываться с отцом, может, они даже виделись. В принципе, он им больше не нужен, для того, чтобы контролировать барона Полети, у них есть на него куда более убойный компромат – деньги, которые пропускались через банк, деньги наркомафии, это само по себе тяжкое преступление, если все вскроется – финансовый гений барон Полети закончит свои дни в тюрьме. Или нет? Говорили же, что государство здесь с организованной преступностью не борется, особенно если это связано с большими деньгами. Но как бы то ни было – если все вскроется, то председатель Совета директоров «Банка ди Рома» будет вынужден уйти в отставку – это самый минимум. И лишится своей репутации и доброго имени. Что было дальше? Что происходило дальше в Персии? Увы, об этом можно только гадать. Никто не знает по-настоящему, что происходило в этой стране последние годы. Люнетта. Из предосторожности я не назвал ее имени даже детективу Джордано, хотя узнать можно, если знать, где и как искать. Так и непонятно, какую роль во всей этой истории играет она. Мать – если это мать – инстинктивно будет стараться уберечь дочь от того, что прошла она сама, тем более если это такая грязь. Не может быть, чтобы мать сдала дочь английской разведке. Хотя… и сдавать не надо, там такие асы работают. Коготок увяз – и… Случайно ли мы встретились тогда, в Тегеране? Как Люнетта смогла столько времени выживать в обезумевшем городе? С кем она была связана и что знала про мать? Не исключено, что англичане подсунули ее мне. Просчитали, что я приеду, или просто ждали, когда я приеду, – и подвели ее ко мне, очень ловко подвели. Медовая ловушка – вот как это называется, и на ней много кто сгорел. А теперь в ней горит Николай. Николай Третий Романов.Господи, не исключено, что в Александровском дворце воцарился британский агент! Стоп. Хорошо – они подвели ее ко мне. Но как они держали с ней связь? Да и что они могли получить от нее? Я тоже не мальчик – и никогда я не выносил совершенно секретные документы из Хрустального дома, всегда следил за своим языком. От меня Люнетта или Анахита не могла узнать ничего полезного. Нет… просто быть такого не может. Я поймал себя на мысли, что упорно гоню всяческие сомнения в Люнетте. Просто не могу даже представить, что она предала. И это – после того, что она сделала. Точно – ствол в рот и… Все, стоп. Это уже никуда не годится. Я прежде всего дворянин и офицер. Мой первейший долг – защитить Россию от беды. Мы все умрем – Россия останется. Я не могу допустить, чтобы британцам или кому-то там еще


удалось ее разрушить. Не при моей жизни. Надо сообщить Ксении, немедленно. Николай слишком далеко зашел, в данном случае действует простое и понятное правило: если есть сомнения – сомнений нет! Пусть Ксения сама говорит с ним, пусть поднимает дворянство, Георгиевских кавалеров. Если Николай хочет, чтобы у него что-то было с Анахитой, – его дело. Но не во дворце и только после того, как мы окончательно разберемся во всем этом деле. И надо сделать все, чтобы Моника, она же Императрица Александра, вернулась в Россию и вернула России ее Наследника. Совершенно не дело, что он уже сколько месяцев проводит на чужой земле, в чужой стране. Это, в конце концов, Наследник Престола. Николай, похоже, забыл, что он ответственен за свои поступки перед совестью и перед Богом, в этом следует ему освежить память. То, что он в открытую творит, не свидетельствует о совести. Анахита… Господи, что же делать с Анахитой? А что, если она… Что, если предложить? Нет, даже думать не стоит. Позор на весь род. Только этого не хватало. Пусть живет гденибудь на правах… скажем, Великой Княгини и при полном довольстве, воспитывает сына. Или дочь. Николай рано или поздно образумится, вернется в семью, прекратит все эти походы. Была же княжна Долгорукая [63], в конце концов – ничего, пережили. И это переживем. А об остальном не стоит даже думать. Честь – она одна. Все, спать. Голова лопнет… Я лег поверх кровати, даже не разбирая ее, – жарко, душно, и тут же у изголовья на тумбочке затрезвонил телефон. Телефон зазвонил, когда я уже ложился спать, но не успел еще погасить свет. Никто не знал, что я нахожусь в Риме, никто не знал, что я нахожусь именно здесь, – черт, даже я не знал номер этого телефона. Но он звонил. Я поднял трубку. – Два человека только что вошли в здание, – голос был смутно знакомым, неизвестный говорил по-русски, совершенно без акцента, – у них оружие, они пришли, чтобы вас убить, князь. Еще один – в машине, на стоянке. Черная «Ланчия». Шутка? Навряд ли… – Я понял. Несколько секунд на то, чтобы обуться, еще несколько – чтобы одеться… черт, флотская форма намного удобнее гражданской одежды, если речь идет о быстром одевании. Свет – выключить? Нет, оставить, там может быть наблюдатель, на улице, он сразу поймет, что что-то неладно, сообщит. Оружия – никакого. Скверное дело, остается только бежать. Балкон… Черт… внизу эта… Джованна. Если эти ублюдки не найдут меня – они скорее всего избавятся от свидетеля… да и просто сорвут злобу на первом попавшемся. Что же делать?! Балкон… дверь, осторожнее… На улице – темно, как в торпедном отсеке подлодки, над Римом в небесной выси, в ножевой ране в облачном покрове, горит какая-то звезда, улица – как темный провал преисподней под ногами. В воздухе разлит озон, но грозы нет, только громыхает изредка. Осторожнее… соседний балкон совсем рядом. Дверь не забыть закрыть… нельзя, чтобы они поняли, куда я ушел, сразу, мне надо минуту, не больше. Только бы шум не подняли, только бы… Дверь на соседний балкон была закрыта, я ударил по стеклу форточки, умудрился не


порезаться, стекло тренькнуло. Сунул руку в щерящуюся острыми осколками дыру, повернул старинную защелку… Стекло. Осколок стекла можно использовать как нож, можно – как метательное оружие. Те, кто пришел за мной, вероятно, даже не представляют, с кем они связались. Нас учили выживать в глубоком тылу, подрывать, убивать, используя то, что есть на каждой улице, в каждом хозяйственном магазине. И хоть с тех пор, когда я проходил эти курсы, минуло два десятка лет, – я ничего не забыл. В номере никого не было. Достал осколок, который показался мне подходящим, им же отрезал кусок от простыни, обернул – рукоятка. На один раз хватит, а больше мне и не надо. Так, еще что, еще… Телефон… подсвечник! Отличный подсвечник, которые здесь в каждом номере – видимо, на тот случай, если выйдет из строя старая электропроводка. Бронзовый, старинный, тяжелый и с отличной развесовкой. И отлично… Замок был таким же, как и в моем номере. Снаружи – ключ, изнутри – открывается защелкой, замок английского типа, на пружине, очень ненадежный, – но мне сейчас он как нельзя кстати. Только щелчок при открывании двери… он лишний, он сразу привлечет внимание, но я знаю, что делать. Прильнул к двери, к замочной скважине – так лучше слышно. Так и есть – шаги по коридору. Два человека… нет, три, одна – женщина, туфли на каблуке. Двое пытаются идти бесшумно – но они не знают, что это такое – идти бесшумно. – Dove? [64] Одна рука на собачке замка… ребром, в руке зажат импровизированный нож… только бы не сломать и не порезать. Вторая – сжимает подсвечник. – Qui il signor polizia, questa stanza… Che cosa? [65] – Zitto! [66] Едва слышный звук – ключ вставлен в замок. Мой выход! Обычно в Италии sicarios, убийцы, отправляясь на очередное кровавое дело, не знали, кого они должны убить и за что. Даже не так, не за что – почему. В Италии уже давно убивали не «за что» – а «почему». Убили уже многих – и еще большему числу людей предстояло умереть. Эти – знали. Одного из тех, кто получил приказ убить русского, вице-адмирала князя Александра Воронцова, осмелившегося прибыть в Рим и начать копать там, где копать явно не следовало, звали Томазино, второго – Винченцо. Был и третий – Онофрио, он был малость глуповат, и его можно было использовать только в качестве водителя, ему не говорили, что предстоит сделать, – просто привези сюда, стой и жди, пока мы не придем. Родом они были, как и многие известные в Италии sicarios, из сицилийской глуши, из небольшой деревеньки под названием Монтемаджоре Белсито, это надо ехать либо через Алиминоса, либо через Понте Агостинелло. Обычная деревенька: сложенные из грубого камня дома, деревенская площадь, вымершая от жары, лениво копошащиеся в пыли куры. И церковь – небольшой сельский приход, parrocchia di rurale. Вот только падре, несколько лет служивший в этом приходе, был очень необычным человеком. Человеком издалека. После исчезновения падре многие жители деревни добром вспоминали его, когда же в деревню приехали двое в монашеских сутанах и сообщили, что падре погиб, их едва не избили, несмотря на традиционное почтение сицилийцев к религии. Но эти люди в монашеских сутанах


не уехали просто так. Им было поручено собрать урожай душ человеческих – и они его собрали… Трое новых послушников жили в монастыре Сан-Нило в Гротаферрате, это совсем недалеко от Рима. Это было старинное, намоленное, тихое место, известный монастырь, куда, бывает, забредают туристы. Трое послушников пришлись ко двору – они были смирными, молчаливыми, потому что скрывали сицилийский диалект, не очень-то популярный в других частях Италии, а их бычья сила, особенно сила Томазино, приходилась как нельзя кстати в деле ремонта ветшающего монастыря. Брат Томазино в миру был плотником, восстанавливал дома, поэтому сейчас он не только поддерживал в порядке монастырь Сан-Нило, но и ездил вместе с двумя другими братьями помогать восстанавливать другие монастыри по всей Италии, там, где нужна была сильная рука и божья почтительность. По крайней мере именно так сказал в личной беседе с настоятелем монастыря сам Его Преосвященство Пьетро Антонио Салези, барон Салези, граф ди Марентини, викарный кардинал Римской католической епархии. И сомневаться в словах брата, занимающего столь высокое положение, у аббата Грегорио, настоятеля монастыря Сан-Нило, не было никакого повода. Раз так надо – значит, так и должно быть. К вящей славе Господней на земле и на небесах! Сегодня звонок раздался уже после полудня, когда братия оттрапезовала и разошлась по своим послушаниям [67]. Троица – Томазино, Винченцо и Онофрио – ладили колодец. Дело было сложное и опасное, но нужное, потому что без воды не может жить никто… Трубку взял сам аббат, потому что единственный телефон в монастыре был у него, оставлен у него в кабинете. Братия не нуждалась в телефонах. – Да хранит Господь нашу святую веру, брат Грегорио. Аббат Грегорио узнал хрипловатый голос брата Карти, секретаря Его Преосвященства, Кардинала Рима. – Да хранит Господь нашу святую веру, брат Карти, – ответил аббат Грегорио, – что за дело заставило вас звонить нам, грешным перед Богом? – Нужда, брат, нужда. В одном из римских палаццо проседает пол. Его нужно срочно починить. Иисус свидетель, только ваша братия сможет справиться с такой тонкой работой. – Я сейчас позову их, брат Карти. Да благословит вас Господь. – Да благословит Господь и вас, брат… В этот момент брат Томазино, страдая от холода, от могильного холода колодца, сидел в простой веревочной обвязке без страховки, которую держали братья Онофрио и Винченцо, и осторожно, камень за камнем выправлял древнюю кладку колодца. В грубом мешке, надетом на шею, и в руках у него было все, что было нужно для такой работы, он сильно промерз, но не собирался сдаваться. Дела тут было еще на два дня, нужно быть особенно осторожным. Не дай Господь – старая кладка обвалится на него… Один из камней совсем растрескался от воды, он рассыпался и полетел вниз, как только брат тронул его молотком. Это было плохо – брат Томазино обладал своеобразным чувством прекрасного, он никогда не менял то, что можно было отреставрировать, и очень уважал старую работу. Но делать было нечего. Аккуратно, как подлинный реставратор, он удалил зубилом и молотком остатки раскрошившегося камня и дернул за веревку дважды, чтобы ему спустили камень и немного раствора в ведре. Вместо этого веревка натянулась – и он поехал вверх… – Винченцо! Что ты делаешь, Винченцо!? – закричал он. Но ответа не было. Когда веревка вытащила его на свет Божий, он увидел, что рядом с Винченцо и Онофрио стоит брат Бернарди. Брат Бернарди провинился недавно – в его келье нашли вино, и теперь


аббат в наказание использовал его как мальчика на побегушках. Брат Томазино нахмурился. Он уже все понял. – Надо ехать? – Аббат сказал, вам нужно срочно ехать в Рим. Мирская одежда лежала у них в кельях, они переоделись. Рядом с монастырем, просто в кустах стоял небольшой «Фиат»-универсал, столь старый и непритязательный, что его можно было оставлять на улице без присмотра, совершенно не беспокоясь за его судьбу. Сев в него, они направились в сторону Рима, стараясь ехать так, чтобы никому не мешать по дороге. Учитывая, какую скорость мог развивать этот рыдван, никому не мешать было затруднительно, но брань и характерные жесты с вытянутым средним пальцем братья воспринимали с христианским смирением. Над Римом собиралась гроза, ходили черные тучи – и они ехали навстречу грозе. Брат Карти приехал, как обычно, на двух машинах, за рулем одной из них был человек, которого братья видели, но никогда с ним не разговаривали и не знали, кто он. Он вел большой фургон «Фиат» для развозки продуктов, а брат Карти был за рулем черной «Ланчии Темы». Как только старенький «Фиат» затормозил около фургона, в нем приглашающе распахнулась дверца. – Да благословит тебя господь, брат Карти, – сказал брат Томазино, залезая в кузов. Здесь было вполне комфортно, уютно, можно было сидеть, было три телевизора и какие-то шкафы с кнопками и лампами. Брат Томазино вырос в глуши и не знал, что это такое, но телевизор он знал, по нему показывают синематограф. – Да благословит вас Господь, братья. В трудный час собрались мы, наша вера под угрозой, и наш враг у ворот. Злейший из наших врагов. На небольшой, покрытый дешевым пластиком столик легли две фотографии, на них был изображен один и тот же человек. В одном случае – в черной, шитой золотом форме с черными орлами на погонах – форма Его Величества Русского Императорского Флота. В другом – более поздний снимок, человек уже в гражданском, на тротуаре. За человеком угадывалось знакомое здание – Палаццо ди Мадамо, Рим. – Кто этот человек? – спросил брат Томазино. – Этот человек – враг Святой Веры, и это все, что тебе нужно знать. Он очень опасен, опасен так, как опасен Дьявол. И более того. Ты помнишь Отца [68], воцерковившего тебя? – Да, – кивнул Томазино. Он и в самом деле помнил, до сих пор помнил. – Мы не говорили тебе, брат. Потому что и сами не знали. Но сейчас знаем. Нет сомнений в том, что именно этот человек убил Отца в Североамериканских Соединенных Штатах. Вот почему он не должен уйти из Рима живым. Брат Томазино накрыл своей большой, корявой, мозолистой ладонью фотографии, лежащие на столике. И медленно сжимал пальцы, пока фотографии не превратились в смятый комок, а брат Карти не положил поверх побелевшей руки брата Томазино свою руку. – Не стоит, брат. Мы все помним Отца и то, что он сделал для нас. Немало заблудших душ он вернул в лоно Святой Церкви, немало отбившихся от стада овец он вернул в стадо. Одна из Заповедей гласит «не убий», но это не значит «не защити». Мы не говорили тебе об убийце Отца еще и потому, что ты бы ринулся мстить, навеки погубив свою душу. Но сейчас убийца в Риме, он приехал для того, чтобы убивать – и значит, мы должны исполнить Божью Волю. Где-то вверху глухо громыхнуло – над Римом собирались темные тучи, кое-где даже сверкала молния, но живительный дождь все никак не мог оросить эту землю. Сухая гроза – предвестие большой беды.


– Клянусь тебе, брат, я убью его. Я вырву его черное сердце! Брат Карти похлопал по сжатому кулаку Томазино – так сжатому, что побелели костяшки пальцев. – Так нельзя. Уже за эти слова я бы наложил на тебя епитимью [69], но я не имею права этого делать. Поэтому – по возращении – покайся и прими епитимью сам, и пусть Господь будет тебе в том свидетелем. Когда ты вернешься – покайся и помолись за душу убитого тобой, ибо Господь велел возлюбить врагов своих. И с этими страшными и богохульными словами над крышей фургона снова глухо громыхнуло. В фургоне, который благодаря ватиканским номерам пользовался правом экстерриториальности и не мог быть досмотрен, имелось все необходимое. Для слежки, для прослушивания и, наконец, – для убийства. Винченцо и Онофрио вооружились старыми британскими пистолетами-пулеметами СТЭН с интегрированными глушителями. Кошмар водопроводчика, они были разработаны более шестидесяти лет назад, но до сих пор оставались одним из лучших видов оружия для городской герильи, городских партизан благодаря своей простоте и возможности очень удобно прятать их под деловой костюм с пиджаком или церковную сутану. Магазин у этих автоматов присоединялся не снизу, как у нормального оружия, а сбоку – впрочем, англичане всегда имели тягу к своеобразному, не такому, как у всех, оружию. Вместо ствола была толстая черная труба глушителя, глушитель был интегрированным и очень эффективным. В костюмах, которые надели братья, имелись вшитые крючки, на которые можно было подвесить оружие. Со сложенным прикладом оно отлично маскировалось пиджаком, выхватить, разложить приклад и примкнуть магазин – у опытного человека это занимало несколько секунд, а братья с этим оружием имели дело не раз и не два. Не счесть людей, которых они расстреляли с именем Христовым на устах. Для Томазино полагался такой же пистолет-пулемет, но он на сей раз пренебрежительно отодвинул его, взял свою старую, ободранную lupara, которую привез с собой с Сицилии. К ней у него было несколько патронов, которые он рассовал по карманам, патроны были самостоятельно снаряжены: мелкая дробь, крысиный яд и крупная соль вперемешку, типичное сицилийское «послание». С тех пор как он переехал сюда, на север, он никогда не пользовался этим оружием – но сейчас было самое время. Человек, убивший Отца, заслуживал не просто смерти – он заслуживал сицилийской расправы. Мелкая дробь покалечит, но не убьет, крупная соль доставит страдания, а крысиный яд препятствует свертываемости крови и не даст врагу остаться в живых: он скончается в страшных мучениях, и скончается не сразу, далеко не сразу. Вот это и будет расплата. Он, Томазино, выстрелит подонку в живот из обоих стволов и оставит его умирать, а сам вернется в монастырь и сотворит молитву за прощение грехов. Отец, несомненно, находящийся на небе, услышит его и поймет, что месть свершилась и его враг мертв. Да, так он и сделает… – Где этот человек? – спросил Томазино. – В пансионате. В Трастевере, слушай внимательно, я расскажу, как туда проехать. Думаю, он ненадолго в Рим – но сегодня он будет там. Трое братьев, одетых в дешевые черные костюмы с удостоверениями карабинеров в карманах, вылезли из фургона и пересели в черную «Ланчию» с миланскими номерами – она была угнана утром, номера были краденые, их свинтили с такой же машины, попавшей в аварию


и сильно разбившейся. Какое-то время, учитывая известный итальянский бардак, этого должно было хватить. Потом они бросят машину где-нибудь, где ее угонят и переправят в Триполитанию, там все ездят на угнанных. И концы – в воду. – Что с тобой? – спросил Винченцо, смотря на сжатые губы Томазино. – Почему ты не взял автомат? – Этот человек убил Отца, – процедил Томазино. – Отца из Монтемаджоре Белсито?! – Да. – Но как… – Молчи. Сделаем так: первым иду я. Ты меня подстрахуешь. Но сам не стреляй. Я хочу выстрелить в него первым, понял? – А я? – спросил Онофрио. – Я тоже хочу. – А ты крути баранку… Пресвятой Господь, и осторожнее! Черную «Ланчию» они припарковали на стоянке, развернувшись так, чтобы можно было быстро выехать со стоянки. Вышли из машины вдвоем, Онофрио остался за рулем машины с работающим двигателем. Машина – модель «Тема» – была не слишком удобной в теснине городских улиц, но Онофрио все-таки был хорошим водителем, лучшим из них троих, и можно было надеяться уйти, если все пойдет не так. Если же нет… на все божья воля. – Смотри по сторонам. Если что – звони, – Томазино указал на сотовый телефон, лежащий между сиденьями. – Я понял, брат. Господь с нами. – Да, Господь с нами. Не глуши мотор. Двое громил в черном – вестники смерти, оглядываясь, пошли по улице – искать нужный номер дома. Здесь они никогда не были. Чуть дальше на той же стоянке стояла еще одна машина – тоже «Ланчия», но не «Тема», а новенькая «Дельта Интеграле», почти раллийная машина, необычного для этой модели черного цвета, обычно ее заказывали в вишневом с типичной для гоночных «Ланчий» желто-синей полосой, проходящей через багажник и крышу. Эта машина способна была нестись по узким улочкам города со скоростью двести километров в час и даже выдерживать прыжки по лестницам, весьма распространенным в Риме. Короче говоря, трудно найти для города что-то более подходящее, чем «Дельта Интеграле». За рулем «Дельты Интеграле» сидел человек, на вид ему было никак не меньше сорока, выглядел он весьма угрожающе. Рост – под два метра, наголо бритая голова, черная куртка и джинсы, черные ботинки на толстой платформе – он выглядел, как фашист с Триполитании или еще откуда, оттуда, где толерантность не встречала у местных никакого понимания, прежде всего из-за того, что творилось вокруг. В машине был целый арсенал – пистолет-пулемет «Беретта-12», который понимающие люди считают лучшим пистолет-пулеметом в мире, полуавтоматическое ружье SPAS-12 и пистолет «Беретта-92» с глушителем. На тот маловероятный случай, если ему начнут задавать вопросы, у человека в машине было и удостоверение сотрудника SIM [70], любые вопросы снимающее. Человек этот посмотрел на припарковавшуюся неподалеку черную «Тему» и понял, что перед ним те люди, которых он и ждал. Даже не так – те люди, которых нельзя было не ожидать. Князь Воронцов, прибыв в Рим, с ходу начал задавать опасные, очень опасные вопросы не тем людям, которым нужно, и не в тех местах, где нужно. Этот город жил не столько по законам, сколько по понятиям, здесь все всё знали, но предпочитали молчать, потому что вместо торта в


говорливого могла прилететь пуля. Ватикан, как и любое крупное и богатое общественное объединение, нуждался в людях, которые бы отстаивали его интересы, причем отстаивали их с оружием в руках, в тайной войне. Конечно, была мафия, мафия отмывала деньги через банк Ватикана, но мафия была ненадежна, если поручать людям мафии убийства, рано или поздно это всплывет наружу, потому что мафию все же преследовали и страну то и дело сотрясали скандалы. А допустить, чтобы Ватикан был связан с убийствами, смерти подобно, вот почему нужно было иметь собственных исполнителей. Таких, которые не заговорят. Человек смотрел на выходящих из машины громил и напряженно размышлял. Рука его лежала на рукояти пистолета-пулемета, опустить стекло и скосить всех длинной очередью, а потом сматываться – да нет проблем. Но с другой стороны, очень важно хоть одного взять живым, кое-кому будет небезынтересно узнать, откуда приходят такие вот вестники смерти. Пока они тут трое – кого-то живым взять не удастся, тем более что эти явно не сдадутся живыми. А вот когда тут останется один водитель, можно попробовать. Человек в «Дельте Интеграле» решился – достал сотовый телефон, набрал номер пансионата. – Соедините с номером пятьсот восемь. Узнать номер пансионата – пара пустяков, номер, где остановилась нужная персона, тоже нет проблем. Человек когда-то служил под началом того, кто находился сейчас в пятьсот восьмом номере, и чувствовал себя обязанным предупредить об опасности. Пусть даже сейчас про его бывшего командира было известно, что он предал и находится в немилости Его Величества Императора Николая. – Соединяю, – послышался женский голос. Трубку взяли после первого гудка, в трубке было молчание. – Два человека только что вошли в здание, – сказал человек по-русски, – у них оружие, они пришли, чтобы вас убить, князь. Еще один – в машине, на стоянке. Черная «Ланчия». – Я понял, – отозвался телефон. Человек положил трубку. В том, что их бывший командир уйдет, сомнений почти не было. Бывшего морского диверсанта-разведчика, предупрежденного об опасности, взять почти невозможно. Тем более он видел номер и мысленно одобрил, как князь его выбрал. Он сам, доведись ему поселиться в этом пансионате, выбрал бы тот же самый номер. Теперь надо позаботиться о водителе. Он все время смотрит на дорогу… это хорошо. Человек достал из-под сиденья SPAS-12 со сложенным прикладом, начал набивать подствольный магазин патронами. Джованна, которая была племянницей владельца сего почтенного пансиона, сидела в небольшой комнатке на первом этаже, размышляя о том интересном мужчине с бледноголубыми глазами, который вселился к ним сегодня на пятый этаж, когда у входной двери звякнул колокольчик. Это значило, что кто-то пришел. – Кто это в такой час… Она точно помнила, что все постояльцы были на месте. Она вышла к небольшой конторке, за которой принимала постояльцев, – и испуганно ахнула. Двое громил стояли у самой конторки, один из них был как годовалый бычок – буквально светился изнутри силой; римский, с горбинкой нос, черные глаза, кудрявые волосы, правильное лицо, темная кожа. Понятное дело – сицилиец! От визита сицилийцев, тем более в такой поздний час, ничего хорошего ждать не стоило. Второй был поменьше, но такой же сильный. На обоих были дешевые черные деловые костюмы – и это ее успокоило, бандит вряд ли наденет такой.


– Что вам угодно, синьоры? – спросила Джованна, и голос ее предательски дрогнул. К ее удивлению, тот здоровяк, что стоял впереди, показал полицейское удостоверение. – Полиция, синьорина. Нам нужно задать несколько вопросов одному вашему постояльцу. – Какому именно? У нас все – порядочные люди, нет никаких бандитов, мы бандитов на постой не пускаем! – Светлые волосы, голубые глаза, на вид лет сорок – сорок пять, – сказал второй полицейский, – с виду крепкий, правильные черты лица. Знаком вам такой человек, синьорина? – Да, это… Джованна не вовремя спохватилась – лучше бы не говорить. В Италии общение с полицией редко заканчивалось добром. Но если заикнулась… – Но это же синьор Бааде, он немец. Он ничего такого не сделал! – Сделал или нет – решать не вам, синьорина. Вы записали его в журнал? – Да. – Покажите… Джованна достала журнал записи постояльцев, который обязан вестись в каждом гостеприимномместе. Ткнула пальцем в запись: – Вот. Все, как положено. Полицейский перевернул журнал к себе, изучил запись. – Пятый этаж? Он в номере? – Да, недавно пришел. – Проводите. И дайте запасной ключ от номера. Как и утром, Джованна пошла провожать полицейских по темной лестнице. В узком, душном пространстве страх ее усилился, она сильно сомневалась, что это полицейские. В Риме не бывает таких полицейских. Но она понимала, что сделать ничего не может. Поднявшись на пятый этаж, она повела гостей к двери, лихорадочно раздумывая, что же делать. Крикнуть? Не поможет, они ее убьют. С двумя громилами ей явно не справиться. На этаже больше никого нет, сейчас не сезон. Что же делать, что?! – Dove? – с угрозой в голосе спросил ее первый. – Qui il signor polizia, questa stanza… Первый достал из-под полы обрез, второй – какое-то странное оружие, в которое вставил сбоку что-то. Обрез – у полиции такого оружия явно не может быть. – Che cosa? – со страхом спросила Джованна. – Zitto! Здоровяк с обрезом точным движением вставил ключ в замок, второй – толкнул ее в сторону и прижал к стене локтем, держа свое оружие наготове… Как только чуть слышно щелкнул сработавший в соседней комнате замок, я понял – пора. Сейчас – или никогда. На третьей секунде я нажал на собачку замка и толкнул дверь плечом, оказываясь в темном коридоре. Видел я прекрасно – это гражданские не могут видеть в полумраке, те, кто учился диверсионной работе в Российской империи, отлично видят и при таком освещении. Как я и предполагал – один уже успел пройти в дверь и был сейчас в номере, второй стоял рядом с дверью, все его внимание было обращено опять-таки на номер, тыл свой он не прикрывал. Если бы прикрывал – шансы пятьдесят на пятьдесят, а так – девяносто девять к одному. В мою пользу. Прежде чем второй успел опомниться, я метнул подсвечник. Хорошо метнул, как копье,


всем телом – сам подсвечник тяжелый, несколько неудобный для метания, но при таком расстоянии он не успеет начать кувыркаться в воздухе. Подсвечник попал туда, куда я и хотел – в голову второго, кажется, с автоматом. Тяжелая черепно-мозговая травма, судя по звуку – не жилец без медицинской помощи. Помощь я оказывать не собирался – я рванулся вперед, с зажатым в руке осколком. Ничего не крича – это только дурак начнет орать, тот, кто вошел в номер, моментально придет в себя от этого крика. А мне этого не надо. Прыгнув, я повалил на пол девицу и тяжело раненного, уже оседавшего по стене убийцу и повалился на пол сам, уходя из дверного проема. В следующее мгновение оглушительно громыхнуло – и картечь изрешетила стену напротив дверного проема. Но меня уже там не было. Томазино – теперь уже брат Томазино – никогда не ненавидел людей, которых убивал. Более того, он родился в таком месте земли, где смерть, в том числе насильственная смерть, воспринимается как нечто обыденное. Неприятное, но все же обыденное. На Сицилии смерть живет рядом с людьми. Кровная месть длится иногда в поколениях, один раз из-за того, что двое почтенных старцев поссорились в траттории, обвиняя друг друга в жульничестве при игре в карты, месть длилась больше ста лет. Когда на Сицилии убивают человека, полагается делать вид, что он умер своей смертью. И только тогда, когда настанет пора класть гроб в могилу, старшая из плакальщиц громогласно объявляет, что покинувший сию юдоль скорби человек был убит и называет имя убийцы. Или того, кого считают убийцей. После чего старший мужчина в роду убитого подходит и молча отрезает кисточку от полотна, накрывающего гроб, что знаменует собой принятие на себя обязанности отомстить. Однажды кисточку взял шестнадцатилетний пацан, а через несколько часов ворвавшиеся в дом убийцы застрелили его за столом, когда он ужинал. Пацан был последним мужчиной в роду – и с его смертью месть сама по себе прекратилась. Finita la tragedia. Томазино рос в самой обычной крестьянской семье, не самой большой, кстати. Отец не погиб от мести, но сел в тюрьму за убийства, и Томазино с раннего детства пришлось учиться работать. Если бы не Отец, он стал бы простым крестьянином – испольщиком, работающим на феодалов. Но Отец на собственные деньги отправил его на учение к синьору Витторио, известному каменщику, мастеру по дереву, который строил и ремонтировал дома по всей Сицилии, в том числе и у богатых людей. Так Томазино приобрел уважаемую и хлебную профессию. И уважение к Отцу – а на Сицилии это значит больше, чем уважение в западном мире. Уважение на Сицилии значит, что тебя укроют от властей, что бы ты ни совершил, поделятся последним куском хлеба, убьют твоего врага, отдавая долг чести. Иначе здесь не жили. Потом Томазино и его друзья, что-то вроде бригады, с которой они на Сицилии ремонтировали дома, стали наемными убийцами, sicario на службе одной из организованных преступных группировок, сложившихся в Ватикане. Ничего такого они в этом не видели – ведь к ним пришли друзья Отца, а их просьбу они не могли не выполнить, долг следовало отдать даже мертвому. Тем более друзья Отца хорошо к ним относились, у них были и кров, и пища, и работа. А убивать… просто это было для них слишком обыденным, чтобы они задумались над тем, какие страшные преступления они совершают. Они были простыми деревенскими парнями с Сицилии, и задуматься над тем, какой круг ада ждет их, следовало бы тем кардиналам из Рима, которые отдавали приказы убивать. Ведь эти знали, что творили, отлично знали. Все казалось простым – враг, наверное, уже спит. Он войдет и выстрелит по человеку, лежащему на кровати. Посмотрит на него – и уйдет.


Ключ вошел в замок, Томазино повернул его, толкнул плечом дверь и шагнул внутрь, вскидывая обрез. Ему потребовалось две-три секунды, чтобы понять – его врага нет, он ушел. – М-м-м-м… – промычал Томазино, стараясь сдержать злобу и успокоиться. В следующее мгновение он услышал шум за спиной и понял, что враг – сзади. Он и в самом деле так хитер, как предупреждал брат Карти, он настоящий дьявол, если он смог убить Отца, мудрого и осторожного человека. Но его, Томазино, он не застанет врасплох. Развернувшись, Томазино шарахнул в дверной проем из лупары, рукоятка привычно рванула руку. Для более слабого человека это могло закончиться вывихом кисти, но Томазино был не из слабаков. Выстрел из двух стволов разом ослепил, оглушил Томазино – и он окончательно слетел с катушек. У него в кармане были патроны, но вместо того, чтобы перезарядить обрез, он с рыком кинулся в коридор, намереваясь задушить врага голыми руками. Я повернулся, чтобы встретить угрозу лицом, выставил вперед вооруженную осколком стекла руку – подняться на ноги я уже не успевал, потерял бы темп. В коридоре мерзко пахло порохом, пылью, еще какой-то гадостью. Можно было ударить врага ногой, можно было метнуть в него осколок стекла, но, поворачиваясь, я наткнулся локтем на что-то железное. И подхватил это, бросая раскровенившее руку стекло. Автомат! СТЭН, мы проходили его на уроках по изучению оружия вероятного противника. Магазин примкнут, предохранитель… Один из убийц выскочил в коридор – я поразился тому, насколько он огромен – под потолок, тяжелее меня на сорок, а то и пятьдесят килограммов. Он что-то прорычал и ринулся на меня как раз в тот момент, когда я вскинул автомат и открыл огонь. Выстрелов слышно не было, в какой-то момент мне показалось, что автомат неисправен, но он дергался в руках, выплевывая в здоровяка пулю за пулей. Он сделал шаг, потом еще один шаг, а потом обрушился на меня, на нас – всем весом, уже мертвый… Finita. Пахло кровью, порохом, потом и страхом. Я с трудом выбрался из-под мертвого здоровяка, выругавшись про себя. На самом краю – надо было сматываться отсюда и все. Игры в ковбоев до добра не доводят… На полу лежал большой фонарь, я включил его – и вот тут лежащая на полу Джованна завизжала, да так, что полицейская сирена позавидует. – Basta! Silenzio! – я дал «наполовину немке» сильную пощечину, так, что голова дернулась. – Silence! Последнее слово, сказанное по-немецки, привело ее немного в чувство, по крайней мере она перестала орать. – Silence! Silence! [71] – Du hast sie getötet! Du hast sie getötet! [72]– едва успокоившись, Джованна была на грани новой истерики. – Sie würden Sie getötet haben! Und mich! [73]– ответил я и еще раз ударил ее по щеке. – Silence! Отталкиваясь ногами, Джованна отползла в тупик коридора, забилась в угол. Увы – от этого кошмара не убежишь, бежать некуда. – Wer sind sie? Woher sind sie? [74] – Assassini! Die Mörder! [75] Один из убийц возился на полу, меня он не интересовал. Оружия у него не было, подохнет


– туда ему и дорога, выживет – когда начнет давать показания полиции, я уже буду далеко отсюда. Зашел в свою комнату, осколок стекла выкинул на улицу – больше девать некуда, а на нем – моя кровь. Пусть ищут. Кровь текла, но не сильно, на мне в основном была чужая кровь, на брюках – но деваться было некуда. Брюки были темные, а эти я выкину, как только раздобуду себе какие-нибудь другие брюки. Автомат – это и впрямь был СТЭН, причем в бесшумном варианте, такой не купишь в оружейном магазине – я наскоро протер и бросил прямо в комнате, больше он мне не нужен. Отпечатки пальцев – есть, конечно, но в номере пансионата снимать отпечатки пальцев – безнадежное дело. Собрал вещи, огляделся. Ах, да… По правилам – в каждом здании должна быть кнопка пожарной тревоги. Я вышел из комнаты, уже с кейсом, переступил через умирающего на полу боевика. Кнопка пожарной тревоги была совсем рядом, я разбил стеклышко и надавил на нее. В начале коридора, у лестницы, кто-то был. – Che cosa? [76] Голос был старческий, хриплый – в таких вот римских пансионах коротают свои дни немало стариков. – Die Feuer! Rettet euch! [77] Я сказал это по-немецки, но больше ко мне никто не приставал. – Warten Sie! [78] Я обернулся на голос Джованны, та уже встала, но выглядела как чумная. – Ты из мафии? Ты из этих… onorato societe? Да. Мафия. Лучшее прикрытие здесь. – L’uomo più intelligente che ha chiuso i denti il modo in cui la lingua, – многозначительно сказал я, – самый умный человек тот, кто зубами закрыл дорогу языку. Джованна захлопала ресницами, в глазах ее был страх. – Я вас поняла, синьор. Простите… Не оглядываясь, я шагнул на лестницу… Пожарная сигнализация – крякалка – окончательно взбаламутила и без того разбуженный громом выстрела из обреза пансион, я еле протолкался к выходу. У меня только несколько минут, чтобы уйти, раствориться в толпе. Потом – карабинеры оцепят район и уйти будет значительно труднее, у меня нет местной одежды и даже ночью я заметен на фоне толпы в своем костюме и встрепанный. Хорошо, что будет паника и неразбериха – кто-то наверняка сообщил в полицию о выстреле, сейчас вдобавок приедут еще и пожарные и будет такой кавардак! Кавардак сейчас и на выходе – постояльцы вышли из пансиона, загорелись, кое-где и открылись окна в соседних домах – итальянцы обожают лезть не в свое дело, и это мне подходит как нельзя лучше. Убийца – а третий убийца до сих пор внизу, в машине – не рискнет в меня стрелять при таком стечении народа. А если и рискнет – пусть попадет. Тем более ночью. Где меня ждут? Где «Ланчия»? Теоретически – они могут быть и сверху, и снизу, нужно выбирать, в какую сторону идти. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – головы лишишься. Так, что ли? Или наоборот? Думай… Я начал проталкиваться вниз по улице, пошел направо – просто я оттуда пришел и знал дорогу. Раздобыть бы машину… но у меня нет прав, а дороги перекроют в первую очередь, машина – не самое лучшее средство скрыться с места происшествия. Интересно – есть ли тут


общественный транспорт… ходит ли он по ночам, вот автобус был бы весьма кстати. Машины… Автомобильная стоянка… надо держаться стены… уходить тихо… кто-то все же мог сохранить бдительность в этом кавардаке. Хотя и вряд ли… – Господин Воронцов! Ваше Высокопревосходительство! Крик на русском языке едва не заставил меня броситься на землю. Справа! Справа от дороги, стоянка! Кто-то махал мне оттуда рукой. Друг или враг? Друг или враг? Друг. Потому что если бы эти гости пришли из России, то в коридоре они бы разговаривали на русском, на своем родном языке, там нечего скрывать, их никто не видит и не слышит, кроме глупой синьорины, которую они пустили бы в расход сразу после того, как убили бы меня. Но они говорили по-итальянски – значит, это были итальянцы, значит, кому-то я успел наступить на мозоль. Русский – значит, свой, может быть и по-другому, но это вряд ли. Здоровяк, одетый как бандит, махал мне рукой от поставленных в ряд друг к другу машин. Машины были поставлены плотно – проблема с парковкой была настолько острой, что за право парковаться в Риме по ночам муниципалитет брал плату, эквивалентную пятистам русским рублям. В месяц! Если бы подобное правило ввел петербургский градоначальник – в стране началась бы революция. – Идите сюда, Ваше Высокопревосходительство! – сказал этот человек, когда я подошел ближе, пытаясь рассмотреть его. – Надо уходить отсюда. У меня есть машина. Я подошел еще ближе – и тут я понял, почему голос этот был мне знаком. Черт бы все побрал, это же… – Тихон?! Лучков?! Ты? – Я, Ваше Высокопревосходительство. Тикать зараз надо… машина у меня тут, тикаем! – Поехали. Я обратил внимание на машину, стоящую у самого выезда, – черная «Ланчия Тема» – популярная здесь машина для богатых, на некоторых модификациях мотор от «Феррари». На этой – стекло боковое выбито напрочь, движок работает. – Еще один? – В багажнике. Надо ехать… карабинеры того и гляди набегут, не вырвемся. – Поехали.


22 мая 2012 года Итальянское королевство, монастырь Севернее Перуджи У Фьяно-Романо мы выскочили на первую дорогу – первая национальная автострада. Погнали с максимально допустимой здесь скоростью – сто тридцать в час. Нас то и дело обходили машины класса «Феррари», «Ламборгини» и «Биццарини» – но владельцы этих машин могли позволить себе нарваться на штраф, а мы – нет. У Орте съехали на сорок пятую… Дорога шла в горы, Итальянские Альпы. Довольно высокие, покрытые лесом. На горизонте громоздились еще более внушительные горные вершины, горы были покрыты белыми снежными шапками. Дорога была забита – в этой стороне есть популярные курорты. – Как ты меня нашел, Тихон? – спросил я, приводя себя в порядок с помощью автомобильной аптечки. Окровавленный кусок ткани, которым я замотал руку, я выбросил в окно на ходу. Штраф тысяча лир, но… пусть ищут. – Я вас не искал, Ваше Высокопревосходительство. Я искал другого человека. Вас я увидел у Палаццо ди Мадама. И понял, что вы в беде. Кровоостанавливающий карандаш остановил кровь. Но рана саднила, ранения ладони обычно очень болезненны. – Как ты это понял? – За вами следили. Вот это новость… – Я никого не заметил. – Их невозможно заметить, если ты точно не знаешь, кого ищешь. Я здесь уже пятый год и узнаю любого из них. А вы здесь – новичок. Пятый год в Риме. Интересно. Видимо, еще один попался в сети разведки. Был казаком – стал разведчиком. Удачи тебе, урядник… – Кто за мной следил? Мафия? – Кое-кто похуже, Ваше Высокопревосходительство. Намного хуже. – Язык не сломай. Можно и без титулов. – Я привык… но если вы не против, буду называть вас синьор, господин вице-адмирал. – Не против. Я теперь вообще не против… после того, что ты сделал. Если я кому и обязан жизнью – так это тебе. И уже второй раз. – Пустое, синьор. Все в руках Господа Нашего. Возблагодарите Пресвятую Богородицу, она распростерла над нами защиту и благословение свое. Я подозрительно взглянул на бывшего урядника, но ничего не сказал. После того что мы прошли в Персии – неудивительно, что человек уверовал. – Господь с нами, – сказал я, – я думал, ты на Дону, хлеб пашешь. Или в наемники пошел, в боевые эскадроны… с твоей биографией тебе-то можно… – Есть куда более важный фронт, синьор. – Куда мы едем? – В монастырь. Сами все увидите. Я там живу. Поняв, что бывший урядник и бывший мой телохранитель, который спас мне жизнь в Персии во время покушения, ничего не скажет, я переключился на другую тему. – Так все-таки, Тихон, если не мафия, так кто? Кстати, тебя как тут зовут?


– Люди зовут меня Витторио, синьор вице-адмирал. Эти люди… я думаю, что они связаны с Католической церковью. – С церковью? – Да, синьор, с церковью. Вероятно, это послушники какого-то монастыря, которые не первый раз занимаются подобными делами. Что вы сделали с теми двоими, которые пришли за вами? – Один убит. Второй, возможно, остался жив, у меня не было ни времени, ни желания проверять. Тихон кивнул, не отрывая глаз от дороги. – Это хорошо. Те, кто убивает, богохульствуя, заслуживают смерти. Третий в багажнике, как приедем – расспросим… – Зачем они пошли на это? Они следили за мной? – Нет… следили другие, они поняли, что вы что-то знаете, поняли, что вы не отступите и будете копать дальше, и решили пригласить убийц, чтобы убить вас. Узнаем… с Божьей помощью все узнаем… Последние несколько километров нам пришлось пробираться по натоптанной на горном склоне дороге. Асфальт тут когда-то был положен, но сейчас он был разбит вдребезги и его никто не чинил. Тихон управлял «Ланчией» уверенно, на скорости проходил слепые повороты, оставляя за собой тучи пыли, было видно, что он не раз и не два ездил по этой дороге и точно знает, где и на какой угол надо повернуть руль. Я даже на полураллийной машине с самоблокирующимся дифференциалом не рискнул бы ехать так по незнакомой дороге. Монастырь вырос перед нами внезапно, его ворота были сразу за одним из поворотов. Высокие, несколько метров ворота, старое, потемневшее от времени дерево, замшелый камень стен, заржавленные петли, высотой с половину человеческого роста – старинные, кованые, очень редкие. Наверху, на стенах, – явно дорожка для стражников, через равные промежутки в стенах – бойницы, чтобы можно было держать оборону. Это не выглядело монастырем в современном понимании, такие монастыри я видел на Восточных территориях, это были не только монастыри – но и военные аванпосты, не раз и не два в их крепких стенах скрывались верующие, пережидая набег исламских экстремистов. Тихон нажал на клаксон – и резкий его звук распорол благословенную тишину этого горного места. Монастырь стоял на вершине горы, и к нему просто так было не подступиться ни с одной стороны. Дверь открылась, навстречу вышел монах. В черной сутане, подпоясанный простой веревкой, как делают только самые нищенствующие католические ордена [79]. Но я заметил коечто, что простой человек вряд ли бы заметил. Прорез – на сутане сбоку. Как раз там, где обычно бывает подмышечная кобура для пистолета. Интересные тут монахи. Привратник подошел к машине, пристально вгляделся. – Да хранит тебя Господь, брат Витторио, – наконец сказал монах по-русски, – кто это с тобой? – Друг. – Русский? – Да, – ответил я за новоиспеченного брата Витторио и тоже по-русски. Удивительно, но этого простого слова, сказанного по-русски, оказалось достаточно – братпривратник отступил и махнул кому-то. Я даже уже и не удивился – не исключено, что все это время мы находились под прицелом пулемета, смотрящего на нас из одной из бойниц.


Мы въехали внутрь, в темный, поросший аккуратно скошенной травой двор. Тихон, он же брат Витторио, ехал уверенно, мы проезжали мимо небольших групп братьев, послушников, кто-то трудился, кто-то отдыхал – и у одного монаха, выглянувшего из какого-то невысокого, двухэтажного, с большим крыльцом здания, я увидел автомат Beretta ARX-160, которым не была еще перевооружена вся итальянская армия, ее получали только десантники и части первой готовности. – Нельзя открыто носить оружие, – сказал Тихон, – только ночью, и то осторожно. Мы знаем, что они могут следить с неба. – Кто они?! Что, ко всем чертям, здесь происходит?! – Немного терпения, синьор вице-адмирал, сами все поймете. Машины здесь содержались как лошади – под огромным навесом на дворе, их было намного больше, чем нужно для такого монастыря, – штук двадцать. И машины эти были не такие, какие ожидаешь встретить в монастыре. Уж в чем, в чем, а в машинах я разбираюсь. Все они, начиная от маленькой «Альфа-Ромео» и заканчивая вон той «Ламборгини 4*4», подобраны по одному принципу. Максимум незаметности и максимум мощи. Я не удивлюсь, если вон на той, с виду маленькой «Альфа-Ромео» стоит самый мощный из возможных мотор, трехлитровый, с двойным турбонаддувом, мощностью двести шестьдесят сил. Да и «Ланчия Дельта-Интеграле», на которой мы приехали, не относится к категории простых и доступных машин, это уличный боец, стритфайтер. Работая в сфере безопасности, я привык к лимузинам и огромным североамериканским внедорожникам, а вот для Италии с ее горными дорогами и узкими улочками городов – это, наверное, самый оптимальный выбор из возможных. К нам подошли трое братьев, ни у одного из них не было видно оружия, но я знал, что оно у них было, чувствовал. Просто прячут. Да и… не бывает в нормальном монастыре столько монахов примерно одного возраста… я не видел тут ни стариков, ни молящихся, ни туристов. Да, неладно что-то с этим монастырем, неладно. – Слава Богу! – сказал один из подошедших монахов. – Да, слава Богу, брат. Там, в багажнике, один из этих, забери. В трапезной осталось от завтрака? – Осталось, брат, тебе оставили… Эти не обратили на меня ни малейшего внимания. Видимо, тот, кто был впущен внутрь, априори признавался своим. – Идемте, синьор. Сюда, трапезная здесь. Потрапезуем, чем бог послал. Когда мы шли к трапезной – тому самому двухэтажному зданию внутри двора, – я не удержался и обернулся. Трое братьев, не особо церемонясь, вытаскивали из багажника «Ланчии» связанного человека… По трапезной – это если пользоваться местной терминологией, а так это столовая для личного состава части – можно много чего узнать, если знать, что смотреть. Количество посадочных мест, чистота, вольнонаемный или нет обслуживающий персонал, наличие отдельных мест для офицеров, меню. Здесь чем больше я смотрел, тем больше убеждался, что это никакой не монастырь. Старинные, темные скамьи и низкие столы – за ними неудобно сидеть, они такие, потому что в Средние века люди были намного ниже нас. Большое темное распятие на чисто выбеленной стене – распятие деревянное, и видно, что вышло оно из-под резца мастера. Раздаточное окошко не как в военной части – ты заходишь на кухню и черпаешь черпаком из котлов, ни в одной военной столовой такого нет. Чистота и порядок, типичные как для военной


части, так и для монастыря, повара тоже в сутане, в углу – как дрова – стоят два прислоненных к стене автомата, прикрытых тряпкой, никакого меню нигде не вывешено, посуда чистая, вода – только холодная, горячей нет. В те времена, когда строилось это сооружение, горячая вода изпод крана не относилась к числу обязательных удобств. Подносов не было, мы подошли к одному из котлов и зачерпнули черпаками суп. Суп был типично местный, острый и фасолевый, с какими-то овощами, очень наваристый – не суп, а почти что пюре. Хлеба к супу не было – в Италии едят не так много хлеба, потому что здесь, на этих неудобных для возделывания почвах растет немного зерна. Зерно экспортируют из Африки [80], а здесь выращивают виноград, фрукты и маслины. Суп мы съели в полном молчании, ложки были старые, не алюминиевые, а из нержавеющей стали, с каким-то вензелем. Пошли за вторым – это было мясо с приправами, хорошо, кстати, живут, на завтрак – мясное блюдо. Было и третье – морепродукты, в Италии весьма популярная вещь, профессия рыбака здесь одна из самых почитаемых. Вина никакого не было, вместо вина мы запили завтрак монастырским пивом – очень густым и сытным. Не тем, что в бутылках продают, а настоящим, живым пивом. – Мда… – сказал я, когда мы покончили с пивом, – если вы тут так завтракаете, то как же вы ужинаете? – Мы обычно не ужинаем, – сказал Тихон, – у нас трапеза бывает два раза в день, и мы держим пост. К тому же – я не ел два дня. – Почему? – удивился я. – Не хотел лишних глаз. Лучше всего, если в Риме тебя никто не видит и не слышит, если ты – невидим, как тень. Пойдемте. Выйдя из трапезной, мы перешли в другое здание, пошли по узким, темным коридорам с высокими потолками. Через равные промежутки в выбеленной стене были грубые деревянные двери, все это походило то ли на тюрьму, то ли еще на что. На тюрьму – потому что я уже был твердо уверен, что это не монастырь. Перед одной из дверей, на которой не было никакой метки, никакой таблички, Тихон остановился, постучал – и открыл ее, не дожидаясь разрешения. Сам шагнул вперед – весьма любезно с его стороны, хоть меня тут и накормили, но это не повод терять бдительность. Кабинет. Или келья – но это неважно, разница в деталях. Икона Пресвятой Богородицы в углу, перед ней горит масляная лампадка, сама икона – не меньше чем столетнего возраста, отделана медью. На столе – ноутбук последнего поколения, но провода подключения сети не видно. Керосиновая лампа – на столе. Человек, который встал навстречу нам, сильно поседел и осунулся, его было почти не узнать. Но я его узнал. – Слава Богу. – Слава Богу, – сказал и я, потрясенный тем, кого я здесь увидел, – это вы, господин генерал-лейтенант? – Уже нет, сударь. Перед вами – аббат Марк. Настоятель сей священной обители и скромный слуга Господа нашего. Да святится имя его. – Да святится имя Его, – повторил Тихон. С генералом Габриеляном Дро Аташесовичем меня познакомил Кордава, он не сидел в Тегеране, но приезжал, и не раз. Опытный контрразведчик по профессии, он служил в Главном разведывательном управлении Генерального штаба, имел самое непосредственное отношение к замирению Висленского края, его командировали туда точно так же, как и Кордаву – ко мне, в


Персию. После того как я уехал из страны – больше я ничего не слышал о генерале. Оказалось, что генерал долгое время работал в Висленском крае. И там он раскопал нечто такое, что выходило за все возможные рамки. Он не сказал, что именно он раскопал. Но это заставило его уйти из армии и стать священником. Настоящим священником. Вот только не Римской католической, а священником православной церкви. Православная церковь – совершенно особая церковь, в САСШ ее многие путают с Римской католической и удивленно спрашивают, почему эти две церкви разъединены – но тому есть глубокие причины. Причины эти – в ересях. Ереси сопровождали Римскую католическую церковь почти все время ее существования. С ними боролись, боролись очень долго, существовала Святая Инквизиция – и она внесла в жизнь Европы не смерть и мракобесие, а просвещение. Мало существует на земле столь оболганных институтов, как Святая Инквизиция. В Испании, вопреки общепринятому мнению, на кострах за все время существования Инквизиции сожгли намного меньше людей, чем только за один год в Германии. Германия буквально обезлюдела во время чисток, предпринимаемых безумными приверженцами Реформации, можно было ехать целый день и не встретить ни одной женщины – всех сожгли. То же самое – Богемия, Швейцария. Возьмите карту распространения религий, наложите на нее карту, на которой отмечены места процессов над ведьмами, – и узнаете правду. Именно Реформация, люди, поправшие Веру Христову, ответственны за массовое безумие. И даже в САСШ ведьм сжигали еще в восемнадцатом веке, причем судили ведьм ученые Гарвардского университета. В России происходили не менее страшные вещи. Раскол. Безумное внедрение Библии никонианского образца. Массовые казни, сожжения, ссылки – только в двадцатом веке удалось прекратить это безумие и вернуться к Слову Христову. Наградой нам стали Царьград и Иерусалим. В двадцатом веке стали рушиться нравственные заповеди Римской католической церкви. Папы начали выступать с покаяниями. К причастию стали допускать содомитов, а кое-где содомитов стали допускать и к служению. Стараясь угнаться за странами, давно отрекшимися от Бога, такими, как САСШ, Римская католическая церковь все увереннее шагала в пропасть всепрощенчества, оправдания греха, толерантности. Русская православная церковь, триста лет хранившая Истину Христову в преследованиях Раскола, осталась последней из мировых христианских конфессий, что решительно отвергла идею толерантности и всепрощенчества. В восемьдесят третьем году в числе прочих документов очередной Поместный Собор принял заявление, согласно которому вся территория САСШ признавалась находящейся под властью дьявола, а тогдашний президент САСШ Фолсом – еретиком, действующим волей Сатаны. С тех пор Русская православная церковь начала и не прекращала вести войну за спасение людских душ североамериканцев от сатанинской власти и ухищрений. Эта борьба велась на территории самих Североамериканских Соединенных Штатов – десятки священников каждый год ехали туда, чтобы нести заблудившимся в дьявольской тьме людям Слово Божие, учить их жить не во грехе. Их арестовывали, высылали, обвиняли в шпионаже, иногда даже убивали – но они ехали, потому что таков был их долг. Относительно Европы – никаких специальных документов по поводу Римской католической церкви не принималось. Но и экуменического общения не было, в Москве и Риме (даже не Ватикане) были небольшие представительства, только для решения каких-то текущих вопросов. Никакого обмена священниками, никаких курсов и стажировок, ничего. Однако территория, окормляемая священниками из Рима, сатанинской не признавалась. По слухам, которым я никогда не придавал значения, в составе Русской православной церкви существовал глубоко засекреченный Орден Безмолвия, призванный бороться с


проникновением сектантов, сатанистов и прочей нечисти на Русь, а также нелегально действовать за границей, искореняя зло и ересь любыми возможными способами. Любыми – это значит вообще любыми. Тем более что было кому – в монастыри, в скиты уходили те, кто сжег свою душу в Бейруте в девяносто втором, до этого – в польских рокошах, на территориях. Вот сейчас – в Персии. По сути это были здоровые еще мужики, часто и пенсию выслужившие год за два и год за три, с огромным опытом участия в локальных войнах, с привычкой к оружию. К монастырям на Дальнем Востоке не подходили не только хунхузы, беглые каторжане и прочие разбойники – по слухам, и ниндзя, японские лазутчики, предпочитали не лезть на рожон. Но я никогда не думал, что встречу в центре Европы, в Италии – полностью православный монастырь, в котором собрано до ста человек вооруженной братии как раз из таких – готовых к немедленным действиям и, судя по тому, что произошло со мной, – активно действующих, по крайней мере в Риме. Никак не ожидал, что встречу такое. Но это – было. Я сидел в келье католического монастыря, оказавшегося православным, а рядом со мной сидел человек, который дважды спас мне жизнь: тогда, в Персии, и сейчас, в Риме. А напротив меня сидел человек, который весьма ценился в контрразведочном отделении и участвовал в подавлении польского рокоша. И этот человек – тихим голосом и с глазами, полными внутренней веры и убеждения, – говорил об Апокалипсисе… – В Средние века жил некий Мишель Нострадамус, многим позже ставший известным как пророк. Интерес к его пророчествам не угасает и до сих пор, они зашифрованы, и толковать их можно довольно широко. В одном из катренов – неправильных четверостиший с пророчествами – Мишель Нострадамус написал следующее: «После смерти очень старого Папы Будет избран римлянин цветущего возраста, Его обвинят в том, что он ослабляет святой престол, Он долго продержится, его дело будет опасным». Существует и еще одно пророчество, приписываемое некоему Малахии Ирландскому, но, по мнению некоторых исследователей, относящееся к временам Средневековья. Это пророчество касается лишь пап – преемства пап на троне. Автор этого пророчества дал характеристику каждому из пап, причем очень своеобразно – кличками. По его мнению, пап будет всего лишь сто двенадцать, и позволю вам напомнить, что сейчас на троне – сто одиннадцатый папа. По мнению Малахии, или того, кто прикрылся его именем, сто десятого папу будут звать «тяжело работающее Солнце». Сто десятым папой стал кардинал из Висленского края Кароль Войтыла, которого сразу после интронизации пытались убить. Кому-то очень не нравилось, что на трон Римской католической церкви воссядет папа, который происходит из области, находящейся под управлением Русского престола. Тяжело раненный папа останется жив – но с тех пор перейдет на крайне антирусские позиции и сделает немало для дестабилизации обстановки как в самой Польше, так и в Российской империи. Не забывайте – покушение на Папу станет спусковым крючком для самого страшного рокоша в Польше за последние сто лет, унесшего десятки тысяч жизней. Сто одиннадцатый папа – ныне правящий архиепископ из Германии – назван Малахией «торжество оливковой ветви». Его избрание стало компромиссом между группировками, сложившимися в кардинальском конклаве за долгое, очень долгое время правления


предыдущего папы. Кардинал Ратцингер очень стар, он старше всех, кто когда-либо избирался папой, и его избрали в том числе и по тем соображениям, что жить ему осталось недолго, и за то время, пока он правит, можно будет договориться об избрании настоящего папы, уже на долгие годы. Последним, по мнению Малахии, на престол Святой католической церкви воссядет Петр Римлянин. Он единственный из пап, которому не просто дана кличка, но и приписано крайне зловещее предупреждение, звучит оно так: Во время последних гонений на Святом Римском престоле будет сидеть Пётр Римлянин, который будет пасти овец среди множества терзаний; по свершении чего город семи холмов будет разрушен, и Судия страшный будет судить народ свой. Конец. Страшный суд – вот что нас ждет при следующем папе, князь Воронцов. Врата ада отверзнутся – и адское воинство хлынет на землю… – Вы в своем уме? – скептически спросил я. – Вы напрасно так к этому относитесь, сударь, – сказал бывший генерал контрразведки Габриелян Дро Аташесович, а теперь неизвестно кто, – существует немало свидетельств тому, что мы стоим на самом краю. – Вы сошли с ума, друзья мои, – сказал я, – это безумие. Та война, какую вы ведете здесь, – это безумие. У нас хватает вполне даже материальных врагов, а вы ведете войну с тенями. – А кто тогда пытался вас убить? – спросил Габриелян. – Кто пытался… Я так полагаю, что мафия. Наемники. И я даже знаю, кто их мог нанять. – Мафия… Увы, это была не мафия. Я думаю, что это были монахи одного из монастырей близ Рима. Мы не раз и не два сталкивались с тем, что все, кто пытается идти против Римской церкви, против ее первосвященников, пытаются искать ответы на вопросы, которые опасно задавать вслух – умирают, и смерть их нелегка. Вы наводили в Риме справки о ком-то из князей Римской католической церкви, верно? – Нет. Аббат Марк внимательно смотрел мне в глаза, но он, генерал контрразведки, не мог уловить и тени лжи ни в моих глазах, ни в моем голосе. Хотя бы потому, что я сказал правду. – Я ищу информацию о трех родах, – я решил играть в открытую хотя бы потому, что людям, которые сидели рядом со мной и какого-то черта разыгрывали из себя служителей Господа, я был обязан жизнью, – трех дворянских родах Италии, средней знатности, но мне они интересны. – Назовите их, возможно, мы попытаемся вам помочь в ваших поисках. – Баронские роды Полети, Салези и графский – ди Марентини. Теперь уже я внимательно смотрел в глаза генерала, или аббата, или кого там, – чтобы попытаться понять, солжет он или нет при ответе. Но он и не пытался лгать. – Зачем это вам, сударь? – Это не моя тайна, я не могу раскрыть ее. Денег я предлагать не стал – это было бы оскорблением. Мы молчали – все трое, и я почти физически ощущал, как в старинной келье зловеще сгущается тишина. – Вот оно что… – наконец сказал аббат Марк. – О чем вы? – О ком, сударь. Его Преосвященство Пьетро Антонио Салези, барон Салези, граф ди Марентини, викарный кардинал Римской католической епархии. Один из самых опасных людей в Ватикане, в курии он отвечает за банк Ватикана. Мы считаем, что это – следующий понтифик. Он и приказал убить вас, сударь.


Одно из правил разведчика – никогда не клади все яйца в одну корзину. Не зацикливайся на одной версии, какой бы логичной она ни казалась. Проверяй все возможные версии, отыскивай все возможные факты, прежде чем делать выводы. Увы – в тот день я нарушил это правило, может – потому что меня только что едва не убили, может, еще почему. Но нарушил. – Не может быть. Зачем ему это? – Вам известно о фатимских пророчествах, князь? – Известно, – сказал я. – Позволю напомнить. Как известно, трем детям бедняков в местечке Фатима, Португалия, являлась сама Богородица, покровительница Святой Руси. В третий раз это явление видели сотни людей, и нет оснований сомневаться в их свидетельствах. В своих пророчествах Богородица предупреждала о войнах и ужасах, ждущих человечество, если оно отречется от Бога и свернет с Его Пути. Как известно, второе пророчество Фатимы гласит: «Вы видели ад, куда отправляются души бедных грешников. Чтобы спасти их, Бог хочет установить в мире почитание Моего Пренепорочного Сердца. Если то, что я вам скажу, будет исполнено, много душ будет спасено и настанет мирное время. Война скоро закончится. Но если люди не перестанут оскорблять Бога, начнется более худшая война при Папе Пии XI. Когда вы увидите ночь, озаренную необычным светом, знайте, что это великий знак Божий того, что Бог готов наказать мир за злодеяния посредством войны, голода и гонений на Церковь и Святейшего Отца. Чтобы предотвратить это, я пришла просить о посвящении России моему Пренепорочному Сердцу и о причащении в возмещение грехов в первую субботу месяца. Если мои просьбы будут услышаны, Россия обратится и настанет мирное время. Если нет, то она распространит свои ошибки по всему миру, вызывая войны и гонения на церковь. Добрые будут му́чимы, Святейший Отец будет много страдать, некоторые народы будут уничтожены. В конце моё Пренепорочное Сердце восторжествует. Святейший Отец посвятит Россию мне, и она обратится, и некое мирное время будет даровано миру». Известно, что страшная война состоялась, и сразу после этого в России произошла попытка мятежа против власти, против престола, против самого порядка вещей, установленного Господом, – и возглавили эту попытку безбожники, дети Сатаны во главе с психопатом Ульяновым и жидовствующим Бронштейном. Россия удержалась на краю, удержалась от крови и братоубийства – и поэтому не свершилось пророчество о войне во времена Папы Пия XI. Одному господу известно, сколь страшной могла быть эта война. Но существовало и третье Фатимское пророчество, столь страшное, что оно скрывалось Римской католической церковью от своей паствы до двухтысячного года. Говорили, что это пророчество повествует о покушении, которое свершилось в Ватикане, о смерти пап одного за другим. Но когда под давлением Ватикан все-таки открыл третье пророчество в день Нового тысячелетия, оказалось, что оно еще страшнее, чем кто-либо мог возмыслить. Это пророчество о Страшном суде. «Я пишу из послушания Тебе, мой Бог, приказавший мне сделать это через Его Высокопреосвященство епископа Лейрии и Божию Матерь.


После двух частей, которые я уже объяснила, слева от Божией Матери и немного выше мы увидели Ангела с огненным мечом в левой руке. Пылая, меч извергал языки пламени, которые могли бы сжечь всю Землю, но они затухали, касаясь великолепного сияния, которое Божия Матерь излучала навстречу им из своей правой руки. Указывая на землю своей правой рукой, Ангел закричал громким голосом: «Покайтесь, покайтесь, покайтесь!» Мы увидели в бесконечно ярком свете, что есть Бог, нечто подобное тому, как изображения людей появляются в зеркале, когда они проходят перед ним: епископа, одетого в белое, – нам показалось, что это был Святейший Отец. Там были и другие епископы, священники, верующие мужчины и женщины. Они поднимались вверх по крутой горе, на вершине которой был большой Крест из неотёсанных стволов пробкового дерева. Прежде чем попасть туда, Святейший Отец прошел через большой город, наполовину в руинах, наполовину содрогающийся. Он шел, останавливаясь, страдая от боли и горя, и молясь за души тех, трупы которых он встречал на своем пути. Достигнув вершины горы, на коленях у подножия Креста он был убит группой солдат, которые стреляли в него пулями и стрелами. И таким же образом там умерли один за другим другие епископы, священники и верующие мужчины и женщины, и различные миряне разных чинов и сословий. С обеих сторон Креста стояли два Ангела, каждый с хрустальной кропильницей в руке, в которую они собирали кровь мучеников и ею окропляли души, прокладывающие свой путь к Богу». Это пророчество, которое либеральничающий, погрязший в смертных грехах, разодранный ересями и склоками Ватикан не желает замечать и активно замалчивает, относится не к прошлому. Оно относится к будущему, князь. К нашему с вами будущему. Это – описание Страшного суда, падения Рима и всей цивилизации. Страшный суд близок. – И вы намереваетесь его не допустить?! – скептически сказал я. Если честно, я до сих пор не мог поверить, что те люди, которые служили со мной, которые окунулись в кровавую купель Тегерана, в ужасы и жестокости Персии, теперь служили Православию и более того – занимались тем, что предотвращали Страшный суд. Я был хоть и верующим человеком – на поле боя нет атеистов, – но все же не воспринимал веру так. – Да, князь, мы намереваемся его не допустить. Россия, если верить Второму Пророчеству, которому нет оснований не верить, – часовой у врат Ада. Русская православная церковь – последняя из церквей мира, которая не подменяет Истинное слово Христа словами о Христе, ересями и греховным словоблудием. Святая вера ведет нас, а война научила, что нет судьбы, кроме той, которую мы творим… Пали твердыни веры. В святых храмах венчают содомитов и занимаются содомией с невинными отроками, в Ватикане ведут себя так, как вели себя менялы, изгнанные из храма Спасителем, везде ересь, блуд и грех без раскаяния и покаяния. Мы, русские люди, прошедшие войну, – последние часовые у Врат. Пока нас не лишат дыхания, мы не отступим от них. – И по-вашему, этот… Салези ди Марентини, кардинал, – вы его идентифицировали как Петра Римлянина? – А как еще можно его идентифицировать, князь? Пьетро, викарный кардинал в Риме и Петр Римлянин – велика ли разница? Меня, конечно, можно понять. Когда человек, умеренно верующий – т. е., грубо говоря, крещеный атеист сталкивается с подобным, его естественная реакция покрутить пальцем у виска. Об этих пророчествах я вспомнил несколько лет спустя, в четырнадцатом году. Когда было


почти поздно. – Господа, вам нужна помощь в вашей борьбе? – решил я завершить недобрый и малопонятный разговор. – Если только молитвенная, сударь. Если только молитвенная. Мы вывезем вас из страны, потому что вас ищут. И будут искать дальше, так что будьте осторожны. Будьте очень осторожны. Они никогда не отступают, никогда не останавливаются на полпути, никогда не оставляют своих врагов в живых. И если вы почувствуете, что загнаны в угол – врата этого дома Божьего открыты для вас, как и для любых гонимых и преследуемых за правду. – Я благодарен, генерал, ваши люди спасли мне жизнь. Я ваш должник. Аббат Марк покачал головой: – Я больше не генерал. Да простится мне…


24 мая 2012 года САСШ, штат Виргиния База морской пехоты САСШ Куантико Управление исследований ФБР О том, что погибла Катерина, я узнал совершенно случайно. Возвращаясь из Италии частным самолетом в полностью разобранном и раздраженном состоянии, я купил в Ла Гуардии, в беспошлинной зоне, «Нью-Йорк Таймс», начал перелистывать ее в очереди на таможенный досмотр – и тут увидел на третьей полосе знакомое лицо. Прочитал короткую заметку и… едва удержался на ногах. Пресвятой Господь… – Сэр… Сэр, с вами все в порядке? Сэр, может… Молодая негритянка в форме таможенной службы САСШ и с покрашенными в рыжий цвет волосами озабоченно смотрела на меня. – Сэр, с вами… – Все в порядке… – закончил за нее я, чувствуя, как пересохло во рту, – со мной все в порядке. Помощь не нужна. – Хорошо, сэр, – проговорила она, всматриваясь в меня на случай, если я все-таки солгал и сейчас грохнусь в обморок. – У вас есть что-либо, подлежащее обложению пошлиной? – Нет, мэм. Со мной только этот кейс. И часы на руке, но я их купил давно. Вот и все, что у меня есть. – Хорошо, сэр. Если вам станет плохо, достаточно обратиться к любому сотруднику аэропорта, у нас есть медпункт и… – Благодарю, мэм, со мной все в норме. Просто я узнал очень плохую новость, и это выбило меня из колеи… Из таможенной зоны VIP-терминала я прошел в Старбакс, заказал две чашки колумбийского кофе без сахара, здесь его хорошо варят. Мне нужно было прийти в себя. Почему меня это так выбило из колеи? Сам не знаю. После встречи с Ксенией я находился в обычном после таких встреч состоянии хандры и самобичевания – Ксения, как я уже понял, неплохой энергетический вампир, высасывает досуха. После Рима и того, что там произошло, я был выбит из колеи. Так теперь еще и это. У меня ничего не было с Катериной, это была простая встреча на вечеринке, ничем не закончившаяся, да и девушка почти что годилась мне в дочери. Это если считать биологический возраст, а так я был старше ее, наверное, на миллион лет. И все-таки что-то мне подсказывало, что это все – не просто так, и это выводило меня из себя. Ее улыбка и голос, серьезный и одновременно лукавый, соблазнительный, напомнили мне… Господи, только не это. Меня же и впрямь увезут отсюда на «Скорой». Принесли кофе, я выхлебал его, не чувствуя вкуса, расплатился с официантом. Только когда официант недоуменно посмотрел на меня – я понял, чем расплатился – швейцарскими франками. – Извините… – Вообще-то, сэр, мы можем в порядке исключения… – Нет-нет. У меня есть доллары. Все нормально. Принесите мне еще две чашки того же, хорошо?


Из Старбакса я вышел в Интернет через wi-fi соединение, у меня при себе был нетбук, который позволял выходить в Интернет. Полчаса, еще три чашки колумбийского – и я знал все, что мне нужно было знать по этому делу. И даже больше. Ублюдки траханые… Летом четвертого года в автокатастрофе в центре Лондона погибла принцесса правящего королевского дома Великобритании. Она была виновна только в том, что собиралась уйти из семьи и потребовать развод. О скандальной связи ее супруга и наследника престола знал весь Лондон. Связь наследника с замужней женщиной, супругой офицера армии Его Величества, была настолько скандальной, что это бросало тень на весь институт монархии. Но то, что произошло в Лондоне в одном из тоннелей, было просто немыслимо, непредставимо нормальным человеческим умом. Это возвращало Великобританию в Средние века, когда король Генрих убивал свою жену ради того, чтобы жениться на другой, и еще раз подтверждало злодейскую сущность правящего в Британии режима. Подонки не остановились перед тем, чтобы убить мать двоих детей. Еще омерзительнее было то, что наследник, еще не похоронив толком супругу, ввел свою избранницу в Королевский дом и представил ее как свою новую супругу, при этом и британское дворянство, и церковь не осудили бесстыдство. Теперь история повторялась вновь – та же самая схема, автокатастрофа под мостом. Вероятно, вынужденная – они… черт, они каким-то образом наняли этих ублюдков негров, чтобы те изнасиловали и, возможно, убили ее в туалете Нью Эйдж Арены, – но так получилось, что я оказался на пути у этих негров. Вероятно даже, они заказали обычное изнасилование – естественно, после этого британский принц не смог бы встречаться с обесчещенной девушкой, да еще и русской. И получается, я… Ублюдки траханые. Получается, что я спас Катерину от этих негров, и они активировали запасной план. Никакого другого плана, кроме того, что у них был уже отработан, у них не было. Журналисты подняли шум… но это всего лишь журналисты. Вот только я – не журналист. И это – прямой вызов мне. Им не стоило делать это с русской, и им не стоило никаким образом втягивать в это дело меня. Они допустили ошибку, не сдали назад, когда увидели меня. И теперь за эту ошибку придется платить. Аккуратно сложив газету, я убрал ее в кейс. Затем на память набрал номер Мишо. Агента Мишо – для меня сейчас это самое главное. – Марк. Это я. Мы можем попасть сейчас в Куантико? Надо кое-что посмотреть. И захвати, пожалуйста, все базы данных, какие у нас остались с открытия Нью-Эйдж Арена. Надо кое-что прояснить. Да, это срочно. У ворот базы морской пехоты САСШ в Куантико нас ожидал агент ФБР – молодой, серьезный, в темном костюме и белой рубашке, все как полагается. У него был автомобиль «Шевроле Импала-03», и мы с удовольствием оставили автомобили под охраной ФБР на гостевой стоянке, чтобы не морочиться с обыском и пропусками. Мишо с тех пор, как перешел в частный сектор, сменил пожилой «GMC» на почти новый «BMW X5», я ездил на «Майбахе-53», взятом напрокат. И та, и другая машина в хит-листах угонщиков была на первых местах, поэтому возможность оставить машину на бесплатной, даже еще и охраняемой государством стоянке была не лишней. Сев в «Шевроле», мы поехали по базе с разрешенной скоростью тридцать миль в час. Откуда-то доносилась стрельба – автоматная и четкие одиночные щелчки выстрелов снайперских винтовок. Снайперы ФБР учились своему делу у снайперов Корпуса морской пехоты САСШ. В здании Гувера – в ФБР вообще есть много всего названного в честь директора Гувера –


нас вписали как Монтойя + 2. То есть агент Монтойя и два посетителя, это было хорошо тем, что не нужно указывать свои имена, «+2» оно и есть плюс два и не более. Каждому из нас выдали бейджи без фотографий – они означали, что передвигаться по зданию можно лишь в сопровождении сотрудника ФБР. В здании было на удивление малолюдно – экскурсий сегодня не было, а посетителей в чисто исследовательских и аналитических подразделениях никогда не бывает много. Вся проблема в таких случаях бывает в камерах. Сейчас такие времена, что подрядчики экономят на всем, в том числе и на системах видеонаблюдения – Нью Эйдж Арена не стала исключением. Совсем сэкономить не получается, наличия видеокамер требует страховщик, это сказывается на величине страхового взноса. Именно поэтому появились супердешевые камеры наблюдения – не камеры, а по сути автоматические фотоаппараты, делающие снимки с промежутком в несколько десятков секунд и отсылающие их в центральный банк данных, в режим непрерывной съемки они переходят только по команде оператора. Снимки делаются в самом плохом разрешении, сто пятьдесят, иногда даже сто точек на дюйм, и отсылаются на винчестер, на котором происходит автоматическая перезапись данных, т. е. старые снимки постоянно заменяются на новые, высвобождая тем самым дисковое пространство. Считается, что если информация с жесткого диска стерта, то она исчезла бесповоротно, на самом деле это не так, чтобы она и в самом деле исчезла бесповоротно, нужно переписать что-либо поверх нее раз двадцать. Для восстановления информации нужно специальное оборудование, именно поэтому мы обратились в Куантико. Вернее, Мишо обратился в Куантико, меня бы тут и на порог не пустили… Агент довел нас до большого, вытянутого в длину помещения, заставленного аппаратурой, одних экранов я насчитал семь штук. В помещении было очень сухо и стоял особенный, на грани восприятия гул – шум работы вентиляторов, охлаждающих системные блоки компьютеров. Всем этим богатством заведовал один человек, молодой и полностью лысый (уж не от излучения ли) с кольцом в ухе. Вероятно, он был настолько ценным сотрудником, что правила относительно внешнего вида сотрудника ФБР его не касались. Ах да, он же не выходит отсюда, не ловит преступников. Этакий местный Румпельштильцхен [81]. – Привет, Бо! – по-свойски поздоровался Мишо, заходя в комнату… Румпельштильцхен ответил на рукопожатие, покосился на меня, но Мишо не стал меня представлять. Я принял неприступный вид, какой, по моему мнению, должен быть у высокопоставленного сотрудника Минюста. Пусть думает, что хочет. Меня всегда вводил в недоумение идиотизм разведывательных служб. Точнее, кадровых разведывательных служб. Почему-то до сих пор считалось, что вершина разведывательного искусства – это внедрение нелегала в чужую страну. На этих нелегалов тратились огромные деньги из казны, не только из нашей. Господи, какие нелегалы могут быть в двадцать первом веке, когда для того, чтобы улететь из Санкт-Петербурга в Вашингтон или Берлин, надо просто сесть на самолет, перед этим немного заплатив за визу. Вот я – русский, и все знают, что я русский, я это и не скрываю. Я нанял правильного человека и благодаря этому стою сейчас в месте, куда не попадет ни один нелегал ни за что в жизни. И если речь идет об отстаивании русских интересов в Вашингтоне – спросите меня, и я на двух страницах напишу вам список лоббистских и адвокатских контор, которые, если им хорошо заплатить, пролоббируют решение о ядерном ударе по Лондону. И все это будет стоить ровно столько, сколько стоит по прейскуранту, и никакого риска – просто пришел, положил на стол чек и объяснил, что тебе нужно. В сущности, это уже делается, просто кадровые разведчики не могут работать по-другому. Не исключено, что нам удастся сделать примерно то, что сделал Петр I, превратив потешную армию в грозное войско, разбившее непобедимых шведов.


Если хочешь что-то скрыть – положи это на самое видное место. Мишо достал из кармана съемный жесткий диск, и парень скривился. – Черно-белое? – Оно самое. Восемь кадров в минуту. – Что ищем? – Я сам пока не знаю. – С этими словами Мишо достал из кармана и положил перед Румпельштильцхеном лазерный диск в упаковке без обозначения. Парень повеселел, смахнул куда-то диск. – Придется подождать. Дело долгое, и кофе у меня тут нет. Кофе из общего аппарата в коридоре, и вкус такой, как будто кто-то нассал в аппарат. – Спасибо, обойдемся… – Вот она! Это и в самом деле была Катерина. Камера запечатлела ее улыбающейся, и это опять разбередило только-только начавшую отходить боль. – Исходная точка. Отслеживай ее. – Понял… Еще через несколько кадров мы увидели того негритянского ублюдка. В руке у него был сотовый телефон, он набирал номер. – Можешь очистить? – Смеетесь? Работы хватит до конца моей жизни, это же не изображение, а дерьмо собачье. – Хорошо, крути дальше. Кадры поползли на экране, сменяя друг друга. – Стоп! – крикнул я. На очередном кадре я увидел этого самого негра, а рядом с ним – еще одного человека. Оба они не смотрели друг на друга, казалось, что они просто стояли рядом, – но я хорошо знал, что это значит. И опознал этого второго человека, – скорее не опознал, а почувствовал каким-то шестым чувством. В Белфасте мне часто приходилось иметь с ними дело. Контакт… Я резко повернулся и вышел из кабинета в тихий и пустой коридор. Не хватало воздуха, от монотонного гудения вентиляторов раскалывалась голова. Мишо выскочил следом. Как же больно… – Сэр, что с вами? – Ничего. Ничего, совершенно ничего… возьми себя в руки, придурок…ты видел этого негра. – Дариус. Тот самый, с которым вам пришлось иметь дело. – Он самый. А девчонка… – Автокатастрофа. – Мишо выполнил домашнее задание, любой агент ФБР, даже отставной – всегда знает, что происходит вокруг… – Точно. – Думаете, это Дариус? Бросьте, не тот уровень. Все, на что его хватит… – Я знаю, что больше, чем на дозу свинца, его не хватит. Обычный ублюдок. Но у него есть выходы кое на кого посерьезнее. Его надо найти и прижать хвост. Как следует прижать, чтобы получить имена. Поможешь? Какое-то время Мишо думал, в нем боролись агент ФБР, который должен задерживать убийц и сажать в тюрьму, и опытный специалист по безопасности, который нутром чуял рискованность задуманного. Агент ФБР победил.


– Ну? – Давайте вернемся в комнату. Потом съездим кое-куда еще.


Поздний вечер 24 мая 2012 года САСШ, штат Нью-Йорк, Нью-Йорк Гарлем, передовая линия постов Социальный бар Иногда просто диву даешься тому, как легко шагнуть из одной реальности в другую, из рая – в ад. Если посмотреть на карту Нью-Йорка, то рай – это, наверное, Манхэттен с его небоскребами и дорогими ресторанами. Граница рая и ада проходит по восемьдесят седьмой дороге, отделяющей Манхэттен от Бронкса, одного из самых страшных мест в этой части света. Для того чтобы попасть из рая в ад, нужно было сделать примерно сто шагов, пути обратно не существовало. Примерно с сороковых годов, когда Бронкс начал превращаться в то, чем он сейчас является, полиция Нью-Йорка установила между раем и адом стражников – систему передовых постов, прикрывающих город от того, что творилось в Бронксе. Посты эти перекрывали все основные улицы и напоминали маленькие укрепленные районы. Служба на постах считалась опасной, но почетной, каждый полицейский здесь постоянно имел при себе или «Ремингтон870» со складным прикладом и восьмиместным магазином, или автоматическую винтовку AR10, в свое время планировавшуюся к принятию на вооружение, но так и не принятую. Машины были не такими, как в Белфасте, но с таранными бамперами, бронированными дверьми и стальной вставкой между салоном и багажником, укрепленными специальной пленкой стеклами. Имелись и броневики – переделанные армейские М8 и банковские «Форды», какие обычно использует SWAT. Существовали лишь три легендарных полицейских подразделения в стране, о которых снимались фильмы, – это чикагская специальная группа детективов, лосанджелесский SWAT и нью-йоркская группа передовых постов [82]. Приближаться на «Майбахе» к Бронксу было сущим безумием, я бы рискнул при наличии автомата и гранат и… скажем, рака в последней стадии, но у меня вообще не было никакого оружия, и помирать от рака я не собирался. Оставив «Майбах» на платной стоянке, мы пересели в «БМВ» Мишо и на нем покатили по направлению к восемьдесят седьмой дороге. Я заметил, как ведет машину Мишо – он рассчитывал движение так, чтобы ни на секунду не останавливаться у светофоров. Его «Кольт» лежал между нами, на крышке бардачка со снятым предохранителем и досланным патроном в патронник. Это было единственное оружие, каким мы располагали, – но его должно было хватить, если мы не ввяжемся в совсем уж крутую заваруху. Ночью здесь становится по-настоящему страшно. То тут, то там кучкуются люди, они греются около двухсотлитровых бочек с горящим мусором – им не нужно идти на работу, они получают пособие. Тут же стоят машины, в основном старые, еще восьмидесятых годов универсалы – они семиместные, большие, и в них очень удобно жить. Встречаются и дорогие машины, типа того же «БМВ» – это наркоторговцы. Продажей наркотиков – здесь это называется «двигать камни» – занимаются либо малолетки, которых бесполезно арестовывать, либо специальные бригады. Запас дури на ночь торговли кладется в бак с мусором, на нем делается специальная отметка. Торговец сидит на корточках или на перевернутом ящике неподалеку, ему отдаешь деньги, он молча принимает их, ничего не говорит. Подходишь к баку и берешь наркотик. Где-то неподалеку тусуется ублюдок с ножом, бритвой или даже обрезом – это на случай, если обезумевший от ломки наркоман захочет отовариться бесплатно. Если


полиция и нагрянет, то ей достанется только наркотик, того, кто сидит и принимает деньги, обвинить не в чем – он не торгует, и он не такой дурак, чтобы касаться пакетов с наркотиком руками без перчаток. У каждого свой наркотик, одни торгуют кокаином, другие – дешевой синтетической дрянью, которая вырабатывается в самих САСШ и сжигает мозг за пару приемов. Крутятся тут ребята и похлеще – они обычно вооружены пистолетом-пулеметом «Мендоса» мексиканского производства, австро-венгерским «Штайром» или богемским, от которого скопированы предыдущие два. Здесь любят оружие, которое можно спрятать под одежду и которым можно управляться одной рукой, второй ведя машину. Было страшно. Мне, человеку, побывавшему в Белфасте, Бейруте, восстанавливавшему нормальную жизнь в Тегеране, здесь было страшно. Везде, где я был, нам противостояли профессионалы террора, подготовленные в лагерях, вооруженные автоматом и фугасом, заложенным в обочины дороги. Но во всех этих местах они все же оставались людьми, это были жестокие, фанатично верящие в собственную праведность, в собственную истину люди, но все же это были люди. А здесь… а здесь нас со всех сторон окружала тупая, нечеловеческая злоба, она словно грозовым облаком плыла над нашим новеньким внедорожником, катившимся по улицам Бронкса, – и стоило только кому-то крикнуть, выстрелить, подать команду – нас просто разорвали бы. Не поможет ничего, ни оружие, ни навыки – скольких ты ни убьешь перед смертью, их все равно будет больше, и конец будет один. Ужасный. – Они нас боятся… – сухо усмехнулся Мишо, – на таких тачках здесь катаются боссы. Они не знают нас, но они боятся связываться с нами. Ублюдки… Хотел бы и я в это верить. Я не большой знаток нравов русского дна – но почему-то мне кажется, что такого вот кошмара нет ни в Санкт-Петербурге, ни в Москве, ни в Варшаве. Нет такому безумию места на Русской земле! Бар мы опознали по миганию рекламы, красной и синей, ядовито яркой – это было одно из немногих мест в Гарлеме, где рисковали привлекать внимание световой рекламой по ночам. Передовой полицейский пост мы только что проехали – полицейские, сменившиеся с дежурства, останавливаются здесь, чтобы пропустить стаканчик с коллегами, которые заступают на дежурство, обменяться новостями, предупредить об опасностях, которые ждут на маршруте. У тротуара стояли целых двенадцать полицейских машин, в том числе бронированный фургончик спецподразделения, – поэтому место можно было считать безопасным. Мишо встал в ряд, рядом с полицейской патрульной «Импалой», мотор глушить не стал. – Пистолет я оставлю вам, сэр. До входа в бар я уж как-нибудь дойду. Бывший агент ФБР вышел из машины, я пересел на его место, заблокировал двери, положил пистолет себе на колени. В таких местах лучше сидеть за рулем, если дело пойдет совсем уж плохо. Мишо вернулся через десять минут, с ним шагали двое. Один явно из патрульных – здоровенный пузан, с виду неповоротливый, но с такими вот неповоротливыми патрульными надо держать ухо востро, руки у них чаще всего очень быстрые и глаз верный. Второй – невысокий, коротко стриженный, с худым, суровым, чисто выбритым лицом. Этот явно из армии, возможно, уроженец Нью-Йорка, решил после армии сделать что-то для родного города. С этим будет проще, чем с пузаном. Мишо открыл дверь со стороны пассажира, полицейские остались на тротуаре, настороженные и готовые ко всему. Здесь иначе было нельзя. – Пересядем, сэр? У парней есть машина.


– Зачем, я что, арестованный? Рядом есть бар, давайте зайдем. Я тоже здесь живу, время от времени, угощу тех, кто охраняет порядок в городе, выпивкой. Будут проблемы? Мишо пожал плечами. – Наверное, нет… В кабаке было шумно, накурено, хоть топор вешай. Музыкальный автомат, подкармливаемый монетками, извергал какие-то заунывные напевы… кажется, волынка, среди полицейских полно шотландцев и ирландцев. Суровые ребята, но их стоит уважать за то, что они делают. Если все то, что варится здесь, выплеснется на город… А ведь однажды и выплеснется. Мишо зашел первым, я за ним, следом – оба полицейских. Шум, на мгновение стихший при виде незнакомца, вновь лез в уши – очевидно, этих полицейских здесь хорошо знали и признавали их право приглашать сюда своих знакомых, пусть даже и не полицейских. Мы заняли одну из угловых кабинок, она была отгорожена от остального зала, но занавеса не было и можно было видеть, что происходит в зале. Замурзанной официантке, явно с испытательного срока, мы заказали пиво (терпеть не могу, но надо) и гамбургеры. От более крепкого офицеры отказались, а нам тем более не стоило накачиваться спиртным, находясь в Бронксе. От гамбургера я отказался, потому что знал, что принесут – истекающее жиром и холестерином трехэтажное чудище с не совсем свежей ветчиной и заветрившимся сыром. Как вы думаете, почему среди полицейских так много толстяков? Вот из-за такого вот питания. Я попросил сразу принести счет, чтобы расплатиться. – Александр Воронцов, – представился я, не называя ни моего титула, ни того, чем я сейчас занимаюсь. Полицейские не удивились – полицейские, особенно уличные, вообще никогда ничему не удивляются. Оба они сейчас строили «скучающих джентльменов» – кислая мина, равнодушный взгляд, девять из десяти нью-йоркских копов ведут себя именно так. – Детектив Ричард Стил, – представился толстяк, – а это лейтенант Митчем Ген. Это было серьезно. Детектив – значит, из отдела убийств, лейтенант – тоже оттуда. Впрочем, такие знакомые у Мишо и должны были быть, ФБР по мелочам не занимается. – Есть парень, – начал объяснять ситуацию я, – очень скверный парень. Зовут Дариус, привлекался за изнасилование пасынка. Знаете такого? Лейтенант и детектив переглянулись: – Допустим. – Мне надо с ним переговорить. В укромном месте. Без свидетелей. – О чем? – спросил детектив. – Этот парень кое-что знает. Речь идет об убийстве. Глаза лейтенанта сузились, он почуял кровь, как бладхаунд, взявший след. – Если можно, поподробнее, сэр. – Парни, да что… Я поднял руку. – Марк, они правы. Если бы я хотел с ним разобраться – я бы заплатил ублюдкам, тусующимся на улице с автоматами, чтобы в его машине сделали пару сотен лишних дырок и в нем самом заодно. Я не собираюсь его убивать, мне надо знать правду. – Не советую вам связываться с парнями на улице, сэр, – с легкой снисходительностью бывалого копа, объясняющего обычному гражданину правила выживания в Бронксе, сказал лейтенант, – эти парни не так просты. Они держатся друг за друга и ненавидят белых, их нельзя просто так нанять за деньги. Если вы просто подъедете к таким вот ребятам и предложите сделать работу за хорошие деньги – вы лишитесь денег, машины и жизни в придачу. Хотя тот же


самый Латойя с удовольствием размозжит Дариусу башку, если представится возможность. Но как только на сцене появляется белый – всей вражде конец. Я отметил про себя, что Латойя вообще-то женское имя, но черт его знает, какие тут порядки. – Итак, мистер? Я достал пакет с фотографиями из Куантико, начал выкладывать их по одной. – Изображение номер один. Узнаете? Фото пошло по рукам. – Конечно, сэр. Ублюдок собственной персоной. Это Дариус. Я выложил второе фото. – А это? – Это… – Детектив, взявший фото первым, не стесняясь почесал голову. – Кажется, я откуда-то знаю эту милашку. Вместо ответа я выложил номер «Нью-Йорк Таймс». – Я имел дело с этим ублюдком в служебном туалете зала Нью-Эйдж Арена. Эти ублюдки пошли туда, чтобы изнасиловать эту девушку. Лейтенант быстро взглянул на меня. – Это правда, парни, – вмешался Мишо, – он и еще один парень его свалили. Я сам это видел, и врезали они ему как следует. – Вместе с этим ублюдком обычно ходят еще две жертвы аборта. Вирус и Черепашка. – Я свалил и их. Мишо кивнул, подтверждая. Вперв