Issuu on Google+


© Е.А. Асеева, 2011 г. © Оформление и макет - электронное издательство "Со-Автор", 201 3 г.


Посвящается моей дочери Маргарите в день ее шестнадцатилетия.

Ляжу сама, помру, Полечу до Бога. А й, Боже мой, Боже. А у нашего Бога, Велика тревога. А й, Боже мой, Боже. (« Росы», исп. гр. «Иван Купала»)

Тяжесть… Непреодолимая тяжесть сжимает моё естество так, что нет сил кричать, нет сил плакать.… Увы, теперь это бесполезно, и, по сути, уже невозможно. Каждый миг, каждую секунду, находясь здесь, я думаю лишь об одном: зачем, зачем, я пошел по этой стеклянной лестнице?! Зачем, зачем, подверг свою сущность этому ненужному вселению?! Зачем, зачем, не послушался предостережений тех, оставленных там, в серой, безбрежной вышине?! Однако теперь путь в мой мир закрыт.… Теперь нет меня - теперь я иной… Теперь… Теперь… Что же делать теперь? Мучительны, мучительны эти мысли, они изматывают, изводят меня и не дают возможности принять решение.… Но мне необходимо чтото предпринять, а потому я вспоминаю о том, что со мной случилось, словно в этих мельчайших подробностях пережитого стараюсь найти выход, тот единственно верный путь, который у меня, быть может, еще остался…

3


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я всегда был тихим, спокойным мальчиком, юношей. Поначалу мою маму это очень радовало, потом стало беспокоить. Еще бы, ведь мой старший брат Сережка был озорным и бойким мальчуганом, он ни минуты не мог усидеть на месте, его все интересовало, волновало, он хотел все знать, все потрогать, испробовать на себе. Словом, как говорится, «жизнь в нем била ключом». Однако я был полной его противоположностью. Я мог подолгу сидеть с одной машинкой в руках, разглядывая, как ее собирали, клеили, разглядывая цвет ее колес, кузова, и задаваясь вопросом: « Почему стекла на ней не прозрачные, а серебристые?»… Вопросом, впрочем, на который мне не нужен был ответ. Когда я подрос, то так же подолгу мог сидеть или лежать с одной и той же книгой, перелистывая или перечитывая ее по нескольку раз. А еще я очень любил сидеть у закрытого окна, касаясь лбом гладкой поверхности стекла и глядеть на улицу. Окно нашей с братом комнаты выходило во двор, где бегала, кричала, шумела, играя, ребятня моего возраста и постарше.… А я, вместо того, чтобы к ним присоединиться, наблюдал за ними через стекло. Да, да, именно через стекло, чтобы непременно было закрыто окно, чтобы не долетал их веселый визг и писк… . Мне нужна была тишина и это приятное уединение… Сам себе я никогда не надоедал, поэтому не страдал от нехватки товарищей, друзей и вообще сверстников. Мама, глядя на меня, часто говорила папе: «Посмотри на

4


него, какой он все же необыкновенный ребенок. Он настолько самодостаточная личность, что никогда не устает быть один.… Обрати внимание, он даже тянется к этому уединению, к тишине. Наверное он вырастет великим ученым, и, быть может уже сейчас, в его задумчивой головке кружит какая-то необыкновенная алгебраическая формула или невероятное изобретение». Она так говорила, чтобы успокоить себя, потому что очень за меня тревожилась, страшась, что я со своим желанием уединяться, угожу прямо в психиатрическую клинику. Ведь совсем неестественно и ненормально, когда здоровый на вид мальчик ни с кем не играет, сидит в школе за партой один, ходит всегда один, на день рождения никого не приглашает, а любит, уставившись в стекло, смотреть, как неслышно кружась, летят к земле белые, лёгкие снежинки, или, часто барабаня, выбивают ритм по глади стекла крупные капли дождя.… Это неестественно и ненормально, когда здоровый на вид мальчик девяти, двенадцати, пятнадцати лет не хочет пойти попрыгать по лужам, покататься с пацанами на санках, или сходить на дискотеку в школу. И хотя врачи убеждали маму, что психически я здоров, она думала по-иному, и, думая так, страшилась за меня. Я же всегда знал, что правы врачи, а не мама… Просто я любил уединение, тишину, душевный покой. Мне нравилось наблюдать за бегающей ребятней, но так, чтобы звуки долетали до меня приглушенно, точно издалека, не раздражая моего слуха. А когда глаза уставали от активных игр мальчишек и девчонок, я поднимал свою голову, глядел на кроны деревьев, на которых нежно колыхались зеленые листы клена, и изогнутые кленовые крылатки важно потягивались вправо и влево, намереваясь обрести свободу, и отправиться в дальнее путешествие.

5


И вот так незаметно, вместе с живущей в моей душе тишиной и уединением, детство мое, такое же тихое и уединенное, полное красоты природы, которую я находил повсюду, пролетело… Я вырос, окончил школу, поступил в технологический университет на специальность « Пищевая инженерия малых предприятий». Мама ошиблась, великим ученым я не стал, и не стану.… Да и вообще сомнительно, что стану просто ученым или хотя бы плохеньким специалистом.… Ведь поступал я на эту специальность на платной основе, и уж если быть честным до конца, по знакомству. Потому что кроме странной любви к уединению, ничем другим от своих сверстников- троечников я не отличался ни в школе, ни в университете; и в голове моей не витали формулы, и изобретения: там, кроме желания побыть в тишине, ничего не жило. А учился я всегда кое-как, с тройки на вымученную четверку, и искренне радовался хоть какомунибудь зачету. По мере моего взросления, мама заметила во мне еще одну странность- это нелюбовь, или, вернее, отсутствие любви к противоположному полу.… Но я скажу откровенно, дело не в том, что мне никто не нравился, или меня не тянуло к девушкам, просто я боялся нарушить свое уединение, влюбившись и, не дай Боже, впустив в свою тишину кого-то кроме себя. А потому я не встречался с девушками, ни с какими: ни с хорошими, ни с плохими. Ни с теми, что предлагал мне мой старший, женатый и уже обремененный детьми, брат Сережка, втихую погуливающий от своей жены Иришки, ни с теми, что предлагала мне мама. - Просто я люблю тишину, покой, - в сердцах говорил я, когда мама, чуть ли не плача ,задавала глупые вопросы по поводу здоров ли я как мужчина - мне нужно

6


уединение, я люблю подумать, неторопливо прочитать книгу, стихотворение, я люблю полежать, поразмышлять. А девушка заставит меня вести ее в клуб, или на вечеринку. И тогда прощай, моя спокойная жизнь. Не надо мне этого, пойми мам. И вообще, оставь меня в покое! - Придет время влюбится и женится,- разумно говорил папа. Он очень любил смотреть по телевизору спортивные программы, и когда в квартире начинался спор или ссора, которые ,исходящим от них шумом, отвлекали его от просмотра, тоже нервничал и непременным образом старался потушить всякий гвалт, чтобы также, как и я, в тишине насладиться футболом или волейболом. - Слышишь мама, что сказал папа. - обращался я к ней и уходил в комнату, которая после женитьбы Сережки, наконец-то принадлежала мне одному, и бесшумно прикрывал за собой дверь. - Слышу, слышу, Рома, - откликалась мама из-за закрытой двери, а затем все также громко обращалась к папе. - Вова, ты бы хоть ему сказал. - Угу, скажу, но после.… После того как закончится тайм, - приглушенно отвечал отец, отмахиваясь от матери, будто от назойливой мухи. Мама уходила на кухню мыть посуду, а я ложился на свой раздвижной голубой диван, укрытый цветастым покрывалом, подкладывал под голову небольшую подушку, и, устремив взгляд на кремовые, виниловые обои, рассматривал их паутинную вязь. Я разглядывал их удивительные узоры, точно скопированные с узоров, что были на стеклах, оставленных холодной рукой, или посохом волшебного божества, в зимние морозные дни и ночи. И думал о том, что мне бы очень хотелось, больше не спорить с мамой, не ходить в этот треклятый университет,

7


не видеть этих пренеприятных рож сверстников, и обольстительных, тревожащих мою человечью плоть, лиц сверстниц. Мне мечталось лишь об одном: век вот так лежать на диване, вглядываясь в эти чудные, расписные узоры потолка, стекла и думать о тленности всего сущего… . Думать о том, что каждого из нас ждет в жизни лишь один конец – смерть.… И вовсе неизвестно, что будет там, после нее.… И вообще, есть ли что-то потом. И если мы живем, лишь для того, чтобы умереть, то в чем же тогда смысл жизни? Неужели в необходимости ежедневно поддерживать свое ненасытное нутро, и все пожирающие, завидущие глаза? Неужели, человек, лишь для того и рожден, чтобы есть, пить, вкалывать, рождать после себя такое же вечно жующе-трудящееся потомство, а в конце концов быть просто закопанным в трухлявом теле в деревянном коробке… ? Много всяких таких мыслей приходило мне в голову. Они двигались по извилинам моего мозга и души, которую я любил называть сущностью, естеством, сутью, сердцевиной, субстанцией, смотря по тому, что ощущал в данный миг жизни… . Они заставляли первый рассуждать, а второе тревожиться, но тревожиться так спокойно и мудро, словно то была не тревога, а лишь приятные ощущения.… И незаметно под такие рассуждения и тревоги я закрывал глаза и засыпал.… Очень часто я видел во сне какие-то иные, чудные миры: в них жили другие люди, деревья, травы, реки.… И небо в тех мирах было тоже другое… . Я бродил возле тех людей, в тех мирах, в тех травах и наслаждался тем, что меня не видят и не слышат… Я же, находясь в тени тех миров, мог за всем наблюдать, подглядывать. Однако когда я просыпался, то очень смутно помнил те сны. Передо мной иногда вставали

8


какие-то серые, блеклые тени тех миров, людей, деревьев, трав, рек, но они были слишком смутные, мало запоминающиеся: так, что я уже не мог и разобрать видел ли я это, или только сам себе надумал. Иногда, правда, как сквозь неясную дымку проскальзывали воспоминания, и тогда мне чудилось высокое небо янтарного цвета, и плывущие по нему белые перьевые облака, сквозь ту же неясную дымку видел я лица людей, но и лица и цвет кожи у них был иной, не такой, как у меня.Возможно, то просто были сны - глупые, нелепые сны, ничего не имеющие общего с реальностью, ничего не имеющие общего со мной. Как-то вернувшись из университета, я глянул в окно, и увидел начинающуюся грозу. Вначале откуда-то издалека стал долетать раскатистый гром. Это длилось лишь мгновение, может пару минут, но вот гром грянул совсем рядом, затем мимо окна пролетел тонкий, серебристый луч молнии, он упал, где-то во дворе дома, будто приземлившись, воткнувшись своим наконечником в землю. Я порывисто подбежал к окну и открыл его настежь! О! Разве я мог пропустить торжество природы, такую прекрасную, сверкающую грозу! Выглянув на двор, я услыхал новые мощные залпы грома, а гроза, раскидывающая в небесах молнии-стрелы, внезапно выпустила из себя с десяток огромных дождевых капель. Они вылетели из серых туч, мохнатых и похожих на бороды старцев, что были раскиданы в небесах, и с огромной скоростью упали на поверхность сухого асфальта, тотчас разбившись об его серое полотно и выкинув вверх лишь мелкие, крошечные брызги. Раздался очередной оглушающий залп грома, а затем с неба разом хлынули мелкие бисерные капли. Эти капли пошли плотной, густой стеной, поливая кругом земли, с

9


растущими на них травами, поливая асфальт, детские качели и горки, припаркованные машины.… Казалось, что в небесах открыли кран с огромным напором воды, и теперь никак не могли закрыть его или просто не хотели. Вскоре асфальт переполнился водой, и потоки ручейков стали пробивать себе путь к земле, которая была более, ненасытной, чем асфальтное покрытие, и могла выпить намного больше звенящей воды. А в серых, грозовых тучах не прекращало громыхать, и тот, кто гремел, не забывал посылать серебристые молнии. Увлеченный этим прекрасным, шумным видом могущества природы, это, кстати, был тот единственный шум, который я очень любил слушать и наблюдать… Я сел на подоконник и залюбовался. Нежданно громыхнуло совсем близко, возле меня или моего окна и немедля, ярко блеснула серебристым сиянием молния, и увидел я, как мигающая ее поверхность пронеслась в воздухе, а миг спустя тонкий заостренный конец ударил меня в грудь, прямо в середину трикотажной, зеленой майки. И лишь молния поразила меня в грудь, я почувствовал страшную боль в области сердца, тело мое будто обдали жаром, голова мгновенно закружилась, глаза закрылись, и я тяжело сполз с подоконника, рухнув на пол.

10


ГЛАВА ВТОРАЯ

Прошло немного времени, а затем я увидел себя со стороны… Мое молодое, немного полноватое, с небольшим выпирающим животиком тело, лежало теперь на полу в комнате, и подергивалось так страшно, что, испугавшись, я закричал. И только теперь, когда попытался закричать, понял, что нахожусь не в нем, а рядом с ним. В страхе я смотрел на свое тело, которое лежало, упираясь головой в стену, и дергалось: оно было какого-то неприятного черного цвета.… И не только грудь, но и руки, и шея, и живот. Та самая зеленая майка и вовсе испарилась: лишь на руках и на полу лежали черные куски ткани. Мои густые, светло-русые волосы, тоже пострадали и обгорели почти до макушки, как, впрочем, и брови; а лицо с угловатым подбородком, большим носом и широкими губами было обсыпано черной, мелкой, пуховой сажей. Веки мои, лишенные теперь ресниц, плотно прикрывали глаза и еле заметно вздрагивали. « Умер! » - подумал я и оглядел то, что теперь думало и стояло рядом с телом. То, что теперь думало и чувствовало, было прозрачного цвета, без рук и, похоже, без ног.… Казалось на меня надели длинное больничное белье, то самое, какое одевают в психушке, связывая, завертывая буйнопомешанных. Только это белье было не белого цвета, а прозрачное, едва очерчивающее края моего, уж и не знаю, как это назвать правильней, тела. Честно сказать, вначале я даже не мог разобраться есть ли у этой сущности, естества, сути, сердцевины, субстанции глаза? Однако я видел! Есть ли рот, нос? Но

11


вроде, что-то открывалось.… А вскоре я смог разглядеть прозрачный край своего широкого носа. И даже, как оказалось, я слышал звук- звук шумящего за окном дождя, правда уже без грома и рассекающих небо молний. Вдруг позади меня, что-то тихо скрипнуло так, словно приоткрыли дверь, укрепленную на тугих, трескучих петлях. Я оглянулся и увидел стеклянную лестницу с широкими ступенями, ограненную с одной стороны изящными, также из стекла перилами. Лестница, извиваясь вроде лабиринта, уходила куда-то вверх, точно в потолок, но на самом деле в серую даль. Тихо- тихо позвякивала лестница, и казалось, что едва ощутимо соприкасаются друг с другом хрустальные бокалы.… И чудилось мне в этом звуке настойчивое приглашение. « Умер! » - вновь повторил я, и, повернувшись, глянул с обидой и болью на свое тело, которое хоть и почернело, хоть и вздрагивало, но продолжало обрывисто, будто захлебываясь водой, дышать, а следовательно, все же было живо. « Нет, жив! » - облегченно выдохнул я. Мне было известно, что в квартире кроме меня были еще папа и мама, и, они обязательно придут мне на помощь, услышав или увидев, что со мной произошло. А потому я опять развернулся к лестнице, обдумывая остаться ли здесь, подле моего тела, или, пока есть такая возможность, сходить и посмотреть, что там на той лестнице и куда она ведет. Еще миг я медлил, тревожно озираясь, и возмущаясь бездействию родителей, а потом, все же решившись, ступил тем, что было у меня вместо ног, на первую ступеньку. И тотчас мой длинный наряд, похожий на больничное белье, оканчивающийся у пола, укоротился: из-под него выступили мои толстоватые, короткие ноги,

12


правда того же прозрачного цвета. Потом от наряда отделились мои прозрачные руки, такие же толстоватые и короткие. Пара секунд и больничное белье полностью пропало, уступив место моему телу с таким же, как и у живой плоти, выпученным вперед животиком и со складкой под угловатым подбородком. У меня, к моему же удивлению, стали проглядывать тонкие, белые волосы, обильно покрывающие грудь, плечи, руки и ноги.… На моем прозрачном теле они выглядели заметней и темней. Вообще, пришел я к выводу, что теперь моя сущность полностью соответствовала моему телу, тому самому, что лежало на полу, всеми силами стараясь выжить. Я сделал еще один шаг, ступив ногой на следующую ступеньку, и вновь обернулся: мое тело все еще подергивалось, однако теперь оно стало как-то ровнее и спокойнее дышать. «Ну, где же вы, в самом деле! » - возмущенно сказал я, обращаясь к родителям, которые не очень-то спешили прийти мне на помощь, будто не слышали или не чувствовали того, что со мной произошло. Я бросил взгляд на межкомнатную дверь, что отгораживала меня от всего иного, и увидел, как она резко открылась, и на пороге комнаты появилась перепуганная мама, которая громко закричала. А я, облегченно вздохнув, двинулся по лестнице, которая стала делаться все круче и круче, и, казавшийся оттуда снизу извилистым, лабиринт стал теперь ничем иным, как вертикально уходящими вверх ступенями, утопающими в неясной серости. По мере моего подъема, а это всего лишь пара ступеней, очертания моей комнаты исчезли, и, глянув назад, я уже видел шиферную крышу трехэтажного дома, в котором находилась наша квартира, видел двор и белокрасную машину скорой помощи, что заезжала с проезжей

13


части. Теперь я успокоенно улыбнулся, понимая, что приехавшие врачи помогут мне, а потому время моего пребывания на этой необыкновенной лестнице ограничено и если я хочу посмотреть, куда она ведет, мне надо поторопиться. Я сделал торопливый шаг вперед, тело мое покачнулось, а нога, чуть не съехала вниз по гладкой поверхности стеклянной ступеньки, словно намереваясь повалить меня, и, чтобы не упасть, я поспешно схватился рукой за резные перила, с широкими поручнями и вертикальными спирально- закрученными балясинами. Удержавшись, я оперся о ступеньку двумя ногами, выпрямился, испуганно переводя дух. Потом обратил внимание на гладь стеклянных поручней, украшенных огромными, почти в половину ладони, желтыми камнями, напоминающими пауков с растопыренными в разные стороны ножками, маленькими, черными глазками крупинками (два из которых были, очень хорошо видны и ярко переливались) да чудными коричневыми полосками на брюшке. Протянув палец правой руки, я провел по брюшку паучка, а тот внезапно ожил, зашевелил своими длинными ножками, и выстрелил из конца своего брюшка прямо в меня тончайшей, кремовой, липкой паутинкой. И хотя я поспешно убрал от него руку, а он сейчас же замер, вроде как умер, но паутинка, выпущенная им, все же достигла моего указательного пальца, и, упав на него сверху, мгновенно опутала его, оплела. Прямо на глазах, мой палец, как-то неестественно похудел и удлинился, а после и совсем сменил цвет, превратившись в нежнокремовый. Глядя на такое превращение, я онемел и испугался, еще бы ведь теперь мой палец был почти на треть длиннее, чем мой средний и был он какой-то странной формы, будто заостренный на конце.

14


« Надо же… ,» - задумчиво выдохнул я и покачал головой потому, что меня такой палец совсем не устраивал. Благоразумно убрав свою руку с длиннющим пальцем в сторону, стараясь больше не оступаться и не касаться этих поглядывающих на меня пауков, я двинулся дальше вверх по лестнице. Позади меня, впереди и с боков парила какая-то серость, она словно широченные лучи солнца выбивалась из какого-то далекого источника, и, долетая до меня, укрывала и лестницу, и ступени, и меня своим тусклым цветом. И если позади меня лучи падали кусками или бликами, то передо мной они ложились размашистыми полосами. Да и сами эти лучи, низвергающиеся из вышины, хотя и были бледно- серыми, но окаймлялись по краям тонкой линией иного цвета. И те цвета поражали мой взгляд своей насыщенностью и какойто другой, не схожей с нашим миром, цветовой гаммой, хотя отдаленно они напоминали фиолетовые, голубые, зеленые и синие цвета. Окантовка луча сияла лишь одним цветом с определенным оттенком, не схожим с цветами других окантовок. Ступени, по которым я поднимался, были очень крутыми и широкими, а их края, точно лезвие ножа, казались необычайно острыми. И, подымаясь наверх, я все время опасался поранить стопу, наступив на край ступени… Хотя , наверное, я зря тревожился. Разве может прозрачная сущность, обрезаться? Однако после того, что случилось с пальцем, я стал осторожней. В воздухе, который я не мог вдыхать, но который присутствовал в этих серых лучах потому, как переносил запахи, стоял очень нежный цветочный аромат: так пахнет в мае цветущая сирень. А из звуков я улавливал лишь негромкое биение сердца… Моего сердца. Я услышал его, как только

15


пропали позади меня крыши домов, и исчез, погаснув в серости, мой город, мой мир. Поначалу я не мог понять, что это за звук, но потом догадался, что это биение сердца. Тихое такое, с огромными пропусками, со сбивчивым ритмом… Но я был очень рад и этому прерывистому стуку, и ни секунды не сомневался, что это мое сердце, и почему-то казалось мне, оно звало меня или говорило мне, чтобы я не задерживался, и возвращался скорей… Вскоре я приблизился к источнику, который выплескивал те самые серые с необычной окантовкой лучи. Когда я подошел ближе, серость и лучи поблекли, яркие края окантовки исчезли… А когда я шагнул на очередную ступеньку, оказавшуюся последней на лестнице, то увидел, что на ней стоит небольшой фонарь. Такой, каким раньше освещали улицы городов, и чьи рисунки я видел в иллюстрациях книг. Фонарь был большой, со стеклянными окошками, вставленными в черный, железный корпус, похожий по форме на цилиндр с укрепленным на нем, словно крыша, остроконечным кубом. Там вместо огарка, питаемого маслом, находилась цилиндрическая стеклянная лампочка, внутри которой сидел желтый паук. Он был похож на тех пауков, что находились в поручнях перил, да только брюшко его было не в коричневую, а в серую полоску. Паук был тоже крупный, а лампочка, в каковой он сидел, огромная. Паучок крепко цеплялся кончиками лапок за тонкое стекло лампочки и переставлял их, переползая то вверх, то вниз, а потом мгновенно поджимал ножки и падал в основание лампочки.. Наверное, от этих его движений и падений и менялся свет окантовки лучей. Однако стоило мне остановиться возле фонаря и присесть на корточки, начав рассматривать его, как паук тотчас прекратил всякие движения и уставился на меня

16


своими глазами, которых у него было очень много. И мне вдруг показалось, что в его глазках, маленьких, черненьких, кругленьких, похожих на крупинки проса, промелькнул страх и ужас. Но то было лишь мое ощущение… . Может, то мне лишь показалось! Еще миг я разглядывал этот чудной фонарь, который хоть и озарял пространство кругом, но уже не разбрасывал серые лучи, вроде как достигнув поставленной цели. Еще миг я вглядывался в паука, и его необыкновенные глазки, а после, поднявшись, переступив через фонарь, оперся ногами обо что-то совсем иное, ничего не имеющее общего со стеклом. Я опустил голову и глянул на то, что теперь находилось под моими ногами… Оказывается, там была узенькая дорожка, посыпанная мелкими камушками, похожими на гальку или битый ракушечник. Удивленно осмотрев дорожку, я неспешно тронулся по ней. Теперь перед моим взором стелилась какая-то голубоватая полоса, будто там, на большом от меня удалении, край голубого неба сходился с краем земли, поросшей зелеными травами, и образовывал эту парящую, прикрытую дымкой даль. И чудилось, что до нее мне не скоро добраться. Но стоило сделать по дорожке лишь несколько шагов, как заоблачная, голубовато-зеленая даль мгновенно приблизилась и заполнила своей бледной голубизной небо, и такой же невзрачной зеленью землю. Еще шаг и я оказался в лесу… В том лесу росли не просто высокие, а прямо-таки высоченные деревья… Деревья- гиганты, с громадными стволами, которые не то, чтобы обхватить, а не скоро то и обойдёшь. Кроны этих великанов были так густы, что укрыли массой своих веток и листвы небо, а потому внизу, там где я шел, было мрачно и тускло. Какая-то серость обитала в этом лесу, точно он

17


умер, этот лес… Или умирал… . Рассматривая его, я не видел в нем ни одной какой-либо яркой краски, в которую был бы раскрашен цветок, листик, ствол… Если тут и были цвета то, все бледные, выцветшие, линялые. Зато поражала мой взор мощь этого леса, его гигантских корней, похожих на угловатые, сплющенные спины хамелеонов, с острыми рядами наростов, ползущих по земле и поддерживающих гладкие с зеленоватой корой стволы деревьев. Сами стволы были покрыты длинными и тонкими колючками, огромными серыми цветами, редкостной формы фруктами, опутаны лианами, папоротниками и лишайниками. Их стебли образовывали переплетенную массу со здоровущими узлами, петлями. Их длинные воздушные корни достигали почвы какого-то почти черного цвета и крепко впивались в нее. И земля та была покрыта не только хамелеонскими корнями деревьев, но и полями высоких мхов, поломанными ветками, опавшей листвой и поваленными стволами деревьев. Оглядывая этот лес, я почему-то пришел к мысли, что здесь совсем недавно прошел дождь, потому как в некоторых местах образовались большие, похожие на болотца, лужи. И если бы не дорожка, посыпанная серой, мелкой галькой, словно прорубленная в лесу и освобожденная для прохода, вряд ли бы я смог пройти здесь. Меня поражал этот великолепный лес, его необычайная и ни с чем не сравнимая сила… Однако меня поражала не только эта природная мощь, в которой отсутствовали яркие цвета, не только отсутствие запаха, но и то, что в лесу было очень тихо… Очень тихо… В этом лесу властвовала тишина, и там, в высоких кронах, где по моему мнению должны были жить звери и птицы, насекомые и пресмыкающиеся было тихо: не раздавалось

18


ни то, чтобы шума, крика или визга, не слышалось даже шороха: точно там, в вышине отсутствовал даже легчайший порыв ветерка. Правда, один раз я услышал какую-то гортанную тихую песню птицы. Эта песня прилетела оттуда, откуда я пришел. Она принесла с собой болезненную тревогу и, казалось, коснувшись моего слуха, пыталась что-то мне поведать. Я тотчас остановился и оглянулся, но ни слов той песни, ни самого напева, более не услышал.… Может это мне просто почудилось, подумал я… Однако стоило мне остановиться, замереть и оглянуться, как немедленно с деревьев посыпались листья, будто их кто-то там наверху разом смахнул с ветвей. Листья кружились в воздухе и медленно опускались на землю, корни, мхи и ветки, при этом как-то странно облетая дорожку, на которой я стоял. Это были огромные листья, очень толстые и с гладкой поверхностью, но их цвет был линяло-зеленоватым. И все же я не мог отвести взгляда от этих дивно парящих листьев, мне казалось, что я попал в сказочный мир, который, к несчастью, не успели разукрасить, а лишь бросили в него почти прозрачные цвета красок. Неторопливой поступью я двинулся дальше. И вскоре около меня пролетела огромная кремовая стрекоза. Она была почти прозрачная, точно как моя сущность теперь, а ее здоровущие крылья взмахивали с легкостью и совсем бесшумно. Стрекоза секунду покружила над моей головой, так и не издав не единого звука, точно тоже была сущностью вроде меня, а потом направила свой полет в массу переплетенных лиан и лишайников, что опутывали стволы и промежутки между деревьями соседями. Каменистая дорожка, по которой я шел, все время виляла то вправо, то влево, также как и корни деревьев, и

19


вела меня в глубину леса. Внезапно за очередным поворотом я увидел небольшой просвет, так, словно раздвинулись деревья, образовав в этом месте поляну, поросшую невысокой травой. На этой поляне ровной и овальной формы, огороженной деревьями великанами, находился большой, деревянный сруб, сложенный из стволов молодых деревьев. Крыша этого сруба была крыта деревянными жердями, плотно подогнанными друг к другу. Из крыши дома выходила труба, закопченная так, что разобрать к какому она цвету относится, было невозможно. Прямо на меня смотрели два небольших окошка, изнутри занавешенные короткими серыми занавесками. Как раз между этими окошками находилась невысокая, узкая, деревянная дверь, с загнутой наподобие полукруга ручкой. Низкое крыльцо и две широкие ступени вели к двери. Я стал озираться, рассматривая теперь саму поляну, где было значительно светлее, чем в лесу, однако яркие цвета здесь также отсутствовали. Посмотрев на освобожденное от веток и густой листвы небо, я увидел его серо-белую гладь, а на нем такое же бледное, круглое светило, лениво взирающее на меня и, также лениво или безразлично освещающее этот кусочек леса. Рядом с домом в небольшом пне, который совсем недавно еще являлся деревом, был воткнут топор. И топор тот был большущим. Его топорище достигало в длину полтора метра, а железко блестящее, серебристого цвета, было очень гладким, без единой царапины, щербинки, вроде как им никогда и не рубили. Впрочем, около пенька лежали аккуратно сложенные в стопочку разрубленные надвое поленца… Бледно- зеленая трава возле пенька была примята и усыпана мелкими щепками, верно тут не раз уже рубили. А когда я перевел

20


взгляд и посмотрел на дом, то увидел, что из закопченной трубы идет еле заметный дымок, наверно я не смог его сразу разглядеть из-за стоящей кругом блеклости и серости. « Уходи! Уходи! Уходи! »- неожиданно пронеслось позади меня, и где-то в той непроглядной серости неба блеснула серебристая молния, похожая на ту, что ударила меня в грудь. Увидев молнию и услышав тот зов, я было подался назад, чтобы поскорее убежать и вернуться к себе в мир, к своему телу, а моя прозрачная субстанция испуганно содрогнулась. Но потом я остановил движение своей сущности и сам себе напомнил, что сейчас я не в теле и вряд ли мне что-то может грозить, ведь не то, чтобы убить, но даже увидеть меня невозможно. Теперь я вроде как призрак… А раз так, то чего мне бояться… Я столько прошел уже, и вот когда сейчас дошел до цели и могу увидеть того, кто живет в этом чудном мире, неужели струхну, как это я делал всегда, и убегу. "В конце концов, домыслил я, - нос мне однозначно никто не разобьет… Ха...ха, - даже рассмеялся я, чтобы себя подбодрить. Потому что в него трудно будет попасть". И сейчас же я перестал дрожать и страшиться. И, хотя в серо-белом небе я увидел новую тонкую молнию, которая начертала своим белесоватым серебром слово «Уходи», я решил не внять этому совету и непременно продолжить свои исследования до конца и войти в дом. А чтобы не тревожить себя пустыми ,как мне казалось, страхами, я уставился взглядом на дверную деревянную ручку. Неспешно ступал я своими прозрачными стопами на траву, и, не ощущая ни ее мягкости, ни жесткости, ни тепла, ни холода, словно в ней не было жизни, и она была, как та галька на дорожке, мертва, направился к двери.

21


Подойдя к дому, я поднялся по ступеням, и, ступив на крыльцо, остановился. Затем осторожно протянул руку, взялся за округлую ручку, однако моя ладонь, с длиннющим указательным пальцем, прошла сквозь неё.… Это меня ужасно порадовало, и я вновь ощутил в себе необыкновенные качества присущие призракам, теням и привидениям. Подумав о том, как могу я вот прямо сейчас, пройти сквозь дверь, а потом негромким уханьем напугать жителей этого дома, я засмеялся. И, что же? Как лучше их напугать: войдя через дверь или через стену, обдумывал я и представлял их испуганные лица. Но потом во мне сказалось мое благоразумие, присущее с детства, и я решил не пугать людей живущих в этом доме, и войти в него как положено через дверь, хотя вернее будет сказать, сквозь дверь. Тогда я опустил руку вниз, и широко шагнув сквозь дверь сруба, оказался внутри дома.

22


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Войдя в дом, я очутился в большой просторной комнате. Передо мной, в середине комнаты, находилось кресло с высокой округлой спинкой, обтянутой черной кожей, и я заметил, что в нем кто-то сидит, потому как оттуда выглядывала голова человека с темными волосами. Кресло стояло как раз напротив широкого каменного камина, прикрытого резной, чеканной дверцей, через которую можно было рассмотреть и сам камин и почти прогоревшие в нем остатки дров. Они, превратившиеся в угли, все еще поблескивали лоскутами пламени и, изредка выбрасывающимися вверх, тусклыми искорками. Справа от камина высилась небольшая стопочка аккуратно сложенных дров, а прямо на железной, окаймляющей камин, глади пола лежала черная с закругленным концом кочерга. Я повернул голову направо и увидел там простой деревянный стол круглой формы, опирающийся на одну толстую ножку, и со стороны напоминающий огромный гриб. Поверхность стола была гладкой, будто покрытой лаком, оттого её полотно, несмотря на парящую внутри дома тусклость и серость, казалось каким-то блестящим, и также как железко топора, не имело трещинок, царапинок или щербинок. Посередине стола поместился невысокий серебряный подсвечник, выполненный в форме усеченного цветка лилии, в который была вставлена колба из серого узорчатого стекла, откуда едва выглядывала оплавленная свеча. Рядом с этим подсвечником стоял бронзовый чайник, пузатый и покрытый толстым слоем черной копоти, с острым, длинным носиком, и бело-серая чашка.

23


С другой стороны от камина в комнате находился небольшой кожаный диван с деревянными ручками. Он стоял прямо под окном, и сверху на нем лежали две подушки в линялых наволочках, а напротив дивана помещался книжный шкаф. Это был массивный шкаф с двумя стеклянными дверцами. Я бесшумно шагнул влево и вгляделся в книги: они были покрыты толстым слоем пыли… Но даже через нее, даже через стекло, не менее пыльное, смог я разглядеть фамилии писателей и поэтов: Достоевский, Толстой, Гоголь, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов… Был там и Островский, и Чехов, и даже Есенин, Булгаков. Мелькнули передо мной томики Шекспира, Гете, Байрона, словом все то, что я так любил по множеству раз задумчиво перелистывать и перечитывать. А еще я видел обложки книг на английском, немецком, французском, и на каких-то иных, неведомых мне языках… . Часть книг имела явно современный переплет. Другие же, потертые и обтрепанные, выглядели такими потасканными, что сложно было разобрать изображены ли на них буквы, слова, руны или иероглифы. Какое-то время я еще стоял неподвижно, разглядывая книги, затем бревенчатые стены дома, деревянный гладкий пол, также как и стол, покрытый лаком, подбитый такими же ровными, струганными досками потолок. Прошло немного времени, но тот, кто сидел в кресле не подавал никаких признаков жизни и потому я боязливо и неторопливо двинулся к креслу, и, обойдя его по кругу, заглянул в лицо того, кто здесь жил. Как только я посмотрел в лицо этого человека, то первое о чем подумал, что передо мной не человек, а какое-то существо.… Но чем дольше я вглядывался в него,

24


тем больше приходил к мысли, что все же это существо ближе к человеку, ко мне.… Хотя очень отдаленно оно напоминало паука.… Наверное, тем, что было какое-то непропорциональное. Уж слишком длинными были у него руки и ноги, да и само тело его по форме больше походило на тело паука. Только у этого существа голова была все же, в отличие от паука, отделена от тела, хотя тоже довольно странной формы.... У существа была округло-приплюснутая голова, на каковой поместилось лицо, немного выпирающее вперед как раз там, где должен быть нос. Впрочем, у существа носа не было, а вместо него находились два углубления, прикрытых сверху тонкими загнутыми, и похожими на червей, гладкими наростами, едва колеблющимися от дыхания. Его глаза были плотно закрыты веками, поросшими короткими, щетинистыми ресничками. Выступающие вперед скулы придавали лицу какой-то злобный вид, а утопающий, точно прижатый к шее подбородок, казался врастающим в нее, и делал существо ужасно некрасивым, можно сказать даже уродливым. Зато рот его почти ничем не отличался от человеческого, и был окаймлен двумя толстыми, широкими губами. Уши также были схожи с моими, только размер их был немного больше. Цвет лица и кожи у существа оказался бледнокремовым, а волосы на голове коричневыми, но в связи с неяркостью красок было сложно понять темно-коричневые они, или, все же, черные. Однако хорошо просматривалась их длина - почти до плеч и гладкость, будто их только что смазали гелем. У существа были не только длинными ноги и руки, он и сам был высоким и рост его без сомнения превышал два метра. На длинных, узких кистях, вроде как обрубленных с двух сторон, поместилось по пять пальцев,

25


таких же вытянутых, тонких, заостренных и без ногтей, а ноги заканчивались удлиненными, неширокими стопами, размера примерно пятидесятого . Существо было одето в кремовую рубашку, как мне показалось очень замызганную, и, по-видимому, давно не стиранную и такого же цвета брюки, будто никогда не глаженные. Штанины на брюках, небрежно подвернутые до колена, являли голые икры без всяких признаков волосатости, да, впрочем, как и на голове. У него более нигде не росли волосы, и даже не было бровей, а кожа чудилась очень гладкой. Я стоял молча, с интересом разглядывая иную жизнь, когда внезапно рот существа приоткрылся и тихо выдохнул: « Иди… . иди ко мне… соединись со мной… » В ужасе я отпрянул назад, содрогнулся всем своим естеством и даже открыл рот, чтобы закричать, но кроме ох! ничего не смог исторгнуть. А потом я вспомнил то предупреждение в серо-белом небе, и даже захотел уйти, не рисковать, но почему-то задержался. Задержался, подумал, и так вдруг захотелось мне нырнуть в это тело и ощутить себя этим другим, иным существом из чужого мира. Лишь мгновение я колебался… Лишь мгновение я обдумывал – шагнуть или уйти.… И когда существо порывисто вздохнуло и его загнутые наросты на носу закачались из стороны в сторону, я шагнул ближе к этому телу и почти коснулся своим животом выставленных им вперед коленок. Затем я широко расставил руки в стороны и оттолкнувшись ногами от пола прыгнул так, чтобы непременно попасть своей головой в голову того существа. Перед глазами проплыли тягучие морские волны, они подхватили мою суть и повлекли за собой в

26


безбрежную пропасть голубых вселенских вод. Перед глазами пролетели крупные пузыри воздуха, мгновение и воды надо мной разошлись, последний пузырь воздуха иссяк, будто втянулся сам в себя: я открыл глаза и увидел камин, а в нем, считай, прогоревшие остатки дров. Я протянул руку вперед, и, немного подавшись своим телом, дотянулся до разрубленного поленца, а, взяв его, крепко обхватил пальцами, и, оторвав от стопки, поглядел на свои руки.… Только сейчас понял я, что яркость красок увеличилась, словно у меня во сто крат улучшилось зрение или теперь вернулась вся цветовая гамма. Цвет кожи мой оказался не кремовым, а смуглым немного более темным, чем был у меня в мире, откуда явился я. Пальцы на самом деле не были заостренными, и на них просматривались прозрачные ногти, только более твердые похожие на рыбные чешуйки. Брюки мои чистые, также как и рубашка, не были мятыми, а наоборот казались только, что поглаженными, на штанинах даже виднелись тонкие, острые стрелки.… И белье мое нежно пахло сиренью так, словно его недавно стирали мылом или порошком с добавлением этого цветочного экстракта. Оглядев себя, я протянул правую руку, взял с пола кочергу и ее закругленным концом приоткрыл железную дверцу, та тихо заскрипев, открылась вправо и я, даже не поднимаясь с кресла, подкинул туда сжимаемое мной поленце.… Затем еще два.… Прикрыв дверцу кочергой, и положив ее на прежнее место, я решил подняться, и, опираясь ладонями о деревянные ручки кресла, встал. В первый миг у меня немного закружилась голова, однако я сделал глубокий вздох, и поток воздуха, вошедший в меня, наполнил мою грудь и тело необходимым мне кислородом или еще чем-то тем, что вдыхало то существо и, что давало ему жизнь.… И уже

27


через пару-тройку секунд головокружение улетучилось, а я расправил спину, пошевелил плечами и осторожно сделал вначале один шаг, а после другой. Тело! Ах, какое это было тело: гибкое, послушное и очень, очень сильное! И эта сила, эта мощь ощущалась, чувствовалась и в движении рук и в каждом шаге, а потому, обойдя кожаное кресло по кругу, я стал прохаживаться по комнате взад и вперед, точно свыкаясь с новым телом, с новыми ощущениями: новыми цветами, запахами, звуками… Я уже говорил, что цвета стали более насыщенными, и то, что раньше было бледным и серым, теперь приобрело изумительно яркие тона. Был яркокрасным огонь, кипенно-белыми занавески на окнах, изумрудным был цвет подушек, лежащих на диване. Да и сам диван оказался не черным, а каким-то иссиня-черным. Книжный шкаф, полный книг, был вовсе и не покрыт пылью, а обложки книг гляделись зелеными, голубыми, коричневыми. В комнате витал тонкий запах дыма, перемешанный с ароматом цветущей розы… И теперь появился звук.… И то был звук не только моего тела, которое, верно от долгого сидения, очень тихо поскрипывало так, как стрекочет ночью сверчок, ритмично барабаня моим сердцем, но и звук леса, просачивающейся сквозь стены дома, звонких трелей птиц. « Надо выйти из дома! »- восторженно выкрикнул я и услышал грубоватый, отрывистый голос, больше похожий на медвежий рык. Я сделал по комнате два широких шага, и, подойдя к двери, в которую была вмонтирована такая же, как и снаружи округлая, деревянная ручка, протянул палец и погладил ее поверхность, а после взялся за нее , толкнув

28


дверь от себя. Дверь порывисто вздрогнула, ее петли заскрежетали, издав резкий, громкий звук и она открылась. Я, не мешкая, переступил через порог, приклонив голову, чтобы не удариться о дверной косяк и вышел на крыльцо. Спустился по ступеням, и лишь мои ноги коснулись травы, что покрывала поляну, мгновенно замер на месте. Я был потрясен, ошарашен! ! ! Такой красоты я еще не видел никогда… Зелень травы была такой же насыщенной, как и все, что теперь видели глаза этого существа, небо смотрелось не просто голубым, а прямо-таки темно-голубым. Янтарножелтое солнце поражало очи своим светом и яркостью, и от него исходило такое тепло, что мне немедля стало жарко под его лучами. Громко крикнув, я издал какой-то чудной возглас, непохожий ни на что, слышанное мною раньше, сделал по поляне несколько широких шагов, переходящих на бег, и побежал… . Побежал по густой траве, которая нежно прикасаясь к моим стопам своими шелковыми, зелеными стеблями, ласкова, гладила кожу. Я быстро бежал по поляне, бежал, будто летел: мои ноги делали здоровенные шаги, одним махом преодолевая по нескольку метров. Обежав пару раз дом, пень с воткнутым в него топором, а после, высоко подпрыгнув, я остановился, переводя дух и радуясь этому сильному, гибкому телу, совсем не имеющему ничего общего с моим толстым, неповоротливым и ленивым. Впервые я ощутил, что такое сила и легкость. Я был восхищен этим незабываемым чувством полета при беге, и, схватив топор, легко оторвал его от пня. Затем поставил на него неразрубленный чурбан, размахнулся и что есть мочи рубанул им прямо в серединку полена. И тотчас

29


чурбан разломился надвое, а одна из частей и вовсе улетела на несколько шагов от меня, лезвие же топора плотно вошло в поверхность пня. Вот какой я был теперь силач! ! ! Я слышал, как негромко где-то в высоких деревьях, как оказалось с ярко-зелеными стволами и темнозелеными, глянцевыми листьями, пела птица. И видел я, как над поляной пролетали большущие зеленые, фиолетовые, синие жуки, гремящие своими жесткими крыльями, а стрекозы и бабочки, ярчайше желтые, красные, лазурные, парили в воздухе, издавая своими крыльями слышимые звуки… И тогда я решил исследовать этот лес.… С такимто телом разве меня может что-нибудь напугать? Мне так захотелось посмотреть, что это вообще за мир, такой яркий, насыщенный цветом, и кто живет в нем. Когда я пробегал по поляне то обратил внимание, что позади дома находится небольшая тропка, прорубленная в лесу, окружавшем поляну, и потому я прямым ходом двинулся туда, намереваясь по ней устремиться вглубь леса. Подойдя к этой тропинке, словно ограненной деревьями и травами, и освобожденной от веток, листвы, да ко всему прочему усыпанной мельчайшими голубыми плоскими камушками, я остановился и поначалу подумал, что это та самая дорожка, по которой я сюда пришел. Однако я вспомнил, что та дорожка, по которой я пришел, подходила к полянке с передней стороны дома. И тогда я, разгоряченный желанием видеть и познавать новое, смело шагнул на эти голубоватые камушки, по которым было так приятно идти, и двинулся вперед, оглядывая красоты этого дивного леса. Этот величавый, могучий лес и вначале моего путешествия показался мне прекрасным, но теперь… .

30


Теперь я просто в него влюбился… . Теперь, находясь в этом теле, рассматривая его этими глазами, я был потрясен и его силой, и яркостью его красок. Деревья высились стройными колоннами, и, даже при нынешнем росте и широких шагах моих длинных ног, мне бы пришлось долго обходить по кругу их стволы, так они были объемны, а цвета тех стволов были не только зелеными, но и нежно коричневыми, и прямо-таки шоколадными. Многие из стволов деревьев, точно разрезанные или разорванные на части, вроде как имеющие сразу по несколько стволов, переплетались и врастали друг в друга. Ползучие и вьющиеся растения опутывали места разрывов, образуя сплошное зеленое месиво, на котором красовались великолепные цветы пурпурного и оранжевого цветов, по форме напоминающие наши розы, впрочем, и пахнущие также как розы, только более насыщенно. Моя дорожка шла сквозь густые заросли леса, и видел я наверху, над собой, перевитые ветви образующие нечто вроде изумрудного потолка, какого-то чудного грота. Подступающая же к дорожке почва была прямо-таки багряного цвета, обильно усыпанная опавшей листвой, ветками, стволами деревьев покрытых сверху зеленеющими мхами и лишайниками, окутанными тонкими, паутинными сетями. Я очень долго шел по этому лесному гроту, любуясь его красотой и великолепием. Однако какое-то время спустя я заметил, что высота деревьев стала уменьшаться, а в переплетениях растений надо мной стали появляться большие дыры и разрывы, через которые проглядывало небо и солнце. Затем, внезапно потолок грота совсем иссяк, а я словно вышел из пещеры и очутился в лесу, где росли молодые деревца, невысокие кустарники, обсыпанные синими ягодами, и

31


крупными листьями, схожими по форме с тарелками. Пройдя еще немного, я вышел на край берега, высокого, и уходящего обрывистым склоном в зеленобурую реку, необычайно широкую. Река как-то медленно, вяло, будто нерешительно тянула вниз по течению свои воды, наверное, долгие десятилетия подмывая этот берег ,на котором теперь стоял я. С другой стороны ее ограждал покатый, почти ровный склон, обильно поросший какимито высокими осоками, напоминающими рогозу… Но отсюда было трудно точно разобрать, что это было за растение. Я перевел взгляд чуть дальше и прямо за той осокой увидел какие-то постройки, утопающие в зелени деревьев. Этих построек было много и похожи они были на кирпичные или деревянные дома, но только увитые вьющимися растениями… Наверное то был город, а может большое село, деревня, станица. И судя по тому, как буйно оно было покрыто растительностью, это было брошенное поселение. Такое, где уже давно никто не жил… Очень давно. « Как же туда перебраться?» - это первое о чем я подумал, уж так мне захотелось войти в тот брошенный город. Я стал оглядывать берега, лес и реку и тогда метрах в двухстах, а может быть и более, увидел полуразрушенный деревянный мост. Он шел с той стороны берега и резко обрывался где-то на середине реки. Впрочем вплоть до высокого берега, на котором находился я, доходили деревянные сваи, которые выглядывали, топорщась из-под воды.… Но, чтобы до них добраться по берегу, нужно было прорубить в лесу просеку, потому что густота леса, высота деревьев и кустов указывала мне всем своим видом, что к мосту давно уже никто не хаживал.

32


« Надо вернуться обратно, взять топор. Эх! Чего же я сразу не захватил его с собой»,- удрученно сказал я и опять посмотрел на тот брошенный город. Однако меня прямо-таки распирало любопытство проникнуть в тот иной мир, и потому я развернулся, намереваясь взять топор, и направился широкими шагами обратно по каменной дорожке. В этот раз я шел быстро и вскоре уже вышел из изумрудного лесного грота, оказавшись на знакомой мне поляне, и, глянув на дом, из трубы которого неспешно поднимался серый дымок, неожиданно вспомнил, что нахожусь я в чужом теле. В теле, которое наверно отдыхало, когда я проник в него… В теле, у которого возможно есть своя сущность, свое естество… И может это естество на миг покинуло свое тело, чтобы сходить куда-нибудь по своим нуждам, а тут, в его отсутствие, припёрся я - незваный гость, и вошел в него.… Да еще бегал в нем, ходил по лесу. И мне вдруг стало страшно: не просто страшно, а жутко… Я представил себе, как сейчас явится эта самая сущность, наверное, такая же сильная, молодая и смелая, как само тело, и как даст мне… .Ох! ! ! И как только я представил себе, как она даст мне таким огромным кулаком, так в тот же миг я передумал брать топор и исследовать тот город… И вообще я решил вернуть на место то, что мне не принадлежало, а потому поспешил в дом. Ведь если быть откровенным, я был трусоват с детства, и меня частенько били сверстники, а ответить я боялся: привык, что за меня всегда заступался старший брат Сережка. Поднявшись по ступенькам и открыв дверь, я вошел в дом и опасливо огляделся, боясь, что сейчас выскочит та самая субстанция и вытряхнет меня из своего тела. Однако

33


в доме по-прежнему все было тихо и спокойно. Подойдя к креслу, я глянул на камин, намереваясь подкинуть пару поленец. И тотчас выдохнул: « Вот это да… ! ». В камине все еще продолжали гореть подкинутые мною дрова, огонь даже не поел всю кору на дереве, будто я совсем недавно их подбросил туда. И я опять принялся испуганно озираться, подумав, что может их подкинула вернувшаяся сущность… Но потом предположил, что, наверное, в этом мире время идет медленнее, чем в моем и то, что мне показалось долгим, в смысле поход мой до реки, на самом деле по меркам этого мира было лишь мгновением, парой- тройкой минут. Я стоял, рассуждал и смотрел на огонь, обдумывая, стоит ли подбрасывать в камин дрова, и, опасаясь того, что вернувшееся естество этого тела непременно тогда заметит присутствие постороннего. Хотя, если подумать, боятьсято мне в принципе было нечего, ведь оставив это тело, я уйду в свой мир, войдя в собственное тело, и эта сущность никак не сможет меня достать, обидеть или побить… И тогда я присел на корточки возле камина, и, взяв кочергу, приоткрыл дверцу, обхватив пальцами половинку дровиняки, протянул руку и положил ее сверху на разгорающиеся поленца. Ярко-красное пламя вдруг лизнуло мои пальцы, и я почувствовал нежное прикосновение чего-то теплого и родного, словно поверхности моей кожи коснулся, легкий ветерок. Я усмехнулся и тронул пальцами этот играющий, красный лоскуток огня и он трепетно заколыхался, замелькал своим прелестным тонким тельцем, а я уже убирал от него руку и разглядывал пальцы, на которых не было ни то, чтобы ожога, но даже простого покраснения.

34


Прикрыв дверцу, я положил кочергу на пол и, поднявшись на ноги, выпрямился, вновь ощутив мощь этого тела. И мне стало так жалко расставаться с таким прекрасным телом и очень сильно захотелось остаться в нем навсегда и не возвращаться в мое хилое, толстое, такое противное тело. Впрочем, я напомнил себе про естество, что может явиться и потребовать свое, и поторопился опуститься в кожаное кресло, очень мягкое, с покатыми, широкими, деревянными ручками, на которые я пристроил руки. Глубоко вздохнув, я закрыл глаза, а потом подумал, как же я теперь смогу покинуть это тело, ведь молния снова не может ударить меня в грудь ! Но оказалось, что я зря волновался… . Стоило мне сомкнуть веки, расслабиться, и податься своей сутью вон из тела, как я вновь увидел, что чернота сменилась крупными полными воздуха водными пузырями. Яркоголубая морская волна накатила на меня, подхватила мое тело, или тело моей сущности, и так, как выдергивают крышку из слива ванной, полной воды, точно так выдернули моё естество из этого тела. Послышался громкий клацающий звук, и я оказался лежащим на деревянном гладком полу, будто тело, попользовавшись моей сущностью, взяло и выплюнуло меня за ненадобностью. «Неприятно все же», - промелькнула в моей прозрачной голове такая мысль и я начал подниматься, но глянув на тело существа, увидел, как затрепетали его веки, и оно глубоко вздохнуло. Теперь я смотрел на это тело по- другому: мне не казалось его лицо злобным и уродливым, а даже наоборот очень добрым и милым… Может даже несчастным.

35


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как бы то ни было, а пора гостям и честь знать. А потому я завидуще оглядел это тело в последний раз и поплелся к двери, проскользнул сквозь нее и направился в свой мир. Впрочем, теперь все кругом: и деревья, и растения, и дорожка, и небо снова стало бледным, блеклым и серым. Жуки, бабочки и даже стрекозы более не парили надо мной, звуки замерли, а запахи пропал. Только мощь и сила леса осталась прежней, но теперь, после того, что я прочувствовал и испытал, этот лес меня не восхищал. И я, понуро шагая по серой дорожке, думал лишь о том дивном теле, что осталось сидеть в кресле. Мне так хотелось повернуть обратно, возвратиться и вступить в бой с той сущностью и отвоевать себе такое крепкое, сильное тело. Но это были лишь пустые мечты, потому как я понимал, что мне его не отвоевать, не получить.… И, горестно вздыхая, поплелся я туда, к лестнице, чтобы, спустившись по ней, очутиться в моем полном, жалком и таком слабом теле. Лес как внезапно начался, также внезапно и закончился: далекая линия, где сходилось небо и земля, проступила впереди. Я сделал два шага, и чуть было не наступил на фонарь, но во время остановился. "Еще бы немного, парочку сантиметров… - подумал я. - И фонарь улетел вниз, туда, откуда я пришел и - бах! упал прямо в мою комнату! " - кисло усмехаясь, добавил я, стараясь хоть немного поднять себе настроение, и представляя себе, как неожиданно прямо с потолка на пол моей комнаты, на его кремовый ковролин свалится чудной

36


фонарь, да еще и с сидящим внутри него паучком. Не очень-то желая покидать этот мир, иной и такой изумительный, я медлил и не спешил спускаться. Поэтому я присел возле фонаря, опустившись на корточки, и, протянув указательный палец левой руки, погладил им поверхность стекла, не ощутив при этом ни его гладкости, ни холода, ни тепла. И почему-то палец мой не смог проникнуть вглубь фонаря, хотя я и надавливал на поверхность стекла очень сильно. Однако паук, сидящий внутри лампочки, беспокойно задвигал своими ножками, замахал ими. Его глазки полыхнули каким-то ярким огоньком, он спрыгнул вниз, приземлившись на основание лампочки, и направил в мою сторону две передние лапки, так словно намеревался на меня напасть. Ах, как я струхнул! ! ! Мне показалось, еще миг, и этот необыкновенный паук, такой большой, выпрыгнет из своей лампочки, и, минуя стекло фонаря, нападет на меня и похитит мою суть, похитит меня. Я благоразумно убрал свой палец, да и вообще благоразумно поднялся на ноги, переступил через фонарь, продолжающий испускать сероватые, неяркие лучи, обволакивающие ступени, и, ступив на край, глянул вниз. «Ох! »- негромко выдохнул я, потому как увидел перед собой вертикально уходящую вниз лестницу. "Как же так,- подумал я. - Вроде бы, когда я поднимался, лестница хоть и была крутой, но не до такой же степени.… Или же я простого этого не заметил. Ведь мне казалось, что подъем вверх, всегда был менее опасным, чем спуск". И теперь, глядя туда, на уходящие вертикально вниз ступени, не просто согласился с тем, что мне казалось, но на собственном опыте должен был убедиться, что спуск по этой лестнице будет очень сложным и опасным.

37


«А тут еще и перила плюющиеся»,- заметил я, оглядывая свой указательный удлиненно-заостренный, кремовый палец. Впрочем, смотри не смотри, откладывай не откладывай, а спускаться надо. И хотя спуск пугал и страшил меня, но я все же, протянув левую руку и растопырив пальцы над перилами, чтобы в случае если оступлюсь, схватиться за них, начал свой тяжелый спуск. Сначала первая ступень, вторая… третья… Теперь я почти не глядел по сторонам, а неотступно следил за тем, куда опускаю свою ногу, так, чтобы не обрезать ее о край и поставить прямо на серединку ступеньки. Иногда я замирал на месте, как говорится, переводил дух, и снимал напряжение этим небольшим передыхом со своей сущности, а потом продолжал спуск. По мере спуска серые лучи, светящие мне в спину и раскидывающие передо мной блики, начали тухнуть. Мне казалось еще немного, и я окажусь в своей комнате. Но вместо обещанной комнаты, я вдруг услышал тихое, с перебоями, сердцебиение.… То, догадался я, билось сердце в моем теле, словно маяк, призывая меня к себе… . Его биение было с такими паузами, что мне частенько казалось, то был последний удар: и тогда я тревожно вздрагивал и хватался рукой за стеклянные поручни, опираясь ладонью о тех желтых каменных паучков, которые сей миг, оживали и плевали в меня кремовой паутинкой. И вскоре на левой руке мизинец и безымянный палец изменили свою форму и цвет, превратившись в пальцы того существа, что жил в том, чудесном, ином мире. Глядя на измененную форму этих пальцев, я почемуто начинал тревожиться еще сильней, боясь, что с такими длиннющими, прямо скажем, нестандартными пальцами моей сущности, не смогу поместиться в свое тело.

38


Опять тяжело вздыхая, если так можно сказать, ведь я был прозрачной субстанцией, а значит, не мог дышать, я продолжал свой спуск. Еще несколько ступеней и наконецто лестница закончилась. Я сделал шаг, вошел в какое-то желто-розовое зарево, точно попал в лучи восходящего солнца, так, что яркость его поразила меня и обожгла глаза… . Наверное, я их сомкнул. Сделал еще два шага вперед, и вдруг ощутил прохладный воздух, пронесшийся возле моей сущности. Ступив ногами на ровную, гладкую плоскость, почувствовав ядреный запах лекарств и тихий звук работающих медицинских приборов, я, мгновенно прозрев, огляделся. Теперь я находился в больничной палате. Большая комната с белыми, крашеными стенами и потолком, была очень чистой: в ней стояли три кровати- каталки на колесиках, и на одной из них лежало мое тело. Я шагнул ближе и вгляделся в черты моего почемуто перекошенного, наверное, оттого, что в рот была вставлена огромная, белая трубка, лица. Все мое тело было опутано датчиками и проводами. Грудь моя, которая при ударе молнии обгорела, теперь смотрелась бело-розовой с пятнами на ней: не было моих густых черных волос, да и на голове волосы пока еще не выросли. А мой животик, хотя уже и не так безобразно выпирал, словно схуднул, однако хранил на своей поверхности те самые розоватые пятна, которые ужасно меня портили. Я слышал, как негромко стучало мое сердце: негромко и надрывно. Видел втекающую мне в вену через иголку белую жидкость… Я впервые смотрел на себя вот так, со стороны, и с такой критикой осматривал и полные короткие ноги, выглядывающие из-под простыни, которой было укрыто тело, и слабые, без всякого намека на силу и присутствие мышц руки. И мое некрасивое с большим

39


носом и широкими губами лицо… . И, честно сказать, кривился от такого нелицеприятного вида. А потом я вспомнил то тело, в котором побывал. Вспомнил его силу, гибкость, вспомнил тот прекрасный, насыщенный красками мир, лес, город… и оглядел эту белую, дурно пропахшую лекарствами, палату. И мне вдруг нестерпимо сильно захотелось вернуться в тот мир, туда к тому телу и непременно осмотреть тот брошенный город, сорвать с того куста синюю ягоду и съесть ее. И обязательно понять каков ее вкус… ! Внезапно позади меня открылась дверь, и в палату кто-то вошел. Я оглянулся и увидел пожилого врача с мохнатыми усами и в круглых очках, который негромко беседовал с моей мамой, бледной, с заплаканными глазами. Врач бодро похлопывал маму по плечу и говорил ей обнадеживающие слова, поясняя, что хотя я и пострадал от удара молнии, но моя молодость и хорошее здоровье непременно помогут мне выкарабкаться. Он говорил, что я прямо-таки счастливчик: пережить такое и остаться живым не всякому это под силу. Ну, а из комы.… Из комы я непременно выйду.… И хотя у меня все же наблюдается снижение артериального давления и отсутствует сознание, реакция на боль и рефлексы, в целом же мое состояние удовлетворительное, и от проводимого лечения у меня восстановятся функции центральной нервной системы, я поправлюсь и со временем вернусь к обычной жизни. Но для этого необходимо время… Время… Врач успокоительно погладил маму по руке, и добавил, что в своей практике видел и не таких коматозных пациентов, которые выходили из комы, а потом еще рассказывали ему о том, как побывали в иных мирах и, что там видели. Мама тяжело всхлипнула и стала платочком,

40


сжимаемым в руках, утирать текущие из глаз слезы… Мне стало так ее жалко. Но когда я глянул на это невысокое, точно растекшееся на каталке тело, с выпирающим пузом и пятнистой грудью, мне почему-то расхотелось возвращаться в него. Возвращаться… Затем лежать вот таким бревном, есть с ложки, ходить под себя и долго-долго выздоравливать… А потому я мгновенно принял решение не входить в это тело ни за что! Лучше умереть, чем быть вот таким неповоротливым, уродливым увальнем, висящим на плечах матери. Однако легко сказать - я решил умереть.… Решить то решил, но инструкции как это можно выполнить мне никто не оставил, и тогда я принялся озираться в поисках той самой подсказки. И пока мама что-то там ворковала возле моего тела, протирая его тряпочкой, я услышал как тихо что-то скрипнуло позади меня. «Ах! »- радостно вскрикнул я и увидел, как мое тело дернуло ногой. Но только я совсем не желал в него входить - пусть не надеется… Я так вскрикнул потому, как услышал знакомый звук… Звук той самой стеклянной лестницы. И стоило мне обернуться, как позади себя я увидел ее - великолепную, изумительную лестницу, с изящными перилами и широкими ступенями. Лестница, извиваясь как лабиринт, уходила вверх, куда-то в серый туман и, тихо звеня, звала меня. А я стоял на месте… Я медлил, не зная, что делать, что предпринять: уйти в тот мир или остаться в этом непривлекательном теле. Просто мне было жалко маму… Затем я опять увидел, как дернулся на моей руке палец, немного даже согнувшись, вроде как подзывая меня к себе.

41


«Ну, вот еще! Никогда! » - громко крикнул я и, когда уже дрогнули два пальца, резво вскочил на первую ступеньку стеклянной лестницы, приняв окончательное решение уйти в тот мир, и более не оглядываясь, поспешил туда наверх, к тому чудесному, полному сил телу! Я прекрасно слышал, как надрывно стучало мое сердце, своим сбивчивым ритмом оно звало меня обратно… Но я не желал, не хотел быть таким увальнем, таким жирным и обрюзгшим. И это в двадцать один то год! Я хотел быть иным, тем, кого оставил в кресле, в том бревенчатом доме, в том величественном лесу. Поднимаясь вверх по лестнице, я видел, как серые лучи летели ко мне навстречу, радостно приветствуя и приглашая меня в свой мир. И, чтобы заглушить звук зова моего сердца, я стал громко читать стихи Есенина: Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул родные поля. Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя.

42


ГЛАВА ПЯТАЯ

Теперь я поднимался по ступеням лестницы быстрее, потому как мог опираться на поручни перил, мне незачем было бояться превращения меня в сердцевину того тела. Я даже жаждал этого, мечтая быть похожим на него. Ведь я шел к нему, чтобы вселиться и продолжить в этом изумительном теле общую, единую и неповторимую жизнь. И видел я, как моя правая рука почти до локтя, и кисть, и пальцы на ней покрывались липкими паутинками и постепенно удлинялись, превращаясь в кремовую сердцевину того существа. Я рассуждал так: если тело существа к моему приходу будет занято, я непременно вступлю в бой с той субстанцией, которая им владела и обязательно отвоюю себе его тело… Вернее мое - мое тело! … Чем выше я взбирался по лестнице, раздумывая о том, что пережил, тем все чаще приходил к мысли, что скорее всего у того существа и вовсе нет никакой сущности. Тело то одиноко, а потому лицо его и показалось мне таким несчастным, словно огорченным, расстроенным. Существо приглашало меня войти в него; оно, наверное, ждало моего прихода, а когда я его покинул, обиделось, оттого и выплюнуло меня на пол. И теперь я не сомневался, что именно это существо и установило тот фонарь на лестнице, чтобы непременно я или такой, как я увидел этот зов - зов несчастного, одинокого тела, а увидев, пришёл к нему. "Лишь бы не было поздно, - взволнованно шептал я. - Лишь бы его никто не занял и оно все еще было свободно.… Лишь бы я успел! "

43


И под такие мысли я шагал быстрее, стараясь как можно скорее взобраться наверх.… Еще немного, ещё совсем чуть-чуть.… Вскоре я уже переступил через мигающий фонарь, и, пройдя сквозь слияние неба и земли, вошел в лес.… Как только я в него вошел, то тотчас бегом, если это движение можно назвать бегом, направился к поляне, на которой стоял дом. Я очень, очень торопился и подгонял себя мыслью, что мне обязательно надо занять тело первым. Теперь у меня правая рука почти до локтя схожа с его рукой, и на левой два пальца удлиненно-заостренны… Так что я уже ,считай, как он.… Как он.… И имею на него большие права, чем кто-либо. Но вот наконец-то я добрался до поляны, увидел знакомый дом, ступени, крыльцо, дверь и на мгновение остановился, испуганно оглядевшись.… Подумал: а не много ли я беру на себя, намереваясь вступить с кем бы то ни было в бой за тело? Однако после я вспомнил свое жалкое тело на кровати- каталке в больничной палате и напомнил сам себе, что пути назад у меня все равно нет и пора наконец-то проявить раз в жизни смелость, получив то, о чем я так вожделею - могучее и крепкое тело! Я так сказал, впервые, быть может, по-мужски, и, поднявшись по ступеням, просочившись сквозь дверь, вошел в дом. Там в доме все было по-прежнему, тело сидело в кресле, в камине горел огонь, да и подкинутое мною поленце почти не сгорело, а было едва объято пламенем. Я опять опасливо осмотрелся, но, не заметив ничего необычного, подошел к креслу, и, обойдя его, заглянул в лицо существа. Глаза его были сомкнуты, наросты над углублениями едва заметно колебались, а рот был чутьчуть приоткрыт.… Но стоило мне остановиться возле тела

44


и оглядеть его, как рот существа открылся шире и тихо позвал меня: « Иди, иди ко мне: мы будем с тобой едины… » « Едины… »,- повторил я и вспомнил то прекрасное состояние мощи и гибкости этого тела, и потому ни секунды не колеблясь, широко расставив руки, нырнул в него и, подхваченный той огромной волной, вошел в плоть этого существа. И как только я почувствовал себя в нем, то, открыв глаза, увидел все ярким и насыщенным. Порывисто вскочил я на ноги, громко и радостно закричал, а потом начал гладить свое лицо, тело, одетое в тонкую рубаху и брюки. Я стал ощущать свои крепкие, точно литые мышцы, и, не удержавшись от возбуждения, которым была охвачена моя суть, подпрыгнул высоко вверх, раз… второй, коснувшись волосами потолка.… Так мне было приятно это тело. И тотчас, ни медля, ни минуточки, я решил сходить на берег реки, и, переправившись по мосту, оглядеть тот брошенный город. А потому я поспешно покинул такой теперь ставший родным мне дом, поняв или прочувствовав главное: что обратно в старый мир я не вернусь, как бы меня не звали, и навсегда останусь в этом теле, доме, лесу, в этом мире.… Потому что только теперь я достиг главного- полной тишины и уединения. Никто и ничто здесь меня не потревожит: теперь наконец-то я могу быть счастлив.… В таком сильном теле, вдали от людей, в чудесном лесу, на берегу реки… « Да! Да! Да! »- выкрикнул я, и с легкостью выдернув топор из пня, пошел в обход дома, прямо к дорожке, которая должна была привести меня к реке. По дороге, я крутил топором так, как это делают всякие там былинные богатыри в художественных

45


фильмах: они им вертят, перебрасывают из руки в руку, демонстрируя свою силу. Вот теперь и я демонстрировал силу своего тела этому лесу! .. И чувствовал, как играют на моих руках, плечах, спине, груди и животе мышцы, а когда я подпрыгивал вверх, мышцы играли в моих бедрах и икрах. «Ха… ха… ха! » - выплескивал я из себя смех, и слышал его раскатистый, рыкающий звук, разлетающийся по этому лесному гроту, и улавливал своим слухом тихий отзвук далекого эха. Теперь я не сомневался, что это существо, в теле которого я поселился, было, хозяином не только этого дома и фонаря, но и леса, и лестницы.… А может и всего этого мира. "Интересно… - думал я. - А велик ли этот лес, этот мир? Живёт ли в нем еще кто-нибудь?" И как только я услышал этот вопрос, заданный самому себе, то почему-то вздрогнул, на миг, представив себе, что, таких как я, в этом мире быть может много. И, что если они не такие как я спокойные и мягкие, а наоборот жестокие и злые.… Вдруг решат они на меня напасть, побить? Или, что еще хуже - убить! Но телу моему не понравился этот страх, не понравились эти жалкие мысли, и оно вдруг передернуло плечами. Это произошло не потому, что я так захотел, или повелел ему… Это произошло не по моему, а по его желанию. И тогда моя радость немедля сменилась жутким страхом, ужасом, что, быть может, все не так как я себе представляю. Да и вообще я не знаю, что это за тело: что оно тут делает?.. И может оно не такое мягкое и обиженное, как мне показалось.… От этих мыслей тревожно передернулось мое естество внутри тела, задрожало оно, как клиновый листочек на ветру и даже

46


сжалось на миг в маленький комочек. Ох! Почему-то я так испугался, будто почувствовал в этом теле какую-то для себя затаенную опасность. Или эту опасность я почувствовал в великолепном лесу , по которому шагал так, что даже замедлил свою поступь и перестал размахивать топором, начав оглядываться. Однако лес был все тот же - мирный, наполненный песнями птиц и звуками насекомых, яркими красками и теплом. Я успокоено вздохнул и заметил себе, что это смешно кого-то бояться, тем более собственное, такое прекрасное тело. «Да, и, в конце концов, у меня в руках топор: я им так ловко управляюсь, чего мне, в самом деле, страшиться, паниковать… », - так я сказал, так успокоил себя, оттолкнув те неприятные мысли и ощущения. Настроение мое опять выровнялось, и я уже более бодро пошел дальше. Как и в прошлый раз, моя дорожка привела меня к высокому берегу реки. На несколько минут я остановился на его краю, вгляделся еще раз в брошенный, давно покинутый, раскинувшийся за высокой порослью осоки город. Затем развернулся направо, и, подняв вверх свой блеснувший серебряным железком топор, принялся рубить ветви молодых деревьев, кустарники с синими ягодами и пробиваться к мосту. Впервые мой труд приносил мне такую радость, а мощь моих рук и плеч была исключительной и приятной не только моему телу, но и моей сердцевине! Я двигался почти по кромке обрывистого берега, и, вырубая кустарник и деревца, расчищал путь, освобождая ветви от переплетенных стеблей лиан и папоротников. То, что падало вниз под моим крепким лезвием топора, я ногой сталкивал с края берега в воду. Река, подхватывая

47


ветви и стволы деревьев, растений, жадно поедала, опутывала, обнимала их бурыми водами, увлекала за собой в бескрайние просторы неизвестности. Стопы ног моих были очень плотными, схожими с подошвами ботинок, и я совсем не ощущал боли, наступая на острые крючковатые шипы, покрывающие ветви деревьев, или на спирально закрученные булавочные головки колючек, цепляющиеся за лианы, или на угловатые корни деревьев, или на острые камни. Все это лишь легонько корябало кожу, хрустело под ней, трескалось и ломалось не в силах причинить ей каких либо серьезных повреждений. А я, с упоением и неприсущим мне весельем, все рубил и рубил просеку, освобождая себе путь к мосту. Иногда я делал небольшие передышки, но не потому, что уставал, а чтобы попробовать тех самых синих ягод, оказавшихся очень сладкими и сочными, схожими по вкусу с нашим виноградом, но только более сладкими – прямо таки приторно сладкими. По виду же они напоминали скорее грецкий орех, чем виноград, только с более гладкой, лощёной поверхностью. Вскоре я пробился к мосту и к своему удивлению выяснил, что высота берега по которому я шел значительно снизилась; словно с того места где проходила дорожка, ведущая от дома, склон его резко шел на убыль. Но я, занятый вырубкой растений , этого даже не приметил. Теперь же я мог спокойно подойти к краю реки и допрыгнуть до сваи, которая находилась чуть ниже, чем берег. Однако видели бы вы эти сваи! … Они были просто громадны: в диаметре, по-видимому, достигали метров семи.… Такие были здоровущие! И вообще они больше походили не на сваи, а на крупные островки, эффектно выглядывающие из воды. Хотя присмотревшись, я понял,

48


что эти сваи были воткнуты сюда очень- очень давно, потому их края уже значительно потрескались, местами от них отвалились целые куски, пласты древесины. Внутри они выглядели еще более ненадежно: по их плоской поверхности проходили громадные, уходящие вглубь щели, этакие здоровенные дыры, в которых уже плескалась вода. Но оглядев эти сваи, я решил, что мой вес они должны выдержать, и по ним спокойно можно перебраться до полуразрушенного моста, сложенного из струганных бревен, так же, как и сваи, частями развалившихся и потрескавшихся. А уже по мосту дойти до противоположного берега. Я подошел к самой кромке берега, перед этим воткнув топор в ствол молодого деревца (намереваясь забрать его на обратном пути). И, так как первая свая была далековато, а перешагнуть это расстояние было невозможно, оттолкнувшись двумя ногами от песчано-земляного берега, я полетел вперед. Мои крепкие ноги легко пре��долели необходимые метры, и вскоре я уже стоял на первой свае и кончиками пальцев ковырял ее точно поеденную, в мелкую оспинку поверхность. Я осторожно прошелся по этой свае, после подпрыгнул на ней. Свая даже не покачнулась, такая она была крепкая и мощная, и верно еще не одно десятилетие, а может и столетие простоит вот так в окатывающей ее со всех сторон воде. Подойдя к ее кромке, я вновь оттолкнулся ногами от деревянной плоскости и перелетел на следующую сваю. Затем на очередную, а с этой уже направил свой полет немного вниз, так, что миг спустя очутился на самом краю моста, который тихо скрипнул, лишь только мои стопы с ним соприкоснулись. Но мое дивное тело - такое гибкое и ловкое без всякого моего указания мгновенно прыгнуло

49


вперед, и, сделав несколько широких шагов, минуя прорехи в мосту, оказалось на берегу. Да только по тому берегу не так просто было пройти: слишком сильно он порос осокой, чем-то отдаленно напоминающей широколистную рогозу, ту самую, которая росла в старом моем мире по берегам каналов и прудов. Осока подходила прямо к краю реки ровными рядами, и сразу было видно, что здесь давно никто не хаживал. Тут я, если честно, очень пожалел, что оставил топор на той стороне реки, уж он бы сейчас тут пригодился и быстро расчистил мой путь. Но так как возвращаться мне было несподручно, я двинулся сквозь заросли рогозы, раздвигая ее руками, и какое-то время спустя вышел в лес. А в этом лесу, не менее красивом, изумительном по яркости красок, росли совсем иные деревья, не те, что на том берегу - другие. И дело было даже не в их размерах, а в форме их стволов, листьев, ветвей. Здесь росли не только лиственные, но и хвойные деревья. Очень чудные хвойные деревья… Я таких еще не видывал никогда: ни в жизни, ни в фильмах, ни в книгах. На некоторых хвойных по виду деревьях, иголки хвои напоминали наши плоские листья тюльпана. Хотя, когда я сорвал один из них и поднес к носу, запах у него был смолянисто- хвойный. У этих деревьев был прямой толстый ствол, а в высоту они достигали метров пятнадцати, кора на них гляделась какой-то рябой или пестрой с оттенками рыжего и бурого, ко всему прочему покрытая сверху пластинками, отслаивающимися, и, схожими с пластинками на спинах крокодилов. Росли там необычные сосны с широкими треугольными листьями и светло-кофейными стволами, с ярко- желтой, свисающей

50


вниз, хвоей… Странная такая сосенка, с желтой-то хвоей… Из лиственных деревьев поражали взгляд трехметровые красавицы, на которых колыхались словно флаги огромные, рассеченные, изумрудные листья, точь-вточь как листья папоротника. По стволам этих деревьев ползли вьющиеся стебли мха с красными, длинными листьями чудной формы… Трудно даже сказать какой формы были они, вроде как похожи на узкие ромбы. А невысокие пальмовые деревца, оканчивающиеся кронами из перистых листьев, были плотно оплетены разнообразными лианами с бирюзовыми и фиолетовыми цветами. Почвы в этом лесу обильно поросли мхами, зелеными и такими густыми, будто перины, зато веток и поломанных стволов было немного. Наверное, я был прав: этот лес был молод и вырос на этих землях сравнительно недавно. Он занял то, что бросили люди, обступив город со всех сторон и, своей силой, разрушив человеческие постройки. Да, несомненно разрушив, разломав и уничтожив когда-то возведенное людьми то, за чем долгое время бережно ухаживали, в чем жили, и, что ,наверное, любили. Именно таким я увидел первый дом, как, впрочем, и все последующие: сломанным, умершим… Тот первый дом, к которому я подошел, когда-то был большущим. И может быть там был не один, а два этажа… Может быть, потому как сказать точно теперь стало невозможным… Ведь от него сейчас ничего не осталось: крыши и верхнего этажа не было, да и сами стены обвалились до середины, и даже не удавалось разобрать, где там раньше находилось окно, дверь, была ли там лестница, пол, потолок… В этом жилище уже жил

51


наступающий со всех сторон лес: он не просто обступал жилище, он уже вырос в нем, и теперь из серединки дома выглядывало пятиметровое дерево, то самое с листами папоротника. А по оставшимся стенам, густо переплетаясь меж собой, ползли лианы с ярким голубыми четырехлепестковыми цветами. Мхи также не жалеючи впивались в то, что не успели захватить лианы. И правду молвить, сложно было разобрать, из чего построено жилище. Одно я мог сказать точно: этот дом, да и другие тоже, не были деревянными, а, судя по всему, были сложены из вылитых блоков, таких, которые у нас величают силикатным кирпичом. Подойдя ближе к сохранившейся стене жилища, я принялся раздвигать стебли растений, оплетающие ее: под ними мне открылась желтоватая поверхность постройки. Сам этот блок был и выше и длиннее, чем наш кирпич, а желтоватый цвет наводил на мысль, что в составе этого чудного блока присутствует песок. А может и не присутствует.… Увы! Я никогда не блистал знаниями, и не мог ни о чем говорить с уверенность, Да, впрочем, мне было безразлично из чего вылиты эти блоки, и какой они были формы. Меня больше интересовал вопрос: кто здесь жил и куда потом ушел. Ну, а так как ответа на этот вопрос я в первой постройке не нашел, то двинулся дальше, пробираясь между растениями и ступая по плотной, изредка похрустывающей земле. Однако похрустывала под ногами вовсе не земля, а, судя по всему, дорога. Она также густо поросла травами и растениями, которые основательно разрушили некогда ровную, фиолетовую гладь, исковеркав, изломав ее, местами же и вовсе сняв целые пласты. А кое-где, в приподнятом кверху мощными кореньями полотне дорожки, образовались крутые горки или глубокие ямы, в которых

52


таилась зеленоватая вода. Город этот умер! … Умер! … Умер… И умер он уже давно: не знаю, сколько десятилетий назад… Но тот, кто когда-то жил в нем, трудился, любил и покинул его навсегда, не оставил о себе никакого напоминания. Лишь эти жалкие и вызывающие тоску развалины, в которых, правда, теперь жили, трудились и любили иные существа. Его населяли огромные желтые и алые жуки с толстыми усами и загнутыми рогами, в длину не меньше сантиметров пятнадцати; красные с огненными отливами бабочки, у которых крылья были такого же размера, как моя ладонь; крупные, болотного цвета кузнецы. Не просто крупные, а громадные: их длина достигала половины длины моего нынешнего указательного пальца. Рыжие улитки, диаметр раковин которых превышал десять сантиметров, тоже жили здесь. Насекомые как полноправные жители брошенного города, теперь правили в нем; они во множестве парили в воздухе, перелетали с дерева на дерево, присосавшись к листьям, поедали их плотные части. Именно они были тут хозяевами. Иногда, правда, до моего слуха долетали трели и песни птиц, но их самих я не видел… И не видел я в этом лесу зверей… Не слышал их рыков и криков: точно на этом и на том берегу жило лишь одно животное и человек – я! Проходя сквозь этот город, я наблюдал везде одинаковую картину: почти разрушившиеся жилища, иногда полностью, иногда частично. Полное отсутствие каких-либо признаков прежней жизни - костей, вещей, посуды, мебели. Наверное, предположил я, все же жители, уходя отсюда, забрали имущество с собой, бросив тут лишь постройки и меня… Верней то тело, в котором я

53


сейчас был. Интересно, почему они не забрали его с собой? Может, это тело осталось здесь именно для того, чтобы дождаться моей сущности?… А может оно родилось, когда все жители города ушли?… Тогда, кто спрашивается, его родил? Все эти мысли витали по моей сердцевине, как говорится, без ответа. Но вскоре, я перестал сверлить себя этими тревожащими вопросами, потому, как увидел перед собой целое, не подвергнувшееся разрушению здание. Жилище, если его можно так назвать, было какой-то странной цилиндрической формы, и мне сразу припомнилась та лампочка в фонаре, в которой сидел тот странный желтый паук в серую полоску. Это здание было похоже на ту лампочку, только оно, по понятным причинам, было большего размера… Значительно большего: в высоту оно достигало метров шести- семи, а сверху было прикрыто плоской каменной крышей с выступами по краям. И хотя жилище обильно поросло всякими вьющимися растениями, сразу было видно, что оно целое, совершенно не пострадавшее от правителей этого мира: растений и насекомых, словно поддерживаемое чьей-то хозяйской рукой. Обойдя здание по кругу, а оно было большим - в диаметре не меньше десяти метров, я не увидел на нем ни окон, ни дверей. Стены уходили вертикально вверх, и, даже покрытые лианами, папоротниками и мхами, гляделись очень ровными. Впрочем, густота сплетения растений не давала возможности рассмотреть сами стены, понять есть ли там вообще, что-то кроме поверхности. "Хо… хо… - выдохнул вслух я.- Что же там внутри… как же о том узнать… Как же туда проникнуть?"

54


- спросил я сам у себя и, чтоб найти ответ решил залезть на крышу этого дома. Я принялся вновь обходить жилище по кругу в поисках надежной лианы, такой, чтобы она смогла выдержать мой вес. Однако все, что попадалось мне под руки, моментально обрывалось или трещало, стоило мне резко потянуть это на себя. Вскоре я нашел более крепкий ствол, он был яркого зеленого цвета и, казалось, переливался у меня в руках. Пару раз дернув его на себя, я ощутил прочность и надежность: наверное, он как-то крепко впился в стену здания и не то, чтобы порваться, но даже и хрустеть не собирался. Я обхватил его руками, поставил ноги сверху на растения, обнимающие стены, и, перехватывая лиану, переставляя стопы, полез наверх… Ого-го! Так можно было сказать про мое тело. Какое оно было гибкое и ловкое, как приятно мне было в нем находиться и ощущать что это мое тело! Я не просто перехватывался руками и переставлял ноги, а я прямо-таки взлетал вверх, будто меня кто-то подталкивал в спину. Я не ощущал усталости, слабости и даже не запыхался когда увидел над головой каменный выступ и вросшую в него лиану. Отпустив ствол, я ухватился руками за узкий выступ, и, подтянувшись на нем, легко перекинул ногу и залез сверху на крышу. Да, выходит я правильно догадался: сверху этот дом, жилище ли, здание ли было закрыто круглой, с ровными краями, каменной плитой. Сама плита была очень гладкой, а поверхность ее была полностью освобождена от растений… Даже как-то странно на первый взгляд… Точно кто-то нарочно совсем недавно расчистил тут все. В середине этой крыши находилось небольшое квадратно окошко, и, когда я, оглядев город, покрытый невысоким деревьями, увидел его, то,

55


заинтересованный этой чудной конструкцией, сразу поспешил к нему. И верно, то было самое настоящее окошко, небольшое по размеру. Его стеклянная гладь была такой же гладкой как крыша, без царапин или щербинок. Присев на корточки, я разглядывал это окошко, ощупывая его стеклянные края, образующие с камнем одно единое целое, затем я сжал кулак и постучал по стеклу сверху, и в ответ услышал глухой отзвук, сказывающий, что стекло плотное и толстое. Еще какое-то время я гладил пальцем его края в надежде найти какой-нибудь потайной замок или кнопку, петлю, при помощи которой смогу его открыть. Но так ничего не найдя, улегся животом на камень и ,положив лицо на стекло, уперев в него свои углубления вместо носа и двигающиеся от дыхания червячки наросты, попытался рассмотреть, что находится в глубине здания. Однако я был разочарован: там ,внутри этого дома, кроме густой серой пыли, обильно покрывающей пол и образующей нечто в виде сплошных покрывал, ничего не было… Или же просто невозможно было ничего разобрать… Нет! Просто ничего не было… Солнечные лучи падали на густые серые покрывала и теперь я, видящий этими чудесными глазами, очень хорошо смог разглядеть, что там ничего нет. Глубоко вздохнув, я поднялся на ноги и загрустил… Сам этот дом, отсутствие каких либо предметов внутри него навевали на меня мрачные раздумья, от которых мне стало не по себе, и почему-то вспомнился мой старый мир, мир полный людей: детей, стариков… Мир полный жизни. Я потряс головой, прогоняя эти ненужные мне теперь воспоминания…

56


Обидно все же, продолжил я свои мысли, отвлекая себя от грусти, проделать такой путь и ничего интересного, захватывающего не увидеть. Ну, если не считать красот и яркости этого дивного леса. На этом берегу я не встретил ничего чудного, что потрясло бы мою сущность, а лес… Лес на моем берегу все же был более могучий и не менее великолепный. «Эх! »- выпустил я из себя, пройдясь по крыше дома, и, усевшись на его краю и свесив ноги, принялся оглядывать город сверху. Однако ничего привлекательного я не заметил, все те же разрушенные дома, в которых росли деревья, стены которых обжили растения и травы. Моим глазам предстали зеленые дали, которыми было объято это поселение, и там где-то очень далеко виднелся край города, а за ним начинался уже более высокий лес. И кроны тех гигантских деревьев сливались в одну яркую зелено-голубую линию, в которой было невозможно разобрать ни небо, ни листву. Я сидел на крыше и любовался темно-голубым небом, янтарным жарким солнцем, которое казалось, начало свое движение по небесному своду лишь тогда, когда я воссоединялся с телом. Это я заметил еще тогда, в первый раз, когда вошел в это существо, когда стал с ним единым, общим, одним живым телом.… Однако стоило мне его покинуть и отправиться в обратный путь, как янтарное светило остановилось на отметке полдень и замерло, словно ожидая моего возвращения в этот волшебный, изумительный мир. И когда я вернулся, вышел из дома в этом гибком, чудном теле, солнце вновь ожило и продолжило свой неторопливый ход. Но продолжило оно его как-то нерешительно и медленно, не так как движется солнце в старом моем мире, можно даже сказать лениво или неохотно… И все больше и больше я убеждался, что в

57


этом мире, теперь ставшим моим , время шло по- иному… Другой мир, другое время, другие краски яркие, слепящие глаза, чистые и насыщенные.… И весь этот мир был ярким и наполненным многоголосным пением птиц, стрекотом кузнецов, гудением жуков и плавными взмахами крыльев стрекоз, бабочек и еще какихто бирюзовых насекомых. И когда я вот так затих, любуясь красотой этого мира, будто растворился в нем, будто слился с ним в общее начало и конец, смог я увидеть и первую птицу этого леса. Она прилетела и приземлилась совсем недалеко, на пальмовое дерево, и удивительно красиво запела. Ее пение напоминало мелодичный звон множества маленьких бубенцов. Это была крупная птиц: в высоту она, наверное, достигала полуметра и похожа была чем-то на наших голубей, тех, что топчутся в старом мире на дворах, площадях, улицах в поисках пищи. Но у этой птицы было яркое серо-зеленое оперенье, переливающееся в солнечных лучах, а грудка смотрелась белой. Лишь только я разглядел этого прекрасного певца, смог увидеть и других пернатых обитателей данного мира, точно они скрывались, таились, пугаясь моего движения по лесу. А когда замер я, они ,успокоенные, все разом выпорхнули в небеса в поисках пищи… И видел я парящих в воздухе небольших птичек: и лапки и перья у них были иссиня-черными, лишь клювик блистал яркожелтым цветом. Эти птички подлетали ко мне очень близко, на миг зависали надо мной, а потом, словно маленькие астероиды, стремительно исчезали в лесных зарослях. С высоты своего здания увидел я крупную, изумительную по красоте птицу. Она вышла из расщелины дома, что полуразрушенный поместился прямо передо мной и, тихо гукая, направила свою поступь по поросшей

58


растениями и деревьями бывшей дороге. Эта была большущая птица, ее сине-зеленое оперенье на спине выглядело прямо-таки ярко изумрудным. У птицы был очень массивный, крупный клюв, немного загнутый, того же изумрудного цвета и короткие, мощные лапы с толстыми пальцами и острыми когтями. Я сидел там очень долго и все думал о тех людях, что жили когда-то в этом городе. Думал об этом теле, которое почему-то было брошено сущностью.… И еще я задавался вопросом, как вообще без сердцевины могло жить это тело, ведь мое без меня было почти мертвое и поддерживалось оно только благодаря шагнувшей вперед медицине: всем этим трубкам и многочисленным лекарствам. Я сидел, думал, искал ответ, которого, наверное, и не было. А потом все же решил вернуться домой, чтобы поесть, попить и почитать в тишине. Я хотел собрать по дороге тех самых синих ягод и отведать их вдоволь, чтобы заглушить позывы голода в моем желудке.

59


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я неспешно поднялся на ноги, еще раз оглядев этот пустой, брошенный жителями город, захваченный теперь в плен лесом и, легко ступая, направился к тому месту, где находилась та самая крепкая, проверенная мною лиана. Проходя мимо окошка, вмонтированного в крышу жилища, я случайно бросил взгляд сквозь его стеклянную гладь: и тотчас внутри тела испуганно сжалась моя сердцевина… . Сжалась и порывисто содрогнулась, потому, что оттуда снизу, задрав голову, утопая в серой пыли по колено, стояла и смотрела на меня… сущность этого тела… Да-да: именно сущность… Не тело… Не естество, похожее на меня, а кремовая сущность, один в один как это тело, которое я так бесцеремонно занял и в котором так теперь привольно расхаживал. У этой сердцевины имелась такая же округло-приплюснутая голова и то , что углом выпирало вперед, образуя нос, было прикрыто сверху тонкими, загнутыми и похожими на червей наростами.У него были те же гладкие, прилизанные до плеч волосы, только кремового цвета, руки достигающие колен, ноги, тело… Всем, всем, что в ней было она соответствовала этому телу. Правда, вглядевшись в нее, я разобрал, что сущность эта была очень худа… Очень… Так худа, будто измождена, измучена каким-то изувером, и щеки, и живот у нее были впалыми, и приобрели сероватый цвет, а руки висели как плети. И еще потрясло меня, то, что у нее были ярко- зеленые глаза… Я стоял, ошарашено оглядывая эту сущность, когда внезапно из серой пыли, похожей на пуховые перья птицы поднялась и выпрямилась еще одна субстанция (по-

60


другому ее было не назвать). Однако то, что субстанция также похожа на тело, в котором я нахожусь – это я смог разобрать не сразу. Лишь через пару минут я узнал ее по угловатым углубления на месте носа, прикрытыми червячными наростами и по такому же исхудавшему состоянию, хотя она была почти вполовину тоньше первой сущности… И казалась какой-то изношенной, ветхой, а еще у нее не было левой руки до плеча, полностью отсутствовал живот и, похоже, щеки. А вместо них виднелись сквозные дыры, через которые, присмотревшись, можно было увидеть пыль, покрывающую пол. У второй субстанции были такие же ярко-зеленые глаза, как и у первой. И, глянув на меня, она испуганно закачалась из стороны в сторону, а затем попыталась втянуть в себя голову, наклонившись немного вперед, стараясь пригнуться к полу и тогда у нее вдруг… отвалилась правая кисть руки. Она отвалилась целиком так, будто ее кто-то отрубил мгновенным, невидимым и непонятным образом. Отпавшая кисть полетела вниз… Только летела она медленно, делая в воздухе перевороты и кувырки, словно была невесомой, легкой… А уже миг спустя и вовсе, прямо на глазах моих, так и не успев упасть в пыль, распалась на те самые пуховые перья, которые закружились, завиляли своими тонкими, острыми концами в воздухе и неспешно опустились на пол, тотчас утонув в этой серости, растворились в ней и стали неотличимы от нее. И тогда та, первая, сердцевина открыла рот и громко закричала: до меня долетел ее грубоватый, трескучий голос: - Ты, ты, душа, душа… беги, беги от него… Беги пока не поздно, пока ты не приобрела его черты… Беги к своему телу… Спасайся пока оно живо или не живо, все

61


равно беги… А иначе, иначе этот паук, который расставил свои сети, опутает тебя паутиной, впрыснет в тебя яд и высосет из тебя всю твою жизнь… Жизнь твоей бессмертной души… И тогда он будет бессмертен, а ты- ты закончишь как я, и как он,- сущность подняла свою плетьруку вверх и бросила ее на безрукого собрата по несчастью, что стоял, полусогнувшись рядом, задев его своими пальцами по плечу. И немедля часть руки до локтя у второй субстанции оторвалась, и, распадаясь в воздухе на перья, полетела вниз.- Убегай, убегай от него, чтобы не закончить свою жизнь здесь с нами, превращаясь в прах… ,- докричала она, даже не заметив, что произошло с собратом по несчастью. Но не успела сущность докричать, как я отскочил от окошка назад, отступил в сторону и сейчас же услышал, как трескучий голос её стих… Я был потрясен… Я был потрясен и напуган… Но это не значит, что было напугано тело, в котором я находился. Оно было совершенно спокойно, сердце билось ровно, легкие дышали тихо и размеренно, не дрогнула ни одна мышца ни на лице, ни на руках, ни на груди. Прошло какое-то мгновение, и я услышал громкие слова, но эти слова сказала не та сердцевина, что сидела запертой внутри этого здания, эти слова сказал кто-то другой: они точно шли из меня, выходили из моего открывающегося и закрывающегося рта: - Успокойся… . успокойся… все не совсем так как он говорит… Он тебе завидует, ведь его время прошло, теперь настало твое время… Теперь ты живешь в этом чудесном, сильном, гибком и вечно молодом теле… У тебя все впереди: долгая- долгая жизнь во мне, столько радости, новых впечатлений и достижений; а у него, ненужного и уже почти мертвого, все пройдено, все прожито. Он, будто

62


старая рубашка, отжившая свой век: теперь он никому не нужен и место его в этом доме, в ожидании смерти и серого пыльного праха. Я молчал… А что я должен был сказать, ответить? Я жутко струхнул и даже не столько от тех слов, что крикнула та умирающая и оборачивающаяся в прах сущность, а оттого, что сейчас со мной разговаривало тело… Моё тело. Значит оно все слышало… Все мои мысли, впечатления, оно слышало мою радость и восхищение им и этим миром… Слышало и молчало, боясь спугнуть меня, а может, приглядываясь ко мне. Но разве может жить тело без естества, без души, да еще и приглядываться, прислушиваться, выбирать?... - Да, ты прав, - внезапно вмешалось существо в мои мысли.- Тело не может жить без естества, без души… Тело! Не нравится мне это слово, слишком оно вялое, слишком мало в нем жизни… Ну да дело не в названии, дело в тебе… Как ты теперь понял, я пока свободен, потому как прежняя моя душа состарилась, и мне понадобилась свежая сердцевина: сильная, смелая, которая сможет быть воителем, которая захочет познавать новое, не стоять на месте, а двигаться вперед… Мне кажется, ты и есть такая сердцевина, которая мне нужна… И если так , то я предлагаю тебе во владение, конечно во временное, свое тело… И тогда мы сможем миновать эти бескрайние леса, найти себе новые поселения, где живут людишки, слабые и обремененные невзгодами… И тогда мы сможем их покорить, подчинить себе… ,- голос тела был очень звонким и мощным под стать своему обладателю, он говорил слова быстро и отрывисто, и в них чувствовалась властность этого существа: оно было покорителем могучим и сильным.

63


- Мне хотелось бы уединения, тишины,- почти неслышно, промолвил я,- этого я всегда искал, за этим пришел сюда… - Уединение, тишина,- повторило тело, и я услышал нотки недовольства в его голосе.- Что ж, ты все это получишь… Я получу власть, то к чему стремлюсь, а ты тишину и уединение,- и существо злобно засмеялось. Я услышал этот смех и заколыхался внутри него, не ведая, что предпринять и как поступить, и даже боясь подумать, потому, что тело мгновенно прочитает мои мысли, и, чтобы хоть как-то что-то обдумать, пока оно говорит и не слышит меня, и спросил: - А далеко ли отсюда живут люди? - Далеко… , - задумчиво протянуло тело, и перестало смеяться, словно обрадовавшись моему вопросу.- Да я и не знаю далеко ли, близко ли… Я и не ведаю вовсе живут ли в этом мире люди… Когда-то они жили в этом поселении,- существо подняло руку и указало на лежащие перед ним развалины.- И когда они здесь жили, я был их властителем… Я жил в своем доме, на том берегу реки, а эти люди приносили мне еду, одежду, дары… Но потом они занедужили каким-то недугом и умерли… Все и мгновенно… И тогда я остался один… Это было очень неприятно… Иногда мне кажется, что они это сделали нарочно, чтобы я перестал быть их властелином: они не хотели дарить мне свои сердцевины, после моей смерти. Скверно… Скверно они поступили… Вот потому я и ищу себе сердцевины там, на звенящей лестнице… Но пока ни разу ни пришло ничего подходящего… Ни одного смельчака, с которым я смог бы пройти эти леса… Приходили лишь жалкие, слабые душонки, хилые и трусливые. - Значит книги, что стоят в твоем шкафу приносили

64


те сущности, что жили в тебе?- спросил я дрогнувшим голосом, почему-то вспомнив и стеклянную лестницу с пауками в поручнях и фонарь, и массивный книжный шкаф. - Да… Эти бесполезные кипы листов… Книги, как ты их называешь, приносили они,- ответило тело.- Они приходили ко мне и приносили из своего мира эти листы, и ставили, ставили в шкаф, где когда-то хранилось иное… . то, что почитали жители этого поселения, похожее на цветы и украшенное голубыми камнями… Душонки ставили эти листы в шкаф, а потом брали их в руки, перелистывали, проглядывали и тревожились, беспокойно трепетали во мне… Но я позволял им это приносить, позволял ставить в шкаф в надежде, что они и есть те самые сердцевины, которые помогут исполнить мои замыслы… Но нет! Они были не тем, что мне было нужно… Боялись даже сходить на этот берег, оглядеть это поселение… Но ты мне понравился, ты решительный… Я думаю мы с тобой сживемся, станем едины на долгое время, а потом, когда ты состаришься и усохнешь, я найду себе новую сердцевину… Но ты не расстраивайся! Твой срок жизни, если ты мне понравишься и подойдешь, будет долгим… Однако я должен сказать тебе истину: в этом мире твоя душа тленна, ты умрешь и передашь мне свои силы, и я ,благодаря им, буду жить вечно… Я - молодое, гибкое, ловкое, мощное тело… Разве ты не хочешь отдать свою жалкую сердцевину, чтобы продлить жизнь моего ,как ты сказал чудесного, дивного тела? - спросило существо. А я… Я не знал, что ответить… Вернее знал, но боялся, боялся высказать вслух то, о чем думал. Внезапно тело прыгнуло к краю крыши, подскочив вверх метра на два, и выхватило рукой из воздуха огромную бабочку с узорчатыми рисунками по красной

65


поверхности крыльев. Затем оно грубо схватило пальцами колышущиеся крылья бабочки, а изгибающееся изумрудное тельце поднесло к тем самым червячкам наростам, которые тотчас перестали трепыхаться, выпрямились, и, обхватив тельце несчастной жертвы, впрыснули в нее своими кончиками, из которых показались тонкие, острые иглы, какую-то жидкость. Бабочка вскоре перестала извиваться и беспомощно повисла на своих крылышках. Прошло несколько секунд, может чуть больше, и рука направила бабочку, которая прямо на глазах начала превращаться во что-то отдаленно напоминающее изумрудное желе, в рот… Наросты опять приняли свое исходное состояние, а кубовидные зубы откусили крылья своей жертве и принялись пережевывать мягкую, податливую плоть насекомого. Пальцы еще миг сжимали крылья, а после выкинули их вниз с крыши. Теперь я понял, для чего служили телу эти наросты, и, слушая, как громко чавкая, пережевывает бабочку рот, ощутил на языке приятный сладковатый вкус. Наконец, тело прожевало и сглотнуло еду… Оно молчало… Молчал и я, боясь что либо возразить и мгновенно быть выплюнутым, оказавшимся внутри этого дома, рядом с теми умирающими сущностями. Я мечтал лишь об одном… Лишь об одном: оказаться как можно скорее вне его, на свободе… Но я не то, чтобы сказать, я боялся даже подумать об этом. А потому еще сильнее сжался внутри него и тихо так прошептал: «Вернемся домой… ». Тело кивнуло головой, и, широко ступая, двинулось к краю крыши. Оно подошло к его кромке, присело и, обхватив руками каменный выступ, повисло на нем. Потом протянуло правую руку и схватилось за ту самую зеленую и немного переливающуюся лиану. И только теперь я

66


понял, что на самом деле тело сжимало в руках не растение, а плотную крученую веревку. И я будто сжался внутри тела… Замер… Затих,желая стать незамеченным для него… Желая раствориться в нем на время… На время, покуда не удастся каким-нибудь обманом покинуть его… Теперь я видел, что более не командовал этим телом: безоговорочным и единственным властителем был он, а я просто в нем сидел, чтобы он мог жить вечно. Существо быстро спустилось по веревке на землю, и, выпустив ее из рук, направилось в обратный путь. Однако оно шло не по тому пути, по которому прибыл я, оно почему-то не отправилось к мосту а, обойдя здание по кругу, двинулось сквозь лес прямо к реке. По дороге тело хватало с листьев растений улиток и подносило их к червячным наростам, которые при помощи вылезающих из концов длинных игл делали тела жертв мягкими, а затем выливало получившееся желе себе в рот, насыщая этим свою плоть. Таился… Он таился… Он выжидал, наблюдая за мной… Приглядывал, молча обдумывая, подойду ли я ему… А потому, наверное, и съедал те синие ягоды, не получая насыщения и радости. Но теперь он перестал хорониться и показал, что он на самом деле из себя представляет, что любит, как питается, и чего ждет от меня. Тело миновало лесистую часть поселения, и, раздвигая заросли осоки вышло к берегу реки, а затем, не раздеваясь, вошло и нырнуло в ее буро-зеленую, прохладную поверхность и поплыло вперед подгребая под себя воду так, как плавают собаки и звери. Существо плыло к высокому обрывистому берегу без всякого напряжения, легко и быстро. Так, как оно делало все и до

67


этого, наслаждаясь собственной силой, ловкостью, демонстрируя себя властителем этого мира. Я молчал и смотрел по направлению движения тела и думал о том, как же ему удастся взобраться по такой крутизне, туда, наверх. Но когда существо подплыло к высокому, обрывистому и гладкому берегу, я увидел точно такую же длинную, зеленую, переливающуюся веревку. Один конец которой терялся в высокой грани берега, а другой свободно плавал в реке, намереваясь, наверное, уплыть вместе с вялым и нерешительным своим спутником течением. Впрочем, основательно закрепленная наверху веревка лишь расхлябисто распустила свой короткий конец и негромко бултыхала им в воде. Тело подплыло к этой веревке и, ухватившись за нее, подтянуло из воды всего себя, уперлось ногами в желтую, песочную стену стопами и полезло наверх… И я полез вместе с ним: а куда ж мне было деваться. И, покуда меня вот так стремительно поднимали, я опять восхитился гибкости этого существа, я вновь почувствовал игру мышц в его руках, ногах, груди, спине… Это прекрасное, ни с чем несравнимое чувство силы и уверенности в себе… Изумительное, дивное чувство собственного могущества. Вернее его могучести… Могучести этого тела - не моего, чужого тела… Тела похитителя душ. Когда мы вылезли на берег, то оказались прямо на посыпанной голубоватым камушком дорожке, я глянул на эти гладкие, плоские камни и подумал, что наверное эту дорожку создали те люди… Те самые, которые когда-то жили в том поселении. - Да, - подтвердило мою догадку существо, и, замотав головой, а после руками, да и всем остальным, быстро - быстро, словно собака, рассыпало повсюду бусинки воды, стряхивая их с себя, и ,миг спустя,

68


добавило. - И мост, и дорожки… Все дорожки… И ту, что ведет к лестнице, построили они. Только свой дом построил я. Тогда, когда родился в этом мире, и когда родилась лестница. -А что это за мир?- заинтересованно спросил я. - Это - мир… ,- сказало тело, и, перестав рассыпать повсюду бусинки воды, выпрямилось, удивленно пожало плечами и двинулось к дому, делая широченные шаги по голубоватым камушкам. - Мир… А название есть у этого мира? У этой планеты?- переспросил я и вроде даже как-то расслабился, успокаивая себя тем, что необходимо как можно меньше тревожиться, чтобы существо не заметило и не поняло, как я мечтаю его покинуть. - Название? Ты имеешь в виду имя?! - вопросом на вопрос ответило тело. - Ну да, имя. Там, где я живу, вернее, где живет мое тело,- принялся пояснять я,- все как-то называется, имеет имя. Моя планета называется Земля, моя страна Россия, а меня зовут Скребников Роман Владимирович… Еще у нас есть названия городов, улиц, есть нумерация домов, квартир… . Однако существо перебило меня и раздраженным тоном заявило: - Фе… фе… Как много имен. Зачем они нужны? Для какой цели?- и, так как мы уже подошли к дому, тело протянуло руку, и, взявшись за ручку, распахнуло дверь и вошло вовнутрь. А войдя в дом, оно остановилось, и, постояло совсем немного возле кресла, будто озираясь или раздумывая, так, что я опять испугался и сжался в маленький комочек, решив, что со мной сейчас непременно случится что-то плохое.

69


Однако тело сделало два шага и подошло к столу. Оно протянуло руку и пальцами взяло за ручку белую чашку, поднеся её ко рту, отхлебнуло оттуда кремовый напиток, густой и также чем-то напоминающий желе, только более жидкий и очень горький. - Мой мир… , - раздумчиво добавило тело, все еще крепко держа чашку за ручку.- Мой мир имеет имя… И его имя Ловитва… А мое имя Тенётник… Так меня звали люди, над которыми я властвовал… Но я не знаю, что обозначает мое имя, а впрочем мне безразлично, что оно значит. Существо задумчиво покрутило чашку в руках, затем поставило ее на стол. Поверхность чашки и покрытого лаком стола соприкоснулись, издав непродолжительный звенящий звук, который вызвал во мне легкую дрожь, точно это не тело было в сыром, плотно облегающем его белье, а я. И тогда, будто уловив мою дрожь, Тенётник неспешно принялся раздеваться: он снял с себя рубашку и брюки, оказавшись совсем голым. Затем встряхнул вначале рубашкой, из которой мгновенно повылетали все еще висевшие на полотне ткани капли воды, и повесил ее на спинку кресла. Так же неторопливо Тенётник выровнял брюки, предварительно распрямив подкатанные штанины и, сложив их ровно по стрелочке, разгладил рукой, а после повесил их аккуратнейшим образом на край стола. Еще раз тело покрутило головой, стряхивая капли со своих длинных волос, и пригладило их пальцами плотно к голове. - Сколько тебе лет?- прервал я томительное молчание, в тайне надеясь, что когда Тенётник сядет в кресло, я из него выскочу, а потому я спрашивал, лишь для того, чтобы отвлечь его да «заговорить ему зубы». - Лет… , - повторил Тенётник, и видно было сразу,

70


что он меня не очень-то понимает, а может лишь делает вид, что не понимает.- Твои вопросы бестолковы и глупы… Их смысла я не понимаю. Мне безразличны они, и я совсем не собираюсь тратить свои силы на то, чтобы отвечать на них. Меня волнует совсем иное: от тебя мне нужно одно, твое согласие остаться жить в моем теле. Но я слышу твои мысли и чувствую твой страх, ощущаю твою неуверенность, а потому я желаю знать, каков твой выбор. Что ты собираешься сделать: остаться во мне или уйти? Ах, как я обрадовался, услышав эти слова. Значит не все потеряно и ,может быть, мне удастся выйти из этого тела без всякого обмана… Увидев, как существо размашисто шагнуло к камину и присело около него, намереваясь открыть дверцу, я дрогнувшим голосом спросил: - А если я решу уйти, ты меня… . ты меня отпустишь? Дверца тихо скрипнула, когда пальцы Тенётника взялись за резной край и приоткрыли ее, а я почувствовал приятное покалывающее тепло. Потом он также неспешно подложил вглубь камина, на все еще покрытое лоскутами пламени, почти прогоревшее поленце, еще три и негромко, раскатисто ответил: - Я не держу… Уходи! Только помни одно, может так случиться, что когда ты пожелаешь вернуться ко мне, я буду уже занят… Таких как ты здесь ходит много и у меня всегда есть выбор… А вот у тебя выбор незавидный либо я, либо паук… Если ты не захочешь жить во мне, то превратишься в паука… В такого же, что живут в поручнях перил, окаймляющих лестницу… Или ты будешь жить во мне или в ней… От этих слов я затрясся мелкой дрожью так, словно меня стал бить озноб. Мне было тяжело справиться с

71


собой, не было сил даже до конца понять, о чем говорит Тенётник… О каких пауках? Да и вообще, как я мог в них превратиться? А после я догадался - он обманывает меня… Обманывает меня, чтобы я обязательно согласился остаться в нем и превратился потом в серые перья. И тогда я выкрикнул, громко, надрывно, так, чтобы утаить свои мысли, утаить, что я разобрался в его намереньях, в его обмане: - Кто? Кто же ты на самом деле?! ... Тенётник спокойно закрыл дверцу и поднялся на ноги. Он тихо и злобно засмеялся… Тихо-тихо, так, что меня мгновенно перестал бить озноб, а охватила такая жуть, что я пожелал лишь одного: и впрямь превратиться во, что-то маленькое, похожее на паучка. - Я - Тенётник.., - размеренно и очень спокойно сказал он, на миг прекращая смеяться. - Я же сказал тебе… Стоит ли переспрашивать… Я – Тенётник, и живу я в мире, который носит имя Ловитва… Я властитель этого леса, что видишь ты вокруг себя, этого пос��ления, чьи развалины ты обозревал, той лестницы, по которой ты ступал! Я пожиратель глупых душ, ищущих в моем мире неведомо, что, а находящих меня, Тенётника, чтобы я, благодаря бессмертию их сердцевин, мог жить вечно! добавило существо и опять засмеялось, верно, получая радость от моего дикого всепожирающего душу страха. - Я… я… - прерывисто начал я, опасаясь высказывать свои мысли вслух и все же понимая, что это необходимо сделать.- Я хочу выйти из тебя и подумать… Подумать, как мне лучше поступить. - Хорошо, подумай,- согласно заметил Тенётник и принялся усаживаться в кресло.- Гляди, только не ошибись в своем выборе. Тенётник оперся спиной о спинку кресла, пристроил

72


свои руки на его ручки и закрыл глаза, но я почувствовал, как криво и злобно он улыбнулся. Секунда полета на огромной морской волне, три лопнувших пузыря воздуха и меня выплюнули из тела прямо на гладкий пол, да так, что еще совсем немного, и я бы улетел в камин, дверца которого на мое счастье была закрыта. Да и я каким-то непостижимым образом, судя по всему, успел затормозить о поверхность пола. Лишь только я оказался на полу, как тотчас поспешно вскочил и первым делом глянул на сидящего с закрытыми глазами в кресле Тенётника, и к своему удивлению заметил, что кожа его не сменила цвета и все также оставалась смуглой, а волосы темно-коричневыми. Да, и вообще яркость красок на этот раз не пропала, будто я продолжал на все глядеть глазами тела. Я покрутил головой, а потом уставился на голое тело Тенётника, и только теперь увидел, что на теле его не только отсутствовали волосы, но также отсутствовали признаки какого-либо пола. Я стоял, смотрел на это существо и не мог отвести от него взгляда… Я завидовал ему и мучился от мысли, что не могу жить в этом прекрасном, дивном теле, не могу владеть им… Я видел, как заканчивали свои жизни те две сердцевины. И, скорее всего, вся та серая пыль, покрывающая пол здания, это все, что осталось от других душ, таких же глупцов как я, которые мечтали владеть этим телом, а вместо этого закончили свое существование в том закрытом здании, разваливаясь на куски. Тенётник… Он назвал себя Тенётником. Так в моем мире называют большого паука, паука-крестовика. Он плетет паутинные, ловчие сети и натягивает их в лесу, саду между ветвями кустов, деревьев, а потом, схватившись за сигнальную нить лапкой, уходит в убежище и ждет когда к

73


этой вязкой, спиральной нити кто-нибудь прикоснется и прилипнет… А есть в моем мире пауки, которые роют норки с тупиковыми входами и закрывают их сверху паутинной крышечкой-люком, снаружи неотличимой от обычной земли: попав в такую ловчую сеть, жертва оказывается в западне, в ловушке. Он оказывается в Ловитве: глупая душонка в умно расставленных ловчих сетях, в мудро сконструированных силках и западне. «Ах! »- громко вскрикнул я. Вскрикнул потрясенный тем, что не заметил в первый миг, выйдя из Тенётника, очарованный этим дивным и прекрасным телом, как изменилось моё естество за время пребывания в его теле… Обе руки мои до плеч, да и сами плечи, были теперь неотличимы по виду от тела Тенётника, а цвет они приобрели такой же как и у тех двух умирающих субстанций в том здании - кремовый. «Мым… мым… ,» - замычал я, рассматривая свои ноги, которые до бедер, потеряв свой прежний, прозрачноестественный вид и формы, превратились в ноги естества Тенётника. Я поспешно поднял руки и ощупал голову, лицо, тело, обрадовавшись хотя бы тому, что конфигурация головы и тела сохраняли свою прежнюю форму. А значит… Значит, я еще смогу вернуться туда, в свой мир… В свое тело… Лишь бы оно только меня дождалось… И пусть оно не такое сильное, ловкое и гибкое как это, но оно не съедает мою душу, не высасывает из меня жизнь, а после из-за ненадобности не выбрасывает меня из себя, запирая на смерть в том здании. Скорей происходит наоборот: я пользуюсь своим телом, властвую им и приказываю ему. Ох, какое у меня, все же, хорошее тело! Какой у меня правильный и светлый мир!

74


«Скорей! Скорей! Пока не поздно! Пока стучит мое сердце! » - шептал я себе, и, слыша ровное, раскатистое дыхание этого чужого по жизни, по чувствам и по мыслям мне тела, поспешил к двери. Я быстро просочился сквозь нее и направился по поляне прямо к дорожке, на ходу обратив внимание, что как и в доме, так теперь и в лесу видел я яркие, насыщенные цвета, будто мои глаза, в отличие от моего лица, все же превратились в глаза сердцевины Тенётника. Беспокойно я ощупал свое лицо и очи, но, честно сказать, так и не смог понять изменилось ли моё лицо: нос, глаза, щеки… Руки… Руки у меня были как у естества Тенётника и, быть может,они уже лгали, обманывали меня. Не только руки, но и ноги уже перешли на службу Тенётника, и, как я не торопился, как не пытался ускорить свой бег, они все время останавливались, задерживая свою поступь, а затем и вовсе прекращали идти. На какие-то доли секунд они переставали мне подчиняться, норовя повернуть назад: ноги были чужие! А руки - руки размахивали все время не в такт, они были так длинны, что почти доставали до сероватых камушков дорожки. Они хватались за них, и тогда мне слышался звук бьющегося стекла… Руки, просто – напросто, тормозили ноги и также не хотели меня слушаться. И я боролся: боролся с их желаниям вернуться, потому что внутри меня там, где в человеческом теле находится сердце, все еще жил я- я властитель и повелитель этой сердцевины. Моя душа! В этой нескончаемой битве с самим собой я шел через величественные красоты этого мира, мимо этих могучих деревьев и оплетающих их роскошных растений, покрытых ярчайшими цветами, напоминающих взлетающих бабочек, или трепещущихся на ветру

75


тончайших платков, и думал, мечтал теперь лишь об одном: вернуться, пока не было поздно. Поздно! .. Поздно! .. Милое, родное мое тело, лежащее на той кровати- каталке, теперь, как никогда прежде близкое мне по духу, по рождению в одном мире общем для нас мире - должно было меня дождаться… Должно было… Я вспоминал, как надрывно стучало мое сердце, своим ритмом призывая меня, такого глупца, к себе… Вспоминал, как дрогнули мои пальцы, приглашая воссоединиться… Вспоминал я свое ненужное желание владеть тем, что мне не принадлежало, что простонапросто меня обмануло, завлекло в свои коварные сети… Что заманило меня своим светом и силой, а я, так необдуманно, впервые в жизни так неблагоразумно, поддался на это сияние, на эту гибкость и ловкость. А теперь мне оставалось лишь сожалеть… Сожалеть и надеяться. Надеяться, что меня дождутся. «Я – Тенётник… Я властитель этого леса, что видишь ты вокруг себя, этого поселения, чьи развалины ты обозревал, той лестницы, по которой ты ступал! Я пожиратель глупых душ, которые ищут в моем мире неведомо что, а находят меня - Тенётника. Чтобы я, благодаря бессмертию их сердцевин, мог жить вечно! » услышал я голос тела, казалось долетевший до меня эхом. В ужасе, объявшем мою жалкую и беспомощную сущность, естество, суть, сердцевину, субстанцию… нет! нет! ! ! душу! я поспешно оглянулся, страшась увидеть прямо за собой Тенётника, который, наверное, решил все же не отпускать меня. Однако позади никого не было, да впрочем уже не было и леса, лишь виднелась далекая голубоватая полоса. Мгновенно вспомнив, что сейчас начнется лестница, я

76


попытался остановиться, но плохо подчиняющиеся ноги не слушались меня. И видел я, как моя стопа кремового цвета, так схожая со стопой тела Тенётника, прошла прямо сквозь фонарь так, что желтый паук в серую полоску, успел плюнуть в меня паутинкой, и тотчас я покачнулся на краю лестницы. Ноги мои точно дрогнули в коленях, еще миг и я бы улетел в ту бесконечность, покрытую серыми лучами… Чтобы не свалиться, я схватился рукой за поручни перил. Я почти повис на них, прижался к их стеклянной поверхности, и заметил, как пауки, похожие на камни, мгновенно ожили в поручнях, задвигали своими лапками и начали стрелять в меня паутинками. Я видел, как множество кремовых, липких и длинных ниток летело в мою сторону снизу из этой серости. И падали они на мою грудь, покрывали ее, обволакивали своей вязкостью, впивались в прозрачное естество, и прямо на глазах съедали и цвет груди и короткие на ней волосики. Они перерождали саму мою душу, удлиняя грудь и делая ее уже чужой. Так, что минуту спустя, когда я в страхе отпустил поручни перил и подался назад, увидел, что до талии у меня теперь сердцевина как у тела Тенётника, а ниже, все еще мое… прежнее, с висячим, будто мешок, жалостливым животиком. Словно в страшном кошмаре рассматривал я свое тело… И казалось мне, что передо мной не моя сущность, а верхняя часть стеклянной бутылки с узким, длинным горлышком и широким, пузатым, прозрачным низом. Я стоял на первой ступеньке, смотрел вниз, страшась этого спуска и того что не смогу теперь, такой похожий на бутылку, воссоединиться со своим телом. "Однако сейчас главное - спуститься, - сказал я гулким голосом, и он как будто разлетелся по этому миру, укрытому серыми лучами. Надо спуститься, а об

77


остальном подумаю потом – там внизу, в моем мире". И тогда, чтобы не свалиться и ни в коем случае не коснуться поручней перил, я опустился, на, пока еще мои, ягодицы, и, опираясь на руки и ноги, плохо меня ��лушающиеся, полез вприсядку вниз: со ступени на ступень… Со ступени на ступень… Со ступени на ступень… В серых лучах, что летали надо мной и озаряли этот мир, теперь я смог разглядеть небольшие желтые снежинки, семиугольные с резными краями. Они летели независимо от лучей, но я видел, что появлялись они из этой серости, будто мгновенно в ней рождаясь. Они сыпались на лестницу, отчего, как мне казалось, она становилось липкой, а потому к поверхности стекла временами прилипали ладони и стопы… Но может быть мне это просто казалось. Ведь душа моя теперь уже наполовину была не моей. Когда я замирал на ступеньках, отрывая от ее поверхности ногу или руку, то вслушивался в эту звенящую тишину в надежде услышать биение моего сердца. Хотябы прерывистое, тихое, глухое… Ну хоть какое- нибудь! Однако, кроме назойливо возникающих строчек Есенина, внутри моей души ничего не слышалось… И уже даже плохо соображалось… Обремененный тяжестью того, что со мной произошло, я перестал противиться Есенину и, чтобы заглушить эту болезненную тоску, начал громко читать его вслух в надежде, что моё тело услышит мой голос и дождётся, непременно дождётся меня: Сердце бьется все чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: «Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад».

78


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Как и в прошлый раз, спустившись со ступеней и пройдя через желто-розовое зарево, которое, однако, в этот раз меня не ослепило, и оттого я увидел, как неожиданно сквозь его яркость проступили больничные стены. Я вошел в палату, в которой уже не на каталках, а на двух обычных кроватях с ножками, лежали больные. Около одной из кроватей на деревянном стуле со спинкой сидела моя мама… Я узнал ее сразу, но стоило мне ее увидеть, как мне захотелось горько - горько заплакать. За то время, что меня не было, мама очень изменилась… Она постарела… Ее волосы теперь были не темно-русыми, а седыми, лицо сплошь покрыто морщинками, и она так похудела, словно высохла из-за тоски, что мучила ее душу и тело. Но когда я перевел взгляд на себя, я закричал… Я кричал долго и продолжительно, и это очень хорошо, что меня никто не слышал, потому как этот крик мог напугать любого, такой он был истошный. То, что теперь лежало на кровати, могло потрясти любого человека, любое естество или душу… Высохший человек с худыми, обтянутыми кожей руками и ногами, впалым животом и щеками. И мне вдруг почудилось, что мое тело такое же худое, несчастное, как и сущности тех, кого я видел внутри дома в мире Ловитва. Цвет лица моего был землисто-серым, и все оно, также как и у мамы, было покрыто мелкими морщинками, а на голове совсем не видно было волос: то ли я был обрит наголо, то ли они выпали. Я был ужасен: ужасен, худ, стар, сер…

79


И впрямь серость витала кругом меня, мамы, больничного белья, стен. Я стал озираться и только теперь приметил, что в моем мире будто пропали краски… Все было мрачным и тусклым, а то, что раньше казалось белым, обернулось в серость… И еще в моем мире отсутствовал звук - тут стояла тишина… Тишина! .. Я видел, как мама шевелила губами и ласково гладила меня по руке, но я не слышал ни звука, ни дыхания ее, хотя наклонялся к ней совсем близко и прикасался к ее губам своим ухом. Не слышал я звука медицинских приборов, что находились возле меня, и, судя по движению линий на их мониторах, работали.Я был напуган, расстроен. Нет, то не те слова… Я был буквально вдавлен в стену всем тем, что на меня свалилось… Я стоял, смотрел на маму, которая уже даже не плакала, ее глаза высохли от выплаканного . "Жив… жив… - все же выдохнул я некоторое время спустя. - Это главное. Я жив, а значит, смогу вернуться, выйти из комы, а потом расскажу тому врачу, как побывал в ином мире и, что там увидел. И пусть мое тело пока такое непривлекательное, но оно доброе. Оно не съедает мою душу. Оно хранит ее, вместе с ней проходит этот жизненный путь. Оно любит, ненавидит, грустит и радуется вместе со мной. Оно связано со мной рождением в этом мире, на этой великой планете Земля, дарованной нам каким-то наивысшим и светлым Разумом… Богом". И как только я сказал себе эти слова, то сейчас же почувствовал такую нежность к этому телу… Я вгляделся в несчастное, измученное лицо мамы и улыбнулся ей, а потом протянул руку и погладил ее по коротко стриженным седым волосам, успокаивая и обещая ей вскоре увидеться. Затем я подошел к кровати, оперся

80


руками о ее кромку и залез на нее сверху. Я шагнул к стопам своих ног, укрытых белой простыней, выпрямился и широко расставил в стороны руки, точно так, как делал тогда, когда проникал в тело Тенётника, и ласково глянув в исхудавшее лицо, рухнул своей прозрачно-кремовой сущностью-душой на собственное тело. Однако попасть в тело я не смог. Упав на него сверху, я почувствовал глухой удар обо что-то твердое и ощутил своим мешковатым животом его судорожную дрожь. Мгновенно вскочив на ноги, я вгляделся в себя. Мое тело не просто судорожно вздрагивало, оно тряслось, раскачиваясь вправо и влево, и раскачивались не только руки, ноги, грудь, мотылялась из стороны в сторону и голова. Поспешно глянув на прибор, что показывал биение моего сердца, я увидел, как внезапно взлетела вверх линия, возвещающая резкий скачок пульса, а после также резко линия упала вниз и выпрямилась. Испугавшись, что мое тело сейчас умрет, я подпрыгнул вверх, поджал к туловищу естества ноги, обхватил их руками, и сгруппировался в надежде, что в таком уменьшенном состоянии смогу попасть вовнутрь своего тела. Но стоило мне вновь удариться душой о твердую поверхность тела, не пускающую в себя чужую сущность, как я почувствовал глухой звон, а миг спустя тело мое перестало раскачиваться и замерло. Поднявшись на коленки, прямо на груди моего тела, опираясь руками о его плечи и вглядываясь в знакомые черты лица, увидел я, как задергались на его землистой коже жилочки, задрожали мельчайшие мышцы. Увидел я тонкие кровеносные сосуды, которые неожиданно перестали перекачивать кровь, остановили ее движение, ее поток. Еще пару секунд я глядел в это родное, захлебывающееся смертью лицо, которое трепетно колыхнулось последний раз своей

81


жилкой, словно махнув на прощание рукой, и замерло… И тогда я услышал вопль и плач мамы… Я не слышал слов, не мог их разобрать… Я слышал лишь дикий вой - вой раненного, умирающего зверя. Я оглянулся, посмотрел на нее и увидел полное ужаса и боли ее лицо и понял, понял тогда, что сам себя убил… Материнский вой, резко прорвавший тишину, немедля стих стоило мне спрыгнуть с моего тела на пол. В каком-то непонятном мне ощущении, в беспамятстве стоял и смотрел я, как уводили мою плачущую маму, видел, как привезли каталку, и, положив на него сверху мое мертвое тело, накрыв его серой простынею, увезли из палаты. Теперь я стоял посередине этой палаты возле кровати, на которой так долго томилось мое тело, и ждал… Я не знал, что надо делать, а потому я ждал. Ждал ухода в иной мир, в тот мир, куда уходят все души после смерти. Я ждал… Ждал… Очень долго я там стоял, озирался, и надеялся. Но кроме знакомой мне стеклянной лестницы, каковая появилась сразу после того, как я убил свое тело, ничего не показывалось. Словно теперь я, ставший не Душой, а сердцевиной Тенётника, убивший собственное тело, не имел право ни на что другое , кроме этой лестницы и того цилиндрического здания, пол которого был покрыт серой перьевой пылью. «Убил… убил… », - повторяли мои губы то тихим шепотом, то громким криком… Убил… Но, наверное, я убил себя не сейчас, когда прыгнул чужой сущностью на свое тело, а еще тогда… тогда, когда все искал уединения и тишины. Когда вместо того, чтобы повести девушку на вечеринку, вместо того, чтобы любить, жить, творить детей, как мой брат Сережка, разглядывал всякие чудные, расписные узоры на потолке.

82


Наверное, я убил себя еще тогда, когда отказывался бегать по двору со сверстниками, драться, смеяться и жить! Жить! ! ! Нет ничего чудеснее этого слова и смысла вложенного в него. Жить, ощущая свои руки, ноги, глаза и губы… Радоваться людскому смеху, говору и ссоре… Трудиться на благо семьи, жены, детей… . И проводить в последний путь своих родителей: отца и мать… Однако теперь у меня нет жизни в моем мире потому, что я умер… Я не могу уйти в тот мир, куда попадают после смерти люди с планеты Земля потому, что я не Душа, а сердцевина Тенётника. Теперь передо мной лишь два пути - вернуться в тело Тенётника или превратиться в паука на поручнях перил. Внезапно я остановился. Оказывается, занятый тяжелыми мыслями, я и не заметил, как ноги мои направились к своему хозяину, к нему - к Тенётнику, и уже поднимали меня по ступеням лестницы. Я увидел перед собой яркие полыхающие и распадающиеся серые лучи, силуэт фонаря и понял, понял, что окончательно принадлежу ему. Впрочем, это ноги, руки, да грудь принадлежали ему, но моя душа, частица меня самого, еще ему не принадлежала. Да и не хотел я ему подчиняться, не хотел, чтобы он властвовал мной, пользовался и, конечно же не собирался превращаться в желтого паука, а потому я стоял на этой лестнице, смотрел на ее стеклянные ступени с острыми краями и думал… Думал… Тяжесть, непреодолимая тяжесть сжимает моё естество так, что нет, сил кричать, ��ет, сил плакать… Увы, теперь это бесполезно, и, по сути, уже невозможно. Каждый миг, каждую секунду находясь здесь, я думаю лишь об одном: зачем, зачем, я пошел по этой

83


стеклянной лестнице?! Зачем, зачем, подверг свою сущность этому ненужному вселению?! Зачем, зачем, не послушался предостережений тех, оставленных там, в серой, безбрежной вышине?! А теперь мне надо принять решение, мне надо выбрать, тот единственно верный путь, быть может, спасительный для меня, и уйти к нему , Тенётнику, или… Я развернулся на лестнице, и глянул туда, вниз, откуда я пришел и где продолжал жить мой мир … И увидел там серые опадающие лучи. Те лучи приземлялись на ступени, а их яркие края: фиолетового, голубого, зеленого и даже черного цвета, впитывались в поверхность стеклянной лестницы… Еще миг я медлил... А потом решил, что не стану принадлежать этому огромному пауку-крестовику, высасывающему бессмертие из глупых душ... Не стану я и пауком в поручнях перил… И тогда я сомкнул веки, закрыв ими глаза, расставил в стороны свои длинные, уродливые руки, и, оттолкнувшись от ступени, полетел вниз… Туда, вниз, чтобы погибнуть мгновенно, но не принадлежать Тенётнику! ...

84


*******

Лестница … . Многие народы считают, что она служит связующим звеном между разными мирами, и не только миром людей и Богов, но и теми, другими мирами, находящимися в разных космических местах, галактиках и планетах. Тот, кто решится пройти по лестнице, ступая вверх, преодолевая ступень за ступенью, быть может, выйдет на новый рубеж в постижении собственной души и плоти, а может этот путь будет сопряжен лишь с горестями и невзгодами, и кроме разочарования ничего не принесет… . Ведь по лестнице можно не только подниматься, но и спускаться, двигаться не только вверх, но и вниз… А схождение души и плоти к низшим ступеням может завершиться посещением мира иного, не светлого и чистого, того, где правят Боги Добра, а того, где правит всесильное Зло и властвует он - Тенётник, пожиратель душ! *******

Тенётник продолжал сидеть в своем кресле, он, правда, уже надел на себя обсохшие брюки и рубаху, подкинул парочку поленцев в камин, и, прикрыв веками с короткими щетинистыми ресничками глаза, вслушивался в этот мир. Внезапно он услышал похожий на звук разбившегося стекла звон, и, немного поморщив свои толстые, широкие губы, спокойным, ровным и немного рыкающим голосом заметил: «Ну что ж, на поручнях

85


перил стало одним паучком больше! » Он вновь сомкнул рот, резко взмахнул правой рукой с удлиненно-заостренными пальцами, и фонарь на той стеклянной лестнице принялся мигать призывнее и ярче, раскидывая свои серые лучи с краями, окантованными иными, насыщенными цветами, заманивая новые, глупые и наивные души в свои искусно расставленные ловчие сети.

86


О ГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ ...........................................................................3 ГЛАВА ПЕРВАЯ ...........................................................................4 ГЛАВА ВТОРАЯ .........................................................................11 .........................................................................23 ГЛАВА ТРЕТЬЯ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.........................................................................36 .........................................................................43 ГЛАВА ПЯТАЯ ГЛАВА ШЕСТАЯ .........................................................................60 ГЛАВА СЕДЬМАЯ .........................................................................79 .........................................................................85 Э ПИЛОГ


Литературно-художественное издание

АСЕЕВА Е ЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА ЛОВЧИЕ С ЕТИ

Корректор Оформление и макет

Михайлова И. М.

электронное издательство "Со-А втор"

http://co-a.com/ skype: co-a.com e-mail : co@co-a.com


ЛОВЧИЕ СЕТИ