Page 1

Москва

8 декабря. «Последний адрес» «Новая газета» — участник уникального проекта. Приходите. Нас должно быть много Дорогие читатели! Приглашаем вас принять участие в работе коллективной мастерской проекта «Последний адрес», 8 декабря, в воскресенье, с 10.00 до 20.00 в институте «Стрелка» Проект «Последний адрес» возник по предложению группы московских и санкт-петербургских историков, правозащитников, гражданских активистов, журналистов, литераторов, архитекторов и дизайнеров. Цель проекта — развитие общественной инициативы для увековечения памяти жителей наших городов, ставших жертвами политических репрессий в годы советской власти. Результатом такой инициативы должна стать установка многих тысяч персональных мемориальных знаков единого образца на фасадах домов, адреса которых стали последними прижизненными адресами людей. Основополагающий принцип этого проекта — «Одно имя, одна жизнь, один знак». Задачей народного мемориала должно стать увековечение памяти «простых» граждан, ставших невинными жертвами

репрессий, а вовсе не только «вип-пострадавших» из числа государственных деятелей, военачальников, писателей и деятелей искусства, которые обычно удостаиваются мемориальных досок и памятников. Проект «Последний адрес» развивает идеи известного мемориального проекта «Камни преткновения» немецкого художника Гюнтера Демнига, распространившегося уже в 650 городах 11 стран Европы. В его рамках установлено более 40 000 мемориальных табличек в память жертв Холокоста. Мы рассчитываем, что наш проект получит в России не меньший масштаб и распространение. Работа «коллективной мастерской» завершится созданием архитектурно-дизайнерской модели мемориального знака, утверждением Декларации проекта «Последний адрес», а также подготовкой обращения к властям Москвы, СанктПетербурга и других городов России. Власти получат от нас предложение оказать административную, юридическую и организационную поддержку этой инициативы. Очень важной для всех людей, имеющих разум и сердце. Соб. инф.

Что не устраивает Ходынку Жители Хорошевского района готовы встать живой цепью против техники, если березовую рощу рядом с Ходынским полем продолжат уничтожать. К протесту подключились политики – сначала коммунисты, потом… единороссы.

Жители Хорошевского района рубятся за сохранение березовой рощи

—Я

долго искала метафору… Уничтожение нашей рощи — как кованым сапогом по иконе, — говорит в мегафон Татьяна Еремеева, жительница района и «защитник рощи со стажем» — она собирала подписи за ее сохранение еще десять лет назад. — Теперь наш памятник садово-паркового искусства накрыт бетонным полотном. В воскресенье больше двухсот человек собрались в парке, чтобы не допустить его уничтожения. С сентября здесь идут работы по «благоустройству», в южной части парка уже забетонировали дорожки, погубив корневую систему деревьев, которые теперь вряд ли выживут. На месте березовой рощи по проекту должен появиться парк развлечений с прокатом спортинвентаря, велодорожками и сценой. Местные жители хотели устроить митинг, но префектура его не согласовала. Пришлось проводить народный сход в формате встречи с депутатом от КПФР Владимиром Родиным. — Мы сюда приходили гулять раньше, а сейчас — ни одной дорожки не доделали, везде дыры, техника проваливается, — рассказывает местная жительница Ольга. Березовой роще, раскинувшейся по соседству с Ходынским полем, между Полежаевской и Соколом, шестой десяток. Парк попал под программу благоустройства столицы «Развитие индустрии отдыха и туризма на 2012–2016 годы». В конце апреля на совещании у мэра Москвы приняли решение о переводе рощи на баланс учреждений, подведомственных департаменту культуры. Березовая роща перешла в оперативное управление парка культуры и отдыха «Фили». Но в Мосгорпарке «Новой» со-

общили, что процесс передачи длителен, бюджет им еще не выделен и к работе в березовой роще они пока не приступали. Тем временем инициативу перехватила окружная префектура: в июне «Дирекция ЖКХиБ Северного административного округа» объявила аукцион на выполнение работ по благоустройству скверов, дворов и этой самой рощи. В департаменте культуры удивились этому, отправили запрос префекту САО, но ответа не получили. Кроме того, проектную документацию «Дирекция ЖКХиБ САО» не предоставила в департамент культурного наследия. Не показали проект и местным жителям. — Рощу плавно пытаются вывести из состава природоохранных комплексов, а потом начать строить коммерческие объекты, — объясняет на народном сходе член оргкомитета движения «За

парк» Александр Афанасьев. — И в нашем районе есть ряд жителей, которые не хотят заглянуть в будущее: когда деревья погибнут, сухостой просто спилят. В начале октября Москомнаследие вынесло предписание о запрете всяких работ в роще. Как сообщили «Новой» в пресс-службе департамента, они требовали «приостановления земляных, строительных, мелиоративных, хозяйственных и иных работ, проведение которых может ухудшить состояние объекта культурного наследия, нарушить его целостность и сохранность». Такие предписания выдавались дважды. «В настоящее время Мосгорнаследием проводится административное расследование в отношении заказчика работ», — пояснили в департаменте. Недопустимость проведенных работ в березовой роще подтвердила и незави-

симая экспертиза НИИ природы: по ее результатам часть парка восстановить уже будет невозможно. Кроме того, подрядчики были оштрафованы на 320 тысяч рублей за использование техники и снятие лишнего травяного покрытия. Но работы продолжались. Нетронутой пока осталась северная часть рощи, но и там в минувшую пятницу установили бытовки рабочих, пригнали технику. Однако глава «Дирекции ЖКХиБ САО» Александр Окутин отрицает причастность к работам в северной части. По его словам, «объект законсервирован». На народном сходе жители были настроены решительно: выразили готовность выставить круглосуточное дежурство в роще, и если понадобится, выстроить живую цепь перед работающей техникой. В воскресенье в березовую рощу пришла и «Единая Россия»: люди в партийных жилетках и человек в костюме белого медведя. Просили местных не поддаваться панике, «не говорить о том, что плохо, а сажать» — елки, которые привезли в кадках. — Еще мы привезли 150 килограммов орехов для белочек, дуплянки, где они будут жить. Было бы здорово, если бы школьники взяли шефство над белочками! — рассказывал организатор в шапке «Сочи-2014». — Вы закопали весь парк, белочки все сдохли! — выкрикнула из толпы пожилая женщина. — Белочек мы своих выпустим, мальчика и девочку! — восторженно сообщил человек в шапке.

Екатерина ФОМИНА Фото автора P.S. Стало известно, что префект САО Владислав Базанчук пригласил местных жителей на встречу (которой они, к слову, добивались три месяца). Пообещал, что бытовки из северной части рощи уберут в течение двух недель. Но инициативная группа и «Партия 5 декабря» теперь собираются инициировать проверку «на коррупционную составляющую» проведенных работ.


ЛИЦО ГОРОДА

«Новая газета» пятница. №137 06. 12. 2013

Сергей Скуратов — один из тех, кто в своем деле олицетворяет гамбургский счет. Его здания в Москве выглядят неожиданными островами качественной архитектуры, опровергающими ощущение нарастающей катастрофы среды. Cпроектированный им небоскреб на Мосфильмовской только что вошел в пятерку лучших небоскребов мира, по версии Emporis, независимого сообщества экспертов в области высотного строительства. У Скуратова — слава звезды и репутация несговорчивого автора. С ним обсуждаем проблемы столичной архитектуры, тесно связанной с проблемами общества.

—А

рхитектура может быть моральной и не моральной? Спрашиваю, хотя сегодняшняя Москва — немой ответ. — Я бы скорее сказал: архитектура может быть честной или бессовестной. Сейчас в умах людей архитекторы вырастают иногда в гениев зла. Но это все равно что ненавидеть всех врачей, потому что среди них есть и плохие. Хотя логика тут внятная: слишком многое в российской архитектуре идет под диктовку реальности, а она часто диктует с грубыми ошибками. Ну вот пример, недавняя ситуация. Был объявлен конкурс на застройку последнего свободного участка в Соймоновском проезде: сквер, дом Перцовой, церковь Ильи Пророка, напротив — храм Христа Спасителя. Красивое место. Заказчик хочет построить элитный (хотя я очень не люблю это слово) дом, земля страшно дорогая: вид на Кремль. В условиях конкурса написано: наземная площадь здания должна равняться 32 тысячам квадратных метров. Но я понимаю, что для этого участка такой объем совершенно невозможен. 2-й и 3-й Обыденские — старинные переулки, люди здесь привыкли к маленькому парку: он необходим, как пауза в застройке, рядом старый храм и пр. Я понимаю, что надо соединить ощущение свободы и парковости, построить дом красивый и деликатный; с уважением отнестись к церкви, видам на Кремль, дому Перцовой. Поэтому в доме должно быть никак не больше 5 этажей и 20 тысяч квадратных метров. Воплотил это решение в проект, понимая, что заказчик-то на конкурсе выберет здание в 32 тысячи. И, к сожалению, не ошибся. — Не лучше ли наконец целиком законсервировать новое строительство в центре? — Нет, не лучше! Гораздо лучше доказать, что современная архитектура может быть сильным и достойным собеседником в диалоге с архитектурой исторической. Просто для этого она должна быть умной и деликатной. Потому что историческая архитектура — как мама, она тебе дорога, ты ее любишь, но это не значит, что ты должен ее во всем копировать. Новое внутри старого неизбежно, просто надо искать точную форму. — На теле Москвы каждая эпоха оставляла свои раны. Сохранил ли город в итоге хоть сколько-нибудь цельный образ? — А разве образ израненного, со шрамами человека — не цельный? Красота старых городов — не в гладкости и однообразии. Трещины, утраты и следы времени могут быть прекрасны. Конечно, лучше, когда это благородная патина времени, а не просто грязь и новоделы. Но в родном старом городе обычно не чувствуешь агрессии. — А когда архитектура становится агрессивной?

Юрий РОСТ

Москва

12

Сергей СКУРАТОВ:

«Архитектурную моду в России всегда создавали политики» Известный архитектор — о работе на сломе эпох, законах джунглей и новых порядках в профессии

— Ну есть психологические законы формирования гуманных пространств. Размеры двора, в котором ты можешь из окна увидеть своего ребенка, пропорции домов, которые не превращают человека в мышь. Но опять-таки: если ты родился в Нью-Йорке, ты воспринимаешь это как данность. — Нью-Йорк и у приезжих вызывает эйфорию, выброс адреналина… — У меня-то точно! Меня в этом городе охватывает настоящий градостроительный экстаз: потрясающая разумная матрица, сетка улиц, организация движения, воздух, ветер, парки, вода. Но Нью-Йорк

да и в сегодняшнем тоже. Поэтому идет в ход простая философия: здесь и сейчас! Куй железо, пока горячо! И прочее в том же духе. При этом иногда даже стараются всерьез и «для всех» — строят станции метро, прокладывают дороги, осваивают новые территории, но почему-то даже это выглядит как-то случайно и неубедительно. Эти огромные новые территории, зачем их осваивать? Завозить дикое количество дешевых рабочих? Понятно, что при той экономике строительного бизнеса, которая существует сейчас, потребность в гастарбайтерах все время будет расти, а значит, будут только обостряться проблемы.

Теперь там пустынно и холодно, всего на треть заполнены новые дома, не целуются пары в уличных кафе, не играет джаз и не бегают дети. Рай — для охранников и персональных водителей. А мы для людей строили, а вовсе не для того, чтобы устроить из этого района большую банковскую ячейку исторически очень сильно отличается от европейских городов, которые вырастали из крепостей, увеличивались кругами. А радиально-кольцевая система, которая досталась Москве, — конечно, не подарок. — Московская архитектура — как государство с неписаными законами, которые все время меняются. Что доминирует сегодня? — Ситуация в Москве — зеркало того, что происходит в обществе. Москва — фокус, катализатор. Повсюду ощутима какая-то неуверенность в завтрашнем дне,

Городские участки расходятся как горячие пирожки, но суть в том, что в большом городе ни участками, ни пирожками нельзя торговать бесконтрольно: можно надолго испортить здоровье. Архитектура стала заметной, важной профессией, но все архитектурные попытки спасти ситуацию обречены, если еще до проекта — длинная цепочка неправильных решений. — В столице значительная часть центра — мертвые здания, в которых никто не живет.

Москва становится городом архитектурных муляжей, как вокруг Остоженки… — Ну да, Остоженка как душераздирающий пример «морального упадка архитекторов». Но боюсь, что и Остоженка — это не архитектурная история. А следствие причудливого устройства нашей экономической жизни. Я и сам люблю иногда вспомнить и ностальгически оплакать эти пыльные дворы между ржавыми гаражами и покосившимися коммунальными тараканниками, рай для интеллигентных алкоголиков. Этот рай в 50-е годы прошлого века всерьез хотели пустить под бульдозер. А мы на рубеже веков собирались создать там комфортную среду, объединив лучшее из старого и нового, проектировали не только дома, но и пространства между ними, парки, дорожки, детские садики, музеи! Но не появилось Парижа. Потому что Париж — это синоним города для людей. Теперь там пустынно и холодно, всего на треть заполнены новые дома, не целуются пары в уличных кафе, не играет джаз и не бегают дети. Рай — для охранников и персональных водителей. А мы для людей строили, а вовсе не для того, чтобы устроить из этого района большую банковскую ячейку. Почему помещения, которые я спроектировал для галерей и детских студий, охраняют какие-то мрачные упыри, которые с угрожающим видом спрашивают у прохожих: «Что вас интересует?» Ну, конечно, потому что и я, и мои коллегиархитекторы — злобные человеконенавистники и хищные акулы. Это, я думаю, единственное разумное объяснение. — Какое, кстати, в вашем цехе соотношение акул и уважающих среду и Москву профессионалов?


«Новая газета» пятница. №137 06. 12. 2013

13

Алексей КОМАРОВ — «Новая»

Небоскреб на Мосфильмовской. Автор — Сергей Скуратов

— Если статистически, то я думаю, что среди нас больше акул, чем среди библиотекарей, и намного меньше, чем среди биржевых брокеров. Но если говорить всерьез о неправильных решениях и компромиссах, на которые идут архитекторы, то тут уже надо разбираться индивидуально. И обществу очень полезно понять, где, кем и в какой момент принимается решение, за которое потом приходится долго и дорого расплачиваться всем. — Неужели важные стратегические решения принимаются при закрытых дверях? — Конечно. Какие открытые двери при таком климате? На самом деле сейчас общими усилиями удалось некоторые двери открыть и некоторые процессы в городе сделать публичными. И спасибо всем, кто готов так работать. Архитектурные конкурсы тому пример. Но конкурсы проходят, а вопросы остаются. Кто и как готовит для них техническое задание? Кто определяет состав жюри? Почему чуть ли не у всех конкурсов один и тот же председатель жюри? Кто в здравом уме будет ему возражать, если по случайному совпадению обстоятельств он одновременно высокопоставленный городской чиновник, имеющий право согласовывать или не согласовывать все городские проекты? И, наконец, кто придумал искушать и подставлять молодого, амбициозного и профессионального архитектора такой неприличной концентрацией власти? Я даже не думаю, что это какой-то мифический злодей, скорее просто дурная традиция... — То есть архитектура продолжает быть сводной сестрой политики?

— Не столько архитектура, сколько большое строительство. Оно приносит колоссальные деньги. Это не просто высокодоходный бизнес, но мощная сфера влияния. Поэтому в этой сфере все время возникают новые персонажи. Сейчас, скажем, собираются строить торговые центры на Варшавке, в районе Хорошевского шоссе, на Кутузовском, в районе Дмитровского шоссе. Я не уверен, что Москве не хватает именно торговых центров. Ей явно не хватает чего-то другого. Но владение территориями всегда будет основанием для участия в политике. Нынешняя архитектурная власть вынуждена обслуживать сильных мира сего. — Вас послушаешь — и возникает ощущение, что архитектор в Москве — почти легионер, профессия — работа на минном поле... Так что же вас заставляет заниматься архитектурой? — Я ее люблю! Профессия для меня — наркотик. Я без нее не могу. — Несмотря на то что строить в современной Москве — все равно что ломиться сквозь джунгли? — Да, весь процесс — от начальной экспертизы до финального авторского надзора — каждодневная борьба, борьба за все. Но я же не Маугли: у меня есть инструменты, какое-то количество спутников, мы понимаем, что нужно хранить огонь, воду. И мы не можем не идти! Иначе неинтересно. На войне, как мы знаем, старые солдаты погибали реже молодых. Я уже давно не новобранец. Знаю, как достичь результата. И знаю точно: если попадается заказчик, который хотя бы на 30 процентов уважает мое мнение, добьюсь того, что нужно. Всё, что я делаю — район, группу домов,

интерьер, — для меня значимо. Интересно каждый раз пытаться решить задачу иным способом, использовать новые приемы и материалы, обосновывать все, что выходит за стены мастерской… — А что интереснее: придумать или построить? — Придумать — интересно очень. А построить — вообще что-то невозможное! Когда ты видишь, как снимаются леса с дома… Ни одно человеческое удовольствие не могу с этим сравнить. Наверное, я страшно тщеславный человек. — Ревнуете к успеху других? — Конечно! Не к тому, что они сделали, а к тому, что у них была такая возможность. Иногда кажется: в этом месте я построил бы лучше, интереснее. Но почему-то никто не дал мне эту площадку! — Возможности замешаны на компромиссах? — Ну не хочу я «решать вопросы»! Если бы все здания, которые я спроектировал за свою жизнь, построили, — Москва выглядела бы другим городом. Давно собираюсь почитать воспоминания архитекторов, через которых прошла смена строя и смена вех, — Щусева, Жолтовского или Фомина… — В архитектуре существует понятие моды? — Конечно. Но архитектурную моду в России всегда создавали политики: Сталин, Хрущев, Брежнев. По моим представлениям, архитектура должна быть актуальной. Когда был недавний конкурс на Царев сад (напротив Васильевского спуска), я предложил построить современное здание, смелое и одновременно тактичное, чтобы оживить перспективы на историческую архитектуру, как в свое время сделали пирамиды Пэя во дворе Лувра. Но оказалось, для этого нужна смелость, прежде всего тем, кто решает. В итоге, увы, выбрали неоклассику. Для меня — это все равно что раскрашивать трупы. — Есть мнение, что парк на месте гостиницы «Россия», который будут проектировать американцы, в некотором роде — памятник эпохе Путина… — С точки зрения горожанина, парк — это прекрасно, но с точки зрения архитектора и урбаниста, это место — одно из самых сложных и значительных пространств в городе. Оно всегда было таким: рядом Кремль, торговые ряды, церкви, гостиницы. Поэтому в решении о парке есть серьезный элемент популизма. — Какой сегодня самый острый дефицит в архитектуре как профессии? — Человеческий. Не хватает профессионалов, знаний, архитектурных школ, позитивного опыта. — А сами преподавать пробовали? — Конечно! С моими лучшими студентами из МАРХИ я начинал свою мастерскую. В прошлом году первокурсникам МАРШ я дал тему «Новая культура в городе». Они много времени потратили на исследование. На их взгляд, культурная жизнь Москвы не приспособлена для молодых 20—25 лет. Не хватает пространств, где люди могут одновременно работать, пить кофе, выходить в интернет, смотреть кино, свободно общаться, читать книги. Студенты хотели создавать полифункциональные пространства, в которых можно переключаться с одного вида деятельности на другой под знаком культуры, а не под знаком бизнеса. И те, кто смог удержаться от подражательного решения, — придумали очень интересные вещи… — Что означает: быть в архитектуре брендом? — Прежде всего — личную репутационную ответственность. — Как рождается замысел? — Зачем это знать?! Вы когда-нибудь спрашивали у мужчин: почему вот сейчас у него блондинка, а раньше была брюнетка? На границе участка начинаются твои фантазии, и ты наделяешь новое место своими собственными смыслами, поселяешь туда свою собственную метафизику… и потихонечку начинаешь осваивать. Рисуешь, думаешь. Но при этом я должен создать

материальный продукт — грамотный, рациональный, и на него должно быть потрачено ровно столько денег, сколько нужно, ни рубля больше. — Качество в архитектуре — это прежде всего деньги? — Нет! Это прежде всего пропорции, уместность, талант. Честность своего рода. Мне очень жаль, что на Мосфильмовской вместо парка возле небоскреба появился торговый центр, но при всей своей способности убеждать я не смог переубедить волевого и жесткого заказчика. И хотя я ему сто раз говорил: «Нельзя тут строить торговый центр, ну нельзя!!!» Он отвечал: «Я приглашу другого архитектора, который сделает то, что я хочу. Ты же понимаешь, что я все равно построю». В итоге я уступил. Это пример компромисса. — «Садовые кварталы», которыми вы занимаетесь, уже окрестили «городом будущего», расскажите о проекте подробнее. — Они — на месте бывшего завода «Каучук». Там парки, бульвары, пруд, вокруг пруда — кафе, рестораны, театр. На пруд выходит школа, деловой центр, а в закрытых дворах четырех жилых кварталов, которые окружают пруд, стоят дома, соединенные подвесной дорогой, — такой безопасный коридор, по которому дети могут пройти в школу. Там еще три подземных уровня. В этот проект приглашены прекрасные московские архитекторы — Григорян, Плоткин, Скокан и другие. За каждым — несколько домов, а всего их там 40. Уже строительные леса снимают с первых домов, в первом квартале и в четвертом всё продано. Но архитектура — долгосрочна. Серьезные задачи быстро не решаются. Я над проектом работаю 7 лет, и столько же придется еще. У нас же не Китай: за год у нас не строят. Проект пережил кризис, поменял владельца, трудностей много. Если к 2017 году все это будет построено, думаю, это будет лучший жилой квартал в Москве, с современным архитектурным обликом и новым уровнем организации жизни. — Какие явления архитектуры вас воспитали? — Мне дико нравятся старые крепости; романские замки с громадными глыбами стен и башен; псковско-новгородская архитектура, кривая, с угловыми окнами; старые кирпичные дома в Шотландии; финн Аалто с его медью; капелла в Роншане Корбюзье, с ума от нее просто схожу. В ней есть всё — и Псков, и Рим, и романские соборы, в ней столько метаморфоз… Итальянцев обожаю: Сиену, Сан-Джиминьяно, Ассизи, Урбино. Очень люблю пространства с диалогами фактур: люблю кирпич, в нем есть природа намешанной глины, неровность, разноцветность, люблю пережженный металл, в котором через ржавчину проступает синева, люблю медь с патиной. Лаконичность, чистота решения, энергия архитектурного жеста — ценности, которые пришли к нам из модернизма, во мне очень сильны. Не могу делать сухие минималистичные вещи: мне скучно. Люблю «Рабов» Микеланджело, потому что в их незавершенности таится больше, чем в готовом произведении… — Золотые пропорции, числа Фибоначчи, сажени — используете? — Нет, я все делаю «на глаз»! В художественной школе у нас был отчет: как провел лето. Я в классе в седьмом привез груду рисунков из Питера. Преподаватель спросил: «Ты брал кальку и накладывал на фотографии?» Я говорю: «Нет, я садился напротив Исаакия и рисовал». — «Не может такого быть, Сережа, ты врешь!» Я говорю: «Генрих Тадеушевич, не вру, я просто смотрю внимательно». В выпускном классе этот педагог, Генрих Тадеушевич Стопа, сказал мне: «Ты должен идти в МАРХИ».

Беседовала Марина ТОКАРЕВА

Новая Москва  

Столичная вкладка в Новую газету

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you