Page 1

«Меня и мать расстреляли»: свидетельства детей — очевидцев Гражданской войны

Правда

О

стались в далеком прошлом те удивительные времена, когда обитатели одного древнего города, по словам его летописца, конопатили блинами острог да подпирали кольями небо. Звоном, зато ныне торжествует справедливость, что особенно ярко проявилось в реабилитации знатного чекиста Агранова. Потомок местечковых лавочников из Рогачёвского уезда Могилёвской губернии, получивший 4-классное образование, эсер, своевременно переметнувшийся к большевикам, Агранов Яков Саулович (1893—1938) смолоду выделялся смышленостью и расторопностью, неукротимой фантазией и бойкостью в изложении своих вымыслов. Как попадаются иногда люди с врожденной неспособностью различать цвета, так он совершенно не понимал общечеловеческих моральных критериев, что при тоталитарном режиме сулило определенные преимущества и способствовало неуклонному продвижению по службе. После Октябрьского переворота он занимал должности секретаря Полесского обкома партии, потом секретаря Совнаркома РСФСР, но персональную нишу обрел в ВЧК, куда поступил в мае 1919 года на место особоуполномоченного. Под руководством своего непосредственного начальника В.Р. Менжинского он довольно быстро обзавелся репутацией одного из самых компетентных сотрудников по расправам не только с инакомыслящими, но и просто мыслящими подданными и одного из лучших (если не лучшего) фальсификаторов карательного ведомства. Свои первые подвиги он совершил в 1921 году, приняв сначала активное участие в подавлении Кронштадтского мятежа и в последующих репрессиях против восставших, а затем создав, согласно положениям классической диалектики, из ничего нечто — дело «Петроградской боевой организации» (или «дело Таганцева»). К формированию «Петроградской боевой организации» Агранов приступил в июне 1921 года, а через три месяца завершил свое так называемое расследование, постепенно увеличив число заключенных в тюрьмах бывшей столицы на 833 человека. Президиум Петроградской губернской ЧК 24 августа вынес постановление о расстреле 61 арестованного по этому делу (в том числе профессора В.Н. Таганцева и его жены, поэта Н.С. Гумилёва и замечательного химика М.М. Тихвинского, проректора Петроградского университета Н.И. Лазаревского и профессора Петроградского технологического института Г.Г. Максимова), а 3 октября приговорил к расстрелу еще 36 человек. В последующие два года Агранов, назначенный особоуполномоченным по важнейшим делам и начальником Особого бюро по делам административной высылки антисоветских элементов и интеллигенции, показал себя не только безукоризненным, но и весьма инициативным исполнителем ленинского требования об изгнании российских интеллектуалов за пределы советской державы — повеления вождя, которое воплотилось в уникальной полицейской операции, нареченной впоследствии «Философским пароходом». С тех пор Агранов старательно и увлеченно истреблял скрытых вероотступников и явных оппозиционеров, но подлинной его страстью было перманентное покарание интеллигенции, за что в 1927 году ему пожаловали орден Красного Знамени. В свою очередь, представители «межклассовой прослойки», хоть и опасались влиятельного чекиста и одновременно профессионального провокатора, — перед ним заискивали и его расположения домогались. Между тем Агранов уверенно шел, как нередко говорили в те годы, от победы к победе и в 1930 году сфабриковал «вредительскую организацию» под названием «Трудовая крестьянская партия». В период начавшегося в стране массового голода по делу «Трудовой крес-

стр. 12—13

ГУЛАГа

В рваных сетях справедливости Главная военная прокуратура реабилитировала сталинского палача, убийцу Николая Гумилева и организатора «Философского парохода»

Тот самый Яков Агранов

тьянской партии» арестовали свыше 1100 агрономов и экономистов; Агранову же в 1932 году вручили второй орден Красного Знамени. Высоко ценимый вождями партии и начальством ее передового отряда меченосцев, этот «замечательный человек», по определению Н.С. Хрущёва, достиг в итоге постов заместителя председателя ОГПУ СССР (20.02.1933), потом первого заместителя наркома внутренних дел СССР (10.07.1934) и получил звание комиссара государственной безопасности 1-го ранга (26.11.1935), что соответствовало воинскому званию генерала армии. Однако сработаться с Н.И. Ежовым, назначенным наркомом внутренних дел СССР 26 сентября 1936 года, первому заместителю кровавого карлика не удалось. Агранова взяли под стражу 20 июля 1937 года, предварительно отправив его на пару месяцев поруководить управлением НКВД Саратовской области. Неутомимому фальсификатору, оставившему свой след чуть ли не в каждом крупном политическом процессе с осени 1919-го по весну 1937 года, инкриминировали по стандарту того времени — измену Родине, шпионаж, терроризм, а заодно подготовку убийства С.М. Кирова. Расстреляли Агранова 1 августа 1938 года.

За полвека, промелькнувшего после ХХ съезда КПСС, бесчисленные жертвы Агранова были реабилитированы. Однако ему в реабилитации отказали сначала в 1955 году (из-за «систематических нарушений социалистической законности»), затем в 2001 году. И вот наконец 22 января нынешнего, 2013 года Главная военная прокуратура признала выдвинутые против него обвинения несостоятельными и Агранова реабилитировала, возвысив его тем самым до уровня загубленных им граждан, некогда осужденных по аналогичным обвинениям. Об этой реабилитации стало известно совсем недавно. Таким образом, один из видных организаторов массовых политических репрессий, фактически серийный убийца, мгновенно превратился в невинно пострадавшего, наследникам которого надо бы вернуть его ордена и два знака «Почётный работник ВЧК–ГПУ», а также выплатить, наверное, денежную компенсацию. Спору нет: Агранов не шпионил в пользу иностранных государств. Но не поспешила ли Главная военная прокуратура, сняв с него обвинения в терроризме? Разве не занимался он именно террором, отправляя на расстрел или в концлагерь советских граждан, которых, в сущности, должен был защищать как сотрудник органов государственной безопасности? И кроме того, не превышал ли он своих должностных полномочий, любой ценой домогаясь от подследственных нужных показаний? Понятие справедливости содержит в себе, как известно, не только правовую, но также моральную и психологическую составляющие, требующие соответствия между преступлением и наказанием. Реабилитируя Агранова, Главная военная прокуратура вроде бы восстанавливает попранную справедливость, но, закрывая глаза на совершенные им преступления, — создает явное несоответствие между его деяниями и воздаянием за них, или, иными словами, новую несправедливость. Так стоило ли выходить из «административного оцепенения» (как выражался упомянутый летописец древнего города), чтобы тут же угодить в этическую ловушку? Если данное постановление Главной военной прокуратуры не будет опротестовано, то в связи с этим прецедентом появится возможность добиваться реабилитации таких одиозных псевдошпионов, как Г.Г. Ягода, Н.И. Ежов и Л.П. Берия. Вслед за тем придется объявить, что массового политического террора в СССР никогда не было, опять переписать учебники истории, а художественную и специальную литературу по тотальным репрессиям вновь упрятать в спецхраны или сжечь на площадях. А дальше останется только ждать, пока возмущенная История — дама строгая и бескомпромиссная, хотя и многотерпеливая, — не проучит в очередной раз склонных по традиции к убогому конформизму постсоветских подданных.

Виктор ТОПОЛЯНСКИЙ


12 Правда ГУЛАГа «Помню Владимирский собор в Киеве и в нем тридцать гробов, и каждый гроб был занят или гимназистом, или юнкером. Помню крик дамы в том же соборе, когда она в кровавой каше мяса и костей по случайно найденному ею крестику узнала сына». Это из книги «Дети эмиграции», изданной в Праге в 1925 году. Педагогическим бюро по делам средней и низшей русской школы за границей. По форме — сборник ученических сочинений. По сути — страшная летопись «окаянных дней» России. Читая эту невыдуманную, лишенную пафоса книгу и испытывая отчаяние, я вспомнил отрывок из «Доктора Живаго» Бориса Пастерна-

лось С чего нача 6500 страниц Все началось 23 декабря 1923 года в русской гимназии в чешском городе Моравска-Тршебова. Это было знаменитое учебное заведение, крупнейшее среди российских эмигрантских школ. В канун католического Рождества совершенно неожиданно для учащихся и педагогов были отменены два смежных урока. Изменение в школьное расписание внес сам директор гимназии А.П. Петров. Детям было предложено: в свободной форме, не ограничиваясь в размерах, без учительской опеки написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года по день поступления в гимназию». Потом эти «человеческие документы» были изданы отдельной книжкой. «Я не знаю, что может сравниться с детскими сочинениями в их простодушных описаниях событий последнего времени, — писал в предисловии к изданию председатель Пражского педагогического бюро профессор В.В. Зеньковский. — Не знаю, где отразились эти события глубже и ярче, чем в кратких, порой неумелых, но всегда правдивых и непосредственных записях детей? Погружаясь в эти записи, мы прикасаемся к самой жизни, как бы схваченной в ряде снимков, мы глядим во всю ея жуткую глубину…» Пражские педагоги предложили подобную тему слушателям русских эмигрантских гимназий в других странах. Откликнулись многие: в Турции, Болгарии, Югославии и самой Чехословакии. К 1 марта 1925 года в Прагу были доставлены 2400 сочинений. 6500 страниц, исписанных ученической рукой. В большинстве родители детей — представители средней городской интеллигенции. Географически — почти вся Россия. Отправные точки эмиграции — Одесса, Новороссийск, Крым, Архангельск, Владивосток. Многие дети покинули Родину с учебными заведениями без родителей. Меньшая часть эмигрировала после Гражданской войны, пережив голод 1921 года. Вчитайтесь в эти строки: «…Там начали есть человеческое мясо, и часто бывали случаи, что на улицах устраивали капканы, ловили людей, делали из них кушанья и продавали на базарах». Выведено рукой ребенка.

«Красные банты, растерзанный вид…» Отдельно — о сочинениях кадетов. Их свидетельства бесконечны, их исповеди глубоко трагичны. Кадетские корпуса находились далеко не во всех даже губернских центрах. Родители привозили детей на учебу издалека. Взгляните на события того времени из окон кадетского училища: 1917 год, отречение Государя, недоумение, непонимание происходящего, Октябрьский переворот, обстрел корпуса из орудий и взятие его штурмом, нежелание детей снять погоны… Расстрелы, пытки, казни, невзирая на возраст… «Встретил меня полковник, и я отдал ему честь. Он сказал: «Я старый полковник, был храбрый, говорю Вам по совести, чтобы Вы сняли погоны, не рискуйте своей жизнью… кадеты нужны». Первые воспоминания детей о революции. Февраль… «Директор вынул из кармана телеграмму и начал медленно читать. Наступила гробовая тишина: Николай Второй отрекся от престола», — чуть слышно прочитал он. И тут не выдержал старик, слезы, одна за другой, слезы солдата, покатились из его глаз… Что теперь будет? Разошлись по классам, сели за парты, тихо, чинно. Было такое впечатление, что в доме покойник. В наших детских головках никак не могла совместиться мысль, что у нас теперь не будет Государя». И еще: «После отречения Государя вся моя дальнейшая жизнь показалась мне серой и бесцельной…» Сильно сомневаюсь, что наши правители, архитекторы нашего счастья, бывшие и настоящие, дождутся подобных признаний от наших детей.

ПОИМЕННО, ЛИЧНО И ОТДЕЛЬНО ка, имеющий, на мой взгляд, прямое отношение к последующему рассказу. «Они приближались и были уже близко. Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества и люди более пожилые, мобилизованные из запаса. Но тон задавали первые, молодежь, студенты, первокурсники и гимназисты-восьмиклассники, недавно записавшиеся в добровольцы. Доктор не знал никого из них, но лица половины казались ему привычными, виденными, знакомыми. Они напоминали ему былых школьных товарищей. Может статься, это были их младшие братья?..

Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным, редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев, и, бравируя опасностью, не прибегали к перебежке и залеганию на поле… Пули партизан почти поголовно выкашивали их. …Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. Все его сочувствие было на стороне героически гибнувших детей. Он от души желал им удачи. Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склада, его понятий».

«Меня и мать расстреляли»

Детские сочинения, написанные 90 лет назад: о жизни, о себе и о Гражданской войне, подкосившей Россию 95 лет назад

Чтобы мы поняли, чего мы лишились, приведу еще один отрывок: «Нас заставили присягать Временному правительству, но я отказался. Был целый скандал. Меня спросили, отчего я не хочу присягать. Я ответил, что я присягал Государю, которого я знал, а теперь меня заставляют присягать людям, которых я не знаю. Он (директор) прочел мне нотацию, пожал руку и сказал: «Я Вас уважаю». Октябрь. Первые дни… «Солдаты, тонувшие в цистернах со спиртом, митинги, семечки, красные банты, растерзанный вид». «Вечером большевики поставили против нашего корпуса орудия и начали обстреливать училище. Наше отделение собралось в классе, мы отгородили дальний угол классными досками, думая, что они нас защитят. Чтобы время быстрее шло, мы рассказывали различные истории, все старались казаться спокойными. Некоторым это не удавалось, и они, спрятавшись по углам, чтобы никто не видел, плакали». «Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подошедший ко мне матрос спросил, сколько мне лет? Я сказал: девять, на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо. Что было потом, я не помню, т.к. после удара я лишился чувств. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. Я растерялся и хотел заплакать. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые, и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом». Альбатросы революции… Часто они вторгаются в воспоминания детей-эмигрантов, не вызывая в их душах ничего, кроме ужаса, ненависти и презрения. «Я начинала чувствовать ненависть к большевикам, а особенно к матросам, этим наглым лицам с открытыми шеями и звериным взглядом». «Это были гады, пропитанные кровью, которые ничего не знали человеческого». Истязали и казнили детей: «По каналам вылавливали посиневшие и распухшие маленькие трупы кадетов».

«Игрушки были навсегда забыты» Вчитываюсь в анонимные строчки сочинений, а вижу скорбные складки на детских лицах: «Чувствовать, что у себя на родине ты чужой, — это хуже всего на свете». Тяжелые и трогательные сцены расставания детей с родителями. Больше — с мамами (отцы воевали). В детских признаниях слышится «Прощание славянки». «Помню также в самую последнюю минуту, уже со всех ног бросившись бежать к корпусу, я вдруг вернулся и отдал матери часы-браслет, оставшиеся мне от отца. Еще несколько раз поцеловав мать, я побежал к помещению, чтобы где-нибудь в уголке пережить свое горе». Несправедлив и долог был этот путь. Псковский корпус уходил через Казань, Омск, Владивосток. А потом — Шанхай, Цейлон, Порт-Саид… Московский корпус эвакуировался через Полтаву, Владикавказ, Мцхети, Батум, Феодосию. И псковичей, и москвичей

приютила Югославия. Неприкаянные скитальцы, маленькие перелетные птицы. На юг… Донской корпус отступал из Новочеркасска через Кущевку в Новороссийск. «Большевики были в 40 верстах. Мы, младшие кадеты, были возбуждены. У многих был замысел бежать на фронт. День 22 декабря склонялся к вечеру, когда нам объявили, что в 8 часов корпус выступает из города. За полчаса до отхода был отслужен напутственный молебен. И сейчас я ярко представляю себе нашу маленькую, уютную кадетскую церковь, в полумраке которой в последний раз молятся кадеты. После молебна была подана команда выстроиться в сотни, где сотенный командир сказал несколько слов… У командира, который смотрел на кадетов-мальчиков, стоявших с понуренными головами, блеснули на глазах слезы. Видно было, что он искренно жалел нас. Наконец мы, перекрестившись на кадетскую сотенную икону, подобравши свои сумочки, тихо стали выходить из корпуса. Это шествие напоминало похоронную процессию. Все молчали…»


litcetera.net

Правда ГУЛАГа 13

«Особенно жаль было смотреть на малышей, среди которых попадались 8-ми и 9-ти лет… Завернутые в огромные шинели, с натертыми до крови ногами… Кадеты помогали друг другу и шли, шли и шли». А за ними шла война, катилось «Красное колесо»… «Из России, как из дырявой бочки, все более и более приливало красных. Помню выкрик одной старухи по их адресу: «У, проклятые! Ишь понацепили красного тряпья, так и Россию кровью зальете, как себя бантами разукрасили». И оно так и вышло». «Россию посетил голод, мор и болезни, она сделалась худою, бедною, оборванною нищенкою, и многие покинули ее со слезами на глазах. Бежали от нея и богатые, и бедные». Читая сочинения мальчиков и девочек, не могу избавиться от ощущения, что морок революции преследовал их потом всю жизнь. И что надо пережить, чтобы подняться до такого вот обобщения: «Человечество не понимает, может быть, но может, может быть, не хочет понять кровавую драму, разыгранную на родине. Если бы оно перенесло хоть частицу того, что переиспытал и перечувствовал каждый русский, то на стоны, на призывы тех, кто остался в тисках палачей, ответило бы дружным криком против нечеловеческих страданий несчастных людей». И в подтверждение этих слов такая цитата: «Меня и мать расстреляли, но к счастью, и я, и мама оказались только раненными…» Судьбы детей… Похожих нет, только война была на всех одна. И беда тоже. Искал в этих сочинениях и не нашел: беззаботности, смеха, упоминаний об играх и игрушках, воспоминаний о первой любви — всего, что делает человека человеком и в юном возрасте. Кровь, смерть, штык, пуля, застенки, пытки, вражда, ярость… Этого — в избытке. «Началась война, и игрушки были навсегда забыты, навсегда, потому что я никогда уже больше не брал их в руки». Скитания, голод, обыски, аресты… «И потянулись страшные памятные дни. По ночам, лежа в постели, жутко прислушиваешься в тишине. Вот слышен шум автомобиля. И сердце сжимается и бьется, как пойманная птичка. Этот автомобиль несет смерть… Так погиб дядя, так погибло много из моих родных и знакомых». Спросите себя: когда «с нами случился» 1937 год? Ответ есть: в 1917-м… «Матросы озверели и мучили ужасно офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех мичманов, одного из них убили наповал, другому матрос выстрелил в лицо, тот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и изредка колол его в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер». Или вот это: «Несколько большевиков избивали офицера чем попало: один колол его штыком, другой бил ружьем, третий поленом. Наконец офицер упал в изнеможении, и они, разъярившись как звери при виде крови, начали его топтать ногами». «Помню жестокую расправу большевиков с офицерами Варнавинского полка в Новороссийске. Ночью офицерам привязали к ногам ядра и бросили с пристани в воду. Через некоторое время трупы начали всплывать и выбрасываться волнами на берег. После этого долгое время никто не покупал рыбы, так как стали в ней попадаться пальцы трупов».

Еще: «Я быстро подбежал к окну и увидел, как разъяренная толпа избивала старого полковника. Она сорвала с него погоны, кокарду и плевала в лицо. Я не мог больше смотреть на эти зверские лица. Через несколько часов долгого и мучительного ожидания я подошел к окну и увидел такую страшную картину, которую не забуду до смерти: этот старик-полковник лежал изрубленный на части. Таких много я видел случаев, но не в состоянии их описывать». «Расстрелы у нас были в неделю три раза: в четверг, субботу и воскресенье. И утром, когда мы шли на базар продавать вещи, видели огромную полосу крови на мостовой, которую лизали собаки».

«Кто снимет с меня кровь? Мне страшно по ночам» Если мы когда-нибудь все-таки будем судить идеологию классового убийства, психологию насилия и партию палачей, то сочинения детей-эмигрантов должны быть на этом суде неопровержимым доказательством и беспощадным приговором. Уже тогда в детскую жизнь вторгались неведомые слова. Одно из них стало символом целой эпохи — «чрезвычайка». «Дом доктора реквизировали под чрезвычайную комиссию, где расстреливали, а чтобы расстрелов не было слышно, играла музыка». «Добровольцы забрали Киев, и дедушка со мной пошел в чрезвычайку. Там был вырыт колодезь для крови, на стенах висели волосы…» «Большевики ушли, в город вступили поляки. Начались раскопки. На другой день я пошел в чека. Она занимала дом и сад. Все дорожки сада были открыты, и там лежали обрезанные уши, скальпы, носы и другие части тела. На русском кладбище откопали трупы со связанными проволокой руками». А вот этот отрывок я приведу полностью: «Пришли чекисты и стали выволакивать со двора ужасные посинелые трупы и на глазах у всех прохожих разрубать их на части, потом лопатами, как сор, бросать на воз, и весь этот мусор людских тел, эти окровавленные куски мяса были увезены равнодушными китайцами. Впечатление было потрясающее, из телеги сочилась кровь, сквозь доски глядели два застывших глаза отрубленной головы, из другой дыры торчала женская рука и при каждом толчке начинала махать кистью. На дворе после этой операции остались кусочки кожи, кровь, косточки. И все это какаято женщина очень спокойно, взяв метлу, смела в одну кучу и унесла». Если есть силы, читайте дальше. «Офицеры устроили в Ставрополе восстание, но оно было открыто, всех ожидала несомненная смерть, казни производили в юнкерском училище: вырывали ногти, отрезали уши, вырезали на коже погоны и лампасы». Дети и война и дети на войне — самое нелепое, самое горестное сочетание несочетаемого. Ожидание смерти, гибель родных — удар в сердце. Но в школьных сочинениях есть признания пострашнее. Это признания детейубийц.

«В августе 1919 года нам попались комиссары. Отряд наш на три четверти состоял из кадетов, студентов и гимназистов… Мы все стыдились идти расстреливать. Тогда наш командир бросил жребий, и мне из числа двенадцати выпало быть убийцей. Да, я участвовал в расстреле четырех комиссаров, а когда один недобитый стал мучиться, я выстрелил ему из карабина в висок. Помню еще, что вложил ему в рану палец и понюхал мозг. Потом меня мучили кошмары и чудилась кровь. Я навеки стал нервным, мне в темноте мерещатся глаза моего комиссара, а ведь прошло уже 4 года. Забылось многое… Но кто снимет с меня кровь? Мне страшно иногда по ночам». У этого жуткого повествования есть свое начало, не оправдательное, но многое объясняющее. «Мы получили известие, что отец убит большевиками в одном из боев. Привезли труп отца. В этот же день большевики заняли город. Несколько пьяных матросов, с ног до головы увешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все трещало, хрустело, звенело. Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица матросов. Даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добрались до комнаты, где лежало тело отца, окружили гроб, стали издеваться над телом. Мать и сестра стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражали негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру тут же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык матроса. Матрос подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык… Матросы стали уходить. Один обернулся и, увидев меня, закричал: «А вот еще один!» Последовал удар прикладом по голове, и я упал без чувств. Очнувшись, услыхал чьи-то глухие стоны. Стонала мать. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал, что я остался один. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, но я не мог». Еще один случай, вложивший винтовку в руки подростка. «Арестовали отца… Нам не дали даже попрощаться, сказав: «На том свете увидитесь». Пришли немцы… Отец вернулся. Опять большевики… Отец вновь попал в чрезвычайку, где заболел. Чтобы отец лег в больницу при тюрьме, нужно было сесть комунибудь из семьи на его место. Пришлось идти мне. Просидел две с половиной недели. За этот срок меня 4 раза пороли шомполами за то, что я не хотел называть Лейбу Троцкого благодетелем земли русской и не хотел отказаться от своего отца… В полночь за нами пришли красноармейцы, с которыми была одна женщина. Построив по росту, они отвели нас в подвал. Раздев нас догола (среди нас были и женщины), они отобрали несколько офицеров и поставили к стенке. Прогремели выстрелы, раздались стоны. После чего женщина-комиссар передала женщин красноармейцам для потехи у нас же на глазах…» Этот же мальчик написал в сочинении: «Я решил поступить в добровольческий отряд и поступил… С трепетом прижимал к плечу винтовку и радовался, когда видел, как «борец за свободу» со стоном, который мне казался музыкой, испускает дух».

Наше богатство В центре Москвы, в сердце страны лежит мумия человека, которому мы обязаны столькими бедами. «Народ, забывающий свое прошлое, обречен пережить его вновь…» Это о нас. Поэтому давайте вспомним детей эмиграции и задумаемся над тем, какие просеки прорублены в генофонде нации. «Утешаю себя мыслью, что когда-нибудь отомщу за Россию и за Государя, и за русских, и за мать, и за все, что мне так дорого. Как они глупы. Они хотели вырвать из людей то, что было в крови, в сердце». «…Пришел солдат, и нас куда-то повели. На вопрос, что с нами сделают, он, гладя меня по голове, ответил: «Расстреляют». Нас привели во двор, где стояло несколько китайцев с ружьями. Я не чувствовала страха. Я видела маму, которая шептала: «Россия, Россия…», и папу, сжимавшего мамину руку». «У меня ничего нет собственного, кроме сознания, что я русский человек. Любовь и вера в Россию — это все наше богатство. Если и это потеряем, то жизнь для нас будет бесцельной». …2400 детей и подростков, 6500 страниц свидетельских показаний о преступлениях против человечности. «Репрезентативная выборка» Истории, будет и ее приговор.

Виталий ЯРОШЕВСКИЙ Прага — Москва


14 Правда ГУЛАГа

ПОИМЕННО, ЛИЧНО И ОТДЕЛЬНО

Уроки философии из-за колючей проволоки

Хроникаения сопротивл

В «Мемориале» проходит выставка «Папины письма»

Картинка с выставки «Папины письма»

Василий ПОПОВ

«А

помните, как зимой 41—42–го года мы с вами, сидя на диване, читали «Легенды» Ирвинга и «ДонКихота»? Как это было хорошо! Неужели вы сможете совсем забыть об этой нашей счастливой жизни. Как мы с вами упивались хорошей музыкой! Как старались достать лучшие пластинки и лучшие книжки! Где все это теперь? Куда пропало…» «Ты бежал за мной, жалким и униженным, и говорил: «Папа, папа!» Тебе непонятно было, почему папа от тебя уходит». «Если нужно, ты узнаешь, почему ты должен был расти без отца. Лучше, если ты не узнаешь этого. Но ты должен помнить: свои хорошие годы, свою молодость твой отец отдал за торжество Советской власти, он делал то, что нужно было этой власти, он работал там, где она требовала…» Все эти письма написаны в 1935— 1943 годах. Место отправления — Магнитогорск, Соловки, Колыма, Тайшет… Основанная на архивах общества «Мемориал», выставка «Папины письма» состоит из писем репрессированных родителей своим детям. Как ни странно, она получилась не про сопротивление (все ее герои были преданы советской власти и даже в лагере остро переживали невозможность служить ей). Не про взаимоотношения с государством (обвинительных заключений и бесконечных просьб о пересмотре дела в экспозиции нет). Не про быт лагерей. Получилась — про самые простые вещи: любовь к детям, память, надежду, достоинство. — До своего ареста эти люди, как и вся сталинская система, работали до глубокой ночи. Своих детей они видели только спящими, — говорит сопредседатель правления общества «Мемориал» и одна из организаторов выставки Ирина Островская. — Попав в лагерь, они поняли, что самое главное — не работа. Самое главное — передать свои знания ребенку, заразить его своей идеей, видеть в нем собеседника и свое продолжение. Но когда они это поняли, единственной возможностью влиять на интеллектуальный уровень детей оказались письма. Всего героев выставки 16, основных — трое. Большинство были арестованы в начале 30-х: тогда еще не расстреливали сразу и разрешали посылать из лагерей письма и даже посылки. Почти все занимали крупные посты и были выдающимися людьми своего времени. Гавриил Гордон — мыслитель, филолог, полиглот. Арестованный в 1935 году вторично, уже 50-летним, благодаря хлопотам Надежды Крупской в заключении работал сторожем на строительстве Угличского гидроузла. Там же, параллельно с письмами, написал две тетрадки: старшей дочери — «Маленькое введение в большую философию» (краткий курс всемирной философии), младшей — «Введение во всемирную историю». Писал по памяти, набело, без справочников и первоисточников: «То в набитой шумными, грубо бранящимися людьми комнате штаба, то ночью в бараке, под храп спящих, чуждых мне и безразличных людей. В дни неопределенности и томительного ожидания новых испытаний. Но когда я писал ее (тетрадь. — Е. Р.), большая любовь к тебе, милая моя доченька, уводила меня от окружавшей меня тяжкой действительности в тот мир наслаждения чистой мыслью и образами чудесной старины, который, наряду с музыкой, всегда был подлинным достоянием и содержанием моего «я»…»

Владимир Левитский был военным, участником Первой мировой войны, преподавателем кадетского корпуса и — тихим, страстным коллекционером. Он собирал всё: марки, открытки, монеты, конверты… В Курске, где он жил, Левицкий создал маленькое филателистическое общество. В него вошли 15 человек. В 1931-м 10 из них — посадили. Все следующие годы, уже из Сиблага, Левицкий посылал домой письма. Со всей страстью коллекционера он вклеивал в них листочки сибирских деревьев, картинки из газет, случайно найденные марки. Описывал и зарисовывал все, что видел вокруг: комендантский дом, куда он ходил на работу; каланчу, которую видел из окна; луну над бараком; журавлиный клин, пролетевший над головой. И — марки, какими могли бы быть марки лагерных лагпунктов, если бы кому-то пришло в голову их создавать. По первоначальному замыслу выставка должна была быть посвящена одному человеку — создателю первой советской метеослужбы, крупному метеорологу Алексею Вангенгейму. В 1933 году он провел в Ленинграде конференцию, куда приехали метеорологи со всего мира. Рабочим языком был французский. Вангенгейму лично позвонили из аппарата Сталина и предупредили, что в Советском Союзе конференции должны проходить только по-русски. Вангенгейм не послушался: приехавшие русского не знали, французский знали все. Вскоре в СССР упал

метеорологический зонд, затем пароход «Челюскин» затонул во льдах — и по обвинению в метеорологической диверсии Вангенгейма отправили на Соловки. Согласно лагерному режиму Вангенгейм мог писать одно письмо в 10 дней. Всего получилось 168. В каждом он писал жене: «Не отправляй мне посылок, не отрывай от себя. Надо, чтобы в доме было полное собрание сочинений Лермонтова, ребенок не может воспитываться без Лермонтова…» И в каждое вкладывал послание для четырехлетней дочки. После 12-часового рабочего дня (Вангенгейм был уборщиком в лагерной библиотеке) он рисовал для ребенка картинки с загадками, животных и птиц. Собирал гербарий, на нем объясняя простейшие арифметические и геометрические понятия. Из камней, коры и обломков кирпича делал узор на шкатулках, которые сопровождал комментариями о том, как образуются эти камни и где их искать… Жена Вангенгейма сражалась за него 30 лет. 18 раз обращалась к Сталину, писала Ежову, Берии, Горькому, Луначарскому, Крупской…Уже узнав, что муж приговорен к 10 годам без права переписки, искала его по дальним лагерям, продолжала посылать ему деньги (и получать ответы, что они пришли!). Собираясь в эвакуацию, взяла с собой огромный тюк с одеждой для мужа. И в 1957 году получила классическую фальшивку с заключением о его смерти от перитонита

в дальних лагерях. Только в конце 90-х дочь Вангенгейма узнала, что в 1937-м ее отец был среди 1111 расстрелянных в урочище Сандармох. — Когда к нам приходят школьники, я всегда объясняю им: эти дети отца не помнят, — говорит Островская. — Не помнят его голоса, его смеха, не знают его прикосновений. Для них отец — вот эти бумажки… Отцы это тоже знали. В их письмах нет жалоб или просьб. Только четкое понимание, что интеллект, силу духа и чувство собственного достоинства нужно закладывать с детства, и делать это надо, где бы ты ни был. Неудивительно, что дети пошли по стопам отцов. Старшая дочь полиглота Гордона Ирина переводила Фолкнера и Диккенса. Младшая, Елизавета, умерла, когда Гордон был в лагере (семья скрыла ее смерть, предпочтя в письмах врать, что Елизавета вступила в комсомол и отказалась от отца). Сын коллекционера Левитского Олег стал коллекционером. Дочь метеоролога Вангенгейма Элеонора — известным палеонтологом, доктором минералогических наук. Никто из отцов из лагерей не вернулся.

Елена РАЧЁВА

P.S. Выставка «Папины письма» будет идти до конца августа в здании общества «Мемориал», по адресу: Каретный Ряд, 5/10. Вход бесплатный.

Спецвыпуск «Правда ГУЛАГа» публикуется при поддержке Международного фонда социально-экономических и политологических исследований М.С. Горбачева

Шеф-редактор спецвыпуска — Олег ХЛЕБНИКОВ. Спецвыпуск подготовлен совместно с Международным обществом «Мемориал»

Правда ГУЛАГа  

Специальная вкладка в №77 «Новой газеты»

Advertisement