Елизавета
МАРШРУТ
как правило кровью, смешанной с зельем из трав,
приправлены солью Мертвого моря,
ветром хамсинного дня, человеческой болью, включающей даже меня.
Даже! Я заплатила за вход, драже заостренной гальки
просится в рот, и сокращается время, фразы теряют длину, как тени.
Вдохну
желтый свет, снисходящий на тех, кто в зевоте
приветствует пыль восходящего зноя, начну ритуал подготовки к охоте на неземное.
ВСТРЕЧА В ПРИВОКЗАЛЬНОМ БУФЕТЕ
Блажен, кто смолоду был сволочь,
он станет лучше, жизнь разбавит.
А ты вот не был.
В общем, в полночь судьба обоих позабавит -
вы встретитесь на полустанке,
он будет в форме отставного,
на поводке ведет каштанку
к ветеринару. Ваше слово
теперь звучит округло-тупо,
не перережет даже палец, поэтому два рьяных трупа
остались там же, где остались. Твое желание свободы перегорело в злость, и жижа
дне судьбы печально бродит
пьешь на полустанке
и ненависть смакуя.
15-октябрьское 2021
А над тобой смеялись попугаи?
В Иерусалиме, сидя на сосне,
вопили ли они, что ты смешная
и не готова к счастью и войне?
Зеленые, с остроконечным смехом, топорщили простые веера
и предавались сладостной утехеорать, что я ни разу не права.
И, поперхнувшись тридесятым кофе, уставясь в небо, парясь октябрём, я думала о жизни автостопом
в авто случайном
и о тех, кто в нём.
БУМАЖНАЯ ЛОДОЧКА
Накормив свою животную сторону, подарив своё предчувствие ворону
и напившись воды из крана,
из заржавленного стакана,
вспомни осень, её разводы -
и мостов древесных, и красок,
напыленных на лес и воду,
и обманов - смешных и страстных, вспомни венку ручья под грязным, обвалившимся берегом, тихо
подойди, на наречиях разных не признайся, что ты трусихане пустила по венке лодку, сотворенную из диплома, где написано было коротко:
но ты не можешь – застарелый спор, а у меня нет сил и настроения.
трудно удержать на языке пилюлю позолоченного яда...
только бьётся дятел на виске: «Не надо!» * * * И только кот, сидящий на коленях, потерся ухом о мою ладонь
посоветовал мне поиграть с антеннойсменить волну, судьбу и алкоголь.
Да, только кот... и он уже не хочет
лечить, а просто доживает век, не понимает то, что между строчек, не думает уже, что человек.
ЧЕРВЬ ВОЙНЫ
Дальняя война похожа на червя, запущенного в мозги. Виснет восприятие, не понимаешь, что уже ожог, уже ты упал, а всё видишь падение, жизнь тормозит, и хочется сесть на пенек и достать пирожок.
Садишься, конечно, каждому хочется есть
и так, и ментально, но вкус у еды тормозит.
Война далеко, но гудит её красная медь
в ленте червя, преисполненной зла и обид.
Ты жрешь пирожок, твой пенек у другой фронтовой,
Напишу о смерти поэта,
о кончине, о том, что не успела, не успели,
да вообще никому не надо, исчезли,
и жизнь зализала ранку,
а я стерла запись... не так надо, не так...
вот и ещё один безвременно... уф, пафосное слово, но правда -
без времени... без имени, вырезанном на коре времени, без будущего, только слова, по-старинке рифмованные, классический стих похож на аккорды,
в них бьются особые смыслы,
в них иголки точных сравнений,
в них время свернулось и скисло, я так сожалею... я не так сожалею...
ВО САДУ ЛИ...
Время идет так, словно у тебя уже его нет.
Не оглядывайся, ты не увидишь след.
Не присматривайся, ты не увидишь свет.
Если бы мог шевелить собой, побежал бы.
Не можешь, да и не жалко.
Но это ты врешь, жалко.
Ты куст у забора, ты часть одичавшего сада.
Умер безумный садовник, ему так и надо.
Тебе это надо?
* * Я всегда хотела рыжего
не видать, потому что жизнь догорает, не видать, потому что растить нечем, не видать, потому что свобода нагая
щекочет покровы, пальпирует печень
и требует:
- Отпусти ты меня на волю, какие там кошки-кормежки-писюшки,
полетели к закату, там угли и море, там пенного неба мыльная стружка!
У СТЕНКИ
Выживет - кто обиделся и заткнулся.
Отвернулся к стенке.
К стене
Плача. И говорит с Богом. - С богом, - говорят его спине.
В стену упираются лоб и коленки. - Ты уличен во вранье!укоряет упертый, -
за это простим мы друг другу, -
и гладит каменья стертые, как гладят подругу, глаза закрывает и хочет сквозь свет капиллярный увидеть намеки ответов, но лучше бы всё же бинарно -
нет или да, тьма или свет, бред или нет,
ну правда же нет, ну правда же да, ну делать-то что, подскажи, не молчи, когда исчезают с ладони ключи, и заперты люди и города.
Вот желтый просвет, там клубится уют, лампа над круглым столом и друзья,
Конечно, намек, конечно, простор, конечно рванешься, но... не сейчас.
И красное. Кровь пощекочет глаза, раздразнит отмщеньем, тепло посулит, на маковом поле проступит роса, и пот на висках, потому что болит.
Черный, чернильный, поблекший уже, письма, доносы, одежка, зола, предки, сносимые на вираже, потомки, готовые для виража.
И белый. Белеет на фоне. Бельмо таращится в ждущую душу, а там...
И тихое светлое ничего
расставит все худшее по местам.
ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ
Возраст дочитывания судеб. Как жил? вкратце, простыми словами, вычленяй главное, у меня мало времени. Мы расстались в начале, да даже не расставались, соприкоснулись бортами и продолжили жить в направлениях.
Дальше много страниц, не интересно, останется только страна, дети, работа, болезни, недвижимость, видишь, информативно, быстро, небольно, что, больно? ну тоже нормально, все-таки живность.
Краткий обзор как раз перед тем, как исчезнем.
Что же ты плачешь, ведь жизнь удалась, вот итоги.
Я же не плачу, хотя отчиталась нечестно, зато не жестоко.
сны?
Некто хочет нечто, отправляет в бой, этих - искалечат, этих - на убой, хуле, ты герой!
Женщина, как ящер, в нитку рот сожмет, кто сыграет в ящик, кто наоборот, из "ящика" поет.
Если бы все люди... если бы... ха-ха, были просто люди, стали потроха, простота заразна, барабаны бьют, спи, не спи, сыночек, все равно убьют.
ОГУРЕЧИК-ОГУРЕЧИК...
А помнишь вагоны, вши, металл цепляет металл, едут деды на смертный бал, ты, внучок, на свой поспеши, напиши свои "жи..." и "ши..."
через "Ы?"
Неудачливый ты, внучок, или просто вообще дурак, зря ты свесил с кровати бочок -
подкрадаются Цап и Царап.
А бычок, что упал на конечной,
перед тем, как стать шашлыком, "Не ходи, - кричал, - на конечик, тут
новые таблетки, говорит, что жизнь - не повод к ритуальному прощенью, что в восточной стороне
смерти шизокрылый раздраженно бросил повод,
да и конь его горячий изотопами разит,
бормочет эта катя: - Перестаньте делать вид, что ходить пешком
15-октябрьское 2022
Не стесняйся, мой друг, говорить "халва", потому что пока я ещё жива, станет слаще на сердце, поверь, знает каждый раненый зверь.
Не стесняйся, мой враг, говорить слова,
их все так же подхватит слепая молва, да протащит по пыльной дороге,
да притащит ко мне под ноги, и узнаю я мертвенный взгляд, тот, который был годы назад
с которым так говорят. Не стесняйся
я не могу, но времени потрачу достаточно, чтоб вырастить растение.
Растение я назову - цветок.
Он будет одиноким и прекрасным, стеклянным, чтобы опасаться мог и с астмойон будет кашлять, будет трепетать, звенеть своими красными листками, и мне его захочется сорвать, так часто происходит с намиесть в этом магия, иллюзия творца: стереть морщинку с мёртвого лица, разрушить время, отменить его, так пусть же не получат ничего!
ОСЕННИЙ ЭТЮД
Чернила. Ну тот фиолетовый цвет, которым написаны предки, не ты.
Поблекли их письма под тяжестью лет, осталась боязнь пустоты.
А киноварь.... осень всё пишет своё,
клятвы скрепляет, братается с тенью,
которая - продолженье ничьё,
грех летнего совокупленья воды и беды,
огня и огня, для жизни, для смерти и празднества для.
И охра. О, промельки света, песка, все перемолото в тонкую пыль, вдыхаем, вдыхаем! Любовь и тоска, сладкая горечь, унылое "дзинь".
А небо над
КОНЬ БЛЕД
Конь в белом пальто вышел на площадь,
вокруг говорят: "Зима, демонстрация силы,
он в этом году ещё белее и больше",
а кто-то заплакал: "Ну всё, догонит и изнасилует".
А что же ты, конь, не завел себе черного друга?
Он вился бы над головой, как случается вечно.
И, ухмыляясь блудливо, отстегивая подпругу, "Конечно, - конь отвечает, - конечно".
Конь с бледным лицом и тоненькими ногами, перебирает людей, скинул седло и уздечку. Куда же помчишься ты, конь, гремя сапогами? "К конечной, - он отвечает, - к конечной".
АТЬ-ДВА
Жизнь - боль.
Ты - моль.
Ой.
Не летай, не трать пыльцу,
не задевай по лицу.
Эти игрища молодых молей - вылететь из костюмерной
и манерно зигзагировать меж ладоней,
аплодирующих сильно и мерно
очередной мамоне.
Если грубожизнь - это чужая шуба. Спарься,
и все будет оки, и все будет классно и не напрасно".
И что же в итоге?
Холодные ноги.
КАРУСЕЛЬ
Золотой осенний кокаин не заставит, белый кристалл зимнего неба не жжет, движения крови весной похожи на ставниоткроет, закроет, прижмёт.
Лето не ждет. Накрывает, сжимает и нечем.
Соучастники - сердце, сосуды, печень.
Соглядатаи - небо, вороны, коты.
Где ты, Адам? Где ты?
НОРМ
А как же иначе? Нормальные люди
нормально бегут от нормальной войны, нормальные убивают нормальных, а судьи
анатомируют со стороны, нормально же, да?
Так мы жили всегда.
Это нормально. Мы все
КОНФЕТКА ЗАБВЕНИЯ
Сны, где кормят не собой, а себя, сны, где прибой, а не стрельба, сны, в которых явь не зыбка, не дрожит на кончике языка... Где ты, врач с леденцами и твой карман, там снотворные сказки с налипшей едой, с черной шерстью кота-баюна из стран, захлебнувшихся мертвой водой, дай конфетку, я смою прилипший песок, и табачные крошки, и грязь, и судьбу, я прилягу поспать на часок, не услышу стрельбу.
РЕЧЕВКА
С кем ведете диалоги знать не надо никому, ноги ваши сами знают направление пути, все мы будем там, поскольку все идем
тот пурпурный виноград
от которого забвенье и больная голова
и с которым мы хотели скоротать свой долгий путь,
и который диалоги облегчает по пути,
оправдания, упреки... это важно - упрекнуть, а потом простить и дальше так идти,
Но это же так красивосидя над общим архивом, над общим нашим прошлым, застойным, пошлым, стекшим, цедить, как цедят пиво: - Нет больше иллюзий, нет,
мы взрослые и не счастливые, мы наследники сточных лет,и рукой с сигареткой так, в сторону, как раньше гоняли каретку печатной машинки,
как поводят башкой полудикие вороны,
понимая, что нет добычи - ошиблись.
Но тут под ногами ребенок, щенок, котенок, сущность наивная: - Что это такое "машинка печатная"? Что такое “иллюзия”?
И хочешь сказать что-то смешное, обидное,
но говоришь полезное, юзабельное
и чувствуешь как по жилам течет ощущение пользыхоть что-то хорошее сделал, пусть даже лживое,
SILENTIUM
БЕЗЫМЯННОЕ
А в субботу утром схлынет волна, да на дне останется добыча для дна и, ступая цаплей, хватаешь предмет
у которого и названья-то нет.
Ты его и этак, и так, и на вкус, должен быть какой-то испуг, искус, а предмет лежит себе на руке так же очевидно, как дырка в носке или виске.
ВОЕННОЕ РАССЕЯНИЕ
Надо, надо веселиться, и напиться, и пуститься, и спуститься в темный хаос, чтобы радость раздобыть, эвридика, дорогая, ты веселая, нагая, ты поможешь нам отмыться, ведь от нас уже разит. Чем же, чем разит, зачем же обижать своих и прочих, вот не надо ножкой дрыгать и в фашизме обличать, надо, надо, веселиться, чтоб нам сдохнуть, надо очень, будем будем веселиться, словно выводок волчат.
Но не будем приручаться, мы собаками не станем, кто послушно приручился, тот служебный комбатант, замелькаем мы ногами, убегая, хочешь с нами?
пусть навеки опустеет и тверская, и арбат.
Будем скалиться в пустыне, будем жаться по сугробам, будем нищими, больными, но веселыми зато, ассалаумагалейкум, гутен морген, гамарджоба, хай, шалом, ахой, гюнайдын, ну за что, за что, за что? * * *
Проснулся, осознал, ужаснулся, поговорил с Богом.
страшно, ночь
Не вспоминай, - говоришь себе, - ты вспомнишь ложь, ты врёшь.
- Не начинай, - говорит Бог, - не зуди, у тебя ничто впереди, не интересен ты мне, отвали, просто живи.
- Но ведь шаббат, и праздники, и луна, есть ещё пара метров до дна, но ведь я очень, я честно, я зря... А, вот уже и заря.
* *
- Не суди, - говорят, - не осуждай
и тогда, возможно, заслужишь рай.
А я хотела бы, но не могу,
потому что пятна видны на снегу, черные - от мазута да от огня,
красные - от клюквы и от стыда, это я сказала красоты для,
но мы понимаем, что кровь и беда.
- Не
суди, - говорят, - ведь нельзя!
Ну а я говорю, что могу,
потому что, знаете ли, там друзья,
потому что, знаете ли, на снегу
видно то, что не скроешь, а я вообще
наблюдаю извне - нет креста, нет флажковя чужая гражданка, жена и дщерь, с аллергией на дураков. - Не жалей, - говорят, - не жалей, нужно быть однозначным,
И это для нас, кто далек и сыт не самый главный и страшный стыд.
И если признался себе во всем, под песком, под снегом, солнцем, дождем, под молчанием близких, под гневом чужих, ты перешел на язык живых. О РЕДАКТИРОВАНИИ ВОСПОМИНАНИЙ
И рифмы легки, и просты, и вообще всё правильно было в порядке вещей, разложенных на отцовском столе, как трогал ты эти предметы, малыш, оставшийся дома читать и болеть... Кыш,
подсознательный мыш, что прокрался тайком,
ссыт кипятком
на акварели,
которые ложь -
так неумелы -
отец непохож,
а мать молода и стерва,
и слово "малыш" - это слово-шпион, чужое оно, гони его вон.
Но стол в кабинете отца был же, да?
Старинный, с зеленым сукном,
паслись на нем книги и ручек стада, порнуха и виски в нем, этот ковчег проплывал в полутьме тяжелых бархатных штор, ты был наследник, подлый вполнеразведчик и чуточку вор. Но вот
А всё, что придумал сам.
Пой, человечек/мыш/койот, вой, прикрывая срам.
ЧЕРНАЯ МАНТИЯ
Вот красные пятна на коже видны, вот лопнул в глазу капилляр,
все-таки надо судить, у вины
есть особенность - в спину стрелять.
И даже если не мне судить (а я вообще не хочу), я не имею права забыть,
ну разве что так, чуть-чуть,
ну разве что кофе по-быстрому и
присесть у окна в кафе,
смотреть, как идут за стеклом не свои
в лейблах и галифе, смотреть, как свои, опустив глаза, прячут себя в смартфон.
А за окном - весна и гроза,
приходится выйти вон. Идти по прогнувшейся от толпы,
по вечной дороге, идти
туда, куда сходятся все пути
и мантию в сумке нестисудебную мантию, прятать её, но чувствовать - вот она, придется судить, не растет быльё,
Там змеиный супчик вершится, там великие вещи творятся, там предметы прежде, чем слиться,
на идеи и цели дробятся.
Ты свою глагольную мордашку очень хочешь объяснить многословно, жизнь бредет и шатко, и страшно, как бы даже идеомоторно.
Но пока ты общаешься с Богом,
но пока ты слышишь, ты вправе рассуждать про смысл диалога пусть и в ритуальненькой раме.
Но скажи, болтун и страдатель, положа ладонь на ключицу, говорил ли с тобой Создатель, или вновь монолог приключился?
Это ведь ни разу не стыдно -
монолог, плюс гулкое нечто, просто снова стало обидно, что горит в одну сторону свечка?
А она уже догорает.
Так банально засалена свечка,
так смешно диалога желает (выдох обручальным колечком).
А неясные тени от дыма это все, конечно, намеки?
Разгадаешь - и жил ты не мимо, постигал глубину подоплеки?
Но оставь гордыню, входящий, но оставь обиду, идущий, кто вообще сейчас настоящий, разве что на помощь зовущий. Разве что молчащий и пьющий. * * *
Неисповедимы пути разобщения.
А с прощением - проще.
Но тоже не очень.
НО!
Однажды ты встанешь и скажешь: "Увы",
а после махнешь рукой,
поскольку и раньше касался земных,
а небесные шли над тобой.
Нет странности в позе, нет юности в снах, но хочется выкрикнуть: "Но!",
поскольку упрямство - сообщник в делах,
в бесполезных - особенно.
Иллюзия смысла - вот символ, вот нить, плети её, паучок, кружевом легким завесить, укрыть
подпорченный серым бочок.
О, этот серый с блеском стальным, хирургическим блеском в глазах,
он уравняет тебя с остальным,
как форма, как альманах,
он узаконит серийный подход,
отравит средним вином,
отправит в пеший долгий поход
за серым бараньим руном. * * *
Мы с тобой купили у судьбы
три подарка для души и тела: Тень,
МОТИВЧИК
Меняясь, превращаясь, умирая, играй ее на дудочке — все ту же, когда-то это станет гимном рая, который недодраен и простужен, ну а пока запоминай, счастливец, мотивчик незатейливый и липкий, он ниточкой сошьет что не сложилось, распилит он иронию, как скрипка и выпилит скрипуче и визгливо всю суть твоих мечтаний и упреков столь мило, как доверчиво и лживо, столь больно, как смешно и одиноко.
ОГЛЯДЫВАЯСЬ
А ты ходи по улицам, ходи,
не отмеряй минуты возвращения
к больному дому, где зимой дожди
и где война идёт на истощение
моральных сил, где хочется убить,
и хочется судить, и нет надежды
на то, что сохранился каждый бит
невзрачной жизни странного невежды
которым ты и был — такой смешной, такой
И вот однажды услышишь важное -
не любит Он надоедливых и скулящих,
а ты как раз собирался жаловаться, тварь дрожащая.
И значит срочно надо менять пластинку.
Ты умеешь плакать весело и задорно?
Чтоб интересная вышла картинка,
а лучше – порно.
И просить надо так, чтобы не было жалко, в лучшем случае будет тебе брезгливость, просто прыгай жадно за солнечным зайкой, уповая на милость.
А помнишь, был у тебя котейкаон умел сидеть, свесив ноги забавно,
Нет?
тюбетейку...
- Для чего тебе, для чего, если нет у тебя
и бесплатно скотинка крутит шарманку. Глаза из ртути.
И скулит: "Для чего, для чего, для чего..."
СТАРАЯ ОБИДА
Настанет тот день, и обида смирится, спрячет свой коготь, станет старушкой, умильной дурашкой, ляжет на печку, всего-то спускается раз или два, мордочка в копоти и ухмыляется молча и даже конечно.
- Зачем тебе я? - говорит её старое личико,нет смысла во мне, больше нет, потому что надежда сдохла вчера, и реванш покатился яичком да и разбился, видно хранила небрежно.
Кровь не кипит, огонек подогрева умолк, месть не готова, выплесни свиньям, сожрут. Обида, кряхтя, забивается в свой уголок и прячет у сердца сплетенный заранее жгут.
КАБРИОЛЕТ
И заперты мысли, да правда, да нет, кого обвинить, если все взаперти, твой маленький детский кабриолет “стоит на запАсном пути”.
Но ветер пустыни щекочет глаза, косынка неистово машет собой, кабриолет роет землю ногой и ржет, что при нем тормоза.
тело уплыло, заплыло за буй,
Уедешь, уедешь, наступит твой час, ты выйдешь в туман и забудешь кто ты,
и сядешь в авто, и надавишь на газ,
и вырвешься из немоты, да только не будешь ни с кем говорить, зачем же поганить пространство херней, ты просто попробуешь ехать и быть
и с ним, и с тобой, и собой.
ПУСТЫННИК
Мой язык удалился в пустыню,
он не хочет еды и питья, очарован обидой, гордыней и позором невнятного "я",
перемигивается с богами,
научился им подпевать,
не по-русски стал полигамен,
но по-русски использует «мать»,
никого больше видеть не хочет,
не желает поддерживать речь,
он - отшельник и друг многоточий,
он желает залечь
на горячей пустынной ладони
иудейского вещего сна,
а вокруг (повезло) никого нет, розовеет рассвета десна,
обнажаются камни в улыбке,
он им долгие звуки поет,
он скрипит, как детская скрипка, он урчит, как водоворот, он щебечет, и птицы смеются,
он мычит, животных уча,
а слова друг о друга трутся
и молчат.
пояс, а кто и полностью,
и на нефтью залитой поверхности
пузырьки всплывают и вертятся, словно масло на ней кипитэто тонущий говорит.
А с другой стороны поверхности
все мелькает, горит, и бесится, и любуется отражениями
помогающими устрашению.
ТЫ ДУМАЕШЬ?
Как ты думаешь, брат, что пристойно, что неговорить о войне? молчать о войне?
Что такое в душе происходит опять, что и совесть, и зверь, и надежда молчат?
Ты мне делаешь знаки за мутным окномвыходи-ка, сестрица, ко мне на балконтам с тобою вдвоем мы в тумане, в пыли поплывем, погребем, в общем будем одни, вспомним прошлое, да и прикинем навзрыд как могли бы пройти между царственных плит
по дорожке, мощенной их славой былой, да по стежке, протоптанной нищей вдовой. Но иное пригрезилось нам впереди
Я СКАЖУ СЕБЕ "Я скажу тебе с последней прямотой" (Мандельштам)
Не с последней скажу, но скажу с предпоследнейесли всё расползается, рвутся нити и люди, береги межу, береги свои бредни, потому что стареют судьи и судьбы, потому что зависимость, шитая красными нитками открывается напоследок, болтается лоскутом, полощется,
а ты стоишь зачарованный, зацелованный болью избытка
и ропщешь.
А ведь нынче время - удивительное по сути, время пророчеств и клоунады, ухода в портал где уже давно существуют лишь стертые люди в виде земли и памяти, которыми каждый стал.
А лоскут занавесочкой машет попутному ветру, ты смотришь на рану, а надо смотреть в долину, там пасутся твои престарелые страхи и первые откровения, те, что ты спрятал в уютную тину социальных болот... О, болота твоих превращений из изгаженной твари в прекрасную пошлую тварь, защищенную от отношений и ощущений, как от звуков глухарь.
Не спускайся в долину, не заканчивай дело, тело тебя подведет, разум тебе изменит, жизнь зазвучит, как на сцене фанера, выползут тени.
Это странное время - годы, недели, минуты,
ведь звать тебя Малка?
оно мне и твой телефон подсказало, и то, что тебе до сих пор и обидно, и жалко того, одного, что ушел из жизни и жизни,
да, именно он передал мне, что больше не с нами, но чувствует, как ты зовешь его долбаным шизиком в летней ночи, душной, как то одеяло, прости, госпожа, ну при чем тут полиция, просто я тоже устал, этот гул, он чужой и мешает, так вот, он просил передать, что любая короста сначала становится камнем, а после спадает, и тонкая кожа твоя будет розовой, мягкой, только его не тревожь, не приманивай, он ведь тоже не может забыть твоего беспорядка,
а у него, госпожа, нет ни тела, ни воли, а сожаление есть, и ещё эта фраза...
её он просил повторять, я запомнил дословно: "Малка моя, ты вела себя так безобразно, так бесподобно, так больно и вольно, прошу, отпусти".
Вот и все, госпожа, кстати раз уж мы познакомились (я - Йоханан) откровенен я будуплачьте, но вслушайтесь в эту серьезную
В РИТМЕ ИЕРУСАЛИМА Город отсталого быта и вечных пророчеств, под ним необследованное, орет и морщится, над ним недоступное, смотрит надменно
и пальцами водит по улицам, нежно и нервно.
И каждый, кто может почувствовать, вдруг замирает
и слушает то, что внутри, а не то, что снаружи, и ошибается, думая, что стирает тонкую грань между внешней и внутренней лужей.
Сбивается ритм, здесь нельзя равномерно ходить, камни не вытерпят нашей спокойной походки, не получается мерно дышать и размеренно жить, слушая сводки.
Можно глаза закрывать и стоять на ветрунет ни вины, ни любовей, ни тела, ни долга, и Город прильнет, будет трогать больную струну долго.
НА ЛУНУ
И вот полнолуние, слаженный вой обращенных сплетется
НА ЗАБОРЕ
Сидишь ты на заборе, одна нога на воле, болтаешь ею, болтаешь с, болтаешь мир на дне глаз, другая нога для упора, вжимаешь до боли в почву, где перегной, могилы предков и газ.
А в руках у тебя свирель, тонкая нежная ломкаяэто манок для счастья, для любимой/любимогопусть прибежит по ребру забора, принесет стихи и ребенка тебе или мимо.
Сидишь на заборе. Справа стройная графика смыслов, кто ни любит ритмичность, осознанность линий и жизни. А слева живопись так залихватски творится, что нет осуждений и даже простой укоризны. А по забору изящно идет подзаборный котейка серый и мрачный, в тюремной замызганной робе, у него всё изранено - уши и тонкая шейка и всеядность во взглядах, в повадках,
с усмешкой смотреть
на движенье судьбы. А монета стоит на ребре - так растерянно и бесполезно.
My dear friend
Привет тебе, my dear friend, из нашей горячки!
Я с удовольствием вижу твой утренний кофе, я с восхищеньем смотрю на стройные ляжки
и на возвышенный профиль.
Ты мне помогаешь, когда с бокалом изящным
голубем белым с экрана воркуешь: Всем мира!
Ты так прекрасна, что даже трупик смердящий перестает быть реальностью. Боже, как мило ты порицаешь насилие, как ты хорош:
все равновиновны, не все
ни нож, разве что фотик.
НА ИЗЛЕТЕ ОСЕНИ
И вот
ногой и все твое прошенье
банальное, как выписка врача о паранойе.
Ты держишь
затасканного сердца диагноз и тоску недохлебнувшей мести, ты, заучивший что "и все же она вертится"
и выучивший фразу "мы люди, и мы вместе".
Ты просто растерялся. Непросто, но не важно, ты пользуешься матом, красивым и этажным, ты хлопаешь глазами (отёки и прожилки), ты тихо подвываешь: "Увидеть и дожить бы!"
И я прошу немного, на самом деле много, я так хочу быть просто свидетелем победы, такой, чтобы никто после неё не трогал, тогда хлебнем вина, куда-нибудь поедем.
А просьба о прощеньи пускай порхает в небе, пускай руками машет, приманивая
Ну вот мы и думаем все об одном.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ПЕРЕКРЕСТОК Что стало с твоей привлеченностью, бывший злодей?
стало с твоей вовлеченностью и увлеченностью тоже? Глаза на обвисшей значительной дружеской роже смотрят ещё зеленей.
Ты вдруг повернулся, ты обернулся назад, слово "Всевышний" теперь говоришь без усмешки и даже пронзительный жалостный голос цикад трактуешь с моим вперемешку.
Ты словно бы очень доволен, но как бы и не, зачем я тебе - незначительный бывший приятель, но, кажется, значу я что-то на этой шкале прощальных объятий.
Не надо, изыди, сравнительный ревностный взгляд не только весенний, но бархатной плесени полон.
Назад не вернешься, там перекрестки и яд, и прОклятый город.
Но, впрочем, постой. Я сказала: "Стоять!"
не только своей обреченности,
не хозяин, ты им не поденщик, шкафчик для скелета.
Вечная и страшная тема о дороге, для дороги тема, живы мы движением, для чего неважно и куда неясно, вечные вопросы проще, чем ответы. Принятые термины пачкают беседу, засоряют память и вообще заразны.
Тихое достоинство заскребло когтями и зевнуло звучно. Где его выгуливать? Срать оно хотело на запреты леса. И бредешь ты дальше, выбирая место для дошедшей
процесса.
РЕПЕТИЦИЯ НА ЗАКАТЕ
Так идет репетиция,
Так осень ползет по простывшей земле и шуршит мыслей корнфлексом, рассыпанным в парке вчера, где
тебя, ни последствий телодвижений и мыслей, он дочь беспорядка, он сын почитания и недоразвитой мести.
Воронами и котами Он говорит с посвященным, а остальные идут на молитвы и в пабы, Город выходит ночами в атласном и черном: кафтане, сутане, подвязках, плаще, хиджабе.
Вот, значит, выходит и смотрит большими глазами, полными лунного, красного, влажного, умного, вечного, на жестких холмах, чуть прикрытых живыми коврами ждет человечины.
ПОГРАНИЧНЫЙ СТОЛБ
Стоял пустой, как и предназначение (сними банальность, пошлость и тыды), стоял, сжав зубы, наблюдал за черньювот и награда за его труды.
Казалось, что стоять — немножко подвиг, опёршись о нечистый подоконник
и сделав независимым лицо, как пограничный столб в своём укромном
сгорело и этим было дозавершено.
И наградит тебя... чего бы ты хотел? Приязни? неприязни? водки? тел?
наградит тебя остатком днятам можно жить легко и не виня.
и под его заплесневелый нож
ты никогда, даст Бог, не попадешь.
СОМНЕНИЯ
Но если у тебя есть сомнения, да, если сомнения есть, не принимай советы, таблетки можно, но не помогутот сомнений поможет ничто, "Не сомневайся!" - тебе улыбнутся, прикажут тебе: "Прочь сомнения!", а ты сомневаешься снова устало, жалко, сурово: "Уй, советы ненастоящие",
я советовала - не бери, негениальный старик,
усомнишься: "Награда?",
большего-то и не надо.
ГОЛУБКА
Жалобная струна беспомощной ненависти
ноет и ноет, вибрирует и внезапно рвется,
вспыхивает прозрение, не остается цельности, да и вообще мало что остается.
Прозрение это подобно сизому голубю,
голубь похож на синяк - фиолетов, и больно трогать эту часть памяти - жалкую, голую, курлычащую, гадящую у порога и спать не дающую - кормится эритроцитами, склевывает нейроны и разрывает связи, и никогда, никогда не бывает сытой голубка фантазий.
Зато эта тварь научилась созданию мемов -
ПЕШАЯ ПРОГУЛКА
Подыши на стекло, напиши, сотри.
Пропусти маршрутку, иди пешком, бог куриный кудахчет в твоей горсти, сердце вторит ему шепотком.
"Трепыхаются крылья моей судьбы",говоришь ты с пафосом и понимаешь, что некому - все ушли
параллель, из страны, с
В дальнем пешем походе не скучно тебе, чуть смешно, чуть позорно, и вот так бренчит и посверкивает дребедень, что пропущен опять поворот, и ещё поворот, и опять поворот,
да и ладно, свистит в ушах
вольный ветер твоих постылых широт
ту попсу, где жизнь хороша.
ПЕСНЬ СХОЖДЕНИЯ
("Вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба;
восходят и нисходят по ней" Быт. 28:12—16)
Не из любви, а от человеколюбия.
Не из человеколюбия, а от жалости.
Не из жалости, а от брезгливости.
Не из брезгливости, а от несправедливости.
Не из несправедливости, а от отвращения.
Не из отвращения, а от бессилия.
Не из бессилия, а от равнодушия.
Не из равнодушия, а от понимания.
Не из понимания, а от мести.
Не из мести, а от злости.
Не из злости, а от ненависти.
Не из ненависти, а из танка.
ЦВЕТЫ
Чем хуже мир, тем больше в нем цветов.
Нам нужно укрывать асфальт, могилы, то, что смердит
Смотря на мир и розы на закате, я думаю, что скоро их не хватит. * * *
Есть люди, пронзенные чувством судьбы, они говорят весомо.
Есть птички, не чуждые ворожбы, с плёночкой на глазах.
А я хожу по чужой стерне со старым ржавым засовом
и думаю - вот, не видно земли, а где-то на ней - гюрза,
и думаю, тихо металлом бренча, что слово "стерня" - чужое, что слово "гюрза" вообще ни при чем, сравнение низкой плотности, вот только засов мне достаточно мил, за ним было что-то живое, и руки от ржавчины веселы, и метафора нужной тропности. Мне нравится небо, в котором узор не заданный и не ритмичный, мне чудится в этом свобода и свет, ни для кого, просто так, и в этом есть что-то настолько моё, щемящее, чистое, личное, что я становлюсь частицей того, в чем раньше
РАССАДА
И если тебя переполнила соль - выплачи.
И если тебя переполнил долг - выплати, а если нет денег, отдай наболевшее, лучшее
и в ямку сажай что закончилось - дружбы и ручки.
Стержень чернильный,
виски
скамье,
А это секретное слово, оно для немногих, его доверяют лишь тьме на пороге сознания,
неприятной берлоге, оно, к сожаленью, одно из основ мироздания.
Но таинство этого чувства взывает и ропщет, царапает горло, стучит и стрекочет. Ты просишь: уймись, первобытное, дай отдохнуть этой ночью, раз делаешь чувства грубее, а мысли короче, так дай отдохнуть, ладно, я подчинюсь произволу, я вычищу разум, я вытряхну книжную совесть, я положу на язык смесь из сахара с солью, чтобы отвлечь удивлением тело и гордость,
брезглив,
слов не хватает ему, и доверия, и дыхания, а голос его еле слышен, плаксив и визглив.
ним потешаются, если, конечно, заметят, а замечают обычно особые дети.
НЕ УБИЙ
Не убивай этого, мерзкого.
Который сильно отстал, но громкоголос,
он тащится по следам, машет ржавой стамеской
и орет не о том и всерьёз.
Ты вспоминать не готов, а он продолжает, мол, обернись, человече, тут замурован секрет,
и стамеска его вздымается, как скрижали
и по воздуху чертит ответ, искрится ответ, прожигает бикфордовым гибким,
он подбирается ко всему твоему,
а у тебя поднимается шерсть на загривке
и ты огрызаешься, что вообще ничего никому...
и обрываешь себя на последнем предвсхлипе, поскольку всегда унизительны эти слова, которые были приручены,
этот, со ржавой стамеской, прекрасный и мертвый, он смотрит не видя, но чует оставленный след, он открывает все ящички, двери, аорты, и продуцирует бред. А ты не убий. Без него будет чуточку лучше, но пыльно, но одиноко и скучно.
О ДОБРЕ И ЗЛЕ
И если трудно понять где зло, где добро, просто выпей вина, на то оно и вино, чтобы ощупать унылую мордочку пьяной души
и понять, что все хороши, ой, нехороши,
и просто туда повернуть, куда тянет, а там какая уж разница как объяснить и кому
почему вот этот народ и бедлам ближе и почему.
И если ты повернул, то смотри вокруг
из-под ладоней повёрнутых к солнцу рук, чтобы заметить движение тени, ведь зло никуда не ушло.
А если ты совсем не боец, ну совсем, тогда избегай проверенных сволочью схем, верь своей пьяной душе, а трезвой не верь, она компромиссный зверь.
ПЕРЕКРЕСТОК
Налево пойдешь, наткнешься на ненависть, странник.
Направо пойдешь, там война и мораль большинства. Прямо пойдешь, там похожие есть, но средь странных больше обиды и зла, чем родства.
"А что же мне выбрать?" - прошепчешь, смотря исподлобья.
Знаешь, мне даже смешно, что ты просишь совета, а впрочем, могу поделиться: иди, где покойники,
которых ты помнишь, с которыми ищешь ответы.
Особенно если на этой дороге не только все новости будут о несправедливом и грустном, но,
ПРОСОНОЧНОЕ
"И будешь ты крылом касаться грязи, и будут брызги грязи на провидцах"... Здесь обрывается дыхание маразма и остается нежеланье истиныневнятный шепот ночью в полусне не будет преткновением и вехой, да мало ли что снится человеку на серенькой нейтральной полосе меж днем и ночью, между тем и тем, и сколько тем клубится и трепещет
под вянущим умом усталых женщин,
под бегством воинов от стыдных перемен.
"И буду я..." - так твой преклонный ум
прокладывает старые тропинки, так речь течет по руслам из суглинка
под тусклым светом надоевших лун.
Взмахнешь крылом и поведешь рукой, желая получить рисунок правды, а получаешь схему, где помадой прочерчен путь - кровавый и чужой.
А твой провидец, повиляв хвостом, подставит ухо, ты его почешешь, со смертною тоской в него прошепчешь
о том, о сём...
ОСЕННИЕ ВОРОНЫ
Оскорбленное смирившееся достоинство, не без уксуса, только спокойствия нет, наносное, нечестное, ты вздрагиваешь от каждого...
Зря себя вы так плохо ведете, пришедшие следом, себя так вести некрасиво и просто нельзя, за это лишитесь вы сладкого