И будешь ты крылом касаться грязи...

Сборник стихотворений 2021-2024

И БУДЕШЬ ТЫ КРЫЛОМ КАСАТЬСЯ ГРЯЗИ... Елизавета Михайличенко (c)

Елизавета Михайличенко

И БУДЕШЬ ТЫ КРЫЛОМ КАСАТЬСЯ ГРЯЗИ... ****************************************************************

МАРШРУТ Тазик наплачем, пусть отражается небо. В небо заглянем, пусть отразятся глаза. Это ведь ты, человече, немного манерно таращишься в душу, думая, что в небеса. Шагом нетвердым, слегка запинаясь на сгибах судьбы в неотглаженной робе, идем и идем, а в тазике нашем плавает снулая рыба её мы несем в водоем. Нет водоемов в Городе нашем небесном, наша вода проливается мимо и прочь. Рыба, ты тварь несчастливая и бессловесная, в тазике тварью словесной несомая в ночь.

ПАЛЬЦЕМ ПО ПЫЛИ Пыль в доме - это сухая кожа жильца. Но не так в этом доме. В моём - песок сухая кожа Израиля. По прихоти, по усмешке Творца (усмехнуться, кивнуть "ок") правила жизни в этом особом доме писаны, как устав -

как правило кровью, смешанной с зельем из трав, приправлены солью Мертвого моря, ветром хамсинного дня, человеческой болью, включающей даже меня. Даже! Я заплатила за вход, драже заостренной гальки просится в рот, и сокращается время, фразы теряют длину, как тени. Вдохну желтый свет, снисходящий на тех, кто в зевоте приветствует пыль восходящего зноя, начну ритуал подготовки к охоте на неземное.

ВСТРЕЧА В ПРИВОКЗАЛЬНОМ БУФЕТЕ Блажен, кто смолоду был сволочь, он станет лучше, жизнь разбавит. А ты вот не был. В общем, в полночь судьба обоих позабавит вы встретитесь на полустанке, он будет в форме отставного, на поводке ведет каштанку к ветеринару. Ваше слово теперь звучит округло-тупо, не перережет даже палец, поэтому два рьяных трупа остались там же, где остались. Твое желание свободы перегорело в злость, и жижа на дне судьбы печально бродит и кислотой на душу брызжет, ты не ведешь свою каштанку, ты едешь в сторону другую, ты пиво пьешь на полустанке его и ненависть смакуя.

15-октябрьское 2021 А над тобой смеялись попугаи? В Иерусалиме, сидя на сосне, вопили ли они, что ты смешная и не готова к счастью и войне? Зеленые, с остроконечным смехом, топорщили простые веера и предавались сладостной утехе орать, что я ни разу не права. И, поперхнувшись тридесятым кофе, уставясь в небо, парясь октябрём, я думала о жизни автостопом в авто случайном и о тех, кто в нём.

БУМАЖНАЯ ЛОДОЧКА Накормив свою животную сторону, подарив своё предчувствие ворону и напившись воды из крана, из заржавленного стакана, вспомни осень, её разводы и мостов древесных, и красок, напыленных на лес и воду, и обманов - смешных и страстных, вспомни венку ручья под грязным, обвалившимся берегом, тихо подойди, на наречиях разных не признайся, что ты трусиха не пустила по венке лодку, сотворенную из диплома, где написано было коротко: "Не привитая чувством дома".

40 ЛЕТ СПУСТЯ И ты живёшь с оглядкой на людей, а обещал – с оглядкой на великих... Пришли на встречу с пригоршней смертей, а раньше приносили землянику. Всего-то надо – исключить укор и гордое победное смирение,

но ты не можешь – застарелый спор, а у меня нет сил и настроения. Так трудно удержать на языке пилюлю позолоченного яда... И только бьётся дятел на виске: «Не надо!»

* * * И только кот, сидящий на коленях, потерся ухом о мою ладонь и посоветовал мне поиграть с антенной сменить волну, судьбу и алкоголь. Да, только кот... и он уже не хочет лечить, а просто доживает век, не понимает то, что между строчек, не думает уже, что человек.

ЧЕРВЬ ВОЙНЫ Дальняя война похожа на червя, запущенного в мозги. Виснет восприятие, не понимаешь, что уже ожог, уже ты упал, а всё видишь падение, жизнь тормозит, и хочется сесть на пенек и достать пирожок. Садишься, конечно, каждому хочется есть и так, и ментально, но вкус у еды тормозит. Война далеко, но гудит её красная медь в ленте червя, преисполненной зла и обид. Ты жрешь пирожок, твой пенек у другой фронтовой, но червь отдаленной войны поселился, и вот ты снова наполнил стакан, хоть и полон второй, и лужицы водки брезгливо сторонится кот. Кто майнит через тебя? Где валюта войны? Где мой обед? Это фейки? А это зачем? Надо работать, но лента, но ненависть, ы, но надо работать, вот водка, вот люди, вот червь.

* * * Напишу о смерти поэта, о кончине, о том, что не успела, не успели, да вообще никому не надо, исчезли, и жизнь зализала ранку, а я стерла запись... не так надо, не так... вот и ещё один безвременно... уф, пафосное слово, но правда без времени... без имени, вырезанном на коре времени, без будущего, только слова, по-старинке рифмованные, классический стих похож на аккорды, в них бьются особые смыслы, в них иголки точных сравнений, в них время свернулось и скисло, я так сожалею... я не так сожалею...

ВО САДУ ЛИ... Время идет так, словно у тебя уже его нет. Не оглядывайся, ты не увидишь след. Не присматривайся, ты не увидишь свет. Если бы мог шевелить собой, побежал бы. Не можешь, да и не жалко. Но это ты врешь, жалко. Ты куст у забора, ты часть одичавшего сада. Умер безумный садовник, ему так и надо. Тебе это надо?

*** Я всегда хотела рыжего кота. Рыжего, пушистого, наглого, прекрасного кота. У меня его никогда не будет. Жизнь в этом смысле проста мы сами себе судьи, и приговор очевиден не видать тебе, по многим причинам, каждая из них уважительная, и каждая простая, дразнительная, убедительное бе-бе-бе,

не видать, потому что жизнь догорает, не видать, потому что растить нечем, не видать, потому что свобода нагая щекочет покровы, пальпирует печень и требует: - Отпусти ты меня на волю, какие там кошки-кормежки-писюшки, полетели к закату, там угли и море, там пенного неба мыльная стружка!

У СТЕНКИ Выживет - кто обиделся и заткнулся. Отвернулся к стенке. К стене Плача. И говорит с Богом.

- С богом, - говорят его спине. В стену упираются лоб и коленки.

- Ты уличен во вранье! укоряет упертый, за это простим мы друг другу, и гладит каменья стертые, как гладят подругу, глаза закрывает и хочет сквозь свет капиллярный увидеть намеки ответов, но лучше бы всё же бинарно нет или да, тьма или свет, бред или нет, ну правда же нет, ну правда же да, ну делать-то что, подскажи, не молчи, когда исчезают с ладони ключи, и заперты люди и города. Вот желтый просвет, там клубится уют, лампа над круглым столом и друзья, из них половина тебя предают, вернуться и некуда, и нельзя. Вот синее. Вечности чистый глоток, что-то мерцает вдали, может снег, ты ощущаешь, что путь так далек, а ты полудохлый дурной человек. И тут же зеленый. Лес. Светофор. Болото любовью отравленных глаз.

Конечно, намек, конечно, простор, конечно рванешься, но... не сейчас. И красное. Кровь пощекочет глаза, раздразнит отмщеньем, тепло посулит, на маковом поле проступит роса, и пот на висках, потому что болит. Черный, чернильный, поблекший уже, письма, доносы, одежка, зола, предки, сносимые на вираже, потомки, готовые для виража. И белый. Белеет на фоне. Бельмо таращится в ждущую душу, а там... И тихое светлое ничего расставит все худшее по местам.

ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ Возраст дочитывания судеб. Как жил? вкратце, простыми словами, вычленяй главное, у меня мало времени. Мы расстались в начале, да даже не расставались, соприкоснулись бортами и продолжили жить в направлениях. Дальше много страниц, не интересно, останется только страна, дети, работа, болезни, недвижимость, видишь, информативно, быстро, небольно, что, больно? ну тоже нормально, все-таки живность. Краткий обзор как раз перед тем, как исчезнем. Что же ты плачешь, ведь жизнь удалась, вот итоги. Я же не плачу, хотя отчиталась нечестно, зато не жестоко.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ 2022 Выступает пена на губах войны. Вы обречены! Мы обречены! Можешь видеть сны? Хочешь видеть сны?

Некто хочет нечто, отправляет в бой, этих - искалечат, этих - на убой, хуле, ты герой! Женщина, как ящер, в нитку рот сожмет, кто сыграет в ящик, кто наоборот, из "ящика" поет. Если бы все люди... если бы... ха-ха, были просто люди, стали потроха, простота заразна, барабаны бьют, спи, не спи, сыночек, все равно убьют.

ОГУРЕЧИК-ОГУРЕЧИК... А помнишь вагоны, вши, металл цепляет металл, едут деды на смертный бал, ты, внучок, на свой поспеши, напиши свои "жи..." и "ши..." через "Ы?" Неудачливый ты, внучок, или просто вообще дурак, зря ты свесил с кровати бочок подкрадаются Цап и Царап. А бычок, что упал на конечной, перед тем, как стать шашлыком, "Не ходи, - кричал, - на конечик, тут не мышка, а полный дурдом!"

КАТЮША Катя ходит по врачам, просто ходит по врачам, потому что согласилась на картонную заботу, не готова эта катя к очевиднейшим вещам к объективности пространства, к учащению зевоты. Не нужна нам эта катя, не нужна и вам она, потому что утомляет постоянное чужое,

потому что эта катя так сама собой полна, что весь мир её распался на больное и больное. Мы хотели эту катю приспособить танцевать, чтобы ритмы и объятья поспособствовали телу, но у этой странной кати стали руки застывать, стали ноги спотыкаться и глаза мерцают белым. Катя смотрит исподлобья, песнь заводит о войне, просит новые таблетки, говорит, что жизнь - не повод к ритуальному прощенью, что в восточной стороне ангел смерти шизокрылый раздраженно бросил повод, да и конь его горячий изотопами разит, да и крылья демиурга вшей исполнены и блох. Все бормочет эта катя: - Перестаньте делать вид, что ходить пешком полезно, что есть котики и Бог!

15-октябрьское 2022 Не стесняйся, мой друг, говорить "халва", потому что пока я ещё жива, станет слаще на сердце, поверь, знает каждый раненый зверь. Не стесняйся, мой враг, говорить слова, их все так же подхватит слепая молва, да протащит по пыльной дороге, да притащит ко мне под ноги, и узнаю я мертвенный взгляд, тот, который был годы назад и с которым так говорят. Не стесняйся и сам говорить в пустоту, потому что ты чувствуешь эту черту за которой закат, за которой фигня, про неё-то и шепчется: - Чур меня!

ВНУТРЕННИЙ ЦВЕТОК Чем меньше слов, тем больше настроений. Настроиться на нужную удачу

я не могу, но времени потрачу достаточно, чтоб вырастить растение. Растение я назову - цветок. Он будет одиноким и прекрасным, стеклянным, чтобы опасаться мог и с астмой он будет кашлять, будет трепетать, звенеть своими красными листками, и мне его захочется сорвать, так часто происходит с нами есть в этом магия, иллюзия творца: стереть морщинку с мёртвого лица, разрушить время, отменить его, так пусть же не получат ничего!

ОСЕННИЙ ЭТЮД Чернила. Ну тот фиолетовый цвет, которым написаны предки, не ты. Поблекли их письма под тяжестью лет, осталась боязнь пустоты. А киноварь.... осень всё пишет своё, клятвы скрепляет, братается с тенью, которая - продолженье ничьё, грех летнего совокупленья воды и беды, огня и огня, для жизни, для смерти и празднества для. И охра. О, промельки света, песка, все перемолото в тонкую пыль, вдыхаем, вдыхаем! Любовь и тоска, сладкая горечь, унылое "дзинь". А небо над нами - тот самый листок с расплывшимся профилем смутной истомы, залитый годами, компотом, рассолом, родимый, оторванный, грязен, далёк. А что впереди, мой таинственный друг, которому я бормочу неустанно? Шагаем под тихий прерывистый стук дождя и сердечного барабана.

КОНЬ БЛЕД Конь в белом пальто вышел на площадь, вокруг говорят: "Зима, демонстрация силы, он в этом году ещё белее и больше", а кто-то заплакал: "Ну всё, догонит и изнасилует". А что же ты, конь, не завел себе черного друга? Он вился бы над головой, как случается вечно. И, ухмыляясь блудливо, отстегивая подпругу, "Конечно, - конь отвечает, - конечно". Конь с бледным лицом и тоненькими ногами, перебирает людей, скинул седло и уздечку. Куда же помчишься ты, конь, гремя сапогами? "К конечной, - он отвечает, - к конечной".

АТЬ-ДВА Жизнь - боль. Ты - моль. Ой. Не летай, не трать пыльцу, не задевай по лицу. Эти игрища молодых молей - вылететь из костюмерной и манерно зигзагировать меж ладоней, аплодирующих сильно и мерно очередной мамоне. Если грубо жизнь - это чужая шуба. Спарься, найди и грызи, ползи, летай, ползи. Но ты же бабочка, тебе же мама сказала, когда рожала среди вокзала, так и сказала: "Сынок, ты удачной раскраски, жизнь твоя будет подобна сказке, "ты создан для счастья", один ты у Бога, не превышай болевого порога,

и все будет оки, и все будет классно и не напрасно". И что же в итоге? Холодные ноги.

КАРУСЕЛЬ Золотой осенний кокаин не заставит, белый кристалл зимнего неба не жжет, движения крови весной похожи на ставни откроет, закроет, прижмёт. Лето не ждет. Накрывает, сжимает и нечем. Соучастники - сердце, сосуды, печень. Соглядатаи - небо, вороны, коты. Где ты, Адам? Где ты?

НОРМ А как же иначе? Нормальные люди нормально бегут от нормальной войны, нормальные убивают нормальных, а судьи анатомируют со стороны, нормально же, да? Так мы жили всегда. Это нормально. Мы все тут такие связанные-не связанные с Россией. Это нормально смотреть исподлобья и повторять надоевшее "О, бля", поскольку все сложные чувства и мысли спеклись и зависли. Нормально и то, что себе дороже прикасаться к вотэтому голой кожей. Но Боже...

КОНФЕТКА ЗАБВЕНИЯ Сны, где кормят не собой, а себя, сны, где прибой, а не стрельба, сны, в которых явь не зыбка, не дрожит на кончике языка... Где ты, врач с леденцами и твой карман, там снотворные сказки с налипшей едой, с черной шерстью кота-баюна из стран, захлебнувшихся мертвой водой, дай конфетку, я смою прилипший песок, и табачные крошки, и грязь, и судьбу, я прилягу поспать на часок, не услышу стрельбу.

РЕЧЕВКА С кем ведете диалоги знать не надо никому, ноги ваши сами знают направление пути, все мы будем там, поскольку все идем в одну страну, чтоб попасть в неё всего лишь надо до реки дойти. Кровь диктует ритм прогулки, если можно так назвать этот путь по закоулкам, эти гулкие слова, а в карманах подтекает тот пурпурный виноград от которого забвенье и больная голова и с которым мы хотели скоротать свой долгий путь, и который диалоги облегчает по пути, оправдания, упреки... это важно - упрекнуть, а потом простить и дальше так идти, идти, идти. Мы уложим в ритм прогулки все, что можно уложить, степлером скрепим улыбку, и таблетками маразм, топ-топ-топ, идет скотинка, принимающая жизнь, продолжая диалоги задыхающихся фраз.

СЛИВ Иллюзий больше нет. Дааа? Точно? Иллюзии всегда есть, как канавы сточные, без них не справиться, без них беда, да.

Но это же так красиво сидя над общим архивом, над общим нашим прошлым, застойным, пошлым, стекшим, цедить, как цедят пиво: - Нет больше иллюзий, нет, мы взрослые и не счастливые, мы наследники сточных лет, и рукой с сигареткой так, в сторону, как раньше гоняли каретку печатной машинки, как поводят башкой полудикие вороны, понимая, что нет добычи - ошиблись. Но тут под ногами ребенок, щенок, котенок, сущность наивная: - Что это такое "машинка печатная"? Что такое “иллюзия”? И хочешь сказать что-то смешное, обидное, но говоришь полезное, юзабельное и чувствуешь как по жилам течет ощущение пользы хоть что-то хорошее сделал, пусть даже лживое, как это все-таки странно - взрослые позы, как это все банально и неудержимо.

SILENTIUM Давайте устроим заговор старых и злобных и с чувством свободы и юмора будем сидеть на террасе, цедить и слова, и вино, и замешивать краски заката на вязкой крови и своей, и подобных. Давайте хотя бы мечтать, ну хотя бы представим вот мы сидим, ветерок расправляет морщины, хлопают окна в ладоши обшарпанных ставен... ну, с этой красивостью капельку переборщили. Но все-таки ветер, и вечер, и вой за причалом шакалы тут водятся, волки, и лисы, и дурни, давайте молчать, как при встрече сначала молчали, когда нам казалось, что встретились судьбы и судьи. Да, лучше молчать. Ведь любое нездешнее слово может сломать наступившую здешнюю ясность, слово любое может разрушить любого, слово - начало, оно же тупик и опасность.

БЕЗЫМЯННОЕ А в субботу утром схлынет волна, да на дне останется добыча для дна и, ступая цаплей, хватаешь предмет у которого и названья-то нет. Ты его и этак, и так, и на вкус, должен быть какой-то испуг, искус, а предмет лежит себе на руке так же очевидно, как дырка в носке или виске.

ВОЕННОЕ РАССЕЯНИЕ Надо, надо веселиться, и напиться, и пуститься, и спуститься в темный хаос, чтобы радость раздобыть, эвридика, дорогая, ты веселая, нагая, ты поможешь нам отмыться, ведь от нас уже разит. Чем же, чем разит, зачем же обижать своих и прочих, вот не надо ножкой дрыгать и в фашизме обличать, надо, надо, веселиться, чтоб нам сдохнуть, надо очень, будем будем веселиться, словно выводок волчат. Но не будем приручаться, мы собаками не станем, кто послушно приручился, тот служебный комбатант, замелькаем мы ногами, убегая, хочешь с нами? пусть навеки опустеет и тверская, и арбат. Будем скалиться в пустыне, будем жаться по сугробам, будем нищими, больными, но веселыми зато, ассалаумагалейкум, гутен морген, гамарджоба, хай, шалом, ахой, гюнайдын, ну за что, за что, за что?

* * * Проснулся, осознал, ужаснулся, поговорил с Богом. Нет ответа, но есть ощущение диалога. Спасибо на этом, встал, оделся, умылся, поел. Начался день. Вечером страшно, ночь впереди.

- Не бзди, - говоришь за Бога, - бди!

Не вспоминай, - говоришь себе, - ты вспомнишь ложь, ты врёшь.

- Не начинай, - говорит Бог, - не зуди, у тебя ничто впереди, не интересен ты мне, отвали, просто живи.

- Но ведь шаббат, и праздники, и луна, есть ещё пара метров до дна, но ведь я очень, я честно, я зря... А, вот уже и заря.

*** - Не суди, - говорят, - не осуждай и тогда, возможно, заслужишь рай. А я хотела бы, но не могу, потому что пятна видны на снегу, черные - от мазута да от огня, красные - от клюквы и от стыда, это я сказала красоты для, но мы понимаем, что кровь и беда.

- Не суди, - говорят, - ведь нельзя! Ну а я говорю, что могу, потому что, знаете ли, там друзья, потому что, знаете ли, на снегу видно то, что не скроешь, а я вообще наблюдаю извне - нет креста, нет флажков я чужая гражданка, жена и дщерь, с аллергией на дураков.

- Не жалей, - говорят, - не жалей, нужно быть однозначным, всех в утиль! А мне вспоминается детство, медведь, малина на даче, на море штиль, а чей-то ребенок бежит во тьме по скользкой дороге, там кровь и грязь, и мне не важна генетика тел его произведших и кто из них мразь, мне жалко ребенка, да, мне его жаль, но двадцать четвертое, утро, февраль.

- Не дребезжи, - говорят, - стыдись. А я и так. И почти всю жизнь.

И это для нас, кто далек и сыт не самый главный и страшный стыд. И если признался себе во всем, под песком, под снегом, солнцем, дождем, под молчанием близких, под гневом чужих, ты перешел на язык живых.

О РЕДАКТИРОВАНИИ ВОСПОМИНАНИЙ или ДЫМОК ОТЕЧЕСТВА И рифмы легки, и просты, и вообще всё правильно было в порядке вещей, разложенных на отцовском столе, как трогал ты эти предметы, малыш, оставшийся дома читать и болеть... Кыш, подсознательный мыш, что прокрался тайком, ссыт кипятком на акварели, которые ложь так неумелы отец непохож, а мать молода и стерва, и слово "малыш" - это слово-шпион, чужое оно, гони его вон. Но стол в кабинете отца был же, да? Старинный, с зеленым сукном, паслись на нем книги и ручек стада, порнуха и виски в нем, этот ковчег проплывал в полутьме тяжелых бархатных штор, ты был наследник, подлый вполне разведчик и чуточку вор. Но вот незадача, то есть она задача на все времена не было в детстве такого стола, картинка привнесена, и эта, и та, и вспомнив себя, стоящим среди семьи, знай, что это не та семья, и сгустки людей - не твои. А что же твое? Да, что же твое?

А всё, что придумал сам. Пой, человечек/мыш/койот, вой, прикрывая срам.

ЧЕРНАЯ МАНТИЯ Вот красные пятна на коже видны, вот лопнул в глазу капилляр, все-таки надо судить, у вины есть особенность - в спину стрелять. И даже если не мне судить (а я вообще не хочу), я не имею права забыть, ну разве что так, чуть-чуть, ну разве что кофе по-быстрому и присесть у окна в кафе, смотреть, как идут за стеклом не свои в лейблах и галифе, смотреть, как свои, опустив глаза, прячут себя в смартфон. А за окном - весна и гроза, приходится выйти вон. Идти по прогнувшейся от толпы, по вечной дороге, идти туда, куда сходятся все пути и мантию в сумке нести судебную мантию, прятать её, но чувствовать - вот она, придется судить, не растет быльё, не заживает вина.

ТЕНИ ОТ СВЕЧКИ Ты в тенях всё ищешь намек, раздуваешь свой огонек, да свое путеводное имя, это вот и зовется – гордыня. Расшифровки нет, и не надо, главная для сердца грелка, главная для мозга отрада что ты нужен в этой тарелке.

Там змеиный супчик вершится, там великие вещи творятся, там предметы прежде, чем слиться, на идеи и цели дробятся. Ты свою глагольную мордашку очень хочешь объяснить многословно, жизнь бредет и шатко, и страшно, как бы даже идеомоторно. Но пока ты общаешься с Богом, но пока ты слышишь, ты вправе рассуждать про смысл диалога пусть и в ритуальненькой раме. Но скажи, болтун и страдатель, положа ладонь на ключицу, говорил ли с тобой Создатель, или вновь монолог приключился? Это ведь ни разу не стыдно монолог, плюс гулкое нечто, просто снова стало обидно, что горит в одну сторону свечка? А она уже догорает. Так банально засалена свечка, так смешно диалога желает (выдох обручальным колечком). А неясные тени от дыма это все, конечно, намеки? Разгадаешь - и жил ты не мимо, постигал глубину подоплеки? Но оставь гордыню, входящий, но оставь обиду, идущий, кто вообще сейчас настоящий, разве что на помощь зовущий. Разве что молчащий и пьющий.

* * * Неисповедимы пути разобщения. А с прощением - проще. Но тоже не очень.

НО! Однажды ты встанешь и скажешь: "Увы", а после махнешь рукой, поскольку и раньше касался земных, а небесные шли над тобой. Нет странности в позе, нет юности в снах, но хочется выкрикнуть: "Но!", поскольку упрямство - сообщник в делах, в бесполезных - особенно. Иллюзия смысла - вот символ, вот нить, плети её, паучок, кружевом легким завесить, укрыть подпорченный серым бочок. О, этот серый с блеском стальным, хирургическим блеском в глазах, он уравняет тебя с остальным, как форма, как альманах, он узаконит серийный подход, отравит средним вином, отправит в пеший долгий поход за серым бараньим руном.

*

*

*

Мы с тобой купили у судьбы три подарка для души и тела: Тень, ползущую вперед. Немного мела. Город. Плюс уменье не судить. Каждый расплатился, как сумел. Ты бродяжничал и пристрастился к трубке, я в горшке растила чистотел и носила кошку в старой сумке. Тот же, кто за этим наблюдал, был безмерно знаменит и светел. Он сидел в заоблачном буфете и бухал.

МОТИВЧИК Меняясь, превращаясь, умирая, играй ее на дудочке — все ту же, когда-то это станет гимном рая, который недодраен и простужен, ну а пока запоминай, счастливец, мотивчик незатейливый и липкий, он ниточкой сошьет что не сложилось, распилит он иронию, как скрипка и выпилит скрипуче и визгливо всю суть твоих мечтаний и упреков столь мило, как доверчиво и лживо, столь больно, как смешно и одиноко.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ А ты ходи по улицам, ходи, не отмеряй минуты возвращения к больному дому, где зимой дожди и где война идёт на истощение моральных сил, где хочется убить, и хочется судить, и нет надежды на то, что сохранился каждый бит невзрачной жизни странного невежды которым ты и был — такой смешной, такой воспитанный ребенок подворотни, отравленный природой и чумой случайных знаний — мудрых, книжных, рвотных. В той пеленающей пластмассовой стране, в её шизофреническом пространстве мы выросли без мыслей о войне и не нашли причин, чтобы остаться. И вот теперь, качаясь на холмах святого вечного безжалостного Града, я говорю: «Спасибо, что жива вдали от этого, где было жить не надо».

*** И вот однажды услышишь важное не любит Он надоедливых и скулящих, а ты как раз собирался жаловаться, тварь дрожащая. И значит срочно надо менять пластинку. Ты умеешь плакать весело и задорно? Чтоб интересная вышла картинка, а лучше – порно. И просить надо так, чтобы не было жалко, в лучшем случае будет тебе брезгливость, просто прыгай жадно за солнечным зайкой, уповая на милость. А помнишь, был у тебя котейка он умел сидеть, свесив ноги забавно, ты надевал на него тюбетейку... Понятно? Нет? Ну и ладно.

*** - Для чего тебе, для чего, если нет у тебя ничего?

- На дурацкий вопрос есть правдивый ответ: "Нет!"

- А чего у тебя недурацкого нет из всего?

- Ничего.

- Ты загадки свои эти гадкие для семьи сбереги, для порядка, а швыряться в толпу будешь внятными, мотивирующими, мятыми. Бормоталки свои эти влажные неудобные многоэтажные населяй незверьем, заселяй бедный рай.

- Уходите отсюда, стойкие, там еда на соседнем столике,

и бесплатно скотинка крутит шарманку. Глаза из ртути. И скулит: "Для чего, для чего, для чего..."

СТАРАЯ ОБИДА Настанет тот день, и обида смирится, спрячет свой коготь, станет старушкой, умильной дурашкой, ляжет на печку, всего-то спускается раз или два, мордочка в копоти и ухмыляется молча и даже конечно.

- Зачем тебе я? - говорит её старое личико, нет смысла во мне, больше нет, потому что надежда сдохла вчера, и реванш покатился яичком да и разбился, видно хранила небрежно. Кровь не кипит, огонек подогрева умолк, месть не готова, выплесни свиньям, сожрут. Обида, кряхтя, забивается в свой уголок и прячет у сердца сплетенный заранее жгут.

КАБРИОЛЕТ И заперты мысли, да правда, да нет, кого обвинить, если все взаперти, твой маленький детский кабриолет “стоит на запАсном пути”. Но ветер пустыни щекочет глаза, косынка неистово машет собой, кабриолет роет землю ногой и ржет, что при нем тормоза. А тело уплыло, заплыло за буй, ах, подворотное детство мое, не дай мне упасть, поддержи, подстрахуй его, и меня, и её. А наше больное трехмерное "я" всё занято спорами, прошлым, вином, а кабриолет, как большая свинья, роет и жрет под окном.

Уедешь, уедешь, наступит твой час, ты выйдешь в туман и забудешь кто ты, и сядешь в авто, и надавишь на газ, и вырвешься из немоты, да только не будешь ни с кем говорить, зачем же поганить пространство херней, ты просто попробуешь ехать и быть и с ним, и с тобой, и собой.

ПУСТЫННИК Мой язык удалился в пустыню, он не хочет еды и питья, очарован обидой, гордыней и позором невнятного "я", перемигивается с богами, научился им подпевать, не по-русски стал полигамен, но по-русски использует «мать», никого больше видеть не хочет, не желает поддерживать речь, он - отшельник и друг многоточий, он желает залечь на горячей пустынной ладони иудейского вещего сна, а вокруг (повезло) никого нет, розовеет рассвета десна, обнажаются камни в улыбке, он им долгие звуки поет, он скрипит, как детская скрипка, он урчит, как водоворот, он щебечет, и птицы смеются, он мычит, животных уча, а слова друг о друга трутся и молчат.

СУХОЙ ОСТАТОК Вот когда распрямится закрученный слог и останется ровная белая нить ты поймешь что когда почему не сберег и продолжишь по-прежнему жить

потому что ну знаешь седая луна не способствует вою и времени нет потому что ну знаешь седая жена не поверит величию лживых побед потому что все слабые наши прости не влияют на мертвых и полуживых потому что осталось в зажатой горсти лишь чувство своих

НОКТЮРН Чем темнее ночь, тем проще слова всё сводится к выдоху "жив", "жива". Но есть и особые странные люди защищаются словоблудием, словотворчеством, отстраненностью, кто по пояс, а кто и полностью, и на нефтью залитой поверхности пузырьки всплывают и вертятся, словно масло на ней кипит это тонущий говорит. А с другой стороны поверхности все мелькает, горит, и бесится, и любуется отражениями помогающими устрашению. А над всем этим плавает молча рыбий глаз разложившейся полночи.

КАБАЦКАЯ Сделай сделай мне красиво сделай сделай мне печально пусть опухшие осины голосят свое отчаянье я глотну немного вотки я вздохну о тех кто вморе я сегодня слишком кроткий я целуюсь с алкоголем мир сегодня завертелся и зациклился на мне у меня больное сердце в загнивающей стране делай делай мне красиво

ты умеешь хоть и злой ты усталый бедный сивый неудачник и гнилой но пиликаешь на скрипке ты как смертный полубог и рисуешь мне картинки вдоль души и поперек так возьми мою купюрку и купи себе пивка пусть утонут в нем окурки и тоска пусть слова о смысле жизни никогда не выйдут вон пусть сидят вокруг красиво часовые из ворон

КАК ТЫ ДУМАЕШЬ? Как ты думаешь, брат, что пристойно, что не говорить о войне? молчать о войне? Что такое в душе происходит опять, что и совесть, и зверь, и надежда молчат? Ты мне делаешь знаки за мутным окном выходи-ка, сестрица, ко мне на балкон там с тобою вдвоем мы в тумане, в пыли поплывем, погребем, в общем будем одни, вспомним прошлое, да и прикинем навзрыд как могли бы пройти между царственных плит по дорожке, мощенной их славой былой, да по стежке, протоптанной нищей вдовой. Но иное пригрезилось нам впереди я за солнцем ушла, ты туда, где дожди, и, как водится, каждый хотел не туда ты мечтал о тепле, мне же снилась вода. Мы банальность снимали банальностью рифм, облекая вину в очевидный нарыв, а теперь мы не курим, не пьем, но молчим, причитая беззвучно: "Очнись же, очнись", шепелявя неслышно: "Зачем же, зачем", укротители слов, испытатели схем.

Я СКАЖУ СЕБЕ "Я скажу тебе с последней прямотой" (Мандельштам)

Не с последней скажу, но скажу с предпоследней если всё расползается, рвутся нити и люди, береги межу, береги свои бредни, потому что стареют судьи и судьбы, потому что зависимость, шитая красными нитками открывается напоследок, болтается лоскутом, полощется, а ты стоишь зачарованный, зацелованный болью избытка и ропщешь. А ведь нынче время - удивительное по сути, время пророчеств и клоунады, ухода в портал где уже давно существуют лишь стертые люди в виде земли и памяти, которыми каждый стал. А лоскут занавесочкой машет попутному ветру, ты смотришь на рану, а надо смотреть в долину, там пасутся твои престарелые страхи и первые откровения, те, что ты спрятал в уютную тину социальных болот... О, болота твоих превращений из изгаженной твари в прекрасную пошлую тварь, защищенную от отношений и ощущений, как от звуков глухарь. Не спускайся в долину, не заканчивай дело, тело тебя подведет, разум тебе изменит, жизнь зазвучит, как на сцене фанера, выползут тени. Это странное время - годы, недели, минуты, дай Бог тебе дольше, но дай тебе также не больно, в их темной воде происходит волшебное, мутное, опасно и вольно.

ЗВОНОЧЕК Мир тебе, госпожа, я звоню тебе вот по какому... не отключайся, я не про деньги, сам не знаю зачем набрал этот номер, но цифры, стоящие колом в горле моем заслонили текущий день, и я набрал этот номер, ну да, я работаю в банке, но я не про деньги, мне вроде не надо пиарить

ни ссуду, ни ипотеку, все эти припарки, что засоряют мозги, реальность и память, но госпожа, может в этом и кроется смысл память моя подавилась, сердце мое горюет когда я слышу твой голос, а все нормальные мысли иссякли и место их странно пустует, и только как будто бы эхо из дальнего зала... не отключайся, оно о тебе это эхо, ведь звать тебя Малка? оно мне и твой телефон подсказало, и то, что тебе до сих пор и обидно, и жалко того, одного, что ушел из жизни и жизни, да, именно он передал мне, что больше не с нами, но чувствует, как ты зовешь его долбаным шизиком в летней ночи, душной, как то одеяло, прости, госпожа, ну при чем тут полиция, просто я тоже устал, этот гул, он чужой и мешает, так вот, он просил передать, что любая короста сначала становится камнем, а после спадает, и тонкая кожа твоя будет розовой, мягкой, только его не тревожь, не приманивай, он ведь тоже не может забыть твоего беспорядка, а у него, госпожа, нет ни тела, ни воли, а сожаление есть, и ещё эта фраза... её он просил повторять, я запомнил дословно: "Малка моя, ты вела себя так безобразно, так бесподобно, так больно и вольно, прошу, отпусти". Вот и все, госпожа, кстати раз уж мы познакомились (я - Йоханан) откровенен я буду плачьте, но вслушайтесь в эту серьезную фразу: могу предложить вам любовь и удобную ссуду.

СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ Разговаривать с пространством, усиленно делая вид, что тебя слышат. На чем я остановился... ну как и обещал... думаю, это вам интересно... продолжаю... Жалостливая гордость, цепляешься за спасательный круг, сброшенный свыше, воображаемый круг (ну а вдруг), ну что вам, жалко? Я же не с вами разговариваю, танцую перед зеркальной стеной, в ней отражается небо, поэтому будемте смелы, не очень честны, не очень удачливы, но перед собой не нужно быть честным, а верящим и умелым. Что же с тобой остается, скуля, как голодный пес? Страх унижения, боли, брезгливости Бога, и этот хронический, этот противный вопрос, ну и гордыни немного.

Упрямство танцует тебя, шепчет гадкие вещи на милое ушко твое, вы красивая пара, и снова пространство вокруг мишурою наверчено средь шумного бала, бла-бля, средь подлого бала.

В РИТМЕ ИЕРУСАЛИМА Город отсталого быта и вечных пророчеств, под ним необследованное, орет и морщится, над ним недоступное, смотрит надменно и пальцами водит по улицам, нежно и нервно. И каждый, кто может почувствовать, вдруг замирает и слушает то, что внутри, а не то, что снаружи, и ошибается, думая, что стирает тонкую грань между внешней и внутренней лужей. Сбивается ритм, здесь нельзя равномерно ходить, камни не вытерпят нашей спокойной походки, не получается мерно дышать и размеренно жить, слушая сводки. Можно глаза закрывать и стоять на ветру нет ни вины, ни любовей, ни тела, ни долга, и Город прильнет, будет трогать больную струну долго.

НА ЛУНУ И вот полнолуние, слаженный вой обращенных сплетется в корзинку, и сгусток луны упадет, а небо останется гладким, блестящим и черным, как омут, когда он в себя после встряски придет. Так что же с луной? А добытчики делят добычу в черном лесу, на развалинах прежнего храма рвут свет и глотают куски, словно падаль обычную и светятся внутренним заревом нежно и странно. А утром, потухнув и даже протухнув немного, греют в ладонях холодный напиток кофейный, не помня, не зная, не веря, глядят на дорогу взглядом усталым, нажравшимся, лунным, трофейным.

НА ЗАБОРЕ Сидишь ты на заборе, одна нога на воле, болтаешь ею, болтаешь с, болтаешь мир на дне глаз, другая нога для упора, вжимаешь до боли в почву, где перегной, могилы предков и газ. А в руках у тебя свирель, тонкая нежная ломкая это манок для счастья, для любимой/любимого пусть прибежит по ребру забора, принесет стихи и ребенка тебе или мимо. Сидишь на заборе. Справа стройная графика смыслов, кто ни любит ритмичность, осознанность линий и жизни. А слева живопись так залихватски творится, что нет осуждений и даже простой укоризны. А по забору изящно идет подзаборный котейка серый и мрачный, в тюремной замызганной робе, у него всё изранено - уши и тонкая шейка и всеядность во взглядах, в повадках, в утробе. А хорошо на заборе, поскольку есть право свалиться потом, а сейчас выбирать да глаголить, с усмешкой смотреть на бесстыжую пошлую свару, прикрывшись ладонью, и озираться брезгливо, качать головой, усмехаться и думать, что завтра наступит быть может не завтра и, может быть, можно подольше указывать пальцем на небо, на грязь, на потешность чужого азарта.

15-октябрьское 2023 Странно когда День рожденья в военном контексте, словно ты празднуешь то, что тебя не убили, словно сидишь на своем ежегодном насесте и молишься: лишь бы не в суп, только бы не сварили. Если прикрыться крылом и подумать о вечном, вдруг в пересохшем зобу зарождаются звуки немного волшебные, как и немного зловещие и гневно манящие жизнь, словно течные суки,

от них пробивает на водку, на волю, на славу, от них даже небо расширит зрачки и заплачет, а после умоет, а после оденет панаму и поведет в детский сад, где опять одурачат. Но все же - контекст. И оливки военного цвета солоноваты, как кровь, где умолкло железо, и нужно смотреть на движенье судьбы. А монета стоит на ребре - так растерянно и бесполезно.

My dear friend Привет тебе, my dear friend, из нашей горячки! Я с удовольствием вижу твой утренний кофе, я с восхищеньем смотрю на стройные ляжки и на возвышенный профиль. Ты мне помогаешь, когда с бокалом изящным голубем белым с экрана воркуешь: Всем мира! Ты так прекрасна, что даже трупик смердящий перестает быть реальностью. Боже, как мило ты порицаешь насилие, как ты хорош: все равновиновны, не все однозначно... Ты котик! И ты не возьмешь ни топор, ни винтовку, ни нож, разве что фотик.

НА ИЗЛЕТЕ ОСЕНИ И вот полетели в последнем угаре жучки-паучки на тонких почти незаметных лучах или нитях, как бы суметь разглядеть сквозь туман и очки сладкую нотку печали в осеннем зените. Деревья, в публичном порыве исторгнув сердца, швыряют их красные хлопья и смотрятся в лужи, придется и нам эту пьесу смотреть до конца, а там обязательный ворон над падалью кружит, а там предсказуемый цвет, предложенья навзрыд, и пульс зачастил - ах, успеть бы, успеть бы, успеть бы, там станут стволы у деревьев как шеи кобыл, изогнутых зло и красиво в движенье последнем. Как уловить эту тонкую нежную нить

в осеннем неистовом злобном и громком веселье, мне нужно всего лишь открытую ранку зашить на ярмарке ржавой я сорвалась с карусели, теперь вся надежда на легкий упругий стежок, он кожу сомкнет, позолота припудрит подтёки, а там подоспеет и белый спокойный снежок нейтральный к жестоким.

ПРОСЬБА Скриви плаксиво рот и попроси прощенья ты, старое дитя, фальшивое и злое, ты топаешь ногой и все твое прошенье банальное, как выписка врача о паранойе. Ты держишь взаперти затасканного сердца диагноз и тоску недохлебнувшей мести, ты, заучивший что "и все же она вертится" и выучивший фразу "мы люди, и мы вместе". Ты просто растерялся. Непросто, но не важно, ты пользуешься матом, красивым и этажным, ты хлопаешь глазами (отёки и прожилки), ты тихо подвываешь: "Увидеть и дожить бы!" И я прошу немного, на самом деле много, я так хочу быть просто свидетелем победы, такой, чтобы никто после неё не трогал, тогда хлебнем вина, куда-нибудь поедем. А просьба о прощеньи пускай порхает в небе, пускай руками машет, приманивая Бога, она белым-бела, она ужасно "хэппи", сбежав от бытия и выпорхнув из морга.

7 ОКТЯБРЯ Чтоб выплеснуть гнев, надо набраться любви. А где же набраться, чтобы, ну знаешь, шатало от звука шофара в этой венозной, усталой, чтобы чужие и странные стали бы "да, но свои"? Набраться не знаю, а вот захлебнуться - вполне, надо суметь досмотреть, дочитать и дослушать как плакали, корчились, высвобождаясь, их души

в кровавом дерьме. И поперхнуться любовью, почти задохнуться, дышать - не дышать, обнаружить, что клацнул зубами, что больше не слышишь как всходит луна над домами, что больше не видишь других разноцветных эмоций, только любовь. Расплывается черным пятном. Ну вот мы и думаем все об одном.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ПЕРЕКРЕСТОК Что стало с твоей привлеченностью, бывший злодей? Что стало с твоей вовлеченностью и увлеченностью тоже? Глаза на обвисшей значительной дружеской роже смотрят ещё зеленей. Ты вдруг повернулся, ты обернулся назад, слово "Всевышний" теперь говоришь без усмешки и даже пронзительный жалостный голос цикад трактуешь с моим вперемешку. Ты словно бы очень доволен, но как бы и не, зачем я тебе - незначительный бывший приятель, но, кажется, значу я что-то на этой шкале прощальных объятий. Не надо, изыди, сравнительный ревностный взгляд не только весенний, но бархатной плесени полон. Назад не вернешься, там перекрестки и яд, и прОклятый город. Но, впрочем, постой. Я сказала: "Стоять!" Послужи не только своей обреченности, но и насмешке минутной я полюбуюсь как мстит за расчетливость жизнь, все менее мутная.

ДОРОЖНАЯ ПЕСНЬ Ты достоин старости, ты достоин жалости, ты достоин шалости... Тихое достоинство спит в седельной сумке, сука, лишь бы не проснулось, лишь бы не открыло честной пасти, пусть пока продолжится пыль пути и скука.

Лучшее движение - до изнеможения по пустой дорожке, топай, человечек, измеряй пространство, наблюдай за дичью вот она крадется лесом и полями и с глумливой рожей лижет соль сомнений, цветики эмоций и стволы приличий. А ещё дозорные птицы с минарета обдадут стихами, проследят за путником, выявят погромче - это эстафета, сложные законы жизненного леса не для нас, но с нами, ты им не хозяин, ты им не поденщик, шкафчик для скелета. Вечная и страшная тема о дороге, для дороги тема, живы мы движением, для чего неважно и куда неясно, вечные вопросы проще, чем ответы. Принятые термины пачкают беседу, засоряют память и вообще заразны. Тихое достоинство заскребло когтями и зевнуло звучно. Где его выгуливать? Срать оно хотело на запреты леса. И бредешь ты дальше, выбирая место для дошедшей сучки соучастник этого антисоциального честного процесса.

РЕПЕТИЦИЯ НА ЗАКАТЕ Так идет репетиция, это замена моя. Ползает кот по земле и глядит тяжело слепыми и полными света, так смотрят моря в последнее небо и не хотят ничего. Так осень ползет по простывшей земле и шуршит мыслей корнфлексом, рассыпанным в парке вчера, где было и сплыло, где сдвиг тектонических плит привел к окончательно съехавшей ножке стола, и мир накренился. Писать на наклонной доске легче, текучей, но съехал, разбился бокал, и вылилась влага, и на холодном песке остались осколки и выплеска красный оскал. А всплеска оскал на закате предъявится нам, он тоже ползет по небесному своду к черте, и вспоминает чего недодали скотам, и репетирует на несчастном коте.

ИЕРУСАЛИМСКАЯ НОЧЬ Пружинки эмоций царапают горло. Больно? Нет, просто как будто ворона трогает пищу. Стороны настороженны, делят опасности поровну, ты озираешься в роли богатого нищего. Город не хочет с тобой говорить о понятном, Город не видит в упор ни тебя, ни последствий телодвижений и мыслей, он дочь беспорядка, он сын почитания и недоразвитой мести. Воронами и котами Он говорит с посвященным, а остальные идут на молитвы и в пабы, Город выходит ночами в атласном и черном: кафтане, сутане, подвязках, плаще, хиджабе. Вот, значит, выходит и смотрит большими глазами, полными лунного, красного, влажного, умного, вечного, на жестких холмах, чуть прикрытых живыми коврами ждет человечины.

ПОГРАНИЧНЫЙ СТОЛБ Стоял пустой, как и предназначение (сними банальность, пошлость и тыды), стоял, сжав зубы, наблюдал за чернью вот и награда за его труды. Казалось, что стоять — немножко подвиг, опёршись о нечистый подоконник и сделав независимым лицо, как пограничный столб в своём укромном но все же важном месте, как в приемной где пахнет медициной и гнильцой. А снизу плыли вещи и не вещи, он знал куда они плывут, конечно, там отмель, наслоения и там начнутся зрелища и можно б насладиться, испив отмщения и огненной водицы, но он был занят тем, что он стоял. И родовой тотем ему в подмогу кот рядом с ним смотрел на всю дорогу, которую охватывал их взгляд,

и он среди молчания и боли вдруг высказался: - Нету силы воли, но есть возможность не смотреть назад. И кот кивнул, хоть и лежал вальяжно на чем-то очень личном и бумажном на рукописи, не сгоревшей, но слегка обоссанной, да в этом ли проблема, когда всё прочее уже давно сгорело и этим было дозавершено.

* * * И наградит тебя... чего бы ты хотел? Приязни? неприязни? водки? тел? И наградит тебя остатком дня там можно жить легко и не виня. Там, где-то на краю заката, есть зеленоватый луч, последний всплеск и под его заплесневелый нож ты никогда, даст Бог, не попадешь.

СОМНЕНИЯ Но если у тебя есть сомнения, да, если сомнения есть, не принимай советы, таблетки можно, но не помогут от сомнений поможет ничто, "Не сомневайся!" - тебе улыбнутся, прикажут тебе: "Прочь сомнения!", а ты сомневаешься снова устало, жалко, сурово: "Уй, советы ненастоящие", а я советовала - не бери, негениальный старик, копи сомнения эти в банку их, на рассвете выйдешь и сквозь поглядишь, как солнце встает над Градом и усомнишься: "Награда?", а большего-то и не надо.

ГОЛУБКА Жалобная струна беспомощной ненависти ноет и ноет, вибрирует и внезапно рвется, вспыхивает прозрение, не остается цельности, да и вообще мало что остается. Прозрение это подобно сизому голубю, голубь похож на синяк - фиолетов, и больно трогать эту часть памяти - жалкую, голую, курлычащую, гадящую у порога и спать не дающую - кормится эритроцитами, склевывает нейроны и разрывает связи, и никогда, никогда не бывает сытой голубка фантазий. Зато эта тварь научилась созданию мемов словно сплетает гнездо из спасительных строчек, вот только за это смешное больное умение я и держу её в клетке своих оболочек.

ПЕШАЯ ПРОГУЛКА Подыши на стекло, напиши, сотри. Пропусти маршрутку, иди пешком, бог куриный кудахчет в твоей горсти, сердце вторит ему шепотком. "Трепыхаются крылья моей судьбы", говоришь ты с пафосом и понимаешь, что некому - все ушли в параллель, из страны, с земли. Впрочем, впрочем, не лишняя горечь в словах пригодится тебе самому. Пораженец упрямый в куриных правах не желающий жить по уму. Разве легче от мерного ритма шагов? Разве проще от шепота волн? Легче, проще. Отсутствие тихих углов открывает масштабность сторон.

В дальнем пешем походе не скучно тебе, чуть смешно, чуть позорно, и вот так бренчит и посверкивает дребедень, что пропущен опять поворот, и ещё поворот, и опять поворот, да и ладно, свистит в ушах вольный ветер твоих постылых широт ту попсу, где жизнь хороша.

ПЕСНЬ СХОЖДЕНИЯ ("Вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней" Быт. 28:12—16) Не из любви, а от человеколюбия. Не из человеколюбия, а от жалости. Не из жалости, а от брезгливости. Не из брезгливости, а от несправедливости. Не из несправедливости, а от отвращения. Не из отвращения, а от бессилия. Не из бессилия, а от равнодушия. Не из равнодушия, а от понимания. Не из понимания, а от мести. Не из мести, а от злости. Не из злости, а от ненависти. Не из ненависти, а из танка.

ЦВЕТЫ Чем хуже мир, тем больше в нем цветов. Нам нужно укрывать асфальт, могилы, то, что смердит словами "их убили", что так понятно и вообще без слов. Пока ещё дожди замоют кровь, а тут цветы - печаль порой красива так трогательна, так неагрессивна, товарищ, верь, готовь цветы, готовь. Нам нужно больше сорванных цветов, нам их уже не очень-то хватает, земля завалена гниющими деталями садовых или полевых сортов.

Смотря на мир и розы на закате, я думаю, что скоро их не хватит.

* * * Есть люди, пронзенные чувством судьбы, они говорят весомо. Есть птички, не чуждые ворожбы, с плёночкой на глазах. А я хожу по чужой стерне со старым ржавым засовом и думаю - вот, не видно земли, а где-то на ней - гюрза, и думаю, тихо металлом бренча, что слово "стерня" - чужое, что слово "гюрза" вообще ни при чем, сравнение низкой плотности, вот только засов мне достаточно мил, за ним было что-то живое, и руки от ржавчины веселы, и метафора нужной тропности. Мне нравится небо, в котором узор не заданный и не ритмичный, мне чудится в этом свобода и свет, ни для кого, просто так, и в этом есть что-то настолько моё, щемящее, чистое, личное, что я становлюсь частицей того, в чем раньше искала знак.

РАССАДА И если тебя переполнила соль - выплачи. И если тебя переполнил долг - выплати, а если нет денег, отдай наболевшее, лучшее и в ямку сажай что закончилось - дружбы и ручки. Стержень чернильный, когда прорастает, он нежный, лопочет невнятно, но так откровенно и честно, что возникает хрупкое чувство подснежника которое очень всем нужно зачем-то. А дружбы уже не взойдут, но удобрят рассаду, и, прикасаясь к живым беззастенчивым строчкам, выплачешь соль. Для тебя расцветает награда и восхищает одну из твоих оболочек.

КУРОРТНОЕ А здесь было дерево, рядом скамья, пили виски, а эта кафешка закрылась, какой там был кофе,

и магазины другие, и, господи, лица тоже другие: фас радостный, вскинутый профиль. Те старики, что бредут величаво и жалко, в нашу одежду рядятся и в нашу осанку, ступают по прошлому льду — осторожно и шатко, и небо над ними словно над бабочкой банка поймала и преграждает, но впрочем прозрачность ещё остается, есть силы смотреть в бесконечность, прихлебывать виски на новой скамье, стать невзрачным и мир презирать, и смеяться над этим, конечно.

ВЫГУЛ И рефлекторно находишь то место, с которого - небо, и ощущаешь мгновенье - сейчас оно смотрит и видит, а дальше идешь незаметна, легка и нелепа, смешна и цинична. Ну где же тут главный эпитет? А это секретное слово, оно для немногих, его доверяют лишь тьме на пороге сознания, оно обитает в своей неприятной берлоге, оно, к сожаленью, одно из основ мироздания. Но таинство этого чувства взывает и ропщет, царапает горло, стучит и стрекочет. Ты просишь: уймись, первобытное, дай отдохнуть этой ночью, раз делаешь чувства грубее, а мысли короче, так дай отдохнуть, ладно, я подчинюсь произволу, я вычищу разум, я вытряхну книжную совесть, я положу на язык смесь из сахара с солью, чтобы отвлечь удивлением тело и гордость, а ты отпусти на ночную прогулку, там травы растущие тихо и молча из наших убитых, там красное небо, там чавкает свежая рана, там только свои, там уместно о мести молитву.

ОСТАТОЧНЫЙ ПРИНЦИП Остаточный принцип на царстве. На нем картонажная маска. Раскраска не очень, есть позолота и много кармина, глаза нарисованы черным и смотрят невинно, а также немного посмертно, немного с опаской.

Широкий подол из парчи прикрывает, лоснится, под этим подолом творится или совсем не творится, но волны топорщат парчу и наличие жизни делает встречи таинственней и живописней. Принцип - последний из принцев, таится, вздыхает, ему не хватает решимости, он неприлично брезглив, и слов не хватает ему, и доверия, и дыхания, а голос его еле слышен, плаксив и визглив. Над ним потешаются, если, конечно, заметят, а замечают обычно особые дети.

НЕ УБИЙ Не убивай этого, мерзкого. Который сильно отстал, но громкоголос, он тащится по следам, машет ржавой стамеской и орет не о том и всерьёз. Ты вспоминать не готов, а он продолжает, мол, обернись, человече, тут замурован секрет, и стамеска его вздымается, как скрижали и по воздуху чертит ответ, искрится ответ, прожигает бикфордовым гибким, он подбирается ко всему твоему, а у тебя поднимается шерсть на загривке и ты огрызаешься, что вообще ничего никому... и обрываешь себя на последнем предвсхлипе, поскольку всегда унизительны эти слова, которые были приручены, сжеваны, выпиты, да вот возродились из пепла или дерьма. А этот, со ржавой стамеской, прекрасный и мертвый, он смотрит не видя, но чует оставленный след, он открывает все ящички, двери, аорты, и продуцирует бред. А ты не убий. Без него будет чуточку лучше, но пыльно, но одиноко и скучно.

О ДОБРЕ И ЗЛЕ И если трудно понять где зло, где добро, просто выпей вина, на то оно и вино, чтобы ощупать унылую мордочку пьяной души и понять, что все хороши, ой, нехороши, и просто туда повернуть, куда тянет, а там какая уж разница как объяснить и кому почему вот этот народ и бедлам ближе и почему. И если ты повернул, то смотри вокруг из-под ладоней повёрнутых к солнцу рук, чтобы заметить движение тени, ведь зло никуда не ушло. А если ты совсем не боец, ну совсем, тогда избегай проверенных сволочью схем, верь своей пьяной душе, а трезвой не верь, она компромиссный зверь.

ПЕРЕКРЕСТОК Налево пойдешь, наткнешься на ненависть, странник. Направо пойдешь, там война и мораль большинства. Прямо пойдешь, там похожие есть, но средь странных больше обиды и зла, чем родства. "А что же мне выбрать?" - прошепчешь, смотря исподлобья. Знаешь, мне даже смешно, что ты просишь совета, а впрочем, могу поделиться: иди, где покойники, которых ты помнишь, с которыми ищешь ответы. Особенно если на этой дороге не только все новости будут о несправедливом и грустном, но, скажем, о черепашках, рожденных для воли или о роли делирия для искусства. Туда и ступай, там есть воздух для редкого вздоха, там тоже все плохо, но все же не так уж и плохо, там, сидя за камнем, чтобы укрыться от взрыва, успеешь кому-то сказать: "Посмотри, как красиво!"

ПРОСОНОЧНОЕ "И будешь ты крылом касаться грязи, и будут брызги грязи на провидцах"... Здесь обрывается дыхание маразма и остается нежеланье истины невнятный шепот ночью в полусне не будет преткновением и вехой, да мало ли что снится человеку на серенькой нейтральной полосе меж днем и ночью, между тем и тем, и сколько тем клубится и трепещет под вянущим умом усталых женщин, под бегством воинов от стыдных перемен. "И буду я..." - так твой преклонный ум прокладывает старые тропинки, так речь течет по руслам из суглинка под тусклым светом надоевших лун. Взмахнешь крылом и поведешь рукой, желая получить рисунок правды, а получаешь схему, где помадой прочерчен путь - кровавый и чужой. А твой провидец, повиляв хвостом, подставит ухо, ты его почешешь, со смертною тоской в него прошепчешь о том, о сём...

ОСЕННИЕ ВОРОНЫ Оскорбленное смирившееся достоинство, не без уксуса, только спокойствия нет, наносное, нечестное, ты вздрагиваешь от каждого... как бы сказать... укуса и чешешься. Вот так и вчера на перилах сидела ворона, смотрела, каждый кусок и глоток провожала, ерзала и чесалась, делала вид, что сейчас улетит, но куда там, осталась мечтать как клюет и глаза, и тело. Я откупилась куском, как там... "надо делиться", жизнь и ворона, обе клювом вертели, и ковыляли, и наблюдали так молча и пристально, что глаза их белели.

Я делала вид, что смотрю на осеннее небо спокойно, ведь время заката - лучшее время, но птицы топорщили крылья, чесались, орали про войны и принципы.

ПРАВИЛА ХОРОШЕГО ТОНА ДЛЯ ПОДРОСШЕГО ПОКОЛЕНИЯ Ну что тут сказать, наблюдая и чувствуя... Зря себя вы так плохо ведете, пришедшие следом, себя так вести некрасиво и просто нельзя, за это лишитесь вы сладкого после обеда! А хочется сладкого, если сожрали кусок свежего мяса из этого человека, который назначен был в жертву - он тупо не смог вызвать сочувствие - блога и навыков нету. Ещё повторю - некрасиво вгрызаться в мозги и выедать за столом алкогольную печень у тех, кто заплакал прилюдно от зла и тоски и стал человечиной. Трудно же вам объяснить, мне приходится брать простые слова и использовать краткие фразы, поскольку не каждая голова способна понять усложненность беды и сарказма. Вот как было раньше - мы чинно жевали себя. И сервировка, и свечи, и вилки с ножами. А вы подросли и спокойно всех лишних пожрали забыв, что за трапезой чавкать нельзя! ***************************