Page 1

ФГБОУ ВПО «Сочинский государственный университет»

ЛИНГВОРИТОРИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ. 2013. № 18 Научный журнал

Редакционная коллегия:

А.А. Ворожбитова (г. Сочи, Россия) гл. редактор – д-р филол. наук, д-р пед наук, профессор Анна В. Кузнецова (г. Ростов-наДону, Россия) зам. гл. редактора – д-р филол. наук, профессор

Редакционный совет: В.И. Аннушкин (г. Москва, Россия) Л.А. Араева (г. Кемерово, Россия) С.К. Башиева (г. Нальчик, Россия) Г.И. Исина (г. Караганда, Казахстан) В.И. Карасик (г. Волгоград, Россия)

А.Л. Факторович (г. Краснодар, Россия) ответ. секретарь – д-р филол. наук, профессор В.Г. Борботько (г. Сочи, Россия), д-р филол. наук, профессор О.Н. Иванищева (г. Мурманск, Россия), д-р филол. наук, профессор С.И. Потапенко (г. Нежин, Украина), д-р филол. наук, профессор

В.Б. Кашкин (г. Воронеж, Россия) Э.Р. Лассан (г. Вильнюс, Литва) И. Лукс (г. Карлсруе, Германия) Й. Митурска-Бояновска (г. Щецин, Польша) Г.Г. Почепцов (г. Киев, Украина) Ю.Е. Прохоров (г. Москва, Россия) Г.М. Романова (г. Сочи, Россия) И.А. Стернин (г. Воронеж, Россия) В.И. Супрун (г. Волгоград, Россия) О.В. Тимашева (г. Москва)

Журнал включен в базу Российского индекса научного цитирования. Адрес для писем: 354003, г. Сочи, ул. Макаренко, 8а, каб. 218. Тел.: +7 918-305-44-87.

Подписано в печать 23.00.2013 г. Формат 21 × 29,7/4. Уч.-изд.л. 29,0. Усл. печ. л. 23,0. Тираж 500 экз. Заказ № 320.

E-mail: alvorozhbitova@mail.ru Сайт журнала: http://лингвориторика .рф

Редактор, корректор А.А. Медведенко Редактор-переводчик С.И. Потапенко Технический редактор, электронная поддержка О.В. Скулкин

Выходит с 2002 г. Периодичность – 1 раз в год


Sochi State University, Russia

LINGUISTIC & RHETORICAL PARADIGM: THEORETICAL AND APPLIED ASPECTS. 2013. № 18 Scientific journal

Editorial Board:

Editorial Council:

V.I. Annushkin (Moscow, Russia) A.A. Vorozhbitova (Sochi, Russia) Ch. Editor – Dr. of Philology, L.A. Arayeva (Kemerovo, Russia) Dr. of Pedagogics, Professor S.K. Bashiyeva (Nalchik, Russia) Anna V. Kuznetsova (Rostov-on-Don, Russia), Deputy Editor – Dr. of Philology, Professor

G.I. Issina (Karaganda, Kazakhstan) V.I. Karasik (Volgograd, Russia) V.B. Kashkin (Voronezh, Russia)

A.L. Faktorovich (Krasnodar, Russia) Executive Secretary – Dr. of Philology, Professor V.G. Borbotko (Sochi, Russia), Dr. of Philology, Professor O.N. Ivanisheva (Murmansk, Russia), Dr. of Philology, Professor S.I. Potapenko (Nezhyn, Ukraine) Dr. of Philology, Professor

E.R. Lassan (Vilnius, Lithuania) I. Lux (Karlsruhe, Germany) J. Miturska-Boyanovska (Szczecin, Poland) G.G. Pocheptsov (Kiev, Ukraine) Y.E. Prokhorov (Moscow, Russia) G.M. Romanova (Sochi, Russia) I.A. Sternin (Voronezh, Russia) V.I. Suprun (Volgograd, Russia) O.V. Timasheva (Moscow, Russia)

The Journal is included in the Russian Science Citation Index. Address for correspondence: 354003, Sochi, st. Makarenko, 8a, office 218. Tel.: +7 918-305-44-87. E-mail: alvorozhbitova@mail.ru Journal site: http://лингвориторика .рф Published since 2002. Frequency – one issue per year

Signed into print 23.12.2013. Format 21 × 29,7 / 4. Ed.-publ..l. 29,0. Conv. pr. l. 23,0. 500 copies. Order № 320. Editor, proofreader А.А. Medvedenko Translation editor S.I. Potapenko Technical Editor, electronic support O.V. Skulkin


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18  

СОДЕРЖАНИЕ

Агеева Ю.В. (г. Казань). Лексико-семантические маркеры речевых тактик самопрезентации...............7 Анисимова Т.В. (г. Волгоград). Проблема разграничения рекламных и PR текстов, помещаемых на сайте компании......................................................................................................................................................14 Аннушкин В.И. (г. Москва). Историческая и сематическая классификация коммуникативных качеств речи: аннотация исследования.............................................................................................................................15 Балова И.М., Будаева М.А., Щербань Г.Е. (г. Нальчик). Языковая игра в судебно-экспертном дискурсе.............................................................................................................................................................................19 Башиева С.К., Безрокова М.Б. (г. Нальчик). Специфика формирования мотивационнопрагматического уровня языковой личности (на примере Кабардино-Балкарской Республики)................23 Башиева С.К., Дохова З.Р., Шогенова М.Ч. (г. Нальчик). Категория «намыс» как лингвокультурный маркер речевого портрета билингвальной языковой личности........................................................................28 Борботько В.Г. (г. Сочи). Типы языковых лакун в межкультурной коммуникации.............................32 Бушев А.Б. (г. Тверь). Оценочность в медийном политическом дискурсе..............................................37 Волкова С.В. (г. Херсон, Украина). Образ дома в романе Скотта Момадэя «Дом, из рассвета сотворенный»: когнитивно-культурологический аспект ...........................................................................................41 Воркачев С.Г. (г. Краснодар). Людская кривда: идея справедливости в языковом сознании...............45 Ворожбитова А.А. (г. Сочи). Лингвориторическая системность парадигматики, синтагматики, эпидигматики дискурсивных процессов в аспекте категорий «концепт дискурса», «ментальное пространство», «возможный мир», «вариативная интерпретация действительности».................................................50 Голышкина Л.А. (г. Новосибирск). Риторические основания i-THINK: к вопросу об инновационности образовательной программы................................................................................................................................56 Данильченко И.В. (г. Нежин, Украина). Лексическая вербализация потребности в безопасности в англоязычном журнальном дискурсе: гендерный аспект ....................................................................................60 Деньгина Т.В., Чернова Л.В. (г. Армавир). Восклицательное предложение как языковое средство формирования текста............................................................................................................................................65 Елизова Е.И. (г. Шадринск). Лингвокоммуникативная подготовка студентов вуза в системе лингвориторического образования..................................................................................................................................69 Заруднев А.Ф. (г. Сочи). Основные особенности художественных переводов произведения У. Шекспира «Сонет 73» с английского языка на русский в аспекте восприятия языковой личностью реципиента.............................................................................................................................................................................72 Иванов П.Ф. (г. Сочи). Прецедентный текст как универсальное средство передачи и хранения культурной информации..............................................................................................................................................76 Кегеян С.Э. (г. Сочи). Проблематика речевой агрессии в контексте исследования политического дискурса с позиций лингвориторической парадигмы.............................................................................................79 Кузнецова Анна В. (г. Ростов-на-Дону). Когнитивный статус метатекста в рефлексивноинтерпретативном пространстве художественного текста...............................................................................83 Кундаева Н.Н. (г. Челябинск). Малая импрессионистская проза первой трети XX века как объект семантической рецепции .........................................................................................................................................88 Кушко Н.В. (г. Сочи). Концептосфера и концептуальное поле в рамках лингвокультурной парадигмы............................................................................................................................................................................93 Лассан Э.Р. (г. Вильнюс, Литва). К теме лингвистического терроризма: современные вариации.................................................................................................................................................................97 Лукьянец Г.Г. (г. Киев, Украина). Воздействующий потенциал английской колоронимики в Интернет-дискурсе новостей.......................................................................................................................................102 Макарова В.В. (г. Вильнюс, Литва). Скажи мне, кто твой враг, и я скажу тебе, кто ты: враг/priešas в картине мира русских и литовцев (на материале пословиц о дружбе) .........................................................106 Малевинский С.О. (г. Краснодар). Модальные аспекты языкового сознания.......................................110 Мальцева Р.И. (г. Краснодар). Массовая коммуникация и культура речи............................................115 Марина Е.С. (г. Киев, Украина). Лингвокогнитивная специфика генерирования парадоксальных поэтических смыслов в современной англоязычной поэзии................................................................................119 Медведенко А.А. (г. Сочи). Фантастический дискурс как актуальный процесс литературнохудожественной коммуникации: теоретические основы лингвориторики «семантики возможных миров».......................................................................................................................................................................123 Медоян С.Б. (г. Сочи). Фразеологические дескрипторы эмоциональных состояний............................127 Мугинова Л.Э. (г. Волгоград). Зевгма как прием комического................................................................131

3


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18   Осинцева-Раевская Е.А. (г. Сочи). Моделирование портрета языковой личности современного студенчества в свете антропоцентрической парадигмы......................................................................................135 Осинцева-Раевская Е.А. (г. Сочи). Психолингвистическая динамика становления вторичной языковой личности: лингвориторический подход (русский язык как иностранный)...................................................139 Потапенко С.И. (г. Нежин, Украина). “We bear witness to the enduring strength of our Constitution”: когнитивно-риторический анализ инаугурационного обращения президента Обамы 2013 года..................144 Почепцов Г.Г. (г. Мариуполь, Украина). Смысловые войны в современном мире...............................150 Рыженко Е.С. (г. Волгоград). Гипертекстуальность как средство формирования имиджа компании........................................................................................................................................................................156 Сборик С.П. (г. Нежин, Украина). Когнитивный стиль Маргарет Дрэббл: стратегия динамического фокусирования.....................................................................................................................................................160 Сиганова В.В. (г. Сочи). Жанр как базовая категория литературно-художественной коммуникации в свете лингвориторического подхода.................................................................................................................165 Сидорова Т.А. (г. Архангельск). Индивидуальная лингвориторическая картина мира как маркер аксиологии автора...................................................................................................................................................168 Сироткина Т.А. (г. Сургут). Ономастические концепты в художественном сознании автора............174 Славова Л.Л. (г. Киев, Украина). Лингвориторическая и жанровая организация политического дискурса (на материале публичных выступлений американских и украинских лидеров) ...............................................................................................................................................................................177 Соколова Е.Ю. (г. Москва). Лингвосинергетическая парадигма в психолингвистическом исследования языкового сознания в профессиональном образовании...........................................................................182 Стеванович Р.И. (г. Николаев, Украина). Научная и «наивная» картина мира в языке эвристического научного изложения (на материале английского языка) ................................................................................186 Талавира Н.М. (г. Нежин, Украина). Реализация стратегии восстановления безопасности в англоязычном журнальном дискурсе: роль предложных безартиклевых оборотов..............................................190 Тартынских В.В. (г. Москва). Творческое самоопределение личности в системе лингвориторической подготовки менеджера........................................................................................................................................194 Тихонов С.Е. (г. Салехард). Ямальская школа риторики для педагога (из опыта работы в 2000–2013 гг.) ........................................................................................................................................................................197 Ущина В.А. (г. Киев, Украина). Лингвориторическиe аспекты субъектного позиционирования в англоязычном дискурсе .....................................................................................................................................202 Чепкасов А.В. (г. Кемерово). Выступления губернатора как единое семиотическое пространство с суггестивными повторами знаковых для региона фактов..............................................................................206 Чич Б.А. (г. Краснодар). Языковая личность: этический и переводческий аспекты (на материале художественных произведений на адыгейском языке и их переводов на русский язык) ...............................................................................................................................................................................210 Чубай С.А. (г. Волгоград). Неоднородная природа диалогичности PR-текстов...................................213 Щербань Г.Е. (г. Нальчик). Речевая стратегия вымогательства как объект судебно-лингвистической экспертизы...........................................................................................................................................................216 Южанникова М. А. (г. Красноярск). Двусмысленность как качество речи с античности до наших дней.......................................................................................................................................................................219 Юрченко И.В., Герасимов И.А. (г. Краснодар). Экстремистская риторика в социальных сетях: особенности проявления и восприятия.........................................................................................................................224 Якушев А.В. (г. Киев, Украина). Мышление как природная психотехника и ответный механизм дискурсивно-коммуникационного взаимодействия..............................................................................................228 Поэтическая страница. Песенка о русском языке (А.А. Ворожбитова)...............................................233

4


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18  

CONTENTS

Ageeva J.V. (Kazan). Lexical semantic markers of self-representation speech strategies.................................7 Anisimova T.V. (Volgograd). Problem of delimiting advertising and PR-texts on company websites .................................................................................................................................................................................14 Annushkin V.I. (Moscow). Historical and semantic classification of speech communicative skills: Summary of research...............................................................................................................................................................15 Balova I.M., Budayeva L.A., Shcherban G.Ye. (Nalchik). Language game in judicial expert discourse.........19 Bashieva S.K., Bezrokova M.B. (Nalchik). Specific character of linguistic personality’s motivational pragmatic level formation (case study of Kabardino-Balkarian Republic) ..................................................................23 Bashieva S.K., Dokhova Z.R., Shogenova M.Ch. (Nalchik). “Namis” category as linguocultural marker of speech portrait of bilingual linguistic personality...................................................................................................28 Borbot’ko V.G. (Sochi). Types of linguistic lacunae in crosscultural communication....................................32 Boushev A.B. (Tver). Assessment in political mass media discourse..............................................................37 Volkova S.V. (Kherson, Ukraine). House image in Scott Momaday’s novel “House Made of Dawn”: Cognitive cultural aspect...................................................................................................................................................41 Vorkachev S.G. (Krasnodar). Human injustice: Fairness idea in language......................................................45 Vorozhbitova А.А. (Sochi). Linguistic & rhetorical systematic paradigmatic, syntagmatic, epidigmatic discursive processes from perspective of «discourse concept», «mental space», «possible world», «variation interpritation of reality» categories............................................................................................................................50 Golyshkina L.A. (Novosibirsk). Rhetorical bases of i-THINK: Problem of educational program innovation .................................................................................................................................................................................56 Danilchenko I.V. (Nizhyn, Ukraine). Lexical verbalization of security need in English magazine discourse: Gender perspective..................................................................................................................................................60 Dengina T.V., Chernova L.V. (Armavir). Exclamatory sentence as a linguistic means of text-formation .................................................................................................................................................................................65 Yelizova Ye.I. (Shadrinsk). Linguistic communicative preparation of higher school students within linguistic rhetorical education system.....................................................................................................................................69 Zaroodnev A.F. (Sochi). Basic peculiarities of W. Shakespeare’s “Sonnet 73” belletristic translations from English into Russian from perspective of perception by recipient’s linguistic personality....................................72 Ivanov P.F. (Sochi). Precedent text as universal means of transmitting and storing cultural information......................................................................................................................................................................76 Kegeyan S.E. (Sochi). Problems of speech aggression in research into political discourse from linguistic & rhetorical paradigm perspective..............................................................................................................................79 Kuznetsova A.V. (Rostov-on-Don). Cognitive status of metatext in reflexive interpretational space of belletristic text.................................................................................................................................................................83 Kundayeva N.N. (Chelyabinsk). Small impressionistic prose in first third of 20th century as object of semantic reception.............................................................................................................................................................88 Kushko N.V. (Sochi). Conceptual sphere and conceptual field within linguocultural paradigm.....................93 Lassan E.R. (Vilnius, Lithuania). On linguistic terrorism topic: Contemporary variations.............................97 Lukianets G.G. (Kiev, Ukraine). Persuasive potential of English colour terms in Internet news discourse ...............................................................................................................................................................................102 Makarova V.V. (Vilnius, Lithuania). Tell Me, Who Is Your Enemy, and I Will Tell You Who You Are: Enemy in Russian and Lithuanian worldviews (A case study of Russian and Lithuanian proverbs on friendship) ...............................................................................................................................................................................106 Malevinsky S.О. (Krasnodar). Modal aspects of linguistic consciousness.....................................................110 Mal’tseva R.I. (Krasnodar). Mass communication and speech culture..........................................................115 Marina Ye.S. (Kiev, Ukraine). Cognitive linguistic specificity of generating paradoxical poetic senses in modern Anglophone poetry...................................................................................................................................119 Medvedenko A.А. (Sochi). Fantastic discourse as the actual process literary belletristic communication: the theoretical foundations linguistic & rhetorical «semantics possible worlds».......................................................123 Medoyan S.B. (Sochi). Phraseological descriptors of emotional states..........................................................127 Muginova L.E. (Volgograd). Zeugma as comic device..................................................................................131 Osintseva-Rayevskaya Ye.A. (Sochi). Modeling portrait of modern students’ linguistic personality in light of anthropocentric paradigm......................................................................................................................................135 Osintseva-Rayevskaya Ye.A. (Sochi). Psycholinguistic dynamicity of secondary linguistic personality formation: linguistic & rhetorical approach (Russian as a foreign language) ......................................................139

5


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18   Potapenko S.I. (Nizhyn, Ukraine) “We bear witness to the enduring strength of our Constitution”: Сognitive rhetorical analysis of President Obama’s 2013 inaugural address........................................................................144 Pocheptsov G.G. (Mariupol, Ukraine). Wars of meaning in modern world..................................................150 Ryzhenko S.E. (Volgograd). Hypertextuality as means of forming company image.....................................156 Sborik S.P. (Nizhyn, Ukraine). Margaret Drabble’s cognitive style: Strategy of dynamic focusing.............160 Siganova V.V. (Sochi). Genre as basic category of literary belletristic communication from linguistic & rhetorical perspective.................................................................................................................................................165 Sidorova T.A. (Arkhangelsk). Individual linguistic rhetorical worldview as indicator of author’s axiology..........................................................................................................................................................................168 Sirotkina T.A. (Surgut). Onomastic concepts in author’s belletristic consciousness....................................174 Slavova L.L. (Kiev, Ukraine). Linguistic rhetorical and genre organization of political discourse (A case study of public speeches of American and Ukrainian leaders) ............................................................................177 Sokolova Ye.Y. (Moscow). Linguistic synergetic paradigm in psycholinguistic research into linguistic consciousness in professional education.....................................................................................................................182 Stevanovich R.I. (Nikolayev, Ukraine). Scientific and “naïve” worldviews in language of heuristic scientific exposition (a case study of English) .....................................................................................................................186 Talavira N.M. (Nizhyn, Ukraine). Implementation of restoration security strategy in English magazine discourse: Role of prepositional phrases without articles..........................................................................................190 Tartynskikh V.V. (Moscow). Personality’s creative self-determination in framework of manager’s linguistic rhetorical training..................................................................................................................................................194 Tikhonov S.Ye. (Salekhard). Yamal school of rhetoric for teacher (from 2000 – 2013 experience) .............197 Ushchyna V.A. (Kiev, Ukraine). Linguistic rhetorical aspect of stancetaking in English discourse ...............................................................................................................................................................................202 Chepkasov A.V. (Kemerovo). Governer's speech as single semiotic space with suggestive repetitions of regional key facts....................................................................................................................................................206 Chich B.A. (Krasnodar). Linguistic personality: Ethical and translational aspects (a case study of Adygei language belletristic works and their translations into Russian) ..........................................................................210 Chubay S.A. (Volgograd). Heterogeneous nature of dialogical PR-texts.......................................................213 Shcherban G.Ye. (Nalchik). Speech strategy of extortion as object of legal linguistic examination.............216 Yuzhannikova M. A. (Krasnoyarsk). Ambiguity as speech quality from antiquity till modernity.................219 Yurchenko I.V., Gerasimov I.A. (Krasnodar). Extremist rhetoric in social networks: Peculiarities of manifestation and perception.......................................................................................................224 Yakushev О. (Kiev, Ukraine). Thinking as natural psychotechnic and feedback mechanism of discursive communicative interaction....................................................................................................................................228 Page of Poetry. Song of the Russian language (А.А. Vorozhbitova)............................................................233

6


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Лексико-семантические маркеры речевых стратегий самопрезентации Агеева Юлия Викторовна Казанский (Приволжский) федеральный университет, Россия 420008 г. Казань, ул. Кремлевская, д.18 кандидат филологических наук, доцент E-mail: jageeva@yandex.ru Аннотация. В статье на примере реализации коммуникативной стратегии самопрезентации – ключевой стратегии соискателя, участвующего в собеседовании, – показаны особенности речевых тактик на уровне лексической семантики. Ключевые слова: самопрезентация, соискатель, собеседование, лексические маркеры, речевые тактики. УДК 811.161.1 Lexical semantic markers of self-representation speech strategies Julia V. Ageeva Kazan (Volga Region) Federal University, Russian Federation 420008 Kazan, Kremlyovskaya Str., 18 Candidate of Philology, Associate Professor E-mail: jageeva@yandex.ru Abstract. Drawing on the implementation of a communicative strategy of self-representation – a key strategy of an interviewee – the article describes the peculiarities of speech moves at the level of lexical semantics. Keywords: self-representation, applicant, interview, lexical markers, speech strategies. UDС 811.161.1 Введение. Понятия «коммуникативная стратегия» и «коммуникативная тактика» являются открытием конца XX века, когда «интерес к минимальным лексическим единицам сменился интересом к «максимуму» – тексту (дискурсу), рассматриваемому в его взаимодействии с прагматическими факторами» [Арутюнова: 1989, 3]. Поворот к изучению функций языковых единиц в процессе речевой деятельности обусловил актуальность исследования стратегий и тактик русской речи, выявления их разновидностей и определения их «коммуникативного наполнения». Данный вопрос специально исследуется также в лингвориторической парадигме (см., напр.: [Ворожбитова, Киреева: 2011; Ворожбитова, Пермякова: 2013; Берсенева, Ворожбитова: 2013]). Цель данной статьи – представить картину реализации основных тактик самопрезентации на лексико-семантическом уровне, так как выбор лексико-семантических единиц является наиболее перспективным и малоизученным в данном аспекте. Материалы и методы. В процессе исследования применялись следующие методы: метод дискурсанализа институциональной коммуникации, описательный метод, включающий в себя интерпретативный и контекстуальный анализ. Языковым материалом для исследования послужили стенограммы видеозаписей телепрограммы «Кадры решают все» он-лайн телеканала «Успех» (30 программ по 35 минут, из которых 20 минут – диалог специалиста в области рекрутинга и соискателя). Обсуждение. В последние годы появились научные работы, посвященные более детальному изучению и описанию стратегий и тактик в рамках отдельного дискурса: политического дискурса [Паршина 2006], учебного дискурса [Токарева 2005], участников реалити-шоу [Ланских 2008], неформальной межличностной дискуссии [У Баоянь 2008], христианской проповеди [Савин 2009], конфликтной ситуации общения [Гулакова 2004, Мулькеева 2005; Иванова 2010] и др. Наиболее активно стратегии и тактики исследуются в области бытового дискурса, а также некоторых профессиональных сфер – политического и школьного дискурса, языка СМИ. Необходимо учитывать, что выработка стратегии – это всегда выбор: выбор способов реализации стратегии (речевых тактик); выбор приемов реализации речевой тактики – коммуникативных ходов, и, что также существенно, – выбор языковых средств на разных уровнях языковой системы, которые объединяются в рамках одной стратегии общей функцией динамичной организации речевого взаимодействия. Выбор грамматических, лексических, стилистических средств никогда не бывает спонтанным, он всегда определяется единой сверхзадачей говорящего. Перечисленные работы посвящены в основном выявлению и систематизации речевых тактик без их лингвистического описания, поэтому пришло время переходить от расширения «репертуара тактик» к более глубинному языковому анализу живой коммуникации. Некоторую теоретическую базу подводит О.С. Иссерс в одном из фундаментальных исследований в данной сфере – «Коммуникативные стратегии 7


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 и тактики русской речи». Утверждая, что «окончательная интерпретация высказывания в плане его стратегического назначения должна основываться на анализе самого высказывания», она обращает внимание на языковые средства – так называемые «индикаторы речевых тактик», выделение которых зависит от полной интерпретации высказывания. К семантическим индикаторам относят семантические клише, особенности референции, знания о мире (фреймы и сценарии), имплицитные компоненты высказывания, на лексическом уровне это стилистические параметры лексики, категория экспрессивности, употребление дискурсивных слов [Иссерс: 2011, 130–133]. Например, особенностью политического дискурса является использование определенного набора идеологем (языковых единиц, семантика которых покрывает идеологический денотат или наслаивается на семантику, покрывающую денотат неидеологический). Это могут быть лексемы, связанные с традиционными идеологемами политического дискурса и их переосмыслением (народ, партия, власть, свобода, патриотизм), а также новые идеологемы сознания (честность, порядочность, достоинство, благополучие) [Джинджолия: 2010, 20]. Начинать лексико-семантический анализ следует с наиболее изученных стратегий, репертуар которых имеет уже конкретное наполнение. Как правило, это стратегии, которые имеют непосредственное отношение к выбору семантических, стилистических и прагматических средств. Интересна в данном аспекте специфика реализации стратегии самопрезентации. В данном случае речь идет о профессиональном межличностном общении, когда необходимо показать не столько человеческие качества, сколько профессиональные характеристики. Основная программа речевого поведения соискателя – участника собеседования (далее – С) – адекватно отвечать на вопросы представителя работодателя (далее – Р). Как показывает анализ коммуникативного материала, специалисты, проводящие собеседование-интервью, задают ряд стандартных вопросов. Например: Расскажите немного о себе. Чем вас привлекает работа в этой должности? Почему вы выбрали именно нашу фирму? Что вас отличает от других кандидатов? Что вы можете сделать на этой работе такого, чего не может другой? Каковы ваши сильные качества? Каковы ваши слабые стороны? Какие пять прилагательных описывают вас лучше всего? и т.п. Любой из этих вопросов является призывом к позитивному самопредставлению, которое реализуется через основные тактики самопрезентации: тактику демонстрации профессиональных достоинств; тактику самокритики; тактику мотивации; тактику социально-желательных ответов. Каждая из перечисленных тактик имеет свои уникальные лексико-семантические маркеры, способствующие успешной реализации сверхзадачи самопредставления. Мы остановимся на первых двух тактиках, так как они наиболее показательны в данном аспекте. Тактика демонстрации профессиональных достоинств представлена на лексико-семантическом уровне ярко и разнообразно, что обусловлено спецификой исследуемого дискурса: кандидат приходит на собеседование прежде всего для того, чтобы показать себя как хорошего специалиста и перспективного работника, наиболее соответствующего представленной вакансии. Реализуя данную тактику, соискатель активно использует существительные и прилагательные с ярко выраженной положительной коннотацией, указывающие на определенные профессиональные навыки: сильный лидер, успешный, легко обучаемый, интересен, лучший студент, очень ответственный человек и т.п. Например: С: – Потому что у меня очень большой опыт, я человек энергичный, эффективный … // (1) С: – Ну / во-первых / я хороший управленец / у меня достаточно сильные аналитические свойства // (2) Показателен случай неоднократного употребления в процессе одного собеседования адъектива «уникальный». Кандидат, отвечая на просьбу рекрутера рассказать о себе, через эксплицитные формы имплицитно передает свою «уникальность» как профессионала, постоянно повторяя данное слово в разных контекстах: С: – Мы могли предложить клиентам бессрочное сопровождение / консультирование полным программным продуктом // Это / во-первых / что уникально // (1) С: – Потому что есть проекты достаточно сложные / уникальные / когда приходится подключаться // (2) С: – Основное достижение / это вот работающая успешная технология / которая позволяет компании занять уникальное место на рынке // (3) Активное употребление глаголов и глагольных словосочетаний, указывающих на различные навыки и умения, также является особенностью представления себя перед работодателем «в лучшем свете»: умею, могу, не боюсь трудностей, могу решить практически любой вопрос, способен развиваться дальше, могу достигать более высоких целей и т.п.: С: – Последние 2 года ищу работу на позицию финансового директора в крупную компанию или холдинг / потому что считаю/ что нельзя останавливаться на достигнутом // Нужно развиваться// (1) С: – Ну / это формирование команды, а еще я очень хорошо генерирую бизнес-идеи // (2) Сочетание имен со знаком плюс и глагольных конструкций дает наиболее успешный результат: С: – Положительные качества… // Я могу мыслить стратегично // Я люблю анализировать / я хорошо выстраиваю отношения с людьми / у меня не бывает конфликтов / я люблю сотрудничать / и я работаю эффективно / то есть я не работаю для не понятно чего // 8


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Особенность данного типа дискурса (собеседования) – официальное общение с элементами разговорной речи, более сдержанное выражение эмоций, отсутствие субъективизма и кокетства (если и есть, то выражено имплицитно). Кроме того, воздействие на адресата усиливает включение идиом с позитивным значением: держу удар; моя улыбка растопит лед поставщика; являюсь хорошим командным игроком. Для большего эффекта кандидат может использовать метафору: С: – Но она (руководитель крупной компании – прим. автора) мне сказала такую фразу / <Вы / в вас такой огонек / вы так тепло рассказываете о страховании жизни…> // Для того чтобы косвенно продемонстрировать свои профессиональные навыки, кандидаты часто используют коммуникативный ход «апелляция к конкретному авторитету», когда при ответе на вопрос рекрутера употребляются названия организаций – лидеров: С: – У меня уже был в практике опыт подбора директора рекламного агентства // На финальной презентации финальный кандидат сравнивал стратегии двух компаний, в которых он работал. Это были компании «Маккен» и «Огилви» / и он описывал подходы к продвижению брендов// Еще одна важная лексическая составляющая тактики демонстрации профессиональных достоинств – использование терминов, что является особенностью профессионального дискурса и непосредственно связано с самопредставлением специалиста в определенной области. С: – Возьмем проект «Холдинг Проплекс» // Значит / за основу была взята клиентская база двух компаний / которые образовали эту компанию с юридической точки зрения // На первом этапе в Самаре и Ростове и еще в 10 городах РФ // То есть кратность увеличения клиентской базы / ну / я боюсь ошибиться / в 10 раз // Начинали мы с полумиллиарда / то есть это годовой оборот / по истечении года / когда был запущен завод / это полтора миллиарда // (1) С: – Новые поставщики находятся либо на выставках / которые проходят несколько раз в год / ну и / конечно / всеми нами любимый интернет... Р: – Потом Вы проводите тендер или по-разному ? С: – Нет ... проводить тендер / это обязательно / потому что в тендере / в частности у нескольких поставщиков есть несколько критериев / которыми оценивается каждый поставщик // Р: – По каким критериям Вы выбираете? С: – Но самое главное / это качество продукта и цена продукта! (2) Реализации главной стратегической линии соискателя способствует и стилистический контраст (использование разговорного стиля наряду с литературным языком). Мы полностью разделяем мнение И.В.Труфановой о том, что «выбор стратегий и тактик обусловливается типами языковых личностей участников общения» [Труфанова: 2001, 62], ведь в процессе коммуникации говорящий не только действует в рамках поставленной стратегической задачи, но и оценивает меняющуюся ситуацию, корректирует свои речевые действия. Намеренное снижение культурного уровня разговора позволяет сильнее воздействовать на эмоции рекрутера, проводящего собеседование, и достичь желаемого результата: С: – Маленькая выставочная компания за 2008-2009 вышла в плюс // С учетом того / что наши конкуренты просто-напросто умерли// Следующая тактика, которая своеобразно и интересно реализуется с помощью лексикосемантических средств, – тактика самокритики. Правильно реализованная, она тоже работает на саморекламу, поэтому часто используется кандидатом при ответе на вопрос о положительных и отрицательных качествах. Многие готовятся заранее, так как это популярные вопросы на собеседовании, но при этом очень важны для рекрутера при оценке соответствия кандидата предлагаемому месту. Как показывает анализ коммуникативного материала, «правильные» соискатели выбирают отрицательные качества, существенно не влияющие на качество работы: С: – Ну / изначально я была очень авторитарна / конечно // Р: – Изначально авторитарна? С: – Ну / требовательна // То есть белое / черное // Сейчас я подошла к противоположному стилю общения / наверное //(1) Можно привести примеры, когда кандидаты практически виртуозно реализуют данную тактику, переводя минусы в плюсы: Р: – А если бы вас спросили / какие ваши слабые стороны / как бы вы ответили? С: – Ну / естественно / они / как у любого другого человека / они есть // В профессиональном плане / я думаю / что у меня есть моменты усталости от работы / то есть мне всегда хочется больше и больше / и не всегда компания может дать больше // Это как плюс / так и минус // Потому что многие компании предпочитают видеть помощника / который постоянно выполняет определенные задачи и находится на своем рабочем месте не один год // (2) С: – Мне приходится себя контролировать / когда я выполняю какие-то сложные проекты / контролировать в том / что я стараюсь сделать все больше и лучше…(3) Заключение. Таким образом, умелое использование языковых средств в процессе реализации речевых тактик самопрезентации является одной из составляющих успеха в достижении главной стратегической цели соискателя – участника собеседования. С помощью лексико-семантических маркеров кандидат 9


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 на должность может показать себя с лучшей стороны, прежде всего как профессионала и кандидата, наиболее соответствующего представленной вакансии. Библиография Арутюнова Н.Д. Фактор адресата // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. № 4, 1989. С. 2–24. Баоянь У. Коммуникативные стратегии и тактики и языковые средства их реализации в русскоязычной неформальной межличностной дискурсии: на материале Интернет-дневников: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2008. 24 с. Берсенева О.Ю., Ворожбитова А.А. Лингвориторическая организация психолого-прагматического дискурса (на материале популярных книжных серий о достижении успеха): монография. Сочи: РИЦ ФГБОУ ВПО «СГУ», 2013. 194 с. Ворожбитова А.А., Киреева Т.В. Языковая и литературная личность в лингвориторической парадигме: аспект дискурсивных стратегий // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2011. № 4 (18). С. 162–165. Ворожбитова А.А., Пермякова Н.И. Общий алгоритм изучения концепта-инновата в региональном дискурсивном пространстве (лингвориторика концепта «Олимпиада “Сочи-2014”») // Лингвоконцептология: перспективные направления: монография. Луганск: Изд-во ГУ «ЛНУ имени Тараса Шевченко», 2013. С. 291–316. Дейк ван Т.А. Язык. Познание. Коммуникация/Т.А. ван Дейк. М, 1989. 312 с. Джинджолия Г.П. Речевые стратегии современного политического дискурса // Вісник ЛНУ імені Тараса Шевченка № 20 (207), Ч. ІІ. 2010. С. 17–23. Иванова Д.В. Речевые способы преодоления конфликта: на материале русского и английского языков: Дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2010. 182 с. Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. М.: Изд-во ЛКИ, 2011. 304 с. Ланских А.В. Речевое поведение участников реалити-шоу: коммуникативные стратегии и тактики: Автореф. дис. … канд. филол. наук / А.В. Ланских. Екатеринбург, 2008. 183 с. Мулькеева В.О. Речевые стратегии конфликта и факторы, влияющие на их выбор: Дис. ... канд. филол. наук. СПб., 2005. 190 с. Паршина О.Н. Стратегии и тактики речевого поведения совеременной политической элиты России: Автореф. дис. ... докт. филол. наук. Саратов, 2005. 48 с. Савин Г.А. Коммуникативные стратегии и тактики в речевом жанре современной православной проповеди: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Москва, 2009. 26 с. Трошина Н.Н. Стилистические параметры текстов массовой коммуникации и реализации коммуникативной стратегии субъекта речевого воздействия // Речевое взаимодействие в сфере массовой коммуникации. М., 1990. С. 62–68. Токарева П.В. Коммуникативные стратегии и тактики в современном учебном дискурсе: Дис. ... канд. филол. наук: 10.02.01 Омск, 2005. 171 с.

10


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Проблема разграничения рекламных и PR-текстов, помещаемых на сайте компании 1 Анисимова Татьяна Валентиновна Волгоградский государственный университет, Россия 400062 г. Волгоград, Университетский пр., 100 доктор филологических наук, профессор E-mail: atvritor@yandex.ru Аннотация. В статье анализируются причины отставания в изучении лингвистами дискурса связей с общественностью; уточняется значение некоторых важных для пиарологии терминов; ставится вопрос о необходимости четкого разграничения PR и рекламы как типов дискурса в соответствии с основной задачей послания. Ключевые слова. Связи с общественностью, PR-дискурс, PR-терминология, имиджевое послание, имиджевая реклама. УДК 854 Problem of delimiting advertising and PR-texts on company websites Tatiana V. Anisimova Volgograd State University, Russia 400062 Volgograd, University Avenue, 100 Doctor of Philology, Professor E-mail: atvritor@yandex.ru Annotation. The article analyses the reasons for the lag in the linguistic study of public relations discourse, clarifies the meaning of some important PR terms, argues for the necessity to distinguish PR and advertisement as types of discourse in accordance with the main task of a message. Key words: public relations, PR discourse, PR-terminology, image message, image advertising. UDC 854 Введение. В настоящее время приходится констатировать, что PR-дискурс изучается лингвистами гораздо менее охотно, чем все другие виды дискурса, поскольку PR-практика не дает для этого достаточного количества ярких и выразительных образцов. Отдельные аспекты исследуются социологами и экономистами, однако и здесь целостная научная картина не складывается. Получается замкнутый круг: с одной стороны, ученые-лингвисты не спешат описывать PR-практику, поскольку она довольно слабая и противоречивая, с другой стороны, работники PR-служб не в состоянии произвести качественный продукт, поскольку не вполне четко представляют себе специфику предъявляемых требований. Соответственно, актуальной оказывается проблема лингвистических, а также комплексных лингвориторических [Ворожбитова 2013] исследований дискурса связей с общественностью, уточнение значений терминов пиарологии, а также отграничение PR от смежных типов дискурса. Материал и методы. Для решения указанной проблемы риторической секцией Волгоградского университета ведется комплексное исследование лингвистической специфики PR-дискурса. С этой целью изучаются PR-тексты, помещаемые компаниями на своих официальных сайтах. К настоящему времени (с разной степенью глубины) описано более 50 сайтов. В результате планируется создание самостоятельной PR-риторики. Первым шагом на этом пути должно стать строгое разграничение рекламных и PR-текстов и доказательство самостоятельности этих видов дискурса. Обсуждение. Недостаточно высокое качество PR-текстов плохо отражается на жизни как коммерческих компаний, так и государственных учреждений. Так, несмотря на то, что за последние 7 лет российские компании вошли в список 50 ведущих транснациональных корпораций, им трудно реализовывать свои глобальные проекты, поскольку «их имидж является самым большим препятствием у них на пути» [Русские идут: Электр. ресурс]. «Для оптимального развития и повышения конкурентоспособности у отечественных корпораций, по мнению зарубежных аналитиков, есть необходимые ресурсы, но требуется присутствие корпораций в публичном пространстве, активизация их деятельности в социуме, улучшение имиджа, построение адекватной ожиданиям репутации» [Шилина: 2011]. Причина отставания этой сферы деятельности имеет исторические корни. PR появился на российской сцене достаточно поздно (в конце ХХ века) и на начальном этапе активно осваивал опыт других стран. Так, были переведены и изданы большими тиражами работы западных специалистов. Их опыт

                                                                                                                     

1 Исследование выполнено при поддержке гранта «РК 2013 Волжские земли: Волгоградская область» №13-1434005. 11


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 активно рекомендовался к внедрению в нашу сферу управления. Однако чужие методики и технологии далеко не всегда соответствуют экономической и социальной ситуации в другой стране и не подходят для прямого применения в условиях, существенно отличных от тех, для которых они создавались. В связи с этим, несмотря на обилие литературы, целостного представления об этой сфере деятельности так и не сложилось, технологии не были адаптированы под российскую действительность, терминология не систематизирована и не соотнесена с другими системами терминов, а также с российскими культурными стереотипами, нормами и практиками. Даже основной термин – Public Relations – так и остался варваризмом в нашей терминологической системе, не был ни переведен, ни адаптирован. В результате в настоящее время в российской общественной практике присутствует большое количество PR-текстов низкого качества, выполненных людьми, имеющими весьма слабое представление об особенностях этого вида дискурса. В связи с этим PR развивается медленно и неравномерно. «Современный пиар является одним из видов риторической деятельности, но при этом, однако, не владеет риторическим аппаратом, то есть фактически не осознает ни собственных возможностей, ни собственных слабостей… Отсутствие риторической культуры у российского пиара заставляет усомниться в его профессионализме и объясняет тот факт, что, специально занимаясь имиджмейкерством, он не сумел создать положительного имиджа для себя самого» [Хазагеров: 2004]. Одновременно с этим необходимо констатировать и недостаточное внимание лингвистов к изучению PR-дискурса. Одним из аргументов, доказывающих этот факт, могут служить те параметры, с помощью которых характеризуются имиджевые тексты во многих лингвистических работах. Так, в отличие от всех других видов дискурса, при исследовании которых авторы исходят из объективно имеющихся в общественной практике особенностей соответствующего вида деятельности, при описании PR за основу берутся представления о том, какой должна быть эта деятельность в идеале. Исходя из этого, выставляются дополнительные этические требования, состоящие в том, что связи с общественностью должны быть направлены исключительно на общественное благо. К методам формирования имиджа субъекта применяют всевозможные этические ограничения, требующие от PR-специалистов полной правдивости, объективности, обеспечения общественной гармонии и т.п. Далее обнаруживается, что в реальном PR, как и любом другом виде общественной деятельности, имеются не только соответствующие этому описанию, но и не соответствующие ему тексты. В связи с этим высказывается осуждение деятельности пиарменов, руководствующихся «неправильными» ценностными установками, за внедрение в общественное сознание пренебрежения к нормам морали и закону. На этом основании вся указанная область деятельности осуждается и объявляется заведомо манипулятивной. Вместе с тем сам по себе факт наличия текстов с некорректными высказываниями не может привести к осуждению всего вида дискурса, поскольку подобные высказывания имеются в любом виде дискурса. Точно так же, как наличие в нашей практике нечестных адвокатов, неквалифицированных преподавателей, неэтичных врачей не приводит к огульному осуждению юриспруденции, педагогики и медицины (и отрицанию правомерности существования соответствующих видов дискурса), наличие некачественных имиджевых посланий не должно приводить к осуждению всего PR-дискурса. Вторая причина отставания в изучении PR-дискурса состоит в том, что он обычно позиционируется как сугубо информационный (открытость информации, требование сообщения всей информации о субъекте и т.п.), в связи с чем к нему предъявляются требования, аналогичные тем, что свойственны дискурсу научному: он должен обладать строгой логичностью, объективностью оценок и т.п. Однако в реальности PR-дискурс относится к убеждающим видам. Ведь связи с общественностью создавались не для объективного и всестороннего информирования адресата (для этой цели существуют другие формы коммуникации), а для восполнения одностороннего восприятия оценки, свойственного человеческому сознанию. Хорошее обычно оценивается как норма, поэтому не воспринимается и не запоминается человеком. В связи с этим необходимо специально обращать внимание на положительные стороны деятельности субъекта, чтобы добиться более или менее адекватного отношения к нему со стороны общественности. Недостаточная разработанность и некоторая неопределенность статуса PR приводит к тому, что в смежных областях значение ключевых для пиарологии терминов подвергается размыванию и искажению. Особенно большие проблемы по идентификации терминов возникают в маркетинге, где PR сливается с рекламой, воспринимается как один из ее видов. В маркетинге весь PR очень часто сводится к обычной коммерческой рекламе, включающей имиджевую проекционную стратегию («Жокей» – смотри на жизнь веселей; «Коркунов» – обаяние классики; «Данон» – нежный вкус заботы; «L'Oreal» Париж. Вы этого достойны! и под.). Изобретателем таких стратегий считается Д. Огилви, который предназначал их для укрепления имиджа компаниипроизводителя, ведь потребители гораздо охотнее покупают продукцию известных, хорошо зарекомендовавших себя на рынке фирм, чем новичков. Действительно, если производителю удается создать у потребителей стойкое представление о своем лидерстве, его продукция пользуется бóльшим спросом, чем продукция конкурентов. Однако поскольку теперь практически все фирмы работают в этом направлении, добиться такого результата оказывается достаточно сложно. Следствием этого становится вырождение подобной рекламы, приобретшей все признаки манипулятивного текста. 12


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Таким образом, несогласованность понятийного аппарата препятствует эффективному развитию как PR, так и рекламы. В этой ситуации выбор правильного алгоритма анализа сложного явления особенно важен для репрезентативности предлагаемых выводов. Несмотря на то, что между рекламой и PR имеются некоторые общие зоны и они находятся, по мнению А.Д. Кривоносова, «в отношениях дополнительной дистрибуции и возрастающего взаимовлияния» [Кривоносов: 2002, 188], эти виды дискурсов должны быть четко разделены. Если реклама адресуется потенциальному потребителю и прямо призывает его к приобретению товара, то PR адресуется целевым группам общественности и имеет намерение повлиять на их отношение к PR-субъекту. Именно по основной цели может быть осуществлено разграничение коммерческой рекламы, в которой использована имиджевая проекционная стратегия, и имиджевой (корпоративной) рекламы: если целью является увеличение объема продаж – перед нами коммерческая реклама, а если приращение паблицитного капитала – имиджевая. Если под этим углом зрения проанализировать сайт крупной компании, то легко разграничить его материалы на рекламные и сугубо имиджевые (относящиеся к сфере PR). Пограничной оказывается зона, в которой общественности рассказывают о выпуске нового товара, введении новой услуги, скидках и распродажах и т.п. С одной стороны, эта информация, как и любая другая информация о деятельности субъекта, может влиять на формирование имиджа, характеризовать его деятельность. Однако с другой стороны, подобные сообщения могут восприниматься как побуждение читателя к приобретению товара (пользованию услугой). В качестве иллюстрации рассмотрим примеры: Столичный филиал ОАО «МегаФон» разработал два новых безлимитных тарифных плана для самых разговорчивых абонентов. Тарифный план «Безлимитный» – это неограниченное количество звонков внутри сети московского «МегаФона», 500 минут звонков в месяц на мобильные и фиксированные телефоны других местных операторов, а также безлимитный Интернет со скоростью до 512 Кб/с. Абонентская плата за этот набор услуг составляет 1 000 рублей в месяц. «Простые безлимиты разработаны специально для самых разговорчивых абонентов. Принципиальным новшеством тарифных планов «Безлимитный» и «Безлимитный Премиум» является включение в них безлимитного мобильного Интернета. Это требование времени: для абонентов все более важным становится мобильный доступ во всемирную паутину», – отметила коммерческий директор Столичного филиала ОАО «МегаФон» Наталия Спицына (МегаФон 6.07.2011) Этот текст имеет вид неперсонифицированной информации, что полностью соответствует требованиям PR-дискурса. Здесь отсутствуют формы прямого призыва к пользованию новой услугой, более того, предполагается, что этот текст может быть прочитан не только жителями Москвы (для которых предназначены описываемые тарифные планы), но и жителями других регионов (которые в принципе не могут воспользоваться этой услугой). Основной акцент сообщения делается на характеристике самого субъекта, который вводит новые тарифы потому, что заботится о потребителе. Следовательно, основной задачей этого послания является формирование репутации. Отпуск за рубежом – не повод выпадать из гущи событий. Теперь и в путешествиях по миру вы можете продолжать общение в социальных сетях, просматривать электронную почту и не бояться крупных счетов за мобильную связь. Достаточно просто подключить тарифную опцию «Интернет за границей по домашней цене» и оплачивать Интернет-трафик по стоимости всего 7 рублей за 1 Мб. Отправляйтесь в Интернет-роуминг от «МегаФона» с выгодой и комфортом! Благодаря низкой стоимости трафика вы можете пользоваться услугой в роуминге, ни в чем не ограничивая себя, а тарификация в режиме реального времени не позволит балансу «уйти в минус» и предотвратит незапланированные расходы. (МегаФон 17.06.2011) Этот текст хотя и аналогичен предыдущему по тематике, но должен быть отнесен к рекламе. Он непосредственно адресуется покупателю, содержит прямой призыв к приобретению услуги (рассчитан на определенный перлокутивный эффект), предлагаемые аргументы опираются именно на ценности адресата. Столичный филиал ОАО «МегаФон» приглашает принять участие в благотворительном аукционе в рамках ежегодного арт-проекта «Звезды рисуют». На аукцион будут выставлены картины и рисунки, сделанные российскими звездами кино, музыки и телевидения. В их числе – работы Ингеборги Дапкунайте, Константина Хабенского, Татьяны Друбич, Егора Дружинина и других. Наряду с картинами знаменитостей в рамках проекта «Звезды рисуют» на продажу будут выставлены «золотые» телефонные номера сети «МегаФон». Все денежные средства, собранные от продажи благотворительных лотов, будут направлены в социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних детей «Отрадное», в фонд поддержки хосписов «Вера», а также в благотворительный детский фонд режиссера Тимура Бекмамбетова «Подсолнух». Как отмечает Наталия Спицына, Коммерческий директор Столичного филиала ОАО «МегаФон», «благодаря арт-проекту «Звезды рисуют» мы с вами имеем возможность создавать добро своими руками. Ведь будущее действительно зависит от каждого из нас». (МегаФон 13.12.2010) Этот текст имеет все формальные признаки рекламы, так как призывает адресата к совершению конкретного действия: покупке на аукционе картины или «красивого номера». Однако по содержанию он 13


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 должен быть отнесен к PR-посланиям, поскольку субъект не предполагает получения личной выгоды от указанной акции: она имеет исключительно благотворительный характер, и, следовательно, сообщение о ней выполняет социетальную функцию. Заключение. Таким образом, позднее появление PR в нашей общественной практике и недостаточная адаптированность западных методик к российским условиям до сих пор приводит к тому, что пиарпрактика далеко не у всех (даже крупных) предприятий соответствует научным представлениям об этом виде деятельности. Для преодоления этого противоречия следует обязательно разделять PR и маркетинг, поскольку простое приравнивание к рекламе размывает суть термина, создает искаженное представление о его значении. Вместе с тем, если главной задачей рекламы является продвижение товара, то цель PR – это формирование общественного мнения, гармонизация отношений равноправных субъектов. PR-текст не сообщает о товарах и услугах, он содержит информацию о новостных событиях в жизни организации или фирмы. PR-текст формирует или поддерживает имидж фирмы, но, в отличие от рекламного, не товара или услуги. Библиография Ворожбитова А.А. Лингвориторические основы исследования дискурсивных процессов и формирования полиэтносоциокультурно–образовательного пространства в аспекте PR-деятельности профессиональной языковой личности // Інформаційне суспільство: Матеріали Міжнародної науково-практичної конференції «Зв’язки з громадськістю в економіці та бізнесі». Киев, 2013. Вып. 18. С. 128–135. Кривоносов А. Д. PR-текст в системе публичных коммуникаций. СПб.: Петерб. востоковедение, 2002. 279 с. Русские идут! Режим доступа: http://www.rusal.ru. Хазагеров Г. Г. ПР за вычетом риторики // Relga: научно-культурологический журнал №8 [98] 26.08.2004. Режим доступа: http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=239&level1=main&leve l2=articles Шилина М. Г. Связи с общественностью в Интернете: корпоративный аспект // Медиаскоп. № 3. 2011. Режим доступа: http://www.mediascope.ru/node/899

14


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Историческая и семантическая классификация коммуникативных качеств речи: аннотация исследования Аннушкин Владимир Иванович Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина, Россия 117485 г. Москва, ул. Волгина, 6 доктор филологических наук, профессор E-mail: vladannushkin@mail.ru Аннотация: Статья содержит результаты исследования коммуникативных качеств речи в историкоэволюционном и семантико-терминологическом аспектах, показывая возможности расширения традиционного состава данной категории наук о речи. Категория качеств (достоинств, требований, условий) речи рассматривается, начиная с античных теорий, в русских классических учебниках словесности и риторики, а также в современных теориях речи. Ключевые слова: коммуникативные качества речи, риторика, стилистика, словесность, историческая, семантическая классификация. УДК 81 Historical and semantic classification of speech communicative skills: Summary of research Vladimir I. Annushkin Pushkin State Russian Language Institute, Russia 117485 Moscow, Volgina Str., 6 Doctor of Philology, Professor E-mail: vladannushkin@mail.ru Abstract: The article reveals the results of studying communicative qualities of speech from historical evolutionary and semantic terminological aspects, shows the possibility of extending the traditional composition of this category of speech sciences. The study of the category of speech qualities (advantages, requirements, conditions) begins from ancient theories, continues with Russian classical literature and rhetoric textbooks and ends with modern speech approaches. Key words: communicative qualities of speech, rhetoric, stylistics, literature, historical, semantic classification. UDC 81 Введение. Коммуникативные качества речи в их определениях и словарно-учебных описаниях представляются современным ученым и педагогам вполне тривиальными и хорошо исследованными категориями. (Отметим попытку представить коммуникативные качества речи в контексте этапов идеоречевого цикла, видов речевой деятельности, структуры языковой личности – с позиций лингвориторического подхода [Ворожбитова: 2005, 157–158]). Между тем, даже любая достаточно свободная ассоциация того или иного качественного прилагательного с речью может претендовать на то, чтобы именоваться «качеством» речи, а следовательно (если исследователям будет угодно) и «коммуникативным качеством». Так, произвольно избранные из словника именований качественных прилагательных слова оказываются соотнесенными с теми или иными положительными и отрицательными качествами речи (в старину их называли «достоинствами» и «недостатками» речи). Ср. ряд прилагательных на букву «Т», произвольно избранных и сопоставленных с характеристиками речи в «Словаре коммуникативных качеств речи», о создании которого скажем далее: Тактичность → тактичная речь (полож.) – вежливая, учитывающая обстоятельства и характер собеседника, попадающая в «такт» событий, «ритм вселенной». Талантливость → талантливая речь (полож.) – обнаруживающая словесный дар, способности говорящего. Твердость → твердая речь (полож./отриц.) – строгая, настойчиво утверждающая позиции говорящего. Темпераментность → темпераментная речь (полож.) – живая, энергичная, подвижная. Трагизм → трагическая речь (отриц.) – содержащая трагические или пессимистические нотки. Требовательность → требовательная речь (полож./отриц.) – добивающаяся выполнения определенных требований от аудитории. Тревожность → тревожная речь (полож./отриц.) – вызывающая или выражающая тревогу. Тривиальность → тривиальная речь (отриц.) – банальная, обыденная, слишком простая. Трогательность → трогательная речь (полож.) – взволнованная или волнующая адресата. 15


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Туманность → туманная речь (отриц.) – темная, неясная по содержанию. Тусклость → тусклая речь (отриц.) – (метафор.) слабая, неяркая. Тяжесть → тяжелая речь (отриц.) – трудная для восприятия. Материалы и методы. Соответственно, материалом исследования является просмотренный автором по основным словарям русского языка корпус качественных прилагательных, который анализируется с точки зрения возможностей расширения имеющегося на сегодняшний день состава коммуникативных качеств. При этом используется классификационный метод распределения возможных коммуникативных качеств по различным группам, например, термины / нетермины; положительная / отрицательная оценочность и некоторые другие. Обсуждение. Справедливость выдвигаемой гипотезы подтверждается на самом раннем этапе рассмотрения филологических наук в России, ибо, когда мы обращаемся к историческим исследованиям качеств-«достоинств» речи, оказывается, что сами науки (это особенно важно!) определялись не иначе, как через соотнесение с качествами речи. Ср. в «Риторике» Михаила Усачева 1699 года: «Грамматика есть хитрость добре глаголати... Егда же риторика наричется красно глаголати, и сим разнствует от граматики, яже токмо добре учит глаголати, а не красно, сиречь никаковых красноглаголания рядов устроений, образов, начертаний, тропов или схиматов не учит употребляти. Егда же наричется о всяких вещех прилично глаголати, и сим разнствует от многоглаголания сих людей, иже от естества имеют ко глаголанию наклонение» [Аннушкин 2002: 81]. Таким образом, грамматика – наука правильно говорить и писать, а риторика – наука об украшенной и уместной («приличной») речи. Восстанавливая риторику как речевую науку в середине 90-х, Ю.В.Рождественский писал во вступительной статье первого номера журнала «Риторика», что грамматика имеет «правильное, для всех понятное и одинаковое» содержание, в риторике же обязательна «новизна», а стилистика, соединяющая эти две науки, предполагает еще и «привлекательность» [Рождественский 1995: 7]. Настоящее исследование, результатом которого стала небольшая монографическая брошюра, имело целью изучение текстов различных руководств по риторике, стилистике и словесности, где были отражены качества речи – они же назывались в разные периоды истории наук о речи то «достоинствами/недостатками», то «условиями», то «требованиями», то как-либо иначе [Аннушкин 2013]. Исследование исторической эволюции качеств речи в концепциях классических и современных ученых позволило выделить несколько блоков, которые фиксируют историко-стилевые новации в развитии данной теории. Эти периоды следующие: I. Античный период, когда зарождается теория риторики и стилистики с оценками качеств («достоинств») речи. В это время выделяется основной состав качеств речи, среди которых наиболее часто встречаются чистота, ясность, уместность и красота. Этот состав дополняется расширенным кругом, куда входят краткость, правдоподобие, сила или мощь. Именно в античности формируется основной состав качеств-«достоинств» речи, который ляжет в основу современной теории коммуникативных качеств речи. Одновременно состав основных качеств значительно расширен по сравнению с тем, что мы находим в современных лингвистических словарях, включая в себя такие необычные для современного лингворечевого мышления качества, как величавость, торжественность, стремительность, блистательность, суровость, живость, горячность, пространность, простоту, сладостность, правдивость, мощность и др. Достоинствам речи противопоставлены «недостатки», которые также необходимо считать качествами речи: сбивчивость, напыщенность, ребячливость, ложный пафос и т. п. II. Русский классический риторический период формирования оценок и характеристик речи, которые называются разными словами: совершенства, свойства, условия, требования. Этот период начат указаниями на качества речи в первых русских филологических сочинениях по грамматике и риторике (правильность – в грамматике, украшенность, убедительность – качества риторики) и продолжен описанием русского языка у М. В. Ломоносова, который указывал на положительные качества русского языка: эти качества – не только великолепие, живость, крепость, нежность, богатство, краткость, но и описанные в «Кратком руководстве к красноречию» чистота стиля, течение слова, великолепие и сила. В русских риториках выделяются основные качества хорошей речи (стиля, слога), которых касаются все авторы: ясность, чистота (вводится ее синоним – правильность), красота (украшенность). Остальные термины соответствуют имевшимся еще в античной риторике представлениям, но каждый автор привносит свои новые понятия. Среди них: разнообразие, единство, равность (М.М. Сперанский), легкость, краткость, точность, возвышенность духа (Я.В. Толмачев), приличие, плавность, гармония (Н.Ф. Кошанский), благозвучие, естественность, соразмерность, определительность, полнота (А.И. Галич), сообразность (В.Г. Белинский). Наблюдение и обобщение этих качеств позволяет увидеть, сколь богат и своеобразен набор этих «совершенств» речи, который у каждого из названных авторов имеет точные определения и описания. III. Русский классический стилистический период (середина XIX – начало XX вв.), когда в теории словесности выделяются требования к «условиям» речи. Эти требования достаточно стандартны и представляют собой не столько развитие, сколько рациональную компрессию прежней теории – они включают у разных авторов следующие качества: правильность, ясность, точность, чистота, изобразитель16


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ность и выразительность, изящество. Грамматико-стилистические работы этого периода, к сожалению, не способствовали развитию теории качеств речи. IV. Советский культурно-речевой период (или период культуры речи). Он начинается разработкой лингвистической стилистики (работы В. И. Чернышева), постепенным формированием культуры речи как науки о правильной (чистой) речи [Чернышев 1909]. Хотя советские лингвисты, безусловно, учитывали существующие качества речи и призывали к их изучению, только в 80-е годы в работах Б. Н. Головина было сформировано учение о культуре речи как совокупности коммуникативных качеств речи [Головин 1980]. Возникновению самой этой теории, безусловно, способствовал интерес к коммуникативным методам преподавания языков, который становился популярным в связи с развивавшимися методами преподавания русского языка как иностранного (см. работы В.Г. Костомарова, О.Д. Митрофановой, А.А. Леонтьева). При всей подробности описания этот набор у Б.Н. Головина был ограничен десятью основными качествами – перечислим их вновь: правильность, чистота, точность, логичность, выразительность, образность, доступность, действенность, уместность, богатство. Наши основные словари по-прежнему пользуются этим набором качеств речи. К данным качествам добавлялись другие, которые можно назвать резервными (ясность, краткость, мощность, живость и т. п.), но этот второй ряд считался уже недостаточно терминологичным. V. Современный период (конец XX – начало XXI вв.), когда на основе предшествующей традиции сформировался достаточно полный состав описываемых коммуникативных качеств речи (слога, стиля). У разных авторов он имеет несколько свой состав, но базовый перечень качеств остается неизменным: правильность, чистота, ясность, точность, логичность, уместность, выразительность и т.п. При этом незаметно в новых общественно-стилевых веяниях начинает возникать новый состав качеств, обозначающих «хорошую» речь: эффективность, влиятельность, гармоничность, динамизм, действенность, коммуникабельность и т.д. Возможности для расширения данного ряда велики – они иллюстрируются ниже на материале семантической классификации. Семантическая классификация качеств речи предполагает их деление на ряды слов по признаку терминированности / нетерминированности. Данная классификация включает следующие уровни рядов слов (при этом следует иметь в виду, что возможны колебания и переходы из одного ряда-уровня в другой): 1. Термины первого ряда – классические, обозначающие основные коммуникативные качества речи с положительной оценкой. Среди них выделяются: правильность, ясность, чистота, точность, логичность, выразительность, уместность, образность, доступность, действенность, богатство. 2. Термины первого ряда – современные: эффективность, влиятельность, гармоничность, экспрессивность, динамизм, действенность, коммуникабельность и др. 3. Термины второго ряда, которые время от времени попадают в основной ряд и получают там детализированное описание: живость, легкость, краткость, приличие, плавность, благозвучие, естественность, соразмерность, полнота. 4. Не-термины, т.е. слова, обозначающие качества речи как ее характеристику в различных оценочных контекстах. Как правило, эти слова приобретают метафорический смысл и могут употребляться по отношению к речи как качественные прилагательные. Попытки выделения качественных прилагательных, которые могли бы обозначать качества речи, приводит к выводам о том, что количество таких прилагательных может достигать цифры в 500 единиц. При этом сами прилагательные, употребленные в разных контекстах, могут быть преобразованы в существительные, называющие такие качества. Вот начальный список таких качеств на букву «А» без выделения среди них положительных или отрицательных: агрессивность, актуальность, абсурдность, азартность, аморфность, анекдотичность, архаичность, афористичность и т.д. Автором данной статьи предпринимается опыт составления «Словаря коммуникативных качеств речи», который говорит о том, что речевые характеристики речи могут быть максимально разнообразны, а возможности отнесения того или иного слова к коммуникативному качеству речи зависят нередко от намерений автора, желающего придать слову метафорический смысл переноса какого-либо качества на речь. Вот несколько примеров из составляемого Словаря (большинство из них добываются из Интернета, контексты которого показывают выразительные возможности современной речи): Абсурдность → абсурдная речь (отриц.) – бессмысленная, неправдоподобная, глупая, нелепая. Мы определяем абсурд как нелепое высказывание, поступок или ситуацию, которые не соответствуют здравому смыслу... Детская комически абсурдная речь, в отличие от речи взрослых, носит преимущественно непроизвольный характер, возникая в случае неосознаваемых ошибок (Ивлева С.В. Лингвосемиотические характеристики комического абсурда: Дис. ... канд. филол. наук. Волгоград, 2010). Абсурдная речь секретаря Президиума Генсовета ЕдРос (http://3rm.info/16674-vystuplenie-sekretaryaprezidiuma-gensoveta-er.html). Агрессивность → агрессивная речь (отриц.) – наступательная, враждебная. Следует также отметить, что агрессивная речь взрослого – возможно, основной источник агрессивной речевой среды детей (englishschool12.ru). Ср.: речевая агрессия. 17


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Азартность → азартная речь (полож.) – увлекающая, увлеченная, страстная. Для первой же встречи азартные речи! (Подпись к рисунку художницы Е.М. Бем, 1843–1914). Академичность → академичная речь (полож./отриц.) – 1) правильная, соответствующая требованиям высокого уровня, соответствующая строгим классическим образцам, установившимся традициям, правилам. Я слушал многократно Дмитрия Анатольевича, и мне кажется, что раньше он был как-то чуть ближе к академичной речи, в нем чувствовалась профессорская закладка. Сейчас он пытается быть более народным (RelaxYourSelf.Ru). А вот если львовянин говорит по-русски – это чистая, академичная речь. Без всякого «гыканья» и прочего акцента, характерного для жителя Восточной и Центральной Украины (http://pavlyuk.livejournal.com). Кроме того, Мыльникова откровенно поразила интеллигентная, даже академичная, речь цыганского барона, столь не соответствующая его роли (velesova-sloboda.org›proza/homyakov-mystery-of-...). Активность → активная речь (полож.) – живая, подвижная, инициативная, действенная. В ситуации, когда у малыша 1,5–2,5 лет отсутствует активная речь, перед родителями и педагогами встает вопрос... Развитие активной речи ребенка (lib.rus.ec). Активная речь представляет собой процесс передачи информации. Сама активность заключается в необходимости речепорождения (rsd.in.ua›topic). Заключение. Очевидно, что работа по составлению начатого «Словаря коммуникативных качеств речи» должна быть продолжена. На взгляд автора, она соединяет классические традиции описания филологических наук через их отношение к качествам речи с современными ресурсами языка, которые безграничны по своему смысловому и лексическому потенциалу. Библиография Аннушкин В.И. История русской риторики. Хрестоматия. 2-е изд., М., 2002. 416 с. Аннушкин В.И. Коммуникативные качества речи. М., 2013. 91 с. Ворожбитова А.А. Теория текста: Антропоцентрическое направление: Учеб. пособие. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Высшая школа 2005. 367 с. Головин Б.Н. Основы культуры речи. М., 1980. Рождественский Ю.В. О термине «риторика» / Риторика. Специализированный проблемный журнал. 1995, № 1. С. 7–12. Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи. Опыт русской стилистической грамматики. СПб., 1909.

18


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Языковая игра в судебно-экспертном дискурсе 1

Балова Ирина Мухтаровна Будаева Людмила Ахмадовна 3 Щербань Галина Евгеньевна 2

1

Кабардино-Балкарский государственный университет, Россия 360004 г. Нальчик, ул. Чернышевского, 173 доктор филологических наук, профессор E-mail: balova@mail.ru 2

Кабардино-Балкарский государственный университет, Россия 360004 г. Нальчик, ул. Чернышевского, 173 кандидат педагогических наук, доцент E-mail:ludmila.budaeva@gmail.com 3

Кабардино-Балкарский государственный университет, Россия 360004 г. Нальчик, ул. Чернышевского, 173 доктор филологических наук, профессор E-mail: scherban@rambler.ru Аннотация. В статье рассматривается языковая игра как особая функция языка. На материале конкретных текстов, представленных на судебную лингвистическую экспертизу, дается анализ нескольких окказионализмов, выясняются причины их появления и возможные результаты воздействия на адресата в конфликтной ситуации. Ключевые слова: языковая игра, окказионализм, судебная лингвистическая экспертиза, окказиональные слова в публичной речи. УДК 81 Language game in judicial expert discourse 1

Irina M. Balova Lyudmila A. Budayeva 3 Galina Ye. Shcherban 2

1

Kabardino-Balkarian State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Doctor of Philology, Professor E-mail: balova@mail.ru 2

Kabardino-Balkarian State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Candidate of Pedagogics E-mail:ludmila.budaeva@gmail.com 3

Kabardino-Balkarian State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Doctor of Philology, Professor E-mail: scherban@rambler.ru Abstract. The article treats the language game as a special language function. Drawing on the material of real texts submitted to the judicial linguistic examination the paper analyses some occasional words, reveals the causes of their appearance and the possible results of their impact on the addressee in a conflict. Key words: language game, occasional word, judicial linguistic examination, occasional words in public speech UDС 81 Введение. Изучение языковой игры в лингвистике имеет длительную традицию, накоплен немалый опыт в области ее исследования в различных аспектах: лингвистическом, культурологическом, коммуникативном, прагматическом, семиотическом и др. Многообразие подходов к изучению данного явления обусловлено особым воздействием языковой игры на адресатов, а также все пополняющимся арсеналом различных средств ее выражения. В современной отечественной лингвистике языковая игра понимается 19


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 как намеренное нарушение нормы и противопоставляется языковой ошибке как неосознанному отклонению (Е.А. Земская, М.В. Китайгородская, Н.Н. Розанова, Е.В. Падучева, Б.Ю. Норман, Е.А. Земская, В.В. Виноградов, Т.А. Гридина, В.З. Санников и др.). Норма – это литературно узаконенные и общепринятые реализации вариативных возможностей языка. Языковая игра является обычно осознанным нарушением нормы, при этом предполагается, что адресат понимает и поддерживает «игру», пытаясь понять намерение автора. Деятельность авторов языковой игры воспринимается как способ создания новых языковых средств, наиболее адекватно передающих авторскую позицию. На первый план при этом во многих случаях выходит прагматическая функция, что актуально для лингвориторической парадигмы [Ворожбитова: 2000]. Многочисленная лингвистическая литература по языковой игре рассматривает как собственно теоретические аспекты, так и конкретные проявления в текстах СМИ и художественной литературы. На наш взгляд, определенного интереса заслуживает языковая игра и в текстах, являющихся объектом судебной лингвистической экспертизы. Материалы и методы. Материалом исследования послужили опубликованные в газетах и сети Интернет тексты, представленные на судебную лингвистическую экспертизу. В качестве основных методов анализа окказионализмов были использованы компонентный анализ, лексико-семантический и лингвостилистический. Обсуждение. Как известно, языковая игра выполняет множество функций. В зависимости от типа исследуемого текста ведущей может быть эстетическая, воздействующая, мировоззренческая функция. Тексты, в которых анализируется языковая игра, для лингвистов-экспертов чаще всего представлены газетными публикациями и публикациями из Интернета. Определенный интерес представляет собой вопрос о том, чем являются новые слова, возникающие в процессе языкотворчества. Существуют различные термины, которыми пользуются исследователи: неологизм, окказионализм, потенциализм, авторский неологизм и др. Нам представляется возможным использование термина окказионализм, который в некоторых современных изданиях не противопоставляется термину неологизм: «Неологизмы – слова, значения слов или сочетания слов, появившиеся в определенный период в каком-либо языке или использованные один раз (окказионализмы) в каком-либо тексте или акте речи» [ЭРЯ: 1998, 262–263]. Признавая, что в контексте теории словообразования приведенные термины понимаются расчлененно, мы используем термин окказионализм как обозначение неузуального, «сотворенного» слова, аномальной единицы лексического уровня. Таким, например, явилось употребление слова идеолух. В исследованной нами газетной публикации («Возвращение к напечатанному») речь шла о ведущем специалисте отдела маркетинга и рекламы туристического агентства А., разработавшем, по мнению автора статьи, неудачный маршрут. В статье написано: «До проведения экспедиции я разговаривал со всеми ответственными лицами из «Э.», в том числе и с генеральным директором. Никто из них даже не упомянул, что де есть и у нас подобная идея и профессиональный идеолух». Утверждения автора, в основном, передаются через грамматические показатели объективной модальности (форма изъявительного наклонения). В приведенном отрывке используется языковая игра, представленная словосочетанием профессиональный идеолух. Корректная номинация выглядела бы как «профессиональный идеолог». Выбор некорректной номинации вызывает в сознании адресата (читателя) две аллюзии – ассоциацию с существительными идеолог и олух. Слово идеолог в «Толковом словаре русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой толкуется как «Выразитель и защитник идеологии какого-н. общественного класса, общественно-политического строя, направления» [Ожегов, Шведова: 2002, 236]. Слово олух в названном словаре имеет значение «Глупый, непонятливый человек, дурак» [Ожегов, Шведова: 2002, 452]. Слово олух зафиксировано в Современном словаре русской брани Л. Арбатского, где толкуется как «Олух – близко по значению к лопуху, а также к балде. Усиленная форма Олух царя небесного. Это ругательство может быть отнесено к мужчине в возрасте от 40 до 50 лет; выражение «старый олух» неправомерно» [Арбатский: 2007, 265]. Референт, на которого направлена данная языковая игра, обозначен в нижнем контексте в высказывании, грамматически оформленном косвенным речевым актом (риторическим вопросом) с модальностью предположения, недостоверности. Сему предположения несет на себе модальное слово может в предложении: «Может, на эту роль претендует один из «участников и организаторов» ведущий специалист отдела маркетинга и рекламы А.?» Как видим, языковая игра использована для создания отрицательной характеристики деловых и профессиональных качеств А. Обычно языковая игра имеет установку на комический эффект, однако в текстах, предлагаемых для лингвистических экспертиз, редко встречаются шутки и остроты; комическое проявляется в них в реализации других иллокутивных составляющих – злой иронии, грубой насмешки. Так, администрации города Н. и ее главе была посвящена статья, в которой обыгрывались окказиональные слова с общим корнем МЕР- (МЕР, МЕРская, МЕРины). Корневая морфема МЕР-, эксплуатируемая в исследуемом контексте, вызывает у носителя языка ассоциацию со словом мэр – «Глава муниципалитета. М. города» [Ожегов, Шведова: 2002, 372]. Таким образом, производится апелляция к пресуппозиционному фонду знаний адресата: словосочетание «МЕРская забота» дает погашение пресуппози20


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ции «мэрская забота», а намеренное написание «е» вместо «э» в сочетании с фонетическим эффектом оглушения парного звонкого согласного перед парным глухим вызывает в сознании реципиента ассоциацию со словом мерзкая (в транскрипции [м’эрс]кая), имеющим значения: «1. Отвратительный, гадкий; 2. Очень неприятный, скверный» [Ожегов, Шведова: 2002, 351]. В данном случае использована языковая игра на фонетико-графическом уровне, она не только реализует эмоциональную сторону оценки, но и функцию привлечения внимания, так как выделение шрифтом части слова выделяет его из ряда других и бросается в глаза. Графическое написание слова «МЕРины» вызывает в сознании носителя языка ассоциацию со словами мэр – «Глава муниципалитета. М. города» и мерин – «Кастрированный жеребец» [Ожегов, Шведова: 2002, 351], что придает оценке личности героя публикации (мэра) негативную окраску. В одном из текстов, представленных на лингвистическую судебную экспертизу, было продемонстрировано отношение автора к русскому народу, в котором он четко выделял цвет русского народа и тех людей, которых он назвал патриотами. Последние, по его мнению, далеко не лучшая часть русского народа, а пьянь-дровань, возомнившая себя патриотами русского народа и носителями великой культуры, пожелавшая навести порядок на Кавказе. Слово пьянь-дровань не зафиксировано ни в одном словаре русского языка. Оно является окказионализмом и представляет собой сложное слово, состоящее из двух элементов: пьянь и дровань. Первое слово с ингерентной экспрессивностью – пьянь – в словарях русского языка трактуется следующим образом: «собир. (прост. презр.) Пьяные, пьющие люди» [Ожегов: 2002, 636]; «собир. обычно бранно. Об алкоголиках и пьяницах» [Кузнецов: 2002, 659]. Входящие в синонимический ряд данного слова единицы также имеют совершенно определенную сниженную стилистическую и отрицательную эмоциональную окраску: «пьянь (беспросветная, беспробудная, непробудная); (беспросыпный, беспробудный, горький) пьяница, зюзя, забулдыжка, пропивоха, выпивала, выпивоха, поддавальщик, питок, запивоха, зашибальщик, ярыжка, бухарь, забулдыжник, забулдыга, алкоголик, пропойца, поддавала, сизый нос, бухальщик, киряльщик, алконавт, алканавт, пьянчуга, пьяница, ярыжник, питух, алкаш, пьянчужка, воронка, красный нос, ярыга, бухарик, пьянюга» [Словарь синонимов русского языка: 2011, 361]. Это еще раз подтверждает, что данным словом называют людей, занимающихся социально осуждаемой деятельностью и вызывающих презрение окружающих. Слово дровань не зафиксировано ни в одном доступном нам словаре русского языка. Самостоятельно оно нигде не употребляется. Учитывая образование слова пьянь (от прилагательного пьяный с помощью нулевого суффикса), свободу сочетаемости мотивирующего прилагательного, наличие в языке устойчивого сочетания пьяный в дрова (со значением очень пьяный, крайняя степень опьянения), достаточно большую распространенность в сети Интернет данного выражения, можно допустить образование окказионализма пьянь-дровань от устойчивого сочетания пьяный в дрова с помощью сложения и суффикса –АНЬ (здесь очевидна аллитерация). Уже в этом случае слово пьянь-дровань обретает большую силу обобщенности, собирательности и полностью сохраняет отрицательную коннотацию. Исходя из семантики мотивирующих слов можно заключить, что лексема пьянь-дровань обозначает людей скверных, дурных, ничтожных, потерявших человеческий облик, – людей, однозначно заслуживающих общественное порицание, презрение. Употребленное в исследуемом тексте по отношению к людям, считающим себя русскими патриотами, оно передает их ярко выраженную негативную оценку и может восприниматься как оскорбительное. Языковая игра здесь реализована на словообразовательном уровне. Она усилила негативную оценку адресата, продемонстрировала отношение автора к нему, выполнила функцию привлечения внимания: «сотворенное» слово нестандартно, к тому же с расширенной границей «языкового воплощения смысла» (А.Н. Баранов). В исследованном тексте был использован еще один окказионализм – сукенхеды: «В России КАВКАЗЦЕВ с каждым годом становится все больше и больше, и скоро вам СУКЕНХЕДАМ <…> будет страшно выходить на улицу». СУКЕНХЕДЫ – окказионализм, вызывающий в сознании читателя две аллюзии – ассоциации с существительными сука и скинхед. Значение слова скинхед в Словаре иностранных слов Н.Г. Комлева представлено следующим образом: «Скинхэд – «[англ. skin-head – бритоголовые < skin – кожа + head – голова] – тип молодых людей, в основном в Европе и Америке, объединяющихся в неформальные группы для совместного времяпровождения; часто отличаются вызывающим поведением и нередко склонны к агрессивности и экстремизму; внешне отличаются стилем одежды и бритой головой, нередко, как и панки (ПАНК), с прядью волос на темени» [Комлев: 2006]. В разговорной речи чаще используется синоним бритоголовый, имеющий идентичное значение: «1.Член неформальных молодежных групп, отличающийся вызывающим поведением, агрессивно настроенный по отношению к людям иной расы и национальности, наголо бреющий голову и носящий черную униформу; скинхед. II. прил. Имеющий бритую голову» [Ефремова: 2000]. Это указывает на первый воспринимаемый обыденным сознанием людей признак. 21


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 В тексте прослеживалось знание автором английского языка, знание восприятия и использования данного слова в бытовой речи, достаточно хорошо развитое у него языковое чутье, апелляция к пресуппозиционному фонду адресата, что позволило ему реализовать языковую игру: вычленить значимые элементы в слове скинхед, трансформировать первую его часть, наиболее ярко воспринимаемую обыденным сознанием, и частично заменить ее корневой морфемой созвучного и оскорбительного в исследуемом контексте слова сука (ск – сук). Слово сука в Толковом словаре русского языка С.И.Ожегова и Н.Ю.Шведовой объясняется так: «СУ ́ ,А К -и, жен. 1. Самка домашней собаки, а также вообще животного сем. собачьих. 2. Негодяй, мерзавец (прост. бран.) [Ожегов, Шведова: 2002, 779]. Языковая игра в данном случае реализована на словообразовательно-графическом уровне. Изменение морфемного состава слова, яркое проявление в нем корневой морфемы оскорбительного для человека слова сука выводит на первый план именно его значение, трансформируя семантику слова скинхед: происходит замена в семе человек с бритой головой на человек с бритой сучьей головой. Слово сукенхед в своей семантике, экспрессивной окраске и оценочном компоненте содержания демонстрирует в резкой форме «намерение говорящего или пишущего унизить, оскорбить, обесчестить, опозорить адресата речи» [Цена слова 2001: 146], следовательно, имеет оскорбительный для адресата характер. Заключение. Как видно, появление того или иного окказионализма в текстах проведенных нами экспертиз обычно обусловлено желанием автора дать оценку какого-либо лица, явления. Языковая игра с заложенным в ней оценочным механизмом позволяет сделать это в полной мере. Если результаты ее могут оскорбить, унизить адресата, то возникает необходимость экспертного исследования текстов. Библиография Александрова З.В. Словарь синонимов русского языка. Практический справочник. 10-е изд., стереотип. М.: Русский язык. 1999. 495 с. Арбатский Л. Ругайтесь правильно! Современный словарь русской брани. М.: Эксмо, Яуза, 2007. 544 с. Балова И.М., Половинко Т.А. Игра слов как стилистический прием // Славянские чтения в Кабардино-Балкарии. Материалы научн.-практ. конференции. Нальчик, 2004. С. 147–150. Большой толковый словарь русского языка / Сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов. СПб.: Норинт, 2002. 960 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество: Монография. Екатеринбург: Урал. гос. пед. унт, 1996. 214 с. Ефремова. Т. Ф. Современный толковый словарь. 2000 [Электронный ресурс]. Режим доступа. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/efremova/ Комлев Н.Г. Словарь иностранных слов. М.: ЭКСМО, 2006 [Электронный ресурс]. Режим доступа. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/ Норман Б.Ю. Игра на гранях языка. М.: Флинта, 2006. 344 с. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка (4-е издание, дополненное). М.: Азбуковник, 2002. 944 с. Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. М.: Языки русской культуры, 1999. 544 с. Цена слова / Под ред. М.В. Горбаневского. М.: Галерия, 2001. 184 с. Русский язык: энциклопедия. Издание 2-е переработанное и дополненное / Главный ред. Ю.А. Караулов. М.: Дрофа, 1998. 703 с.

22


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Specific character of linguistic personality’s motivational pragmatic level formation (case study of Kabardino-Balkarian Republic) 1 2

Svetlana K. Bashieva, Madina B. Bezrokova

1

Kabardino-Balkarian State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004, Kabardino-Balkarian Republic, Nalchik, Chernyshevsky Street 173 Dr. of Philology, Professor E-mail: bfo-pdo@mail.ru 2

Kabardino-Balkarian State University n.a. H.M. Berbekov, Russia 360004, Kabardino-Balkarian Republic, Nalchik, Chernyshevsky street 173 Assistant E-mail: bezmadina@yandex.ru Abstract. The paper presents the results of a sociolinguistic survey, conducted in the Kabardino-Balkarian Republic, which enables to determine the specific features of linguistic personality’s motivational pragmatic level formation in mono- and poly-ethnic environment. It is found that the development of linguistic personality’s motivational pragmatic level is affected by many factors, playing an important role in the process of his/her formation. The authors analyze different points of view on the discussed problem and try to offer their own typology of the singled out factors. Keywords: linguistic personality; bilingual linguistic personality; monoethnic environment; polyethnic environment; factors of linguistic personality’s formation; motivational pragmatic level. UDC 81 Специфика формирования мотивационно-прагматического уровня языковой личности (на примере Кабардино-Балкарской Республики) 1 2

Башиева Светлана Конакбиевна Безрокова Мадина Борисовна

1

Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова, Россия 360004 г. Нальчик, Чернышевского, 173 доктор филологических наук, профессор E-mail: bfo-pdo@mail.ru. 2

Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова, Россия 360004 г. Нальчик, Чернышевского, 173 ассистент E-mail: bezmadina@yandex.ru Аннотация. В данной статье представлены результаты социолингвистического анкетирования, проведенного в Кабардино-Балкарской Республике, позволившего определить специфику формирования мотивационно-прагматического уровня языковой личности (ЯЛ) в моно- и полиэтнической среде. На его развитие влияет множество факторов, которые играют важную роль в процессе становления языковой личности. Авторы рассматривают различные точки зрения на данную проблему и определяют комплекс факторов, влияющих на формирование ЯЛ в моно- и полиэтнической среде. Ключевые слова: языковая личность, билингвальная языковая личность, моноэтническая среда, полиэтническая среда, факторы формирования языковой личности, мотивационно-прагматический уровень. УДК 81 Introduction. The study of linguistic personality within the anthropocentric paradigm has become a matter of major focus over the recent years. In this connection, the formation of a bilingual personality in mono-ethnic and poly-ethnic environments appears to be of importance, as this process is affected by many linguistic and extralinguistic factors, including communication environment, national background, education and language upbringing, social status, etc [Башиева etc: 2001, 2009, 2010, 2012а, 2012б]. As a rule, language experts tend to pay more attention to associative-verbal and linguistic cognitive levels of a personality, but the study seems incomplete without correlating these levels with the motivational pragmatic level allowing us to follow the specificity of implementing LP’s (linguistic personality – S.B., M.B.) functioning abilities in discursive conditions. Yu. N. Karaulov considers that the units of this level depend on the interaction field, communicative situations and roles, which predetermine the existence of the readiness complex in the LP’s 23


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 structure [Караулов: 2007, 54–62]. As the motivational level is projected on the pragmatic aspect, it’s worth mentioning that the conditions for the linguistic personality to completely implement its language capacity and verbal skills are formed on this level in close connection with linguistic and extralinguistic factors. In addition, the zero and linguistic cognitive levels of the LP’s structure are activated, proving the linguistic personality’s integrative functions. Materials and methods. This article comprises sociolinguistic survey data, obtained in the KabardinoBalkarian Republic in 2011–2013. In the course of this study, the linguistic personality’s motivational pragmatic level formation pattern in mono-ethnic and poly-ethnic environments was defined. The following methods for data collection and acquisition were employed: questioning, associative experiment, statistical and descriptive techniques. Discussion. Scholars use different terms considering the pragmatic aspect of the LP – l’homme de paroles, homo loquens, communicative personality, virtual linguistic personality, verbal person, etc. They are combined within the functional paradigm. The motivational pragmatic level of the linguistic personality reflects the specificity of the verbal readiness; that’s why it is worth mentioning that different factors, which determine language capacity and communicative competencies of a person, influence this process. The bulk of researchers only partly cover this aspect but we analyzed different points of view and tried to put forward our own typology. Generally, scholars pay attention to the psychological (emotionalizing), social (upbringing, social status, family, relatives), primary or biological or anthropological (sex, age, nationality, etc.), paralinguistic aspects. Relying on the typology of M.R. L’vov, S.V. Mamayeva, who studies the school students’ linguistic personality, emphasizes the psychological factors (“factor of positive emotions”, “factor of need in the emotional contact with the loved ones”, “factor of need in the informative communication”, “factor of speech environment”). She concludes that they influence the identity of modern teenagers, who in communication show such traits as “dominancy, mobility, extraversion/introversion”, “initiative and self-assertion, their main illocutionary intention is a desire to manipulate the conversation partner, to persuade him that they is right, this can be seen not only in actions but in speech too” [Мамаева: 2007, 61–62]. The psychological factor is surely one of the most important factors in the formation of the linguistic personality, as the specific of the verbal behavior depends on the personal qualities of an individual. V.N. Polyakova considers that intratextual factors such as the LP’s ability to communicate, its interest in words, ability to judge events and people, ability to create concepts, and extratextual factors such as influence of public, leisure, selfconsciousness, etc. are important factors in the formation of the linguistic personality [Полякова: 2001]. T.V. Kochetkova presents a wide range of factors helping the linguistic personality to implement its main – verbal-behavioral – function: family, place of birth, inborn intelligence, early habit of reading, education, professional skills, verbal activity, etc [Кочеткова: 1999, 93]. We think that among the factors mentioned above the following ones are the most essential in the formation of the motivational pragmatic level in the structure of the linguistic personality in mono- and multinational environment. The psychological factor includes psychological characteristics, the process of verbal behavior and communication abilities the LP depends on. Drawing on the psychological research O.N. Mal’tseva writes about four sublevels in the structure of a personality: social-dependent substructure – person’s attitudes (desires, wishes, interests, affections, ideals, ideology, beliefs); biological- and genetic-dependent substructure: knowledge, skills, competencies and habits; individual characteristics or forms of mental reflection: memory, emotions, sensations, perceptions, feelings, will; typological traits of a person (type of temper) [Мальцева: 2000, 34]. As for the gender factor, though it is generally supposed that sex doesn’t always influence the linguistic competencies of a person, Z.V. Shoranova writes that “in the traditional culture of the North Caucasian peoples the sex marker is emphasized by the ethnic marker, i.e. to underline the male traits they often use the wording like “you are the Kabardian (Balkarian, Ingush, Ossetian, etc)” instead of “you are a man” [Шоранова: 2012, 59]. At the same time there is an opinion that, besides the levels described by Yu. N. Karaulov, we can single out such components as gender and ethnos [Нормуродова: 2010, 126]. Emphasizing the importance of the gender factor in the characteristics of linguistic personality, K.F. Sedov points out that “for now linguistics has only accidental unstructured facts of the verbal behavior dependence upon the sex of a speaking individual” [Седов: 2004, 96]. Gender characteristics determine male and female behavioral stereotypes, which are usually called masculinity and femininity. The third factor is age. M.A. Kancher indicates the dependence of the discursive traits of the linguistic personality on age, for example, the quality of communication changes with age: the older a person the more difficult his speech patterns [Канчер: 2002, 38]. Moreover it is worth mentioning that sex and age influence not only stratificational parameters of the linguistic personality such as social status, education level, prosperity level, etc, but also determine male and female behavioral stereotypes which are usually treated as masculinity and femininity. In monoethnic conditions they have their own specifics relating to the influence of the ethnos’ traditional culture. The next factor is the communication environment. Communication is more effective if conversation partners have common interests and communicative subjects. The linguistic personality shows a tendency to personification, adapts to the social environment, sets interpersonal relations. In this regard we asked our respondents several questions to find out what social network dominates. 24


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 In order to verify the above mentioned factors, we performed a sociolinguistic survey to define a bilingual person motivational pragmatic level formation pattern, taking into consideration such factors as Internet, family, etc. We included the “Internet usage goal” point into our questionnaire and provided respondents with six answers which from our point of view properly reflected the goal of the Internet usage: 1. To study and learn. 2. To find necessary information. 3. To communicate. 4. To find a job. 5. To play games. 6. Do not use. We got the following results. The search for the necessary information in the Internet heads the list: this answer was chosen by the majority both in mononational environment (the Kabardians – 69.55%, the Balkarians – 57.71%) and multinational ones (85.23%). And the percentage of the respondents who use the Internet to study and learn is higher in the mononational environment (the Kabardians – 85.91%, the Balkarians – 65.83%) than in the multinational one (40.4%). In our opinion, these results are determined by the lack of access to the information sources in the rural places. Communication in small social groups, i.e. class or university group in the mononational environment is based on the ethnic factor while in the multinational one it is most likely based on the interests which unite them. The simultaneous usage of the native and Russian languages can be seen among the representatives of the same ethnic groups which is rather a negative than positive sign. This is because such communication has a hybrid character. According to U. Weinreich “an ideal bilingual person switches from one language to the other only when the verbal situation, conversation partners, themes are changed”. However our observations show that the simultaneous usage of both languages largely happens in the same phrase. U. Weinreich considers that the divergence type is specified by non-sufficient devotion (to the language – S.B., M.B.) in constant verbal situation [Вайнрайх: 1979, 130]. In such cases we can say that the language ability and the communicative competencies of the primary and secondary linguistic personalities do not coincide, one of them is domineering, i.e. the proficiency level of one of the languages is higher. In our research we speak about the typified Russian linguistic personality in two variants: 1. The bilingual linguistic personality evolves in the mononational environment under the influence of the ethno-cultural factors and identifies itself as a monocultural person. 2. The bilingual linguistic personality evolves under the influence of two languages – the native and Russian, two or more cultures, two or more linguistic images of the world; due to the fact that the linguistic personality is capable not only to produce speech in two languages but also to conduct cognitive activity simultaneously on two levels. In this case a foreign language can be considered as a third one. The level of the pragmatic abilities of a given type of the LP is defined by the level of language competencies and capacities. But, paying attention to the fact that Russian is the state language and the language of multicultural communication, we should emphasize that the given traits of the LP evolve from early childhood: in mononational environment amidst educational bilingualism, in multinational environment – amidst natural bi- or multilingualism. The most important factor, influencing the verbal behavioral abilities of a person in early childhood, is family. The results of the research show that in the monoethnic community only 28.51% of the respondents in two settlements have both parents with university education, in multinational communities this figure rises to 52.39%. 31.3% and 31.19% of the respondents living in the countryside and town respectively indicated that one of their parents had a higher education. The answer “both parents have no higher education” was chosen by 39.5% of respondents in the mononational community and 13.51% in the multinational one. However one should bear in mind that under modern conditions the diploma of higher education not always coincides with the real level of a person’s knowledge, though the parents with a university degree more often try to develop the intelligence of their child, directly and substantially influencing the formation of an individual, the “type of the verbal culture” of the linguistic personality. In the family mononational environment the verbal behavior is conducted in accordance with the mental aspect of the moral code “адыгэ хабзэ”, “тау адет”, “намыс”, i.e. under the influence of the ethno-cultural traditions. That’s why we can say that from early childhood the linguistic personality meets the stereotyped labeled speech patterns, their usage correlates with the status of a speaking person, the nature of the communicative situation is based on the hierarchical relations: 1) between the elder and younger persons (parents and children, older and younger children); 2) between man and woman (husband and wife, brother and sister); 3) between persons with equal family status. In this case standard tokens are used. They act as the components of the discursive potential of the linguistic personality and are characterized by such important communication parameters as targeting and status orientation. The communication style, especially with the elder people, should be pointedly respectful, honorific; the daughter-in-law shouldn’t pronounce the names of her mother-inlaw and father-in-law, she shouldn’t call her children with their names; that’s why they often use Russian names instead of their own, for example Mohammed turns into Misha, Zulfiya – into Zoya, Kanshoubi, Kemal – into Kolya, Fatima into Faya, Fenya, Alfiya – into Alya, Alka, etc. Conclusion. In mononational environment communication is conducted under the influence of the dominating language, cultural traditions; in the multinational language environment it is accomplished within the framework of the following conditions: the bilingual linguistic personality with a monocultural component and the bilingual linguistic personality with a multicultural component. In the latter case both linguistic personalities are 25


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 bilateral bilinguals, i.e. they freely speak both languages – the native and Russian, in the first case the unilateral bilingualism is implemented, it frequently causes misunderstanding between the linguistic personalities, if their cognitive abilities and pragmatic paradigms do not coincide. In this respect a linguistic personality acts as a bearer of both language and ethno-cultural values important for a certain community, and therefore the invariants of the Russian linguistic personality differ. But this doesn’t mean that the LP loses its individuality. Cognitive process and verbal process surely bear an individual character to a certain degree. So the formation of the motivating pragmatic level of the linguistic personality is influenced by different factors which in Kabardino-Balkaria are predefined by mononational and multinational character of the language environment. Although the Russian linguistic personality in Kabardino-Balkaria evolves as a bilingual one, the potential linguistic cognitive and pragmatic capacities of the bilingual LP differ in mono- and multiethnic environments. It's necessary to note that the aspects covered in this article are relevant for linguistic & rhetorical paradigm [Ворожбитова 2000, 2013 а; Vorozhbitova: 2010], and also within the problems of cognitive linguistic & rhetorical education [Vorozhbitova 2000 and 213; Vorozhbitova: 2010]. Библиография Башиева С.К., Дохова З.Р., Чепракова Т.А., Шогенова М.Ч. Языковая личность в полиэтнической Кабардино-Балкарии: влияние экстралингвистических факторов на ее становление и развитие (результаты социолингвистического опроса) // Вестник Кабардино-Балкарского научного центра РАН. 2009. № 6 (32). С. 142–152. Башиева С.К., Теуникова М.Ч. Развитие функционального билингвизма в современной школе как основа многонационального и полиязычного общества // Русский язык и языки народов России: функциональное и структурное взаимодействие: Материалы международная научно-практической конференции 26-27 ноября 2001 г. Владикавказ, 2001. С. 179–183. Башиева С.К., Дохова З.Р. Шогенова М.Ч., Безрокова М.Б. Современная языковая личность в полиэтническом пространстве (на примере Кабардино-Балкарии) // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. Выпуск 14. Владикавказ, 2012а. С. 147–155. Башиева С.К., Дохова З.Р. Шогенова М.Ч., Безрокова М.Б. Социальный статус как фактор формирования языковой личности // Известия Кабардино-Балкарского государственного университета. 2012б. Т. II, № 3. С. 78–82. Башиева С.К., Шогенова М.Ч. Проблемы становления и развития русской языковой личности в образовательном пространстве полиэтническо региона (на материале Кабардино-Балкарии) // II Международная конференция «Русский язык и литература в международном образовательном пространстве: современное состояние и перспективы». Доклады и сообщения. Т. II. Granada, 2010. С. 703–708. Вайнрайх У. Языковые контакты / пер. с англ. Киев, 1979. 263 с. Ворожбитова А.А. Алгоритмы и перспективы лингвориторического исследования аксиологической прагматики в динамике дискурсивных процессов // Известия Сочинского государственного университета. 2013а. №1 (23). С. 177–181. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическое образование как инновационная педагогическая система (принципы проектирования и опыт реализации): монография / А.А. Ворожбитова; под науч. ред. Ю.С. Тюнникова. 2-е изд., испр. и доп. М.: ФЛИНТА: Наука, 2013б. 312 с. Канчер М.А. Языковая личность телеведущего в рамках русского риторического этоса (на материале игровых программ): Автореф. дис. … канд. филол. наук. Екатеринбург, 2002. 20 с. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. 6-е изд. М.: Изд-во ЛКИ, 2007. 264 с. Кочеткова Т.В. Языковая личность носителя элитарной культуры: Автореф. дис. … докт. филол. наук. Саратов, 1999. 53 с. Мальцева О.Н. Описание языковой личности (конструктивный подход): Дис. … канд. филол. наук. Краснодар, 2000. 197 с. Мамаева С.В. Речевой портрет коллективной языковой личности школьников 5–7-х классов: Дис. … канд. филол. наук. Лесосибирск, 2007. 202 с. Нормуродова Н.З. Когнитивный аспект языковой личности в художественном диалоге (на материале английского языка) // Вестник Челябинского государственного университета. Филология. Искусствоведение. Вып. 58. 2010. № 25 (240). С. 126–129. Полякова В.Н. Экстралингвистические и интралингвистические факторы формирования русской языковой личности: на материале произведений художественной литературы: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Ростов-на-Дону, 2001. 19 с. Седов К.Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М.: Лабиринт, 2004. 320 с. Шоранова З.В. Гендерное равенство в культурно-историческом развитии народов Северного Кавказа. Нальчик: Изд-во М. и В. Котляровых (ООО «Полиграфсервис и Т»), 2012. 168 с. 26


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Vorozhbitova A.A. Lingual rhetoric paradigm as integrative research prism in philological science // European researcher. 2010. № 2. С. 183–190. References: Bashieva S.K., Dohova Z.R., Cheprakova T.A., Shogenova M.Ch. Jazykovaja lichnost' v polijetnicheskoj Kabardino-Balkarii: vlijanie jekstralingvisticheskih faktorov na ee stanovlenie i razvitie (rezul'taty sociolingvisticheskogo oprosa) // Vestnik Kabardino-Balkarskogo nauchnogo centra RAN. 2009. № 6 (32). S. 142– 152. Bashieva S.K., Teunikova M.Ch. Razvitie funkcional'nogo bilingvizma v sovremennoj shkole kak osnova mnogonacional'nogo i polijazychnogo obshhestva // Russkij jazyk i jazyki narodov Rossii: funkcional'noe i strukturnoe vzaimodejstvie: Materialy mezhdunarodnaja nauchno-prakticheskoj konferencii 26-27 nojabrja 2001 g. Vladikavkaz, 2001. S. 179–183. Bashieva S.K., Dohova Z.R. Shogenova M.Ch., Bezrokova M.B. Sovremennaja jazykovaja lichnost' v polijetnicheskom prostranstve (na primere Kabardino-Balkarii) // Aktual'nye problemy filologii i pedagogicheskoj lingvistiki. Vypusk 14. Vladikavkaz, 2012. S. 147–155. Bashieva S.K., Dohova Z.R. Shogenova M.Ch., Bezrokova M.B. Social'nyj status kak faktor formirovanija jazykovoj lichnosti // Izvestija Kabardino-Balkarskogo gosudarstvennogo universiteta. 2012. T. II, № 3. S. 78– 82. Bashieva S.K., Shogenova M.Ch. Problemy stanovlenija i razvitija russkoj jazykovoj lichnosti v obrazovatel'nom prostranstve polijetnichesko regiona (na materiale Kabardino-Balkarii) // II Mezhdunarodnaja konferencija «Russkij jazyk i literatura v mezhdunarodnom obrazovatel'nom prostranstve: sovremennoe sostojanie i perspektivy». Doklady i soobshhenija. T. II. Granada, 2010. S. 703–708. Kancher M.A. Jazykovaja lichnost' televedushhego v ramkah russkogo ritoricheskogo jetosa (na materiale igrovyh programm): Avtoref. dis. … kand. filol. nauk. Ekaterinburg, 2002. 20 s. Karaulov Ju.N. Russkij jazyk i jazykovaja lichnost'. 6-e izd. M.: Izd-vo LKI, 2007. 264 s. Kochetkova T.V. Jazykovaja lichnost' nositelja jelitarnoj kul'tury: Avtoref. dis. …d-ra filolog. nauk. Saratov, 1999. 53 s. Mal'ceva O.N. Opisanie jazykovoj lichnosti (konstruktivnyj podhod): dis. … kand. filol. nauk. Krasnodar, 2000. 197 s. Mamaeva S.V. Rechevoj portret kollektivnoj jazykovoj lichnosti shkol'nikov 5–7-h klassov: dis. … kand. filol. nauk. Lesosibirsk, 2007. 202 s. Normurodova N.Z. Kognitivnyj aspekt jazykovoj lichnosti v hudozhestvennom dialoge (na materiale anglijskogo jazyka) // Vestnik Cheljabinskogo gosudarstvennogo universiteta. Filologija. Iskusstvovedenie. Vyp. 58. 2010.– № 25 (240). S. 126–129. Poljakova V.N. Jekstralingvisticheskie i intralingvisticheskie faktory formirovanija russkoj jazykovoj lichnosti: na materiale proizvedenij hudozhestvennoj literatury: Avtoref. dis. … kand. filol. nauk. Rostov-na-Donu, 2001. 19 s. Sedov K.F. Diskurs i lichnost': jevoljucija kommunikativnoj kompetencii. M.: Labirint, 2004. 320 s. Shoranova Z.V. Gendernoe ravenstvo v kul'turno-istoricheskom razvitii narodov Severnogo Kavkaza. Nal'chik: Izd-vo M. i V. Kotljarovyh (OOO «Poligrafservis i T»), 2012. 168 s. Vajnrajh U. Jazykovye kontakty / per. s angl. Kiev, 1979. 263 s. Vorozhbitova A.A. Algoritmy i perspektivy lingvoritoricheskogo issledovaniya aksiologicheskoy pragmatiki v dinamike diskursivnykh protsessov // Izvestiya Sochinskogo gosudarstvennogo universiteta. 2013а. № 1 (23). S. 177–181. Vorozhbitova A.A. Lingual rhetoric paradigm as integrative research prism in philological science // European researcher. 2010. № 2. С. 183–190. Vorozhbitova A.A. Lingvoritoricheskaja paradigma: teoreticheskie i prikladnye aspekty: Monografija. Sochi: SGUTiKD, 2000. 319 s. Vorozhbitova A.A. Lingvoritoricheskoe obrazovanie kak innovacionnaja pedagogicheskaja sistema (principy proektirovanija i opyt realizacii): Monografija. 2-e izd., ispr. i dop. M.: FLINTA, Nauka, 2013b. 312 s.

27


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Категория «намыс» как лингвокультурный маркер речевого портрета билингвальной языковой личности 1

Башиева Светлана Конакбиевна Дохова Залина Руслановна 3 Шогенова Марина Чашифовна 2

1

Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова, Россия 360004 г. Нальчик, Чернышевского, 173 доктор филологических наук, профессор E-mail: bfo-pdo@mail.ru. 2

Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова, Россия 360004 г. Нальчик, Чернышевского, 173 кандидат филологических наук E-mail: dohovaz@mail.ru. 3

Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова, Россия. 360004 г. Нальчик, Чернышевского, 173. кандидат филологических наук, доцент E-mail: shog-mаrina@yandex.ru. Аннотация. В статье рассматривается нравственная категория «намыс» как лингвокультурный маркер речевого портрета билингвальной языковой личности, развивающейся в поликультурной и полилингвальной Кабардино-Балкарии. На основе анализа полученных результатов в ходе ассоциативного эксперимента по определению речевого портрета современной молодежи республики подчеркивается, что «намыс» регулирует специфику тактики и стратегии социального (в том числе и речевого) поведения личности в стандартных, типичных, неожиданных, противоречивых коммуникативных ситуациях, в которых действия и слова должны быть подчинены нормативным установкам (например: вести себя достойно, сдержанно, уважать и почитать других людей, прежде всего, стариков, женщин, не допускать вспыльчивости, агрессивности и т.п.). Следовательно, категория «намыс», будучи этническим компонентом, оценочной категорией, регулятором поведения языковой личности, имеет определяющее значение для позиционирования речевого портрета как лингвокультурного феномена. Ключевые слова: речевой портрет, билингвальная личность, языковая личность, лингвокультурный маркер, нравственно-этическая категория «намыс». УДК 81 “Namis” category as linguocultural marker of speech portrait of bilingual linguistic personality 1

Svetlana K. Bashieva Zalina R. Dokhova 3 Marina Ch. Shogenova 1 Kabardino-Balkaria State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Doctor of Philology, Professor E-mail: bfo-pdo@mail.ru 2

2

Kabardino-Balkaria State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Candidate of Philology E-mail: dohovaz@mail.ru 3

Kabardino-Balkaria State University named after H.M. Berbekov, Russia 360004 Nalchik, Chernyshevsky Str., 173 Candidate of Philology, Associate Professor E-mail: shog-mаrina@yandex.ru Abstract. The article deals with the “namis” moral category as linguocultural marker of speech portrait of a bilingual linguistic personality developing in polycultural and polylingual Kabardino-Balkaria. Drawing on the results of an associative experiment aimed at young people’s speech portrait reconstruction, it is emphasized that the “namis” category regulates the specificity of tactics and strategies of social behaviour (including speech conduct) of a personality in standard, unexpected, contradictory communicative situations, in which acts and words 28


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 should be subordinated to norm, for example, to behave adequately, reservedly, with respect and honour to other people: elderly, women, being calm, non-aggressive and so on. Consequently, being an ethnic component, an estimating category and a regulator of linguistic personality, the ‘namis’ category is of decisive importance for a speech portrait as a linguocultural phenomenon. Key words: speech portrait, bilingual personality, linguistic personality, linguocultural marker, moral category of ‘namis’. UDK 81 Введение. Проблема создания речевого портрета является частью структурирования языковой личности и представляет собой реализацию ее коммуникативных способностей, совокупностей языковых и речевых умений и навыков, предпочтений на фоне этнических, социальных, возрастных, гендерных признаков в типичной, стандартизированной и противоречивой ситуации речевого поведения, чаще общей для определенной группы людей. Введенный в научный оборот в середине ХХ века М.В. Пановым для характеристики фонетического портрета отдельных личностей термин речевой портрет закрепляется в исследовательском поле и подвергается разной степени обобщения: индивидуальный и коллективный речевой портрет, речевой портрет школьника, студента, современного русского интеллигента, ученого и т.п. С привлечением соответствующих категорий речь идет также о «лингвориторическом портрете» (литературной личности [Ворожбитова: 2000, 127–129]; личности ученого [Дружинина, Ворожбитова: 2005: 39]). В связи с этим актуальным представляется и рассмотрение речевого портрета билингвальной личности, формирующейся и развивающейся в полиэтнической среде, каким является Кабардино-Балкария. Материалы и методы. Материалом статьи послужили результаты социолингвистических исследований, посвященных изучению речевого портрета современной молодежи в условиях полиэтнического региона (на примере Кабардино-Балкарской Республики). В работе использованы следующие методы: описание, наблюдение, интерпретация, свободный ассоциативный эксперимент, метод лингвокультурологического анализа. Обсуждение. Речевой портрет в каждом обществе имеет определенный набор лингвокультурных маркеров, эксплицитных и имплицитных, использование которых детерминировано различными факторами – ситуацией коммуникации, статусом участников общения, их этнической принадлежностью и т.п. Речевой портрет билингвальной личности формируется под влиянием спектра лингвистических и экстралингвистических факторов, среди которых доминирующим, на наш взгляд, является этнокультурный фактор, определяющий национально специфические характеристики человека, следовательно, и вербальные показатели языковых, коммуникативных, лингвокультурных компетенций языковой личности. Так, для билингвальной личности, развивающейся в Кабардино-Балкарии, одним из значимых маркеров речевого портрета является ментальная категория «намыс» как средство оптимизации общения в рамках допустимого и запретного, как совокупность норм и правил поведения личности, как регулятор речевого поведения, подчиняющегося лингвокультурным сценариям с определенными статусными ролями участников коммуникативных интеракций. Обращение к нравственному опыту народа, его уникальному этикету «намыс» как к одной из самых важных когнитивных составляющих адыгской и карачаево-балкарской языковой картин мира («Адыгэ хабзэ» и «Тау адет»), «как к концентрированной форме выражения доминантных ценностей, направленных на поддержание мира и согласия с окружающими людьми, приобретает особую значимость» [Башиева, Геляева: 2011, 47]. Категория «намыс» не имеет однозначного толкования, например: 1) скромность, совесть 2) приличие, 3) почет – в кабардино-черкесском языке [КРС: 1957, 276]; 1) приличие, пристойность / Слово, которое охватывает те качества, которыми должен обладать человек; 2) почет, уважение – в карачаевобалкарском языке [СКЧЯ: 1999, 533]. Можно утверждать, что данная категория репрезентируется лексемами 1) честь; 2) достоинство, 3) гордость, то есть понимается как комплекс нравственно-этических качеств человека. По мнению известного адыгского исследователя Б.Х. Бгажнокова, «намыс – это не просто набор человеческих качеств, которые существуют сами по себе, а качества, которыми должен обладать человек, считающий себя достойным жить в обществе, это обозначение одной из пяти заповедей адыгства – почтительности, вежливости, деликатности, скромности, послушания» [Бгажноков:1999,42]. Лексема «намыс» содержит информацию о морально-нравственных ценностях многих народов, понимается как основа их приоритетных норм и ценностей, сосредоточие нравственного опыта предков, средство самоорганизации и воспитания личности, ее жизненных принципов и целеустановок и т.п. «Намыс» («нэмыс») предопределяет, например, выбор одежды и прически, взгляд человека, степень проявления возможности-невозможности, допустимости-недопустимости действий, в том числе и речевых, в определенной жизненной ситуации, предписывает соблюдение облигаторных норм поведения в отношениях людей по статусно-ролевым признакам, например, поведение младших по отношению к старшими, женщины к мужчине, родителей к детям (сыну, дочери) и т.п., что сопровождается речевыми характеристиками, воплощенными в этикетных формулах. Словом, «намыс» можно рассмотреть как воспитанность в соответствии с обычаями и традициями своего народа, своих предков. «Намыс» также регулирует, например, принципы поведения личности в оценочной координате «хорошо-плохо», 29


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 «правильно-неправильно», «можно-нельзя» и получает оценочную вербализацию в словах «намысыфIэ» – «намысыншэ» (каб.), «намыслы» – «намыссыз» (балк.), репрезентирует специфику ментального мышления языковой личности, ее когнитивное и прагматическое содержание. Так, «абы нэмыс хэлъщ» (каб.), «ол намыслыды» (балк.) – «в нем есть «намыс» (букв.) звучат как визитная карточка добропорядочного человека, как стимул, основа уважения и доверия к личности, как прочная нравственная составляющая человека; и наоборот: «ар нэмысыншэщ» (каб.), «ол намыссызды» (балк.) – «он лишен «намыса» («нэмыса») – «у него нет намыса» – характеризуют человека только с отрицательной стороны, причем речь идет не только о каком-либо одном качестве, а о совокупности характеристик, ибо в структуре «намыс» все взаимосвязано: и честь, и достоинство, и уважение, и почтение, и общение, и т.п. Часто слово «намыс» используется в этикетных формулах благопожелания. Например, говорят «уафэм хуэдэу уи нэмысыр лъагэу» (каб.), «намысынг теппемде болсун» (балк.) – «чтобы твой «намыс» был до небес»; «нэмысыр фи хабзэу» (каб.), «намыслы къарт бол» (балк.) – «чтобы ваш «намыс» был традицией, нормой». Отсутствие у человека в его морально-этической парадигме данной категории приравнивается к несчастью – «нэмысыншэр нэсыпыншэщ» (каб.), «намысы болмагъанны насыбы жокъ» (балк.) – «у кого нет «намыс», у того нет счастья, тот несчастен» (букв.). И хотя традиционная основа «намыс» исторически сложилась давно, эта категория и сегодня является мощным лингвокультурным фактором определения специфики билингвальной личности титульных народов республики. Результаты исследования. Для верификации вышеизложенного обратимся к результатам проведенного нами ассоциативного эксперимента по определению речевого портрета современной молодежи Кабардино-Балкарской Республики (всего в эксперименте приняли участие 160 девушек и юношей). Респондентам необходимо было дать реакции на стимул «нэмыс» (каб.), «намыс» (балк.), выбор которого обусловлен фактором этничности как неотъемлемого компонента (составляющего) речевого портрета исследуемой личности. Стимул «намыс» («нэмыс») ассоциируется у большинства опрошенных со словами Адыгэ хабзэ (каб.) и Тау Адет (балк.), понимаемые как этический нравственный кодекс соответственно кабардинского и балкарского народов, как свод неписаных правил поведения, соблюдение которых является долгом и честью каждого представителя нации. Подобные реакции являются следствием активизации когнитивных процессов в сознании языковой личности, моделирующих определенный образ жизни, специфику восприятия конкретной картины мира при помощи языковых и речевых средств. В сознании билингвальной личности такие ассоциаты представляются транслятором уникальной информации, являются важнейшими репрезентантами национальной языковой картины мира, так как на стратегию речевого поведения билингвальной личности влияет специфика мировосприятия индивида как носителя конкретного языка и культуры и ценностные доминанты, принятые в том или ином социуме, незнание которых может стать источником коммуникативного недопонимания. Стимул «намыс» в представлении современной молодежи является лингвокультурным маркером этнической личности, обязательно соблюдающей признанные ее народом определенные, нередко уникальные принципы. Так, реакции уважение, почтение являются базовыми концептами, в которых исторически закреплены принципы отношения к старшим, родителям; реакции уважение женщины к мужчине, поведение невестки в доме мужа, уважение к родителям мужа относятся к нормам поведения, которые моделируют ролевые функции замужней женщины и определяют ее речевое поведение; реакции не перебивать разговор, не сквернословить, уметь сдержанно выслушать демонстрируют принципы нормативного поведения в вербальном общении, которые рекомендуют соблюдать. Реакции воспитанность, скромность, сдержанность относятся к оценочным категориям, которые характеризуют внешние и внутренние качества человека как его ценностные характеристики; реакции насып (счастье), проявление в семье подчеркивают, что «намыс» сегодня больше сохраняется именно в семье, между близкими людьми, так как в современном интегративном обществе стираются многие культурные границы, а социальное, в том числе и речевое, поведение личности часто имеет координаты более стремительного движения, в котором нравственные составляющие лишь до известной степени сохраняют свою актуальность и востребованность. Однако лингвокультурные маркеры речевого портрета билингвальной личности могут меняться в зависимости от коммуникативной ситуации, межкультурных контактов, что свидетельствует о неоднородности речевого поведения индивида, поскольку оно отражает минимум два культурных кода, проливают свет на специфику репрезентации национально-специфической информации в языковом сознании личности, развивающейся в полилингвальном и поликультурном пространстве. Так, в речевом портрете билингвальной исследуемой личности пересекаются два языка, две культуры, которые оказывают влияние друг на друга. При этом трудно говорить о функциональном равенстве обоих языков – родного (кабардинского/балкарского и русского), поэтому исследование проблемы речевого портрета в обозначенном контексте будет способствовать адекватному восприятию своей/чужой культуры, изучению и пониманию опыта коммуникации. Поэтому стимул намыс в представлении некоторых респондентов ассоциируется с такими словами, как старшее поколение, опыт предков, жили раньше, село, бабушка, дедушка, что подталкивает к мысли о том, что данная нравственная категория в современных условиях уже исчерпала себя и реализуется лишь локально; стимул намыс имел и такие 30


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 реакции, как кабардинцы, балкарцы, Кавказ, горцы, нарты как проявление либо знаний культурного кода народов, либо как исторического факта. Заключение. В целом анализ полученных данных подтвердил, что «намыс» – это моральноэтическая категория, воспринимаемая современной молодежью как синоним воспитанности, высокой нравственности, скромности, сдержанности, достоинства; как специфическое средство проявления этнически уникальных, обязательных норм поведения; как способ моделирования личностного поведения по принципу выбора в контексте бинарных измерений (например, «можно/нельзя»); как оценочная категория вербального и невербального поведения – все это вкупе придает билингвальной личности чувство национальной принадлежности, ощущение сопричастности к своим предкам, необходимости сохранения преемственности поколений. Категория «намыс», будучи национально-культурным феноменом проявления и сохранения человечности, строго предписывает необходимость соблюдения гармоничного сосуществования людей по идеально написанному сценарию, в котором приоритетными (доминирующими) являются уважение, толерантность, тактичность, иерархия в отношениях и не допускает проявления агрессии, несдержанности, вспыльчивости, нетерпимости, неправильности в поведении, сквернословия в речи и т.п. Эта категория отражает не только национально-культурную специфику поведения в определенном социуме, но и является маркером речевого портрета билингвальной личности, развивающейся в полинациональной и поликультурной среде. Данная проблема представляет собой интерес исследования разных научных сообществ, вектор деятельности которых направлен, прежде всего, на изучение многогранности билингвальной (бикультурной) личности как сложного социокультурного феномена, в развитии которого пересекаются время и пространства, прошлое и настоящее, наследие и перспектива, что придает ей характер глобальности и масштабности. Библиография Башиева С.К., Геляева А.И. Место и роль речевого этикета в формировании культуры толерантности // Язык. Словесность. Культура. 2011. № 1. С. 50–60. Бгажноков Б.Х. Адыгская этика. Нальчик: Эль-Фа, 1999. 96 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Дружинина В.В., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры идиостиля как выражение менталитета языковой личности ученого (А.Ф. Лосев): Монография. Сочи: РИО СГУТиКД 2005. 152 с. Кабардинско-русский словарь: 20000 слов / Сост. М.Л. Апажев и др.; под общ. ред. Б. М. Карданова. – М.: Госиздат иностранных и национальных словарей, 1957. 57 с. Толковый словарь карачаево-балкарского языка. В трех томах. Т. II. Нальчик: Издательский центр «ЭЛЬ-ФА», 2002. 1168 с.

31


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Типы языковых лакун в межкультурной коммуникации Борботько Владимир Григорьевич Сочинский государственный университет, Россия 354000 г. Сочи, ул. Советская, 26а доктор филологических наук, профессор E-mail: swolh@yandex.ru Аннотация: В статье рассматриваются внутрисистемные и межсистемные языковые лакуны, проявляющиеся в межкультурной коммуникации, выделяется несколько типов лакун: лексические, предметные, категориальные, концептуальные, а также узуальные лакуны, обусловленные не отсутствием языковых средств, а лингвокультурной нормой общения. Ключевые слова: лакуна, реалия, категория, концепт, перифраза, константа. УДК 81 Types of linguistic lacunae in crosscultural communication Vladimir G. Borbot’ko Sochi State University, Russia 354000 Sochi, Sovietskaya Str., 26a Doctor of Philology, Professor E-mail: swolh@yandex.ru Abstract. The article explores the intrasystem and intersystem lacunae in crosscultural communication and singles out a number of lacunae: lexical, object, categorial, conceptual and usual brought about not by the absence of linguistic means but by the linguocultural communication norms. Keywords: lacuna, realia, category, concept, periphrasis, constant. UDC 81 Введение. Языковая лакуна – это отсутствие некоторой единицы в данном языке, что обычно обнаруживается при сопоставлении языков: в одном языке данный смысл выражен специальной, регулярно воспроизводимой формой, а в другом такой формы нет. Лишь во второй половине минувшего века лакуны в языке были осмыслены в теоретическом плане, но произошло это не сразу. Вначале единицы, не представленные в том или ином языке, рассматривались как некий курьез, как аномалии, вызывающие сожаление. Жюль Марузо, рассуждая о лакунах во французском языке, указал на существование как межъязыковых, так и внутриязыковых лакун [Marouzeau: 1950]. Теоретики перевода обычно говорят лишь о безэквивалентной лексике и об этнокультурных реалиях, не поддающихся прямому переводу [Влахов, Флорин: 1980], но не очень охотно берут на вооружение термин «лакуна» (см.: [Нелюбин: 2003]). Между тем уже в 50-е годы Ж-П.Вине и Ж.Дарбельне, разрабатывая свою концепцию сопоставительной стилистики, писали о взаимной лакунарности французского и английского языков [Vinay, Darbelnet: 1958]. Важный этап в осознании языковых лакун (лексических и категориальных) связан с исследованиями по сравнительной типологии [Гак: 1977]. В ходе лингвокультурных исследований стало очевидным то, что наряду с лексическими лакунами могут быть и лакуны концептуальные, когда в данной лингвокультуре отсутствует то или иное понятие (см.: [Стернин и др.: 2003; Борботько: 2013]). В.Л. Муравьев относит к лакунам «лишь те иноязычные слова (устойчивые словосочетания), которые выражают понятия, не закрепленные в языковой норме данного языка и для передачи которых в этом языке требуются более или менее пространные перифразы – свободные словосочетания, создаваемые на уровне речи» [Муравьев: 1975, 6]. По мнению В.И. Жельвиса, «лакуны больше, чем какое-либо другое явление, характеризуют особенности данного языка в сравнении с другими» [Жельвис: 1977, 142]. Материалы и методы. Основным материалом нашего исследования служат выражения русского и французского языков. Главным методом при описании лингвокультурных лакун является сопоставительно-контрастивный метод, разработанный в типологической лингвистике. При выявлении способов представления смыслов в разных лингвокультурах обращается внимание также на логико-семантический аспект сопоставляемых единиц, что вызывает необходимость дополнить сопоставительную методику трансформационным, концептуальным и категориальным анализом. Описывая различные типы лакун, предпочтительно следовать соссюровской установке: оставаться на почве языка и его считать исходным основанием для изучения всех явлений речевой деятельности. Обсуждение. Прежде всего, обратим внимание на то, что язык может быть лакунарен не только по отношению к другому языку, но и по отношению к самому себе. В таких случаях говорят о внутрисистемных лакунах, что, в частности проявляется в неполноте словоизменительных, 32


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 словообразовательных, антонимических и других парадигм. Так, во французском языке есть несколько десятков глаголов, которые не имеют ряда личных и временных форм. В русском языке примером тому может служить глагол быть, с характерной неполнотой парадигмы в настоящем времени. Из форм его древней парадигмы уцелели только две: есть и суть, причем форма суть ощущается как книжная и фактически тоже перестала употребляться в разговорном языке. По разным причинам те или иные глаголы русского языка имеют неполные парадигмы: затмить, очутиться, победить, убедить, гласить и т.д. В нормальной словообразовательной парадигме французского языка есть специальные наименования для детенышей животных: loup (волк) – louveteau (волчонок), аналогично ourse (медведь) – ourson, lion (лев) – lionceau, но tigre – jeune tigre, т.е. понятие ‘тигренок’ выражается перифразой. В области русского словообразования есть такие примеры лакунарности, как отсутствие антонимических коррелятов для слов старожил, молодожены, высокообразованный, добродушный (при наличии антонимов молодой – старый, высокий – низкий, добро – зло). Ряд французских глаголов действия не имеет соответствующих имен существительных. Например, от глагола fumer (курить) невозможно образовать слово со значением ‘курение’, можно сказать лишь перифразу: action de fumer (действие курения). При наличии антонимичных глаголов ouvrir (открывать) и fermer (закрывать) есть имя действия только для первого глагола: ouverture – открытие, но нет слова закрытие = action de fermer [Marouzeau: 1950, 206]. Все эти примеры иллюстрируют внутрисистемные лакуны – аномалии, которые, по-видимому, есть в любом языке. Появление лакун в межкультурной коммуникации обусловливается разнообразными факторами, среди которых могут быть выделены наиболее существенные. Во-первых, лакуны могут быть обусловлены различиями в отражаемой внеязыковой действительности (различиями в прототипах), отсутствием предметов, реалий в одной из культур, то есть представляют собой предметные лакуны. Во-вторых, лакуны могут быть обусловлены различным членением (идентичной) реальности, то есть различной ее категоризацией, в результате чего в разных языках происходит выделение различных признаков, аспектов, сторон действительности. Следствием этого являются категориальные лакуны. В-третьих, лакуны могут быть обусловлены различиями в осмыслении одних и тех же категориально выделенных сущностей, то есть различной их концептуализацией, которая заключается главным образом в приведении нового к уже известному в данной культуре, в устранении неопределенности через наличные константы, которые становятся основой при разработке содержания понятия, носящей ступенчатый характер. Концептуальные лакуны возникают либо как результат неполного устранения неопределенности, либо как результат смыслового вырождения категориально отмеченных сущностей. Наконец, лакуны образуются в результате различий в лексикализации выделенных сущностей, следствием чего являются собственно лексические лакуны, которые обнаруживаются тогда, когда при наличии понятия (предмета) нет специального отдельного слова для его обозначения. Например, рус. полотенце – лексическая лакуна для французского языка, так как в настоящее время в нем нет специального слова для представления этого предмета. Фр. serviette (f), используемое как его эквивалент, является многозначным словом, обозначающим разные понятия, общей для которых является идея servir (служить), т.е. этот предмет находится в регулярном пользовании, в служении (салфетка, полотенце, портфель, папка, сумочка). Многозначность слова serviette обусловливает неопределенность межъязыкового соответствия. При наличии соответствия между русским словом река и французским rivière (f), в русском отсутствует специальное слово для французского fleuve (m) – ‘крупная река’. Во французском языке нет лексемного коррелята для глагола выбегать, и его значение передается перифразой sortir en courant (выходить бегом). Очевидно, что часть лексических лакун обусловлены самой системой языка, например, в случае отсутствия потенциальных антонимов. Не имеют антонимов французские слова cher (дорогой) и profond (глубокий). Для их выражения используются перифразы peu profond (не очень глубокий) и bon marché (легко продаваемый). В наименованиях лиц по месту жительства тоже наблюдаются лексические лакуны. Так, для французских слов Gaulois – Gauloise в русском языке необходима перифраза: галл – жительница Галлии. Во французском языке нет специального слова для термина россиянин, так как фр. Russe – это и этноним, и житель страны. Межъязыковая лакунарность заявляет о себе не только на лексическом, но и на других уровнях языковой системы. Лакуны могут быть среди фонем. Например, для русского языка лакунарны французские носовые гласные, английские межзубные согласные, в графике представляемые через th, а русские фонемы [ы], [х] – лакуны для француза. На морфологическом уровне обнаруживается множество межъязыковых лакун из сферы грамматических категорий, набор которых специфичен для каждого языка. Для русского языка грамматической лакуной является артикль, выступающий во французском языке в качестве выразителя категорий определенности – неопределенности. Для французского языка лакунарны русские категории падежа и глагольного вида. Зато в русском языке система временно-модальных форм глагола оказывается довольно бедной по сравнению с обширной глагольной парадигмой французского языка, насчитывающей более 80 финитных форм. Категориальные несовпадения, заявляющие о себе на морфологическом уровне, оказываются существенными для понятийного аспекта слов, в изучении которого до сих пор уделяется внимание главным образом концептуальному моменту – способности языка выражать содержание тех или иных понятий. 33


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Но язык, дифференцируя и обобщая факты, попадающие в поле сознания, выступает, прежде всего, как средство категоризации действительности. Категоризацию следует отличать от концептуализации, которая заключается в осмыслении нового через хорошо известное, в представлении заявившего о себе смысла через сочетание уже установившихся категорий, зафиксированных в специальных лексических и грамматических формах. Языковой концептор, версии которого могут принимать форму слова, словосочетания, свободной перифразы и т.д. (см.: [Борботько: 2012, 5]), следует отличать от собственно концепта – того смысла, который попадает в фокус данного концептора. Нелишне отметить, что первичная концептуализация фрагмента смыслового поля всегда осуществляется по отношению к некоторой языковой лакуне – к тому, что уже воспринимается сознанием как нечто специфическое, что попало в фокус сознания, но еще не нашло свое выражение в языке. Наиболее простой способ – это подведение нового смысла под уже существующую категорию, имеющую лексическое воплощение и выступающую как опорный эталон для первичной концептуализации. В повседневной практике такими опорными категориями могут служить слова с самыми общими значениями, когда говорят: там есть такая штука..., или я покажу тебе одну вещь..., дай мне вон то. В научном обиходе аналогично используются такие категориальные слова, как предмет, объект, субъект, действие и другие термины с широким значением для предварительного ознакомления с изучаемой сферой. Локализованные таким образом идеи получают дескриптивную разработку в концепторах, подводящих к образованию специальных лексем – терминов, которые далее могут выступать уже в качестве категориальных слов при дальнейшей концептуализации сущего. Но при каких условиях концепт преобразуется в «категорему»? Эмпирически очевидно то, что концепт должен, прежде всего, получить лаконичное лексическое представление, что отражено в работе Ю. С. Степанова, который считает «собственной» формой концепта термин – слово или словосочетание, тогда как пропозиция, высказывание – это его «несобственные» формы [Степанов: 1997, 28]. То есть, описательный концептор должен быть редуцирован посредством трансформации свертывания до отдельного слова – лексемы или, по крайней мере, до стеммы – регулярного фиксированного словосочетания (см.: [Борботько: 2006, 182]). Ср.: концептор цветок, растущий из-под снега, свертывается в лексему подснежник; концептор дорога с проложенными по ней железными рельсами свертывается в стемму железная дорога. Для того чтобы получить категориальный статус, концептуальное выражение должно обрести генерализованный смысл, то есть стать именем класса, а также войти в систему языковых оппозиций. Например, подснежник – это концептуально любой экземпляр данного цветка, который уже категориально противопоставляется другим весенним цветам (примуле, ветренице, цикламену), железная дорога противопоставляется грунтовой дороге. Лаконичность, обобщенность и оппозитивность придают языковому выражению категориальный статус, в силу чего оно далее может выступать в качестве классификатора – категоремы (или субкатегоремы). Не все концептуальные образования принимают категориальный статус (это исключено для пространных перифразовых дескрипций), как и не все категориальные единицы имеют концептуальный аспект, что совершенно очевидно, например, для грамматических категорий. В то же время, всегда остается возможность конверсии концепта в категорему, а всякая категорема, даже предельно абстрактная, может получить концептуальную интерпретацию посредством метаязыка. При сопоставлении языков наиболее очевидными представляются предметные лакуны, обусловленные различиями в отражаемой внеязыковой реальности, когда реалии, представленные в одном языке, не представлены в другом в силу отсутствия самих реалий в жизни данного социума. К ним относятся географические реалии, в том числе принадлежащие к растительному и животному миру, реалии исторической, культурной, бытовой сферы (специфические предметы быта, питания и т.д.). Для этого типа лакун характерно то, что их восполнение при переводе производится посредством заимствования слова и его переноса с транслитерацией. Так, французский язык заимствовал из русского лакунарные для него samovar, izba, borch, pirojkis, сохраняющие характер экзотизмов, так как эти слова отсылают именно к русской культурной реальности. Аналогично в русском языке предметные лакуны были в разное время заполнены такими французскими словами, как колье, конфетти, папье-маше, кафе, кашне, пальто, бра, драже, жалюзи, претерпевшими разную степень культурной ассимиляции, но полностью не ассимилированные русской грамматикой, в отличие от таких слов, как маска, лимонад, костюм, абажур, манеж. Экзотизмами остаются такие сравнительно недавние заимствования, как фондю (fondue, f – кушанье из плавленого сыра), шале (chalet, m – деревянный дом в горах), кремальера (cremaillère, f – железная дорога с зубчатыми рельсами, предназначенная для крутых подъемов). Отметим для сравнения, что русское слово узкоколейка имеет концептуальный коррелят во французском языке – chemin de fer à voie étroite и поэтому является для него не предметной, а лексической лакуной. Категориальные лакуны, связанные с различным членением действительности, обусловлены тем фактом, что не всякая воспринимаемая или мыслимая сущность выделяется в отдельную понятийную категорию. Это особенно характерно для русской научной терминологии, значительная часть которой заимствована из французского языка: идея, субъект, объект, концепция, фонема, предикация, модальность, аффект, эмоция, менталитет и др. Категориальные лакуны в социальной жизни тоже замещаются заимствованными терминами: дебют, мародер, шантаж, демонстрация и т.д. 34


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 В повседневном общении категориальные лакуны тоже многообразны, их главная черта – выделение смысла, не отмеченного в другом языке, как отдельной категории явлений – отдельной категоремы. Русские понятия, выражаемые словами сутки, кипяток, сверстник, смекалка, представлены во французском языке только концептуально – через концепторы-перифразы, смысл которых часто лишь приблизителен: vingt-quatre heures (двадцать четыре часа), eau bouillante (кипящая вода), personne du meme âge (лицо того же возраста), esprit naturel (≈врожденное остроумие). Русское заречье лакунарно для французского языка, в котором оно может быть представлено перифразой au-delà de la rivière. У французов категоризация приречного пространства производится через понятия rive gauche и rive droite (левый берег – правый берег). Концептуальные лакуны обусловлены разным осмыслением предметов и явлений, а также разной степенью разработанности понятийной категории. Концептуальная лакуна появляется, в частности, при семантическом вырождении слова, которое утратило для носителя языка свой исконный смысл. На внутрисистемном уровне концептуальные лакуны заявляют о себе во фразеологических сращениях, таких как бить баклуши, не видно ни зги, фр. chercher noise (искать ссоры), где слова баклуши, зга, noise непереводимы, так как претерпели абсолютное концептуальное вырождение. Часто бывает так, что данное слово выделяет, дифференцирует сущность, но не поддается содержательной расшифровке. Языковой материал показывает, что для адекватного осмысления дискурса вовсе не обязательно, чтобы абсолютно все компоненты в нем были концептуально наполнены. Так, известные пушкинские строки Ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушаке в целом нормально воспринимаются современным читателем, несмотря на обилие в них концептуальных лакун диахронического порядка. Термины ямщик, облучок, тулуп, кушак получают самоопределение внутри высказывания, достаточное для его первичного осмысления: ямщик – название действующего лица, облучок – то, на чем сидит ямщик, тулуп и кушак – предметы его одежды. Для первичной концептуализации может быть достаточным оперирование на уровне неких метакатегорий, к которым относятся слова, являющиеся концептуально пустыми. Это характерно для терминологии, имеющей смысл только для специалистов. При чтении романов о морских приключениях читателю не мешают концептуально лакунарные для него слова типа форштевень, бейдевинд, грот, брамшкот и т.п. Многие виды растений известны лишь по названиям, но концептуально пусты (например, барвинок, кандык, кипрей, сон-трава), если носитель языка не имел с ними дела. Но наличие названия уже выделяет данный объект в сфере сознания, придавая ему своеобразный категориальный статус и возможность контурной концептуализации: барвинок – некое растение, форштевень – некая часть корабельной оснастки. Заметим, что заимствования категориальных слов остаются по большей части концептуальными лакунами до тех пор, пока они не подвергаются содержательной разработке. Концепт может получить разные степени разработки: от эскизной, схематической, контурной до глубокой и обширной, зафиксированной либо в одной научной работе, либо во множестве научных трудов. Кстати говоря, неправомерно проводить слишком радикальное различие между научными и бытовыми концептами, считая последние лишь «наивными» представлениями. В науке и в философии первые подступы к разработке каждой новой идеи тоже схематичны, наивны, расплывчаты и полны неопределенности. В лингвистике, например, об этом свидетельствует наличие многих определений даже для отнюдь не новых ключевых понятий, таких как ‘язык’, ‘слово’, ‘дискурс’, а также самого термина «концепт». Понятийная категория (категорема) – это величина, константная для данной культуры. Тогда как концепт представляет собой переменную величину, претерпевающую изменения на протяжении всей человеческой жизни. Концепты, относящиеся к одному и тому же объекту, отличаются друг от друга у разных носителей языка, у разных социальных слоев, у разных субкультур и у разных этнических культур. Один и тот же концепт может быть представлен на базе разных категорий. Так, Ламанш в русской лингвокультуре является проливом, в английской – это канал (Chennal), а во французской – море (la mer La Manche). Говорить о концептах культуры как о неких константах возможно, но лишь подразумевая постоянство культурной идентичности данного социума на данном этапе его развития. В частности, в фундаментальных работах Ю.С. Степанова [Степанов: 1997; 2007] продемонстрированы эволюционные ряды национальных (и межкультурных) концептов, которые как раз и свидетельствуют о вариабельности концептов сообразно изменениям мира, человеческого мировоззрения и прогрессу цивилизации. Фундаментом эволюционного ряда является не концепт, а лежащая в его основе категория, которая обладает мощной инерцией и продолжает поддерживать единство данного ряда, несмотря на все инновации в его составляющих на каждой ступени эволюции. Ю.С. Степанов предлагал различать абсолютные и относительные лакуны, понимая под относительными лакунами не отсутствующие в языке, но редко употребляемые выражения [Степанов: 1965, 121]. Однако, если последовательно считать лакуной только то, чего нет в языке, станет ясно, что редко употребляемое слово или выражение – это не лакуна, так как оно все-таки присутствует в системе. Но у Ю.С. Степанова “относительные лакуны” противопоставляются вовсе не “абсолютным”, о чем у него сказано вполне определенно: у французов есть своя излюбленная лексика, наиболее часто ими используемая (так же, как и у русских – своя), но часть слов сравнительно мало употребительна [Степанов: 1965, 35


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 120–121]. То есть речь идет в данном случае не о явлениях системы, а о явлениях коммуникации. Одни элементы широко употребительны, а другие нет. Значит, первые являются узуальными доминантами, вторые же представляют собой узуально второстепенные элементы, без которых часто можно обойтись. Это своего рода коммуникативные маргиналии. В этом плане интересно выявить лакуны, проявляющиеся в общении. Например, русское приветствие Добрый день! находит соответствие в русском и немецком языках: Bonjour! и Guten Tag!, но для английского языка это коммуникативная лакуна, так как потенциально возможное *Good day! совершенно не употребительно. Тогда как английское Good morning! имеет место и в русском (Доброе утро!) и в немецком (Guten Morgen!), но исключено во французском языке. По-видимому, следует выделить особо случаи таких узуальных лакун, обусловленных не системой, а нормой и традицией, когда потенциально так возможно сказать, но это не принято. Заключение. Проведенное описание свидетельствует о несомненной плодотворности использования категории «лакуна» в лингвистическом исследовании, но, разумеется, не претендует на окончательность предложенных решений и разграничений. Библиография: Борботько В.Г. Принципы формирования дискурса. М.: Комкнига, 2006. 286 с. Борботько В.Г. Формы концептуализации идей как ценностей культуры в языковом сознании // Жизнь языка в культуре и социуме–3. Материалы международной научной конференции. М.: Институт языкознания РАН, 2012. С. 5–7. Борботько В.Г. Лакуны и версии в межкультурной коммуникации // Лингвофевраль – 2013. Материалы всероссийской науч. конференции по проблемам филологии и методики преподавания иностранных языков. Сочи: СГУ, 2013. С. 3–5. Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М. Международные отношения, 1980. 342 с. Гак В.Г. Сравнительная типология французского и русского языков. Л.: Просвещение, 1977. 300 с. Жельвис В.И. К вопросу о характере русских и английских лакун // Национально-культурная специфика речевого поведения. М.: Наука, 1977. С. 136–146. Муравьев В.С. Лексические лакуны (на материале лексики французского и русского языков). Владимир: ВГПИ, 1975. 96 с. Нелюбин Л.Л. Толковый переводческий словарь. М.: Флинта: Наука, 2003. 318 с. Степанов Ю. Французская стилистика. М.: Высшая школа, 1965. 355 с. Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. Опыт исследования. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. 824 с. Степанов Ю.С. Концепты. Тонкая пленка цивилизации. М: Языки славянских культур, 2007. 248с. Стернин И.А., Попова З.Д., Стернина М.А. Лакуны и концепты // Лакуны в языке и речи. Благовещенск, 2003. С. 205–223. Marouzeau J. Aspects du français. Paris, 1950. 213 p. Vinay J.-P., Darbelnet J. Stylistique comparée du français et de l’anglais. Paris, 1958. 331 p.

36


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Оценочность в медийном политическом дискурсе Бушев Александр Борисович Тверской государственный университет, Россия 170000 г. Тверь, просп. Чайковского, 22 доктор филологических наук, профессор E-mail: alex.bouchev@list.ru Аннотация. Работа посвящается анализу глобального масс-медийного политического дискурса (в частности, такой его формы, как дискурс политического протеста). При анализе материалов наше внимание привлекают стереотипы, оценочность, политическая (не)корректность в дискурсе политического протеста, эвфемизация, перифразирование, ограничение концептуального репертуара глобального медийного политического дискурса. Ключевые слова: масс-медиа, дискурс, политическая лингвистика, оценочноть. УДК 81 Assessment in political mass media discourse Alexandre B. Boushev Tver State University, Russia 170000 Tver, Tchaikovsky Avenue, 22 Doctor of Philology, Professor E-mail: alex.bouchev@list.ru Abstract. The paper deals with global mass media political discourse paying particular attention to its subtype of political protest. The analysis focuses on stereotypes, assessment, political (non)correctness in the discourseof political protest as well as on euphemisms, periphrases, limitation of the conceptual repertoire of the global political mass media discourse. Key words: mass media, discourse, political linguistics, assessment. UDK 81 Введение. Как мы уже отмечали в своих публикациях (напр.: [Бушев: 2013]), любой социальнополитический (идеологический) дискурс чрезвычайно широко использует штампы, клише, речевые стереотипии, эвфемизмы, избитые метафоры и эпитеты, языковые оценочные коннотации, неясность терминов, перенасыщенность (включаемую нами в семантико-синтаксическое явление сверхсатиации), определенные риторические приемы. В исследовании языкового конструирования социальных представлений нас особенно привлекают два момента: 1) изучение автоматизмов выражения – клише, штампов, стандартов стиля и жанра; 2) сознательное «риторическое» переименовывание и формирование другого отношения (тоже массового, тоже стандартного), основные языковые тактики дезинформации и пропаганды. Сюда же – на более высоком уровне – риторическом – относятся стратегии управления корпоративным имиджем, согласованность паблик рилейшнз, опора на авторитеты, автоматизация и деавтоматизация в масс-медиа и имиджелогии. Во многих современных трудах о СМИ практически не рассмотрен дискурс СМИ: проблематика, язык, особенности представления дискурса, теории повестки дня, развития новости. Какие новости представляют СМИ, каким языком они говорят? Как конструируются смыслы? В то же время зарубежный учебник «Медиа. Введение» [Медиа: 2005] уже после обсуждения самих медиа предлагает нам обсуждение дискурсивного конструирования таких вопросов, как социальный класс, гендер, сексуальность, раса, этничность, молодежь и молодежность, национальность, привилегированность, инвалиды, спорт, парламентская политика и цензура и т.д. Только дешифровка языковых знаков, привязка означаемого к означающему заставит нас говорить о глобалистском и маргинальном дискурсе, о навязывании точки зрения, об отражении социума и социоконструктивистской нормализаторской функции дискурса СМИ. Материалы и методы. Материалом данного исследования выступил общественно-политический дискурс глобальных масс-медиа, преимущественно аудиовизуальных (новостные программы BBC World), ряда региональных (Euronews, Bloomberg Europe, France 24, OРТ), а также электронные версии печатных СМИ (International New York Times, Washington Post, Guardian, Известия, Независимая газета, МК) за последние пять лет. Предметом исследования выступили языковые особенности дискурса. Основным методом анализа является дискурс-анализ. Дискурсивные исследования уже дано не понимаются столь узко – в том значении, как их понимал З. Харрис, для которого дискурс являл собой цепочку слов и предложений, которую автор анализировал при помощи методов структурной лингвистики. Дискурс-анализ уже и не анализ ментальных схем, используемых людьми при понимании текста (работы 37


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Т. ван Дейка 80-х годов). Дискурс – это сложная система иерархии знаний, включающая, кроме текста, еще и экстралингвистические феномены разного рода (знания о мире, мнения, цели, установки, идеологию, властные отношения). Иными словами, дискурс-анализ – это интерпретация текста в конкретных исторических обстоятельствах, в конкретной культуре, в конкретных условиях (в связи с анализом политического дискурса в лингвориторической парадигме см., напр.: [Ворожбитова: 2000, 52–68, 78–88, 173– 251; Кегеян, Ворожбитова: 2011; Протуренко, Ворожбитова: 2012]). Истоки дискурс-анализа общеизвестны: лингвистика, марксизм, психоанализ. В основании теории дискурса находятся и семиотика, и социолингвистика, и коммуникативистика, и политология. Ее история представлена такими именами, как А. Грамши, Л. Альтюссер, М. Фуко, М. Бахтин, Ж. Делез. В разработке теории дискурса значим вклад Т. ван Дейка, П. Рикера, Я. Торфинга, Р. Барта, Ж. Деррида, Ю. Кристевой, Ю. Хабермаса, Ж. Бодрийяра, С. Бенхабиб, Ф. Бенетона, Н. Фэркло. Именно осмысление роли языка в социальной жизни заставляет говорить о методологии дискурс-анализа. Речь идет о выявлении социокультурных предпосылок речевой деятельности, заставляющей нас говорить о той или иной степени ангажированности адресанта. Среди истоков дискурсных исследований – работы французских структуралистов (К. Бремон, Ж. Женнет, Ю. Кристева, Ц. Тодоров) и исследователей дискурса (М. Фуко, А. Греймас, П. Серио, М. Пеше, Р. Барт, Ж. Деррида, Ф. Растье), северо-американские структуралистские истоки теории дискурса (З. Харрис), которые приводят к постструктуралистскому исследованию дискурса. Иными словами, дискурсивные исследования проделали путь от прикладной лингвистики к политике и культуре. Итак, дискурс-анализ представляет собой такую технику интерпретации, которая бы выявляла социокультурные, идеологические, политические, религиозные и прочие предпосылки организации высказывания. Дискурс-анализ в поиске своей методологии затрагивает такие фундаментальные вопросы, как соотношение философии, антропологии и социологии познания, формирование категорий социальной перцепции. Показательно, что дискурс-исследования не пренебрегают теориями, возникшими в русле смежных дисциплин, что являет собой лишнее свидетельство междисциплинарности анализа дискурса. Обсуждение. Отметим следующие показательные стереотипы: Стереотипы представления стран третьего мира: dangerous conditions prevail. Стереотипы европолитики: Mrs. Merkel is Miss Austerity for Greeks. She gives the feeling .I’ll fix the crisis. Стереотипы представлений экономических рычагов в неокейнсианской модели: to raise spending, tough cuts, additional help for flagging economies. Вообще в этом контексте важна дешифровка таких иносказаний, как austerity, bailout, recession. Стереотипы представлений терроризма: suicide attack, devastating attack, cowardly perpetrators, masterminds of a broader network, the export of violence. Cтереотипы демонизации режимов: unequivocally confirm, beyond doubt оopposition orchestrated the attack. Нельзя в связи с вышеуказанным не обратиться к позиции тех исследователей, которые идут к дискурсу от языка (см., напр.: [Язык и дискурс СМИ: 2008]). Рассмотрим, например, дискурс политического протеста. Политический протест – это проявление негативного отношения к политической системе в целом, к отдельным ее элементам, нормам, ценностям. Основной теорией политического протеста является теория депривации. При описании политического протеста явственны эвфемизации и стереотипы. Показательна сама номинация события: протесты или беспорядки, вооруженные столкновения. Характерна стигматизация участников беспорядков: банды, мародеры или повстанцы, недовольные, демонстранты, отбросы общества или недопривилегированные слои, отвергнутые, униженные и оскорбленные, бездельники, подстрекатели. Показательны сами названия движений разными сторонами: radical political movement, justice movement, mass protests, civil unrest, riots, occupy the Wall Street, Occupy the Parliament. Нами затрагивались вопросы языка масс-медиа: стереотипий, высокой пафосной лексики, аксиологической лексики («звери», «недочеловеки», «наймиты»), повторов (“terrorism”), эвфемизмов («принять меры», «peace enforcement operations”, “hostilities”, “anti-terrorist campaign”,“гуманитарное вмешательство», “ограниченный контингент») и перифраз («колыбель революции»). Это значимые риторические приемы в создании публицистического текста – и соответственно шаги по его декодированию, семантизации и распредмечиванию. Сюда же относится сложность дефинитивности терминов, банальность метафоризации. Аксиологическая лексика. Многое из вышеуказанного связано с оценочностью в языке. Исследования вербальных путей представления стереотипов смыкаются с исследованиями интеллектуальноинформативной и прагматической функции языка, исследованиями выражения в языке информации второго рода – проявлениями эмотивной, волюнтативной, апеллятивной, контакто-устанавливающей и эстетической функций языка с выражением субъективного отношения говорящего к предмету высказывания, собеседнику и ситуации общения. Показательна в медийном дискурсе семантическая иррадиация: присутствие хотя бы одного эмоционального слова придает эмоциональность всему высказыванию. 38


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Итак, существенен эмоциональный компонент значения, узуальный или окказиональный. Слово выражает эмоцию или чувство, но не называет их. Это и не слово, эмоциональность которого зависит от ассоциаций и реакций, связанных с денотатом. Оценочный компонент значения – выражение словом положительного или отрицательного суждения о том, что оно называет, т.е. одобрение или неодобрение. Оценочная лексика характерна для описания общественной жизни и политических событий и нередко использует разные виды переносных значений, в то время как прямые значения нейтральны. Место оценочных коннотаций в разных функциональных стилях различно. Они часто встречаются в ораторской речи и совсем не приняты в научной или официально-деловой речи. Здесь оценка должна быть эксплицитно указана с помощью объективных показателей. Слово может обладать экспрессивным компонентом значения, если своей образностью или каким-нибудь другим способом подчеркивает, усиливает то, что называется в этом же слове или в других. Выделяется увеличительная (all, ever, even, quite, really, absolutely, so) и образная экспрессивность. Отметим, что оценочность – характерное свойство общественно-политического дискурса в условиях разных политических режимов. Оценим роль аксиологических эпитетов: надежный/ прочный фундамент; конструктивное решение; весомый вклад; уникальный опыт; впечатляющий успех; мощный экономический подъем; грамотная/ взвешенная политика; взвешенное и мудрое поведение; самая либеральная политика. Аналогично в глобальном медийном дискурсе: escalating pressure; bloody; fled; refugee camps; militants; anger; audacious attack; transition to democracy; to end the civil war; brutal killing; shocked; savage attack. Показательны и негативные оценки: Просто хочется сказать, что нельзя же так беспардонно плодить пошлость и невежество. Это абсурд, дикость. Это свинство, цинизм. Негативные коннотации характерны для различных частей речи: надул, переплюнуть, горластый, наглый, хапнули, беспардонный… Посмотрим на эти языковые знаки: грубоватые, глумливые с агрессивным позывом люмпены; незыблемый, нерушимый; буржуазная мораль; подНАТОрели в дипломатии; страстишка, жуткий; бум, безумие, доканать; частник; развал, беспредел, тусовка; Иуда, Ходынка, Чичиков; Миро-приятие; Диалог ПРО это, очнитесь от гипноза; героин нашего времени. Показательна языковая игра с этими языковыми знаками: Заявление Христа народу; Не скудеет рука сдающего; греф-фрукт; брехлама; осетенеть; словоние; трепортер; ЕЭГнутые; смехдержава; сезон вождей; пресс-лакей; дуривестник; перепостмодернизм; каюк-компания; замкадыш; рынок избирательных услуг; попал под тандем; подложить амфору; голодообразующее предприятие; мичеть (так назвала мечеть известная актриса в своем сетевом дневнике). С автоматизацией сближаются представления о словесном камуфляже цинизма в политическом дискурсе, процессах эвфемизации и перифразирования, смысловых акцентах, активно затрагивающих публицистическую риторику. Показательны работы, демонстрирующие относительность номинации в политическом дискурсе (например, левые, правые, кейнсианцы, монетаристы, либералы). Это стало трюизмом. Изучаются ли исследователями либеральные взгляды, правые убеждения, демократические ценности, показательна относительность номинации в политическом дискурсе и групповой характер политической оценочности. В этом заключается смысловая неопределенность политической коммуникации. Говорят даже о феномене идеологической полисемии. Идеологические коннотации обусловлены антагонистичностью политического поля, характеризующейся семантической оппозицией политического дискурса «свой-чужой» или «друг-враг». Заинтересованность участников в семантической неопределенности дает прагматические дивиденды. Так, например, все участники общественно-политического российского дискурса используют рыночную, патриотическую риторику. Сама суть публичности политической деятельности заключается в оказании воздействия и побуждения к действию. Поэтому происходит постоянное жонглирование терминами и аргументами. Смысловая неопределенность приглушает неблагоприятную информацию, замалчивает персональную ответственность. Показательна стереотипность создаваемых текстов. Spying, torturing, arresting, putting people in jail. We are on the side of the Syrian people. We see sectarian divide, tribal divide…They gave to arm the opposition group. We are to iImpose a no-fly zone. Тексты эти изобилуют клише:to back the regime, to provide support shipment, material supply for the rebels; lift arms embargo; harm peace proposals; fall into the hands of extremists; an example of double standards; arms race; offensive ;clamp down, lured, triggered; a soldier is hacked to death; eminent threat; plot; suspects radical views; utterly unbelievable; shocking brutality; riots; fatal police shooting; shot a man; deprivation; random attack on vehicles; calm the situation; a lone wolf attack. Итак, семантика, толкование терминов оставляют возможность наполнения явления своими смыслами. Стереотипы представляют собой мощнейшее средство манипулирования сознанием отдельных индивидов, групп и масс в политике. Пропедевтикой применения таких методов интерпретации служит анализ «нехудожественных текстов с художественным заданием», т.е. анализ публицистики. Она более прозрачна относительно риторического воплощения замысла: явны средства создания стереотипов, построения смыслов «свойчужой», аксиологическая семантика создается при помощи выдвижения элементов. Клише, метафоры 39


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 позволяют создать стереотипную картину. Это выводит исследователя дискурса к вопросу о том, чем полезны и чем вредны стереотипы. Обратим внимание на основные концепты публицистики. Независимо от партийно-групповой принадлежности, они следующие: власть, политика, демократия, стабильность, единство, прогресс, интересы государства, простой народ, в интересах народа, кризис и т.д. Индивидуация – одна из герменевтических техник, усмотрение феномена, подлежащего осознанию: « Что передо мной? Что я понимаю?» Частной стороной техники является жанроопределение, усмотрение тематики и иной специфики текстов. Наращивание дополнительных смыслов, порой неявно присутствующих в тексте, не представленных прямыми средствами номинации, – удел деятельности, названной герменевтика. Приведем пример. Возникла необходимость посмотреть информацию о Запретном городе и терракотовых воинах – мы обратились к БСЭ 1973 года. В статье «Китай» такой информации нет. Есть пространные справки, изобилующие штампами социологизаторского подхода – история рабства, классовые противоречия, обострившаяся политическая борьба, крестьянские войны, превращение Китая в полуколонию, революционно-демократическое движение, военно-экономическая отсталость, США крепили свои позиции в Китае, домогательство западных держав, ухудшающееся положение крестьянских масс, деревенская беднота, батраки; клика милитаристов, предательская политика, обострение противоречий; идеи марксизма, видная роль в распространении марксизма, Коминтерн, рабоче-крестьянское движение, гоминьдановские власти обрушились на трудящихся с репрессиями, КПК, все более усиливающаяся деятельность феодально-компрадорских элементов, сговорившись с империалистами, чанкайшисты усилили репрессии против патриотических сил китайского народа, клика Чан Кай-Ши бежала на Тайвань, многолетняя революционная борьба китайского народа против иностранных и китайских угнетателей завершилась победой, что явилось существенным вкладом китайского народа в борьбе коммунистических и других прогрессивных сил всего мира за ускорение исторического прогресса и продвижения вперед к победе социализма. Что стоит за речевыми штампами? Отчет своему ходу небуквального понимания волен дать каждый читатель. Очевидно, что описание протеста зависит от политической позиции интерпретатора. При обсуждении дискурса политического протеста играет роль уровень вовлеченности актора в политический процесс. Незначительный протест может проявляться критической оценкой в кулуарах, на кухне. Выделяют репертуар протеста – эмотивный, конативный (санкционированные и несанкционированные действия), когнитивный (вербальный). Выделяются конвенциональные формы протеста (со своими характерными допустимыми формами поведения, например, критика) и неконвенциональные формы протеста. Известны представления о политической корректности как когнитивном и языковом механизме с целью скрыть любое неравенство, закамуфлированное за эвфемизмом. Политкорректность проявляется в следующих сферах: пол, религия, цвет кожи, физические недостатки, умственные недостатки, имущественное неравенство и т.д. Политической корректности посвящены недавние диссертационные исследования Ю.Л. Гумановой, А.В. Остроух, М.Ю. Палажченко, В.В. Панина. Заключение. Таким образом, при анализе материалов дискурса политического протеста как формы медийного политического дискурса наше внимание привлекают стереотипы, оценочность, политическая (не)корректность в дискурсе политического протеста, эвфемизация, перифразирование, ограничение концептуального репертуара в глобальном медийном политическом дискурсе. Библиография Бушев А. Б. Герменевтика актуального дискурса мультимедийной журналистики: погромы в Лондоне 2011 года // Филологические науки в МГИМО: Сборник науч. трудов. № 50 (65) / Отв. редактор Г.И. Гладков. М.: МГИМО(У) МИД России, 2013. С. 152–166. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Медиа. Введение / Под редакцией А. Бригза и П. Колби. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2005. 550 с. Протуренко В.И., Ворожбитова А.А. Советская аргументативная модель в передовых статьях газеты «Правда» периода Великой Отечественной войны: монография. – Сочи: РИЦ ФГБОУ ВПО «СГУ», 2012. 140 с. Язык и дискурс СМИ / Под ред. М. Н. Володиной. М.: МГУ, 2008. 580 с.

40


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Образ дома в романе Скотта Момадэя «Дом, из рассвета сотворенный»: когнитивно-культурологический аспект Волкова Светлана Владимировна Херсонский государственный университет, Украина 73027 г. Херсон, ул. Рабочая 76-А, кв. 78 кандидат филологических наук, доцент E-mail: volkovasvetlana@yandex.ru Аннотация. В статье с позиции когнитивно-культурологического подхода рассматриваются концептуальные ипостаси художественного образа Дом в романе Скотта Момадэя «Дом, из рассвета сотворенный». Основопологающим концептом художественного образа Дом выделен концепт ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ, который объективируется лингвостилистическими средствами создания авторско-мифолорного образа Дома. Ключевые слова: когнитивно-культурологический, концептуальная ипостась, художественный образ, авторско-мифолорный образ. УДК 811.8:398.2:81’42 House image in Scott Momaday’s novel “House made of dawn”: Cognitive cultural aspect Svitlana V. Volkova Kherson State University, Ukraine 73027 Kherson, Rabochaya Str. 76-A, Fl.78 Candidate of Philology, Associate Professor E-mail: volkovasvetlana@yandex.ru Abstract. The article focuses on cognitive cultural aspect of investigating the conceptual dimensions of House belletristic image in Scott Momaday’s novel House Made of Dawn. The basic concept of the belletristic HOUSE image is found to be HARMONY BETWEEN HUMAN BEING AND NATURE verbalized by linguistic stylistic devices forming an author’s mytholoric House image. Key words: cognitive cultural aspect, conceptual dimension, belletristic image, author’s mytholoric image UDC 811.8:398.2:81’42 Когда сойдутся вершины наших небес, Мой дом обретет крышу. (Поль Элюар) Введение. Дом является важным феноменом общечеловеческой культуры и разных цивилизаций, без осмысления которого невозможно познание сущности жизни людей на конкретном этапе их развития. Дом обеспечивает защиту, безопасность, комфорт, уют, выражает индивидуальность владельца. Дом выступает объектом изучения археологии, архитектуры, этнографии, культурологии, религии, философии и многих других дисциплин, каждая из которых формирует его рабочее определение для научного описания этого феномена. Идея дома, концепт дома обращали внимание исследователей как объект анализа и как средство интерпретации других важных концептов. Так, Ю.С. Степанов, вслед за М. Хайдеггером, определяет язык как «дом бытия духа». В лингвистике концепты рассматриваются преимущественно в рамках когнитивной лингвистики. В диссертационных работах концепт ДОМ рассматривался для описания художественной картины мира в произведениях В. Вульф (С.М. Богатова), М. Цветаевой (О.А. Фещенко), Л. Толстого (О.В. Ланская). На современном этапе когнитивная лингвистика переживает конвергентные и дивергентные процессы. Лингвокогнитивистика интегрируется с такими дисциплинами, как теория искусственного интеллекта (М. Минский), традиционная поэтика (А.Н. Веселовский, В.В. Виноградов, В.Н. Жирмунский, А.А. Потебня). Вместе с тем в когнитивиной лингвистике выделяются специфические отрасли, среди которых особое место занимает концептология (А.Д. Белова, С.Г. Воркачев, С.А. Жаботинская, В.И. Карасик, Т.В. Радзиевская, И.С. Шевченко и др.) и когнитивная поэтика (Л.И. Белехова, О.П. Воробьева, Р. Гибс, Дж. Лакофф, П. Стоквел и др.). Материалы и методы. Данное исследование, материалом которого послужил роман Скотта Момадэя «Дом, из рассвета сотворенный», проводится в рамках нового направления в культурологии – когнитивной культурологии. Обсуждение. Когнитивный подход к изучению этнокультурных явлений предполагает описание языковых структур как воплощения когнитивного строя культуры (Е.Я. Режабек, С.Х. Ляпин, Е.М. Кова41


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ленко), когнитивного содержания языка через выявление этнокультурных особенностей традиционных образов, воплощенных в различных лингвокультурах. Концептуальный анализ в когнитивной культурологии, направленный на реконструкцию этнокультурных концептов, позволяет получить новые знания о формировании национальной картины мира, ценностных приоритетах, способах восприятия и понимания окружающего мира. В русле когнитивной культурологии концепт определяется как единица структурированного и неструктурированного знания, образующего когнитивность отдельного человека и культуры в целом, а сама культура возникает «из взаимодействия сознания с внешним миром» [Радзієвська: 2003, 270]. Отметим, что с позиций лингвориторической парадигмы концепт, будучи медиатором когнитивной, коммуникативной, эмоционально-экспрессивной функций языка, синтезированных в его трансцедентной риторической функции, выступает в структуре языковой личности как триединое мыслеречевое образование: одной стороной он «опирается» на ассоциативно-вербальную сеть, другой – на тезаурус; обе грани, коннотативно спаянные субъективной значимостью концепта, «выходят» на мотивационный уровень языковой личности, в ее прагматикон. [Ворожбитова: 2000, 40–41]. При этом культурные концепты, выступающие в роли внешних топосов ценностных суждений, и отношения между ними, т.е. внутренние топосы (риторические «общие места») образуют систему и структуру лингвориторической картины мира [Там же, 40]. (См. также работы Сочинской лингвориторической школы, посвященные традиционному концепту «Курорт Сочи» [Зубцов, Ворожбитова: 2008] и концепту-инновату «Олимпиада “Сочи-2014”» [Ворожбитова, Пермякова: 2013]; в сопоставительном аспекте – лингвокультурным концептам «Богатство» [Зубарев 2009] и «Успех» [Берсенева, Ворожбитова: 2013]). С позиции когнитивной культурологии мы рассматриваем концепт как многослойное образование, представляющее собой: 1) психолингвистический конструкт, отражающий ментальность, «дух народа», что определяет его антропоцентричность; 2) ментальный артефакт, аккумулирующий мировосприятие и мироощущение народа; 3) этнолингвистический конструкт, объективирующий определенный культурный код, реализуемый в художественных образах. В современной лингвистической науке существуют различные подходы к определению понятий «образ», «поэтический образ» и «словесный поэтический образ». Так, Л.И. Белехова определяет «образ» как конкретно-ощутимую, чувственно-наглядную данность [Белехова: 2011, 352], «поэтический образ» как выражение идеи, обобщенного содержания стихотворного текста и «словесный поэтический образ» как воплощение образа, идеи и содержания в речевой форме [Там же]. В центре нашего исследования находится художественный образ (ХО), который мы определяем как кумулятивный образ, рассредоточенный по всей ткани художественного произведения и аккумулируемый путем исследования различных форм его проявления. Формами проявления этого образа являются композиционно-речевые формы повествования (описания пейзажа, авторские отступления и комментарии) и лингвостилистические средства, характеризующие внутренний и внешний мир образа персонажа. Описание отношения образа персонажа к дому как своему и чужому пространству, воплощение взаимоотношений с окружающим его миром, т.е. местом в социуме, представляют голографическое описание [Воробьева: 2010, 50] образа Дома в системе его ассоциативных связей как с внутренним и внешним миром, так и с разными мирами (физическим, духовным и социальным). В русле когнитивной культурологии художественный образ Дома понимается нами как многомерная величина, разновекторное образование. Этот этнокультурный ментальный конструкт инкорпорирует знания о мифологии автохтонного социума, специфику его мировосприятия и языковые средства их воплощения. Алгоритм моделирования этого образа представляется возможным через реконструкцию его концептуальных ипостасей и описания механизмов его построения при помощи лингвостилистических средств. Основополагающим концептом в романе Скотта Момадэя предстает концепт ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ. В современной лингвистической науке концепт ГАРМОНИЯ рассматривался как вербализованная лексическими единицами совокупность определенным образом организованных знаний и представлений говорящих о гармоничности [Лунева: 2006]. В романе Скотта Момадэя «Дом, из рассвета сотворенный» концепт ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ реализуется в художественном образе Дом, который представлен в трех ипостасях: физической – внешний мир, духовной – внутренний мир, пограничной – связь внешнего и внутреннего мира персонажа. Поэтому мы идентифицируем образ Дома как жилище, образ Дома как символ гармонии, Дом как связь внутреннего и внешнего миров образа персонажа. Так, интерпретативно-текстовый анализ фрагмента романа позволяет судить о воплощении концепта ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ в образе Дома как жилища: Higher on the land, where a great slab of white rock protruded from the mountain, he saw the eagle-hunt house; he headed for it. The house was a small tower of stone, built around a pit, hollow and open at the top. В создании художественного образа Дома как жилища, что объективирует внешний мир персонажного образа, автор придерживается принципа круговых форм, что в мифологии американских индейцев вербализировано посредством графического изображения Колеса Медиссы, где по кругу соединены четыре пункта (север – восток – юг – запад). В приведенном фрагменте лексемы mountain, eagle, hunt имплицируют этнокультурные смыслы, связанные с доминирующими в культуре этноса понятиями. Охота для коренного населения всегда была 42  


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 первостепенным занятием. Поэтому автор включает в ход основного повествования описание дома охотника на орлов, к которому и направляется герой, чтобы отдохнуть, набраться сил и энергии. Орел в америндской мифологии – священная птица, символизирующая Великий Дух, так как летает выше других птиц, а значит, ближе всех находится к Великому Духу. В образе Дома как жилища соединены следующие признаки: место нахождения, т.е. локус – находится высоко в горах (чем выше, тем ближе к Великому Духу); форма – маленькая каменная башня, построенная вокруг впадины, с открытой к небу вершиной; сакральность – сооружение для защиты от диких животных, место для молитвы и ночлега охотников. Другими словами, в образе Дома как жилища находят рефлексию ценностные ориентации главного героя, т.е. любовь к природе, желание проявить свои охотничьи навыки и быть принятым в Общество Охотников. Герой попадает в это «укрытие», чтобы подумать о смысле жизни, чтобы через отверстие в вершине этой башни обратиться к Создателю. Герою хорошо и комфортно в этом внешнем мире, что вербализирует концепт ГАРМОНИИ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ. Дальнейшее осмысление обозначенного концепта происходит через изображение внутреннего мира персонажа, что реализуется в образе-символе Дом Солнца. Этот образ рассредоточен по всему тексту. В каждой из четырех частей романа автор, используя эффект обратной перспективы, вводит фрагменты, возвращающие героя к тому месту, где восходит Солнце, интертекстуально связывает в единую сеть мифолорные (т.е. мифилогические и фольклорные) и собственно авторские описания этого дома. Таким способом формируется авторско-мифолорный художественный образ Дом Солнца, в котором символически реализуется концепт ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ. Авторско-мифолорный образ формируется путем трансдукции, что включает в себя ряд операций: наслоение мифолорных номинаций в процессе создания авторского образа, заимствование новообразом мифолорных значений, разрушение общепринятых значений, синтез этнокультурных знаний, сосуществование старой и новой формы, функционирование старой формы в новом значении. Солнце всегда имело большое этнокультурное значение для индейцев Северной Америки. Многие племена называли его Дедушкой Солнцем [Bryant Page: 1991, 142]. В среде автохтонного населения бытует фраза «смотри в сторону Солнца и ты не увидишь тени», что поэтично отражает их мировоззрение. Скотт Момадэй, создавая этот художественный образ, ставший мифолорным символом для америндов, сохраняет мифолорные номинации, характеризующие этот образ, и в то же время вводит в этот образ новые поэтические краски. Так, в прологе к роману художественный образ Дом Солнца вербализируется прямыми номинациями: “There was a house made of dawn. It was made of pollen and of rain, and the land was very old and everlasting. There were many colors on the hills, and the plain was bright with different-colored clays and sands. Red and blue and spotted horses grazed in the plain, and there was a dark wilderness on the mountains beyond. The land was still and strong. It was beautiful all around.”. Актуализаторами концепта ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ здесь выступают следующие лексемы: рассвет (знак места и времени), дождь (знак чистоты и свежести), многоцветие красок (знак душевного спокойствия). Свидетельством дальнейшего осмысления исследуемого концепта служит вплетенная в ткань произведения песня, в которой мифолорный образ Дом Солнца трансдуцирован в авторско-мифолорный образ способом введения иносказаний (mail rain, female rain) и параболических описаний (evening light, dark mist): House made of dawn, / House made of evening light, / House made of dark cloud, House made of male rain, / House made of dark mist, / House made of female rain, / House made of pollen, / House made of grasshoppers, / Dark cloud is at the door. <...> … Happily may I walk. / Being as it used to be long ago, may I walk. / May it be beautiful before me, / May it be beautiful behind me, / May it be beautiful below me, / May it be beautiful above me, / May it be beautiful all around me, / In beauty it is finished. Внутренний мир главного героя, аккумулируемый в авторско-мифолорном образе Дом Солнца, также представляет собой цикличное единство, что эксплицируется предложными сочетаниями в тексте: перед (before), за (behind), под (below), над (above), вокруг (all around). И все это гармонично связано, заключено в некий круг, чтобы сохранить красоту природы и души человека в едином пространстве. В последней, четвертой, части романа главный герой вспоминает то, чему учил его дедушка Франсиско, пытаясь передать мировосприятие и мироощущение, свойственное америндам: “He made them stand just there, above the point of the low white rock, facing east. They could see the black mesa looming on the first light, and he told them there was the house of the sun. They must learn the whole contour of the black mesa. They must know it as they knew the shape of their hands, always and by heart. The sun rose up on the black mesa at a different place each day. It began there, at a point on the central slope, standing still for the solstice, and ranged all the days southward across the rise and fall of the long plateau, drawing closer by the measure of mornings and moons to the lee, and black again. They must know the long journey of the sun on the black mesa, how it rode in the seasons and the years, and they must live according to the sun appearing, for only then could they reckon where they were, where all things were, in time.”. Построение авторско-мифолорного образа Дома Солнца происходит с помощью локусных номинаций (east, black mesa, central slope, long plateau), лексических оппозиций (white rock, black mesa), повторов (black mesa), параллельных структур с модальным предикатом (They must learn, They must know, they must live). Ключевой лексемой здесь является 43


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 black mesa (черная меса). Черная меса – столовая гора, холм с плоской вершиной. Столовые горы распространены на западе США, на таких вершинах индейцы строили свои жилища, чтобы быть ближе к Дому Солнца. Индейцы живут по солнцу, поэтому в своих учениях Франсиско, как носитель народных традиций и знаний, учит новое поколение любить природу, акцентируя внимание на том, что надо знать форму горы, с которой солнце начинает и заканчивает свой дневной путь, как форму своих рук. Перед нами многослойная, исполненная поэзии ткань из воспоминаний детства, пейзажей, лиц, ощущений, лирических монологов, исторических экскурсов, легенд. Деление книги на четыре части, в каждой из которых доминирует тот или иной поэтический голос, рассказчик и лейтмотив, основано не только на параллелизме или контрастности судеб героев, а также на традициях народных мифологических повествований. При этом соблюдается принцип четырехкратного повтора, магии числа 4. В нем – символ единства четырех сторон света, а значит, и всего мира в целом. Заключение. Проведенное нами исследование позволяет сформулировать следующие выводы: концептуальные ипостаси художественного образва Дом рассматривались в работе с позиции когнитивнокультурологического подхода, что входит в систему комплексного, когнитивно-лингвистического, лингвокультурного и этнолингвистического, анализа. Такой комплексный подход к интерпретации художественного текста сквозь призму фольклорного и мифологического наследия этноса открывает путь к развитию нового направления в лингвистической науке – лингвистической этносемиотики. Так, с позиции указанных подходов в работе впервые обозначен концепт ГАРМОНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ, который реализуется в авторско-мифолорных образах. Лингвистический анализ способов воплощения концептуальных ипостасей художественного образа Дом позволил выявить тот факт, что в основе создания авторско-мифолорных образов лежат словесные образы-символы, берущие начало в архетипных образах Орла, Солнца и т.д. Авторско-мифолорные образы проходят путь трансдукции, что включает использование прямых номинаций (house of the sun), иносказаний (male rain, female rain), парабол (dark mist, evening light). Перспективами дальнейшего исследования мы видим когнитивно-культурологический анализ специфики формирования этнокультурной картины мира америндов и описание когнитивносемиотических механизмов создания ее символики, формирования системы ценностей и их трансляции в общеамериканскую культуру. Библиография Белехова Л.И. Образное пространство американской поэзии // Язык и пространство: проблемы онтологии и эпистемологии: монография / А. Э. Левицкий, С. И. Потапенко, Л. И. Белехова и др.; под ред. А.Э. Левицкого, С.И. Потапенко. Нежин: Издательство НГУ имени Николая Гоголя, 2011. С. 349–382. Воробьева О.П. Словесная голография в пейзажном дискурсе Вирджинии Вулф: модусы, фракталы, фузии // Когніція, комунікація, дискурс: Електронний збірник наукових праць. Серія «Філологія». Харків, 2010. № 1. С. 47−74. Режим доступу: http://sites.google.com/site/cognitiondiscourse/vypusk-no1– 2010. Берсенева О.Ю., Ворожбитова А.А. Концепт «Успех» в системе лингвориторической организации психолого-прагматического дискурса (на материале популярных книжных серий) // Лингвоконцептология: перспективные направления: монография. Луганск: Изд-во ГУ «ЛНУ имени Тараса Шевченко», 2013. С. 317–353. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А., Пермякова Н.И. Общий алгоритм изучения концепта-инновата в региональном дискурсивном пространстве (лингвориторика концепта «Олимпиада “Сочи-2014”») // Лингвоконцептология: перспективные направления: монография. Луганск: Изд-во ГУ «ЛНУ имени Тараса Шевченко», 2013. С. 291–316. Зубарев С.В. Дискурс современной прессы как смысловое поле формирования ценностных ориентиров коллективной языковой личности (микроконцептосфера «Богатство»): Автореф. дис. … канд. филол. наук: специальность 10.02.19 – теория языка. Нальчик: КБГУ, 2009. 23 с. Зубцов А.С., Ворожбитова А.А.Дискурсивное пространство Сочинского региона как объект лингвориторического исследования. Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2008. 212 с. Лунева Т.В. Лексикализованный концепт гармония в современном английском языке: структура и комбинаторика: Автореф. дис. … канд. филол. наук: специальность 10.02.04 – германские языки. Киев: Киевский национальный лингвистический университет, 2006. 23 с.. Радзієвська С.О. Семантичний простір концепту ДІМ та його словесне втілення у текстах американської поезії // Наука і сучасність: Зб. Наук. Пр. Національного педагогічного університету імені М.П. Драгоманова. К.: Логос, 2003. Том 42. С. 195–207. Bryant Page. The Aquarian Guide to Native American Mythology. London : The Aquarian Press, 1991. 172 p. Momaday, N. Scott. House Made of Dawn. New York: Harper and Row Publishers, 1998. 198 p.

44


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Людская кривда: идея справедливости в языковом сознании Воркачев Сергей Григорьевич Кубанский государственный технологический университет, Россия 350072 г. Краснодар, ул. Московская, 2 доктор филологических наук, профессор E-mail: svork@mail.ru Аннотация. Исследуется вербализация идеи справедливости в русском языковом сознании, описывается специфика представления слова «правда» в национальном менталитете. Делается заключение о том, что в отличие от западного «обыденного сознания», где справедливость – это социально приемлемая «мера» несправедливости, в русском языковом сознании востребована справедливость абсолютная, тождественная правде Божией. Ключевые слова: правда, справедливость, несправедливость, языковое сознание, этнический менталитет. УДК 81:1; 81:39 Human injustice: Fairness idea in language Sergey G. Vorkachev Kuban State Technological University, Russia 350072 Krasnodar, Moskovskaya Str., 2 Doctor of Philology, Professor E-mail: svork@mail.ru Abstract. The article studies the verbalization of fairness idea in Russian linguistic consciousness, describes the specificity of representing of the ‘pravda’ (truth) word in Russian national mentality. It is concluded that unlike the Western conventional consciousness, where justice is a socially acceptable measure of unfairness, the Russian mentality requires an absolute justice identical to the Divine one. Keywords: justice, fairness, injustice, linguistic consciousness, ethnic mentality. UDС 81:1; 81:39 Введение. Можно предполагать, что естественный язык, отражающий и фиксирующий в символах «обыденное сознание», в эмбриональном, слабо артикулированном и противоречивом виде содержит весь универсум этических воззрений (ср. «этос» в лингвориторической парадигме [Ворожбитова: 2000]) – «все во всем», как античная философия содержала в себе все последующее множество научных теорий. Материалы и методы. Данные о наполнении понятийной, метафорически-образной и значимостной составляющих контрарных концептов «справедливость-несправедливость», образующих лингвокультурную идею справедливости, извлечены из текстов русских философов, паремиологического корпуса русского языка, художественных и масс-медийных текстов и лексикографии. Обсуждение. Идея справедливости была и остается одной из «ключевых идей русской языковой картины мира» (см.: [Зализняк, Левонтина, Шмелев: 2005, 11]), жажда безусловной справедливости, «которая должна осуществляться в жизни вопреки царствующей в ней неправде» [Трубецкой: 1994, 280] – «стержневой линией духовных исканий, стремлений русского человека» [Рачков: 1996, 15], а правда воспринимается как фундаментальная основа жизни, на которой строится вся русская духовная культура (см.: [Бобылева: 2007, 9]). Стремление к справедливости составляет один из наиболее значимых автостереотипов нации: «Чем мы, россияне, отличаемся от других? Для нас важно, чтоб было СПРАВЕДЛИВО» (АиФ 2006, № 38); «Для русского человека несчастье – не просто бедность, нехватка денег, а нарушение справедливости, триумф людей без стыда» (АиФ 2004, № 44). Считается, что в русской культуре существует «особое чувство – любовь к справедливости» [Левонтина, Шмелев: 2000, 284], а «жажда правды» составляет специфику «русского национального духа» (см.: [Юлдашев: 2008, 15–16]). По утверждению Ф.М. Достоевского, «высшая и самая характерная черта нашего народа – это чувство справедливости и жажда ее»; можно сказать, нас «мучит справедливости мираж» (И. Губерман). Как и всякая любовь, любовь к справедливости может составить смысл и счастье жизни: «Самое главное условие, которое нужно человеку для счастья, – ощущение смысла, что «понапрасну ни зло, ни добро не пропало”» (АиФ 2006: № 49); «Сказано в Писании: “Правды ищи, дабы ты был жив”. Для всех нас это значит – живи так, чтоб знал ты, как придать смысл своей жизни!» (АиФ 2003, № 45). Справедливость для русского человека выше истины («А для русской души справедливость выше правды» – АиФ 2006, № 51) и дороже жизни («За правду надо стоять или висеть на кресте» – М. Пришвин; «Чем в кривде мотаться, лучше за правду умереть» – Артем Веселый). По утверждению Ивана Ильина, «Россия есть прежде всего – живой сонм 45


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 русских правдолюбцев, «прямых стоятелей», верных Божьей правде» [Ильин: 2007, 7]. Можно добавить, что не только «стоятелей», но и «сидельцев» и страдальцев за правду. По своему «партстроительному» и лозунговому потенциалу идея справедливости если и уступает, так только идее патриотизма: «Партия справедливости», «Справедливая Россия», «вопрос справедливости», «справедливая собственность», «справедливые доходы», «справедливая политика» и пр. (см., напр.: АиФ 2006, № 36). Лексическая система любого этнического языка специфична – она специфична в целом и в некоторых своих составляющих: тематических полях, группах, синонимических, антонимических и ассоциативных рядах. Не составляет в этом плане исключения и система выразительных средств идеи справедливости в русском языке. На фоне английского и французского языков, например, она специфична в том отношении, что: 1. Синонимический ряд имен-показателей справедливости в русском языке формируется почти исключительно из производных от корня «прав-»: «справедливость», «правда», «праведность», «правота» и вышедшие из употребления «правость», «правность» и «прáвина» (см.: [Даль: 1998, 377]). В то же самое время в английском языке здесь присутствуют производные от четырех корней (justice, fairness, equity, righteousness и rightness), а во французском – от трех (justice, équité и raison во фразеологизме avoir raison – «быть правым»). 2. В тематическом поле русской идеи справедливости присутствуют такие цельнооформленные лексические единицы, как «правдолюбие», «правдолюб», «правдоискательство», «правдоискатель» и «кривда», отсутствующие в английском и французском языках. 3. Только в русском языке в «знаковом теле» одной лексемы («правда») присутствуют все три «корреспондентских значения»: соответствия мысли и объективной действительности (истина), соответствия мысли и слова (искренность) и соответствия объективной и идеальной действительности (справедливость). Этот в общем-то вполне заурядный факт лексической полисемии несколько неожиданно (с лингвистической точки зрения) в конце 19-го века приобретает этнокультурный пафос под пером Н.К. Михайловского – теоретика либерального народничества, публициста и литературного критика: «Всякий раз, когда мне приходит в голову слово «правда», я не могу не восхищаться его поразительной внутренней красотой. Такого слова нет, кажется, ни на одном европейском языке. Кажется, только по-русски истина и справедливость называются одним и тем же словом и как бы сливаются в одно великое целое...» (цит. по: [Печенев: 1990, 140]). По мысли Н.А. Бердяева, «целостное миросозерцание, в котором правдаистина будет соединена с правдой-справедливостью» [Бердяев: 2002, 39], составляет конечную цель мировоззренческой деятельности русской интеллигенции, а по мнению С.Л. Франка, правда является тем характерным русским словом, которое одновременно означает и «истину», и «нравственную правоту» (см.: [Франк: 1996, 151]) – «то неизъяснимое высшее начало, которое русский язык обозначает непереводимым и неисчерпаемым до конца словом “правда”» [Франк: 1994, 545]. В трудах же современных российских философов правда приобретает статус «двуединого понятия» [Рачков: 1996, 15] и даже отраслевого термина: она включается в состав словарных статей философского словаря не только как «понятие, близкое по значению понятию “истина”», но и как категория, «включающая в себя такой жизненный идеал, в котором поступки отдельного человека находятся в соответствии с требованиями этики» [Азаренко: 2004, 538]; она даже отождествляется с национальной идеей (см.: [Бобылева: 2007, 10]). Все это несколько напоминает чеховскую «национальную таблицу умножения», которой нет и не может быть, – этнокультурно маркированная лексика в принципе сопротивляется терминологизации. Создается впечатление, что в русском языке «одним словом» решается фундаментальная проблема логики и метаэтики, порождаемая «принципом Юма», который пока что опровергнуть никому не удалось (см.: [Гуссейнов: 2004, 1036]). Этот принцип постулирует невозможность перехода от утверждений со связкой «есть» к утверждениям со связкой «должен» с помощью одной лишь логики и резко разграничивает суждения факта и суждения долга (см.: [Максимов: 2001, 601]). Как и следовало ожидать, с переориентацией парадигмы гуманитарного знания в конце 20-го века слово «правда», соединяющее «истину и этику», которые, однако, распределены «по разным значениям» [Арутюнова: 1999, 557, 569], заняло престижное место в лингвокультурологических исследованиях. Единству этому, однако, дается уже несколько иная оценка, отличная от оценки Н.К. Михайловского: «специфически русское соединение истины и справедливости (свободно понимаемой), столь прекрасное в своих чистых истоках, выливается в ходе нашей истории в два мутных концепта – судебного произвола, с одной стороны, и “партийности”, с другой» [Степанов: 1997, 331]. Можно предполагать, что этнокультурная значимость полисемии слова «правда» – в значительной мере результат недоразумения: «единство» истины и справедливости в слове «правда» не выходит за пределы словаря. В речевом же употреблении «светского дискурса» эти значения либо вполне разделимы, либо не выделяются вовсе из-за недостаточной «разрешающей силы» контекста: они никогда не нейтрализуются (не «сливаются») и находятся в отношениях амфиболии – двусмысленности. К тому же лексическая полисемия истины и справедливости – отнюдь не экзотика, присущая только русскому язы46


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ку. Подобные отношения, например, существуют в латыни, где словарная статья veritas содержит и значение «истина», и значение «правила, нормы» (см.: [Дворецкий: 1949, 921]). Намного более значимым для русского менталитета представляется как раз отсутствие единого знакового тела для в идеале тождественных значений справедливости – правового и морального, как это происходит в западноевропейской лингвокультуре, где justice (англ., фр.), justicia (исп.), justiça (порт.) передают связанные отношениями семантической производности значения и правосудия, и справедливости (см., напр.: [Webster: 1993, 1228; Lexis: 1993, 1004; Moliner: 1986, 203; Almeida-Sampaio: 1975, 841]). Для носителя же русской лингвокультуры законность и справедливость – «вещи несовместные», и если, не дай Бог, английское law and justice мы переведем как «правосудие и справедливость», то вместо синонимической пары мы получим пару антонимическую. Для русского языкового (да и для юридического!) сознания различная природа правосудия (некогда означавшего «правый, справедливый суд» [Дьяченко: 2000, 472]) и справедливости совершенно очевидна, естественна и не нуждается ни в каких-либо доказательствах: «Невозможно за 15 лет привить уважение к закону, если веками закон считался чем-то противоположным правде и справедливости» (В. Зорькин, председатель Конституционного суда РФ – АиФ 2006, № 25); «Ни в одном законе вы не прочтете слово “справедливость”» (АиФ 2006, № 26). А чтобы стать окончательным пессимистом относительно ближайших перспектив построения на Руси «правового государства», достаточно заглянуть в паремиологический словарь Владимира Даля, в статьи «Суд» и «Закон»: «Неправдою суд стоит»; «Где суд, там и неправда»; «В суд пойдешь, правды не найдешь»; «На деле прав, а на бумаге виноват»; «В суд ногой – в карман рукой»; «Закон – дышло, куда повернул, туда и вышло»; «Где закон, там и обида»; «Хоть бы все законы пропали, только бы люди правдой жили»; «Все бы законы потонули да и судей бы перетопили» (см. подробнее: [Воркачев: 2003]). Писанный закон в нашей стране несправедлив «по умолчанию», поскольку противостоит морали – «правде и совести» – и стоит на пути «воли» – не дает разгуляться этой фундаментальной составляющей русского счастья. Если, например, для английского языкового сознания закон представляется гарантом свободы (см.: [Палашевская: 2005, 109]), то для русского человека закон (этимологически «граница, предел» – то место, где одно заканчивается, а другое начинается) – помеха его собственному произволу и уже в силу этого нехорош. Как известно с давних пор, «несправедливость достигается двумя способами: или насилием, или обманом» (Цицерон), и «несправедливый закон вообще не закон, а скорее форма насилия» (Фома Аквинский). К этому можно добавить, что любой действующий закон, пока он не стал нормой морали и не санкционирован совестью, представляет собой форму насилия, поскольку силой, принуждающей граждан к его исполнению, является государство, этот закон принимающее и выступающее его гарантом. Однако наши законы мы считаем несправедливыми отнюдь не потому, что за ними стоит сила – по большей части они-то как раз «полуисполняются и полусоблюдаются». Несправедливость их, прежде всего, в том, что, как и во времена графа А. Бенкендорфа (которому приписывается фраза «Законы пишутся для подчиненных, а не для начальства»), «власть целенаправленно издает законы только для себя, любимой» (АиФ 2006, № 12). И если где-то «законы для того и даны, чтобы урезать власть сильнейшего» (Овидий), то у нас их «придумывают сильные, чтобы защищаться от слабых. Или обирать их, как в случае с монетизацией» (АиФ 2005, № 9). Видимо, поэтому суд у нас – «торжество закона над справедливостью» (Малкин), а следование девизу Цицерона «Мы должны быть рабами законов, чтобы стать свободными» равнозначно восстановлению крепостного права. По свидетельству РАС, «несправедливым» в нашем представлении является, прежде всего, правительство (см.: [РАС: 2002, 517]) – орган исполнительной власти государства, которое «юридически всегда право» (Кудрин – http://minfin.ru/off_inf/792.htm). Мы непоколебимо уверены, что «наше государство есть абсолютное зло, годное только на то, чтобы подавлять и растлевать, в частности, превращать кого получится во взяточников, воров, доносчиков и рабов» [Пьецух: 2006, 29]. В то же самое время, мы никогда не задумываемся, откуда берутся все эти «антинародные» правители и правительства – это ведь явно не инопланетяне и даже не варяги, которых когда-то, по преданию, мы сами же и пригласили на царство. «Каждый народ имеет то правительство, которого он заслуживает» (Ж. де Местр) – «какие сани, такие и сами»: наши правители, хорошие и плохие, это – плоть от нашей плоти, все они «вышли из народа», сохранив и преумножив лучшие и худшие качества последнего. Мы терпеливы и одновременно нетерпеливы: в надежде на «светлое будущее» можем переносить любые тяготы, но в то же самое время хотим все и сразу – не случайно свой роман о народовольцах Юрий Трифонов назвал «Нетерпение». Неизвестно, следствием чего является совмещение подобных противоречивых черт в русском характере: то ли порождением «эпилептоидности» [Касьянова: 2003, 143–149] нашего «модального» типа личности, то ли производным от «широты» русской души, то ли от коллективистского конформизма, то ли от моральной инфантильности русского человека. Соответствие мира реального миру идеальному градуируется – может быть полным или частичным, а справедливость – абсолютной или относительной. Мы, убежденные в том, что в поединке равных побеждает тот, кто прав, естественно, выбираем максималистский вариант – справедливость абсолютную 47


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 и, уже тем самым, недостижимую. У нас очень мал «зазор» между идеалом справедливости и допустимой несправедливостью, в результате чего революционно обретенная справедливость, отодвинув идеал еще дальше в небеса, превращается в очередную несправедливость. И совсем не случайно, видимо, попытка построения царства Божия на земле – создания общества абсолютной справедливости – имела место именно в нашей стране (см.: [Пьецух: 2006, 33]). Конечно, онтологически несправедливость неотделима от справедливости, как добро неотделимо от зла, – она «столь же бессмертна, как и ее антипод» [Рачков: 1996, 33]. Несправедливость, вернее, ее осознание и борьба с ней как «часть вечной силы, всегда желавшей зла, творившей лишь благое» (Гете) представляет собой внутренний источник развития представлений о справедливости. Обилие на Руси правдоискателей, стремящихся изменить мир в соответствии со своим идеалом, – очевидное свидетельство дефицита справедливости, о которой, как и о демократии, «тем больше трезвонят, чем ее меньше» (АиФ 2006, № 32). Любопытно, что в русской лингвокультуре чуть ли не идеалом правдоискателя (knight of justice) предстает Дон Кихот – испанский дворянин, начитавшийся до умопомрачения рыцарских романов (del poco dormir y del mucho leer se le secó el cerebro de manera que vino a perder el juicio – «от бессонницы и многочтения у него высох мозг и он потерял рассудок» – [Cervantes: 1972, 16]). Дон Кихот же в западной культуре – образчик человека, занятого чем-то ненужным и бесполезным (см.: [Красных: 2003, 179; Рылов: 2007, 186]). По данным анкетирования носителей русского языка, «несправедливость» включается в число основных ассоциатов «зла», а естественной на нее реакцией является противодействие (см.: [Тихонова: 2006, 10, 15]). Да и сама мысль о справедливости в русском языковом сознании возникает как реакция на несправедливость и проявляется, прежде всего, как возмущение последней (см.: [Кряхтунова: 2009, 32]): «Нас приводит в ярость нарушение равенства там, где оно должно неукоснительно соблюдаться, и доводит до исступления ситуация, когда злодей властвует и торжествует, а добрый и хороший человек унижен, подавлен и проводит свои дни в бедности» [Зайцев: 1999, 148]. Заключение. Как «правда» в русской духовной поэзии 19-го века представлена через описание грехов и наказания за них – «через осуждение разнообразных кривд, или беззаконий» [Никитина: 2003, 647], так и несправедливость в современной речи, очевидно, передается преимущественно через конкретные факты нарушения справедливости. Кроме того, если справедливость «встроена» в семантику лишь гнева и негодования, то ее антипод в том или ином виде входит в семантический состав значительно большего числа лексических единиц русского языка: чувство несправедливости присутствует в специфически русских словах «обида», «обидеть» и «обижаться» (см.: [Зализняк: 2006, 275]); нарушение принципа распределительной справедливости отражено в значении специфически русского глагола «обделить», процессуальной – в значении глаголов «засудить», «подсудить», «высудить», «сутяжничать» (от имени «сутяга»). При этом синонимический ряд имен несправедливости несколько длиннее синонимического ряда ее антонима. Ср.: «несправедливость», «неправда», «кривда», «произвол», «беспредел» и «справедливость», «правда», «понятия». Если для западного «обыденного сознания», взращенного на идеях «общественного договора», справедливость – это социально приемлемая «мера» несправедливости, результат консенсуса и, может быть, толерантности, то мы «взыскуем» справедливости абсолютной, без примесей кривды, тождественной правде Божией и, естественно, не находя последней ни на земле, ни на небе, приходим к моральному и правовому нигилизму («Нет правды на земле, но нет ее и выше»; «Если Бога нет, то все позволено») либо поднимаем мятеж против Создателя, руководствуясь «бунтарской логикой» служения справедливости, как мы ее понимаем. Резигнативная реакция на несправедливость западного человека (The world is unjust) для нас совершенно неприемлема: мы, как «стихийные марксисты», всегда готовы изменить мир (die Welt… zu verändern), который нас не устраивает, однако почему-то дожидаемся, чтобы кто-то это сделал за нас. Если «психология понимания правды» [Знаков: 1999] – это, скорее, психология неправды, то социальная психология справедливости – это, в первую очередь, психология, имеющая своим объектом типичные для какого-либо социума реакции на проявления несправедливости (см.: [Лейнг, Стефан: 2003, 629–640]). Для выявления несправедливости у нас есть особый инструмент – совесть, которую «придумали злые люди, чтобы она мучила добрых» («Русское радио»). «Совесть есть живой и могущественный источник справедливости» [Ильин: 2007, 202], инструмент обнаружения морального закона – правды; она действует как компас, направляясь силовыми линиями «морального поля». Несмотря на то, что никто из нас «не может определить, что это такое» [Мамардашвили: 2002, 38], поскольку это «понятие туманное, вроде словечка “рябь”» [Трифонов: 1978, 199], мы уверены, что именно она позволяет нам «отделить грех от правды». Мы уверены также в том, что раскаявшийся грешник для Бога ценнее нераскаявшегося (по определению) праведника («Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься»), что «умирающая совесть и есть умирающая нация» [Яковлев: 2003, 654], но в конечном итоге мы не пропадем, поскольку «в нас есть бродило духа – совесть / И наш великий покаянный дар» (Волошин). Библиография Азаренко С.А. Правда // Современный философский словарь. М.: Summa, 2004. С. 538–539. 48


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Арутюнова Н.Д. Истина и правда // Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 543– 616. Бердяев Н.А. Русская идея. М.: АСТ, 2002. 624 с. Бобылева Е.Ю. Феномен правды как онтолого-аксиологическая доминанта русской культуры: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. Тамбовский государственный университет. Тамбов, 2007. 19 с. Воркачев С.Г. Права человека в русской и латинской афористике и паремиологии: концепт «правосудие/справедливость» // Язык, сознание, коммуникация. М., 2003. С. 50–53. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Автореф. дис. …докт. филол. наук. Краснодар: КубГУ, 2000. 48 с. Гуссейнов А.А. Юма принцип // Ивин А.А. Философия: Энциклопедический словарь. М.: Гардарики, 2004. С. 1036–1037. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. СПб.: Диамант, 1998. Т. 3. Дворецкий И.Х. Латинско-русский словарь. М.: Госиздат иностранных и национальный словарей, 1949. 950 с. Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь. М.: Отчий дом, 2000. 1120 с. Зайцев С., Зализняк А.А. Многозначность в языке им способы ее представления. М.: Языки славянских культур, 2006. 672 с. Зализняк А.А., Левонтина И.Б., Шмелев А.Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры , 2005. 544 с. Знаков В. В. Психология понимания правды. СПб.: Алетейя, 1999. 279 с. Ильин И.А. Почему мы верим в Россию. М.: Эксмо, 2007. 912 с. Касьянова К. (Чеснокова В. Ф.) О русском национальном характере. М.: Академический проект, 2003. 560с. Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? М.: Гнозис, 2003. 375 с. Кряхтунова О.В. Культурная регламентация и бенефициальность шифтерного концепта «справедливость» в русской лингвокультуре // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. Сер. «Филологические науки». 2009. № 2(36). С. 31–35. Левонтина И.Б., Шмелев А.Д. За справедливостью пустой // Логический анализ языка: Языки этики. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 281–292. Максимов Л.В. Юма принцип // Этика: Энциклопедический словарь / Под ред. Р.Г. Апресяна и А.А. Гусейнова. М.: Гардарики, 2001. С. 601–602. Лейнг К., Стефан Дж. Социальная справедливость с точки зрения культуры // Психология и культура / Под ред. Д. Мацумото. – М.: Питер, 2003. С. 598–655. Мамардашвили М.К. Философские чтения. СПб: Азбука-классика, 2002. 832 с. Никитина С.Е. Представление об истине в русских конфессиональных культурах // Логический анализ языка. Избранное. 1988–1995. – М.: Индрик, 2003. С. 645–654. Палашевская И.В. Закон // Антология концептов. Т. 1. Волгоград: Парадигма, 2005. С. 92–110. Печенев В.А. Правдоискательство: нравственно-философская идея и жизнь // Этическая мысль: Научно-публицистические чтения. М.: Политиздат, 1990. С. 138–164. Пьецух В. Низкий жанр. М.: ЗебраЕ, 2006. 749 с. Рачков П.А. Правда-справедливость // Вестник Московского университета. Сер. 7. Философия. 1996. № 1. С. 14–33. Рылов Ю.А. К семантике антропонимов // Vita in lingua: К юбилею профессора С. Г. Воркачева. Краснодар: Атриум, 2007. С. 180–191. РАС – Русский ассоциативный словарь: в 2 т. М.: Астрель-АСТ, 2002. Т. 2. Степанов Ю.С. Правда и истина // Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М.: Языки русской культуры, 1977. С. 318–332. Тихонова С.А. Концепты ЗЛО и EVIL в российской и американской политической картине мира: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Уральский государственный педагогический университет. Екатеринбург, 2006. 21 с. Трифонов Ю.В. Повести. М.: Советская Россия, 1978. 528 с. Трубецкой Е.Н. Смысл жизни // Смысл жизни: антология. М.: Прогресс-Культура, 1994. С. 243–488. Франк С.Л. Смысл жизни // Смысл жизни: антология.- М.: Прогресс-Культура, 1994. С. 489–583. Франк С.Л. Русское мировоззрение. СПб.: Наука, 1996. 736 с. Яковлев А.Н. Сумерки. М.: Материк, 2003. 687 с. Almeida Costa J., Sampaio e Melo A. Dicionário da língua portuguesa. Porto: Editora, 1975. Cervantes M. de. El ingenioso hidalgo don Quijote de La Mancha. La Habana, 1972. Lexis: Dictionnaire de la langue française. P.: Larousse, 1993. Moliner M. Diccionario de uso del español. T. 2. Madrid: Gredos, 1986. Webster’s Third New International Dictionary of the English Language Unabridged. Cologne: Könemann, 1993. 49


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Лингвориторическая системность парадигматики, синтагматики, эпидигматики дискурсивных процессов в аспекте категорий «концепт дискурса», «ментальное пространство», «возможный мир», «вариативная интерпретация действительности» Ворожбитова Александра Анатольевна Сочинский государственный университет, Россия 354000 г. Сочи, ул. Советская, 26а доктор филологических наук, доктор педагогических наук, профессор E-mail: alvorozhbitova@mail.ru Аннотация: С позиций интегративного лингвориторического (ЛР) подхода системно охарактеризованы в их соотношении терминологические триады «дискурс-парадигматика – дискурс-синтагматика – дискурс-эпидигматика», «концепт – концепт текста – концепт дискурса», «ментальность – менталитет – ментальное пространство», а также диада «возможный мир – вариативная интерпретация действительности», актуальные в аспекте теории и методологии современных языковедческих исследований и компаративистики. (Выполнено в рамках проекта НИР № 6.3660.2011, МОиН РФ). Ключевые слова: лингвориторическая (ЛР) парадигма, дискурс-парадигматика, дискурссинтагматика, дискурс-эпидигматика; концепт, концепт текста, концепт дискурса; ментальность, менталитет, ментальное пространство; возможный мир, вариативная интерпретация действительности. УДК 81 Linguistic & rhetorical systematic paradigmatic, syntagmatic, epidigmatic of discursive processes from perspective of categories of «discourse concept», «mental space», «possible world», «varying interpretation of reality» Alexandra A. Vorozhbitova Sochi State University, Russia 354000 Sochi, Sovietskaya Str., 26a Doctor of Philology, Doctor of Pedagogics, Professor E-mail: alvorozhbitova@mail.ru Abstract: From the viewpoint of the integrative linguistic & rhetorical (LR) approach, the author systematically characterizes the relationship of the terminological triads of «discourse paradigmatics – discourse syntagmatics – discourse epidigmatics», «concept – textual concept – discursive concept», «mentality – mindset – mental space», as well as the dyad of «possible world – varying interpretation of reality», which are topical in the vein of modern linguistic theory and methodology as well as comparative studies. (Carried out in the framework of Research Project № 6.3660.2011, Ministry of Education and Science of the Russian Federation). Keywords: linguistic & rhetorical (LR) paradigm, discursive paradigmatics, discursive syntagmatics, discourse epidigmatics; concept, textual concept, discursive concept; mentality, mindset, mental space; possible world, varying interpretation of reality. UDK 81 Введение. В рамках разработки теоретико-методологических основ изучения того или иного текстового массива и соответствующего дискурсивного пласта в общей системе дискурсивных процессов российского социокультурно-образовательного пространства конца ХIХ – начала ХХI вв. в лингвориторической (ЛР) парадигме (см.: [Ворожбитова: 2012а]) возникла необходимость системно раскрыть в их взаимном соотношении содержание нескольких рядов взаимосвязанных и актуальных для языковедческой, шире – филологической науки базовых понятий, имеющих категориальный статус: 1) дискурспарадигматика, дискурс-синтагматика, дискурс-эпидигматика; 2) концепт, концепт текста, концепт дискурса; 3) ментальность, менталитет, ментальное пространство; 4) возможный мир, вариативная интерпретация действительности (ВИД). Материалы и методы. Эмпирической базой при уточнении первой терминологической триады, а также проблематики ВИД послужил политический дискурс (тексты идеологов народничества, большевизма, советский официальный язык) [Кегеян, Ворожбитова: 2011], художественноидеологический дискурс и вариативность его интерпретации в советский и постперестроечный периоды (на примере творчества А.П. Гайдара) [Ворожбитова 2012 б; Субботина 2011]; для второй триады – корпус избранных текстов видных представителей философии русского космизма (П.А. Флоренский, Н.А. Бердяев, К.Э. Циолковский, В.И. Вернадский и др.) [Ворожбитова, Тихонова: 2013; Тихонова: 2013]; для 50


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 третьей триады – переводные американские и русскоязыкные тексты популярных книжных серий о достижении успеха [Берсенева, Ворожбитова: 2013]; аспекты семантики возможных миров изучались на материале научно-фантастического дискурса (А.Н. Толстой, А.Р. Беляев, А. и Б. Стругацкие) [Стасива: 2007]. Теоретическими источниками исследования послужили труды в области антропоцентрической и когнитивной лингвистики, «политлингвистики», лингвокультурологии, аксиолингвистики, теории межкультурной коммуникации, психолингвистики и социолингвистики, классической риторики и неориторики, теории дискурса, лингвистики текста. Использовались общенаучные методы системного анализа, моделирования; элементы концептуального анализа; методы контекстного, описательного, компонентного анализа; ЛР парадигма как интегративное направление филологической науки. Обсуждение. 1. «Дискурс-парадигматика, дискурс-синтагматика, дискурс-эпидигматика» как терминологическая триада и категориальная трихотомия. Явления дискурс-парадигматики, дискурссинтагматики и дискурс-эпидигматики формируются на основе объективно существующего в языке как национальном макродискурсе феномена «лингвориторической (ЛР) картины мира» (языковая универсалия дискурсивного уровня). Это вербализованный и риторически иерархизированный каркас социокультурно-образовательного пространства как мегасферы, в котором реализуются возникновение, становление, функционирование и динамика развития системы дискурсивных процессов различных видов (институциональных), типов и подтипов. В процессе исторического развития, и особенно динамично это происходит начиная с ХХ в., некоторые частные дискурсивные подтипы повышают свой статус до институционального вида дискурса. Так, например, в суперсфере социополитической коммуникации большевистский дискурс трансформировался в советский официальный дискурс, который приобрел институциональный характер не только в обычном понимании, но и – в условиях тоталитарного общества – на государственном уровне. В суперсфере гносеологически ориентированной коммуникации эзотерический дискурс в последние десятилетия претендует на статус институционального, наряду с научным и религиозным видами дискурса, в связи с наличием достаточного количества не только издаваемой литературы, но и организаций разного рода, а также собственного рекламного дискурса как производного, представленного на разворотах популярных СМИ (реклама услуг практикующих магов и целителей). ЛР картина мира есть дискурс-универсум, в котором существует совокупная языковая личность этносоциума в данный культурно-исторический период; это широкий, но ограниченный определенными рамками репертуар индивидуальных стратегий восприятия действительности и ее мыслеречевой интерпретации, реализуемых в конкретных дискурс-практиках и дискурс-ансамблях институциональных типов дискурса, а также заданный речемыслительный горизонт всей совокупности прочтений, порождаемой текстами «семиотического тела» данного дискурс-универсума. Феномен ЛР картины мира отражает общий принцип структурирования как макродискурса естественного языка, так и дискурсуниверсумов, кристаллизующихся в его рамках (например, советский язык-дискурс сформировался в лоне русского языка как национального макродискурса), которое происходит на базе дискурс-этимонов (от гр. etymon – «истина») – квантов информации, истинной в рамках данного ментального пространства (например, «капитализм есть зло – социализм есть благо» и т.п.). На этой же мыслеречевой основе происходит размежевание в рамках макродискурса национального языка дискурс-универсумов, концептуальными схемами которых выступают разные ЛР картины мира, в том числе резко оппозиционные, альтернативные, генерирующие антитезисные контексты. Конкурирующие общественно-политические дискурсы вступают в парадигматические, синтагматические, эпидигматические отношения. Дискурс-парадигма есть набор сосуществующих в рамках национального макродискурса определенного общественно-политического периода социокультурно значимых интерпретаций действительности, каждая из которых претендует на истинность в системе координат того или иного идеологически детерминированного ментального пространства. Дискурс-синтагма – феномен сопряжения в идиодискурсе, конкретном дискурс-тексте двух или нескольких ментальных пространств, который, в случае альтернативности вариативных интерпретаций, идеологической непримиримости системы исходных политических этимонов, демонстрирует когнитивно-интерпретационный конфликт, манифестируемый лингвистическими единицами, встроенными в риторические структуры. Дискурс-эпидигматика реализуется при «отпочковании» из одного дискурсивного пласта нескольких; это могут быть как родственные, идеологически перекликающиеся типы дискурса, так и противопоставляющие себя друг другу, в том числе антитезисно позиционирующие (ср.: большевистский и меньшевистский типы дискурса как дериваты социал-демократического дискурса и, в частности, плехановского идиодискурса), а также члены генеалогической цепочки (марксовский – ленинский – сталинский идиодискурсы). Дискурс-парадигматика и дискурс-синтагматика актуализируются в определенных политических ситуациях (революционный переворот, приход к власти оппозиционной партии и др.), деформирующих этнокультурно обусловленную ЛР картину мира и специфическим образом воздействующих на состояние «органов ментального зрения» совокупной языковой личности этносоциума, которая начинает видеть именно то и так, как это угодно властным структурам (см. подробнее: [Vorozhbitovа: 2011]). Тенденция к господству одночленной дискурс-парадигмы и уничтожению инакомыслящих – на уровне 51


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 продуктов речемыслительного творчества и на физическом уровне – в полной мере реализуется при антидемократическом социальном устройстве. Однако, достигая пика своего развития, тоталитарный дискурс и сам становится историей под натиском дискурс-синтагматики подавлявшихся им антитезисных ЛР картин мира, которые аккумулировали в себе силу этоса, логоса и пафоса гражданского протеста, как, например, «Архипелаг ГУЛаг» А.И. Солженицына [Ворожбитова, Киреева: 2011]. Применительно к суперсфере гносеологически ориентированной коммуникации в качестве примера приведем русский космофилософский (РКФ) дискурс. С позиций общей архитектоники данного дискурс-ансамбля частные концепции РКФ дискурса могут быть представлены в хронологическом порядке по мере их создания тем или иным ученым в соответствии с принципами: 1) одновременности научных открытий (горизонталь инвентивно-диспозитивного каркаса РКФ дискурса). Так, П.А. Флоренский и В.И. Вернадский одновременно пришли к выводу о том, что существует разумная оболочка Земли – «ноосфера» (В.И. Вернадский), «пневматосфера» (П.А. Флоренский); 2) научной преемственности (вертикаль инвентивно-диспозитивного каркаса РКФ дискурса) от основоположника к последователю. Например, А.К. Горский, изучив работы В.С. Соловьева, а позже Н.Ф. Федорова, развивал высказанные ими идеи в инвентивном поле РКФ дискурса. Таким образом, система идиодискурсов образует дискурспарадигматику РКФ дискурса. В рамках дискурсивного пласта как речемыслительного продукта коллегиальной языковой личности возникает возможность выявления – в той или иной степени – иерархического соотношения «Коллегиальная языковая личность: основоположник концепции – продолжатель традиции»: Н.Ф. Федоров – В.С. Соловьев, С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, А.К. Горский, Н.А. Сетницкий; В.И. Вернадский – Н.Г. Холодный; К.Э. Циолковский – А.Л. Чижевский и др. Таким образом, в аспекте дискурс-эпидигматики в общем дискурс-ансамбле русского космофилософского дискурса существует ряд центральных фигур, вокруг которых формируются подгрупповые дискурс-практики, как правило, в аспекте преемственности. В рамках подтипов РКФ дискурса (религиозно-философская, естественнонаучная, поэтическихудожественная ветви) выделяются взаимосвязанные дискурс-практики, которые группируются вокруг особо значимого постулата: «теория общего дела» Н.Ф. Федорова, в продолжение ее – «идея Всеединства» В.С. Соловьева; «ноосфера» В.И. Вернадского; «космический аппарат» К.Э. Циолковского (названные идеи порой распространяются и за пределы своего подтипа). Данные подгруппы правомерно квалифицировать в качестве неких «деривационных гнезд» дискурсивного уровня, в аспекте эпидигматики русского космофилософского дискурса. Уровень интертекстуального взаимодействия в интерперсональной структуре коллегиальной языковой личности (объективация общности когниотипа) образует дискурс-синтагматику РКФ дискурса: включение в авторский текст фрагментов текстов других представителей русского космизма в качестве: 1) подтверждения правомерности высказываемых автором идей посредством цитирования или пересказа концептуальных положений других мыслителей; 2) опровержения идей оппонента (научная полемика) путем полной или частичной критики (см. подробнее: [Тихонова: 2013]). 2. «Концепт – концепт текста – концепт дискурса» как терминологическая триада и категориальная трихотомия. Когнитивная категория концепт фиксирует смысловую субстанцию описательно-образного и ценностно-ориентированного характера, которая изучается языковедами в направлениях от индивидуального сознания к культуре (лингвокогнитивный концепт) и от культуры к индивидуальному сознанию (лингвокультурный концепт) (по В.И. Карасику). Категория концепт текста как «синтез разноуровневых знаний» [Карпинец: 2003, 4] представляет собой «ментальное образование в сознании индивида или группы людей, формирующееся на основе конкретного текста» [Димитрова: 2001, 15], Экстраполяции понятия «концепт текста» на следующую ступень обобщения и категориальная разработка применительно к целостному в концептуальном плане дискурсивному пласту понятия концепт дискурса. «Концепт дискурса» определяется как сложное, иерархически организованное ментальное образование, объективированное системой лингвориторических средств, эксплицитных и имплицитных, которое генерирует и организует тексты-репрезентанты того или иного типа дискурса и конституирует данную разновидность дискурса как особый речемыслительный пласт по содержательно-смысловому и формально-языковому критериям в качестве ведущего признака при установлении классификационной специфики данного типа дискурса в системе родовидовых отношений. Так, для русского космофилософского дискурса такую системообразующую роль играет концепт «Космос», на котором базируется соответствующий интерперсональный когниотип. Когниотипические поля: пропозициональное, текстуальное, модальное – коррелируют с тремя группами ЛР параметров в аспектах инвенции, диспозиции, элокуции [Тихонова: 2013, 6]. 3. «Ментальность – менталитет – ментальное пространство» как терминологическая триада и категориальная трихотомия. Понятие ментальность подразумевает «наличие у людей того или иного общества, принадлежащих к одной культуре, определенного общего «умственного инструментария», «психологической оснастки», которая дает им возможность по-своему воспринимать и осознавать свое природное и социальное окружение и самих себя» [Гуревич: 1988, 56–57]. Менталитет включает в себя систему ценностей коллективной языковой личности данного этносоциума и характерный для него набор целей (стратегических и тактических, жизнесодержащих и жизнеобеспечивающих). Категория 52


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ментальное пространство предполагает наличие некоей структуры, организующего начала, при этом одни элементы характеризуется стабильностью, а другие – динамичностью, количественным и качественным варьированием, обусловленным социокультурными изменениями в общественном сознании коллективной языковой личности. Как элемент системы терминологической триады ментальное пространство выступает в качестве актуализированного текущим культурно-историческим этапом развития коллективной языковой личности пересечения менталитета и ментальности в динамике социумных представлений. Применительно к антрополингвистическим исследованиям дискурса и текста ментальное пространство в целом правомерно определить как вербализацию в дискурс-универсуме общей духовно-мотивационной настроенности коллективной языковой личности этносоциума, относительно целостную совокупность образов, идей, верований, «навыков духа», репрезентирующую представления о социально востребованной личности, систему идеалов, понимание категорий добра и зла, понятий должного, справедливого, равенства и т.д. Параметры, установки и предписания актуального ментального пространства репрезентируются лингвистическими единицами, встроенными в риторические структуры, в целостном дискурс-универсуме, т.е. массиве текстов, продуцируемых и воспринимаемых коллективной языковой личностью этносоциума в данный культурно-исторический период. Данный дискурс-универсум представляет собой актуальную версию ЛР картины мира, элементы которой – тексты и дискурсы (дискурсивные пласты) разных стилей, типов и жанров, функционирующие в разных формах, режимах, регистрах речевой коммуникации, вступающие в отношения дискурс-парадигматики и дискурс-синтагматики. Производное понятие – ментальное пространство дискурсивного пласта и корпуса текстов-репрезентантов – означает конкретизированную сквозь призму тезауруса продуцента в соответствии с актуальной авторской интенцией и коммуникативной сверхзадачей данного типа дискурса вербализацию общего духовномотивационного настроя коллективной языковой личности, отражающую представления о конкретном предмете речи с учетом трактовки основополагающих человеческих ценностей в дискурс-универсуме данной эпохи и этнокультуры. (Двум последним триадам посвящены статьи: [Ворожбитова 2012б; Vorozhbitova, Issina 2013]). 4. «Возможный мир – вариативная интерпретация действительности (ВИД)» как терминологическая диада и категориальная дихотомия. Актуальным в аспекте пересечений проблематики парадигматики, синтагматики и эпидигматики дискурсивных процессов, концепта языка, текста и дискурса, ментального пространства и «многомирия» является теоретический вопрос взаимного уточнения и разграничения понятий «возможный мир» (ср. «семантика “возможных миров”») и «вариативная интерпретация действительности» (ВИД) (см.: [Баранов 2001]). Далее приведем свое определение и фрагменты научной дискуссии с профессором С.И. Потапенко (по материалам электронной переписки), которая может быть продолжена читателем; комментарии к определению также обусловлены возникшими вопросами. В нашей концепции «возможный мир» есть некий целенаправленно смоделированный лингвистическими единицами в рамках риторических структур референт, бытующий исключительно в форме лингвориторического конструкта*, формирующегося на пересечении 9-и базовых категорий (этос, логос, пафос; ассоциативно-вербальная сеть, тезаурус**, прагматикон; инвенция, диспозиций, элокуция), который может включать определенный процент действительного референта***, домысленного автором; в случае, если референтом является фрагмент действительности без сознательных и целенаправленных творческих изменений его продуцентом дискурса в системе транслируемых вербализованных ментальных проекций****, то это вариативная интерпретация действительности (ВИД). * Для речемыслительной сферы; мы не рассматриваем в данном случае в качестве «возможных миров» полотно художника, музыкальное произведение, математические формулы и т.п. ** Когнитивный уровень объективации рассматриваемого понятия также присутствует в предложенном определении – в качестве одного из уровней структуры языковой личности продуцента / реципиента дискурса (тезаурус). Отметим, что ЛР конструкт в его внутренней форме – это все девять названных категорий как универсалии дискурсивного уровня, имплицитно присутствующие в любом дискурс-тексте как речевом поступке (по принципу наиболее близко корреспондирующих выделены три группы параметров: логосно-тезаурусно-инвентивные, пафосно-вербально-элокутивные, этосно-мотивационнодиспозитивные), а с точки зрения внешней формы ЛР конструкт – это языковые элементы, встроенные в риторические структуры. *** Термин «действительный референт» означает, что это не художественный вымысел, не научная фантастика, не сознательный обман и т.п., т.е. нечто, имеющее место в окружающей действительности. **** Говорящий имеет сконструированный на основе базы данных – результата процесса отражения в его сознании – действительный референт, т.е. имеющий место быть без целенаправленного вымысла, в виде ментальных проекций, т.е. репрезентированный посредством понятий, концептов и проч., как идиоверсию именно «действительного положения дел» (Н.Д. Арутюнова), которую транслирует реципиенту, вербализуя эти свои ментальные проекции. При этом неизбежны субъективные искажения в передаче реальных событий, явлений, процессов, но они невольные, обусловленные ограниченностью и избирательностью человеческого восприятия; таким образом, это именно ВИД, а не «возможный мир». 53


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 С.И. Потапенко (далее С.П.): Действительный референт может отражаться в разных перспективах, которые граничат с вымыслом. Представление референта в разных перспективах не есть вымысел; вымысел – когда референту добавляют что-то, несвойственное ему. А.В.: Но при этом художественный референт имеет специфику: разве можно сказать, что вымысел большого писателя, мастера / художника слова, добавляет референту несвойственное ему? В случае литературно-художественной коммуникации добавляется нечто типизированное, художественно оправданное, потенциально содержащееся в явлении как в зародыше и схваченное писательским гением. Любое высказывание есть субъективная интерпретация объективного положения дел, т.к. ВИД является универсалией речемыслительного процесса, но в теоретическом плане принципиально различать ВИД и «семантику “возможных миров”». Известная версия о том, что в окружающей действительности ничего нет, а все находится лишь в сознании, нами не рассматривается как агностицизм. Вспомним «прием фотографирования» в начальной школе для различения типов речи: «можно сфотографировать» – это описание («один снимок»), повествование («серия снимков»); «нельзя сфотографировать» – рассуждение, оценочное суждение. Второе и есть то, что «находится только в сознании». Но для суперсферы ЛХ коммуникации необходима следующая поправка: в ней и описание, и повествование – это тоже вымышленные «возможные миры», тем более в фантастическом дискурсе. При этом различать только художественный и нехудожественный референт – недостаточно. Так, если в советскую эпоху на кухнях обсуждался «действительный референт», то в официальных текстах был репрезентирован референт вымышленный, идеологизированно-рекламный – «карта несуществующей территории» (П. Серио), т.е. в подобных случаях не работает оппозиция художественный / нехудожественный. Художественный референт в данной социокультурной ситуации представлен в текстах советских писателей, воспевших идеи большевизма. С.П.: Не уверен, что именно «действительный референт» обсуждался на кухнях. А.В.: Дерево потрогал – действительный референт, расстрел лично видел – действительный референт, ... С.П.: Но как мы узнаем, что это дерево – только по процессам, которые проходят в мозгу, и почему часто различные впечатления от расстрела у очевидцев и разная интерпретация того, что произошло? Надо искать более тонкие нюансы. Сейчас встала проблема установления пропорций между тем, что мы видим и тем, что наш мозг домысливает к тому, что мы видим. Когнитологи пытаются установить, как мы отражаем окружающий мир через наши органы восприятия и как это влияет на язык. А.В.: ... а уже среди остальных, именно вербально конструируемых и транслируемых друг другу, выделяем: 1) ВИД различные; 2) возможные миры различные, т.е. многомирие. В риторике есть оператор «Доводы к очевидному» – факты, точно имеющие место быть, «я видел» и т.п. – это тоже немного имеет отношение к вопросу. С.П.: Этот оператор трансформируется в современных условиях, особенно под воздействием телевидения – там всюду «доводы к очевидному», но можно легко исказить происходящее и небольшую кучку людей представить как большую демонстрацию, ведь в античности телевидения не было. А.В.: .: Согласна, хотя если сказать «я видел по телевизору», то сегодня всем понятно, включая самого говорящего, что это уже не совсем «довод к очевидному». Но стремилась разграничить теоретически именно «возможные миры» и ВИД, т.к. это актуально для теории языка. Ответ на вопрос «Как мы узнали, что это дерево?», задаваемый с позиций когнитивного анализа сигналов органов чувств как основы вербализации, учитывающего более тонкие нюансы данного процесса, пока не дает дополнительных терминов в предложенное определение. «Различные впечатления от расстрела у очевидцев и разную интерпретацию того, что произошло» фиксирует термин ВИД, который объективно выступает в качестве универсалии дискурсивного уровня. Дополнительный аргумент по разграничению понятий «возможные миры» и ВИД усматривается и в том, что в термине «ВИД» ключевое слово – это «действительность» (таким образом, то, что она существует в принципе, мы априори под сомнение не ставим), а в термине «возможные миры» ключевое слово – «возможный». Заключение. Представленное в статье понимание диалектической взаимосвязи членов выстроенных и охарактеризованных с ЛР концептуальных позиций трех категориальных триад и диады вносит вклад в разработку теоретико-методологических основ исследования дискурсивной составляющей социокультурно-образовательного пространства, когнитивных процессов, языковой ментальности, вербализации и концептуализации этнокультурных оснований национального лингвосознания. Уточнение теоретических позиций, четкое разграничение понятий и терминов и установление их взаимосвязи необходимо при рассмотрении субъекта дискурсивных процессов, в том числе би- и полилингвальной языковой личности (см., напр.: [Башиева и др.: 2009; Башиева, Шогенова: 2010; Башиева, Дохова: 2011; Башиева и др.: 2012], в различных аспектах проблематики эффективной межкультурной коммуникации, включая литературнохудожественную [Казиева, Кузнецова: 2012; Кузнецова: 2012], при изучении языкового способа выражения национально-ценностной специфики речемыслительных и текстово-дискурсивных феноменов. Библиография Баранов А.Н. Введение в прикладную лингвистику. М.: Эдиториал УРСС, 2001. 360 с. 54


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Башиева С.К., Дохова З.Р., Чепракова Т.А., Шогенова М.Ч. Речевой портрет молодежи в условиях полиэтнической Кабардино-Балкарии: к постановке проблемы // Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 13 / Под ред. проф. А.А. Ворожбитовой. Сочи: РИО СГУТ и КД, 2009.С. 26–32. Башиева С.К., Шогенова М.Ч. Концепт «патриотизм» как фрагмент вербальной, ассоциативносемантической сети в организации языковой личности (результаты ассоциативного эксперимента) // Вестник Самарского государственного университета. Самара, 2010. № 3 (77). С. 107–112. Башиева С.К., Дохова З.Р. Особенности формирования языковой личности учащихся в полилингвальной школе (на материале Кабардино-Балкарской Республики) // Актуальные проблемы современного образования // Сборник научных трудов // Материалы Всероссийской конференции под ред. Р.П. Бибиловой. Часть 1. Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2011. С. 163–169. Берсенева О.Ю., Ворожбитова А.А. Лингвориторическая организация психолого-прагматического дискурса (на материале популярных книжных серий о достижении успеха): монография. Сочи: РИЦ ФГБОУ ВПО «СГУ», 2013. 194 с. Ворожбитова А.А. Комплексное исследование дискурсивных процессов в российском социокультурно-образовательном пространстве ХIХ–ХХI вв.: программные установки лингвориторической парадигмы // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2012а. № 1 (19). С. 182–185. Ворожбитова А.А. Социокультурная динамика филологических интерпретаций художественноидеологического дискурса (аспект теории и методологии лингвориторического исследования) // Историко-функциональное изучение литературы и публицистики: сб. матер. Междунар. науч.-практ. конф. Ставрополь: Изд-во Ставропольского государственного университета», 2012б. С. 49–52. Ворожбитова А.А. Терминологические триады «ментальность – менталитет – ментальное пространство», «концепт – концепт текста – концепт дискурса» в лингвориторической парадигме // Когнитивная лингвистика и концептуальные исследования: сборник научных статей; отв. ред. М.В. Пименова. Кемерово: ИНТ, 2012в. 602 с. (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 17). С. 264–270. Ворожбитова А.А., Киреева Т.В. Языковая и литературная личность в лингвориторической парадигме: аспект дискурсивных стратегий // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2011. № 4 (18). С. 162–165. Ворожбитова А.А., Тихонова А.Б. Философия русского космизма в системе дискурсивных процессов: лингвориторическая специфика поэтически-художественного направления // Известия Сочинского государственного университета. 2013. №2 (25) С. 179–183. Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология // Вопросы философии. 1988. № 1. С. 56–70. Димитрова Е.В. Трансляция эмотивных смыслов русского концепта «тоска» во французскую лингвокультуру. Дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2001. Казиева А.М., Кузнецова А.В. Значимость символов национального образа мира для современной северокавказской культуры // Гуманитарные исследования. Журнал фундаментальных и прикладных исследований. Астраханский государственный университет. Издат. дом «Астраханский университет», 2012. № 3 (43). С. 161–165. Карпинец Т.А. Концепт как способ смысловой организации художественного текста: на материале повести А. С. Пушкина «Метель». Дис. … канд. филол. наук. Кемерово, 2003. 223 с. Кузнецова А.В. Феномен билингвального художественного текста: семантико-прагматический статус // Вестник ПГЛУ. Пятигорск, 2012. № 1. С. 80–84. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Стасива Г.Д. Теоретические основы исследования фантастического дискурса как репрезентации лингвориторических картин «возможных миров» // Вестник Поморского университета. Вып. 4 / 2007. Серия «Гуманитарные и социальные науки». Архангельск: ПГУ им. М.В. Ломоносова, 2007. С. 165–167. Субботина И.К. Идеологическая когнитивная призма вариативной интерпретации действительности в советском / постсоветском филологическом дискурсе (феномен Аркадия Гайдара) // Когнитивная лингвистика и вопросы языкового сознания: Матер. Междунар. науч.-практ. конф. 25–26 ноября 2010 г. Краснодар: КубГУ, 2011. С. 73–75. Тихонова А.Б. Русский космофилософский дискурс как речемыслительный продукт коллегиальной языковой личности: лингвориторический подход: Автореф. ... канд. филол. наук. Майкоп: АГУ, 2013.26с. Vorozhbitova A.A. Discourse-paradigmatics and Discourse-syntagmatics Categories in Linguo-rhetoric Paradigm // European researcher. 2011. № 11 (14). Р. 1532–1537. Vorozhbitova A.A., Issina G.I. Systemness of Terminological Triads “Mentality – Mindset – Mental Space”, “Concept – Text Concept – Discourse Concept”: Linguo-rhetoric Aspect // European Researcher. 2013. Vol. (47). № 4–3. Р. 1014–1018.

55


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Риторические основания i-THINK: к вопросу об инновационности образовательной программы Голышкина Людмила Александровна Новосибирский государственный технический университет, Россия 630073 г. Новосибирск, пр. К. Маркса, 20 кандидат филологических наук, доцент Е-mail: Ludmila200273@mail.ru Аннотация. Статья содержит результаты осмысления инновационной образовательной программы iTHINK, выступающей сегодня в качестве государственной стратегии развития образования Малайзии; устанавливаются корреляции между ментальными процедурами, формируемыми i-THINK, и топической технологией текстопорождения, позволяющие сделать выводы о риторических основаниях программы iTHINK и осмыслить ее инновационный характер. Ключевые слова: модернизация образования, инновации в образовании, программа i-THINK, ментальные процедуры, топика, лингвориторическое образование. УДК 378.016 : 808 Rhetorical bases of i-THINK: Problem of educational program innovation Lyudmila A. Golyshkina Novosibirsk State Technical University, Russia 630073 Novosibirsk, K. Marx Avenue, 20 Candidate of Philology, Associate Professor Е-mail: Ludmila200273@mail.ru Abstract. The article offers results of analyzing the innovative educational i-THINK Program acting as a modern state strategy of developing education in Malaysia; determines correlations between mental procedures, formed by i-THINK and the topic technology of text-formation which allows to draw conclusions about the rhetorical basis of the i-THINK Program and comprehend its innovative character. Keywords: modernization of education, innovations in education, i-THINK Program, mental procedures, topic technology, linguistic rhetorical education. UDC 378.016 : 808 Введение. В контексте политики модернизации образования в России актуальным представляется обращение к зарубежному образовательному опыту, что позволяет не только выявлять в транслируемых сегодня подходах и концепциях уязвимые места, но и положительно переосмысливать существующий в отечественной педагогической практике методический и методологический арсенал с позиции его инновационности / традиционности. В этом ключе рассмотрим специфику и содержание образовательной программы i-THINK [URL: http://www.ithink.org.my], с концепцией которой автору настоящей статьи удалось познакомиться в рамках визита в Инновационное Агентство Малайзии (AIM, Сyberjaya). Указанная программа является первым этапом внедрения в систему образования Малайзии государственной стратегии инновационного развития и нацелена, прежде всего, на оптимизацию среднего образования. Материалы и методы. Первичным материалом исследования послужило само содержание образовательной программы i-THINK, а точнее – система ментальных процедур, которой должен овладеть каждый обучающийся, чтобы обрести инновационный тип мышления и затем успешно вписаться в новую реальность. Исследование указанного материала потребовало использования таких методов, как контекстный, описательный, категоризации понятий. Вторичным материалом исследования, обращение к которому спровоцировал материал первичный, выступило содержание топики, или классического риторического учения о топах – смысловых моделях, отражающих специфику ментальной деятельности человека и выступающих способами формирования мысли [Михальская: 1996; Араева, Вяткина, Катышев и др.: 2002; Голышкина: 2008]. Такой исследовательский шаг потребовал актуализации таких методов, как сопоставительный, структурный и интерпретационный. Обсуждение. Сегодня i-THINK – это государственный стратегический проект, заключающийся в формировании нового типа личности, воспитанного в культуре инноваций и готового к продуктивной деятельности в условиях инновационной экономики. Интерес отечественной высшей школы к технологии i-THINK обусловлен освоением нашими преподавателями мирового опыта практико-ориентированного образования, адаптацией зарубежных моделей и 56


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 методов активного обучения к условиям реализации учебного процесса в России [Горылев, Грудзинский, Грудзинская и др.: 2011] . В ходе осмысления стратегических оснований i-THINK были отмечены проблемы внедрения программы в образовательный процесс, связанные с отсутствием на данном этапе устоявшейся системы итогового контроля знаний, а также с необходимостью изменения профессиональных компетенций, причем не сколько обучающихся, сколько обучающих, не всегда готовых к изменению своих педагогических и методических принципов работы [Голышкина: 2013а]. Кроме того, анализ стратегических установок программы позволил нам сформулировать аксиологические принципы i-THINK [Голышкина: 2013а], ориентированные на такие приоритеты современного образования, как диалогичность, фундаментальность, интегрированность, экзистенциальность, развитие компетенций [Юнина: 2005]. Были описаны и инструментальные принципы программы i-THINK, базирующиеся на визуализации учебного процесса в виде определенных наглядно-сопроводительных мыслительных карт (Thinking Maps), облегчающих формирование того или иного навыка, на использовании технологии paperless education, а также полной компьютеризации обучения [Голышкина: 2013а]. Проведенное описание методологического содержания i-THINK, заключавшееся в последовательном рассмотрении восьмиэтапного компетентностного алгоритма – системы ментальных процедур, которые должен освоить каждый школьник в общеобразовательной школе [Голышкина: 2013а], на новом этапе осмысления потребовало обращения к методологическому аппарату риторики. Такое обращение не случайно: риторика всегда считала своей целью развитие речемыслительных способностей человека, совершенствование базовых способов освоения действительности (дедукция, индукция, аналогия), которые не напрямую, но косвенным образом, посредством создания эффективного текста как своего рода инструмента конструирования реальности [Голышкина: 2013б] получали воплощение в социальной практике. По сути, миссия риторики всегда заключалась в обучении технологиям эффективной коммуникации. Попытаемся установить корреляцию между ментальными процедурами, формируемыми и развиваемыми программой i-THINK, и смысловыми моделями (топами), являющимися компонентами топики, которая трактуется как технология "размножения" идей, направленная на создание содержательносмыслового каркаса текста [Михальская: 1996; Голышкина: 2008]. 1. Defining in context. Согласно i-THINK, школьник должен научиться находить требуемый объект / субъект в соответствующем контексте и определять его место в системе. Освоение такой процедуры формирует навык нахождения предметно-понятийных связей между предметами и явлениями. В качестве наглядного примера демонстрируется возможность описания искомого объекта, являющегося, например, частью Солнечной системы, путем его включения в круг смежных объектов [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. В системе топики описанной ментальной процедуре может соответствовать смысловая модель «род – вид», позволяющая рассуждать о предмете речи на основе его родовых (общих) и видовых (частных) характеристик. Этот способ развития заданной темы основан на универсальном законе мышления, отражающем дедуктивные (от общего к частному) и индуктивные (от частного к общему) отношения между понятиями. Таким образом, данная модель получает актуализацию путем подведения темы речи под общее (родовое) понятие, а затем посредством установления ее частных (видовых) особенностей. 2. Describing qualities Обучающийся должен уметь выявлять и описывать качественные параметры объекта / субъекта: его характеристики, свойства, атрибуты [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. Такой навык коррелирует в системе топики со смысловой моделью «свойства». Эта модель-топ требует учета существенных признаков, качеств предмета речи, его функций, его характерных действий. Умение хорошо описывать подразумевает умение выделять важнейшие свойства и специфические признаки предмета речи. 3. Comparing and contrasting. Важным этапом программы i-THINK становится овладение такими аналитическими навыками, как сравнение и противопоставление [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ ThinkingMaps]. В данном случае среди топов в качестве коррелята выдвигается смысловая модель «сопоставление», которая реализуется посредством сравнения и противопоставления. «Сопоставление» является одной из ведущих моделей организации мышления и речи, «размножения идей». Прежде всего, данный топ помогает показать предмет речи через сравнение его с другими предметами, уже известными коммуникантам либо более очевидными и понятными по сравнению с предметом речи заданной темы. Одно познается через другое, если у них есть какие-либо общие основания, общие признаки. Установление общего у предметов и явлений, а также отличного и противоположного позволяет, по словам А.К. Михальской, структурировать окружающее, классифицировать бесконечное разнообразие вещей и таким образом сделать мир доступным познанию [Михальская: 1996, 144–145]. 4. Classifying. Процедура классифицирования / типологизации, безусловно, предполагает поиск оснований для создания классификации / типологии, что актуализирует дедуктивный принцип мышления – от общего к частному [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. 57


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 На первый взгляд, в системе топов мы не находим прямого коррелята. Однако очевидно, что любая попытка классифицирования не мыслима без выявления определяющих категориальных или характерологических параметров объекта. В связи с этим уместно говорить о близости Classifying смысловой модели «определение», направленной на экспликацию представлений о предмете речи. С позиции требований риторики точное и недвусмысленное определение предмета речи – непременное условие ясности и непротиворечивости суждений. Именно поэтому определение предмета речи всегда занимает в структуре текста одно из первых мест и чаще всего следует сразу после вступления. Отметим, что правильно определить специфику предмета речи в значительной степени помогает и такая смысловая модель, как «род – вид», призванная одновременно эксплицировать как общие (родовые), так и специфические (видовые) признаки. При этом и те и другие, в зависимости от уровня категоризации, могут выступать основанием той или иной типологии / классификации. 5. Part–whole relationships. Согласно i-THINK, современный школьник должен уметь реконструировать соотношение части и целого в процессе исследования того или иного объекта [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. Здесь прямым топическим коррелятом выступает смысловая модель «целое – часть». Данная модель предлагает рассматривать предмет речи как совокупность составляющих его конкретных частей и элементов, которые можно описать по отдельности. Расчленение понятия в речи активизирует, в свою очередь, навыки анализа и синтеза. «Разделение предмета на части» – сложная мыслительная операция, демонстрирующая умение говорящего отмечать «детали» окружающего мира. При этом выделение частей предмета речи подчиняется двум принципам: 1) функциональности и 2) дифференциации. Первый предполагает выделение только тех частей, которые обеспечивают предмету его функциональность. Второй принцип требует отмечать только те элементы, которые отличают объект от других сходных объектов [Михальская: 1996; Голышкина: 2008]. Отметим, что указанные принципы вступают в перекличку и с такой ментальной процедурой, как Classifying. 6. Sequencing. Умение выстроить последовательность действий, этапов, фаз с указанием составляющих их атрибутов формирует у обучающегося способности к воспроизведению тех или иных процессов [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. Понимание феномена процессуальности, навык моделирования процесса заложены в самом характере топики как своеобразной технологии текстопорождения. Топика предлагает не просто перечень универсальных смысловых составляющих текста, но и определяет логико-смысловой порядок следования этих компонентов в тексте. Каждая из моделей-топов стремится занять свое место, т.е. приурочена к определенной позиции в общей структуре речевого произведения. Так, «определение» помещается, как правило, в начале текста, описание отдельных частей объекта в соотношении с целым следует непосредственно за его определением, «причины» предшествуют «следствиям», «примеры» следуют за тезисом, подтверждая его, «свидетельства» занимают «пограничные позиции», обеспечивающие переход от вступления к основной части речи или от основной части к заключению и т.д. [Михальская: 1996; Голышкина: 2008]. 7. Cause and effect. Согласно i-THINK, умение вычленять причину и следствие позволяет обучающемуся уже на более высоком уровне рассматривать процессуальность [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. В теории риторики «причина и следствие» – смысловая модель «размножения идей», представляющая собой еще один универсальный способ экспликации действительности. Причинно-следственные отношения особенно важны в процессе аргументации. Речевая практика показывает, что при создании текста использовать топ «причина и следствие» можно в разных направлениях: одна причина имеет одно следствие, несколько причин приводят к одному явлению, одна причина порождает несколько следствий. Такой способ отражения реальности требует активизации мыслительной деятельности, рационально-логических способностей индивида [Михальская: 1996; Голышкина: 2008]. 8. Seeing analogies. Последний аналитико-прикладной навык, который, по мнению разработчиков программы i-THINK, должны приобрести обучающиеся, связан с актуализацией способности проводить аналогию [URL: http://www.ithink.org.my/Home/Page/ThinkingMaps]. Аналогия трактуется неориторикой как особый тип рассуждения, заключающийся в том, что проводится сравнение между двумя похожими случаями и делается вывод, что то, что истинно для одного случая, является истинным и для другого. При этом выделяют прямую, или буквальную, аналогию, при которой сравниваемые явления являются однопорядковыми, и непрямую, или образную, аналогию, при которой сравниваемые явления относятся к разным классификационным рубрикам. По мнению исследователей, непрямая аналогия не имеет силы логического доказательства, но способствует достижению большей выразительности при представлении точки зрения говорящего [Гаррсен: 2006, 107]. В системе топики коррелятом Seeing analogies выступает уже рассмотренный нами в связи с Comparing and contrasting топ «сопоставление», который получает актуализацию в виде аналогии – сложной 58


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 разновидности сравнения, выступающей особым подтипом т.н. свободной аргументации [Гаррсен: 2006, 113]. С нашей точки зрения, аналогия может эксплицироваться тем или иным образом посредством смысловой модели «примеры» и «свидетельства», которые используются, прежде всего, как аргументы в структуре доказательства. Заключение. Проведенный анализ позволяет сделать выводы о вторичном по отношению к риторической теории характере программы i-THINK. С содержательно-компетентностной точки зрения iTHINK выступает обновленной копией одной из риторических технологий создания текста – топики. Установленные корреляции между навыками, формируемыми i-THINK, и навыками, формируемыми топикой, свидетельствуют об универсальности риторической теории, направленной на активизацию мыслительной деятельности индивида, о ее адаптивности к различным образовательным культурам. Кроме того, рассмотренные ментальные процедуры и соответствующие аналитические навыки, пропагандируемые i-THINK, базируются на давно известных риторике способах освоения действительности, таких как дедукция, индукция и аналогия. Иными словами, Малайзия демонстрирует пример того, как инновационное формируется на базе традиционного и внедряется в массовое сознание в качестве общеобразовательной нормы-ценности, такой же, например, как умение читать и писать. Алгоритмизированный поэтапный подход к совершенствованию мыслительной деятельности обучающегося, новаторский для системы образования Малайзии, квалифицируется нами как традиционный для практики отечественного лингвориторического образования, которое позиционируется сегодня специалистами в качестве безальтернативного [Ворожбитова: 2004] (см. также: [Ворожбитова: 2005, 2013]). Однако нельзя оставить без внимания тот факт, что i-THINK реализует стратегию приобретения системы аналитических умений и навыков, столь необходимых не только для познания мира, но и для его эффективного моделирования, уже в формате среднего образования и в качестве непременного конвенционального условия. Мы же обращаемся к образовательному потенциалу риторики, несмотря на все декларации ее общеобразовательной значимости, как правило, только в рамках высшего образования, да и то эпизодически, подстегиваемые требованиями образовательных стандартов. Сопоставительный обзор содержания малайзийской образовательной программы i-THINK и топической технологии текстопорождения заставил по-новому взглянуть как на риторическое наследие, на риторическую теорию, по сути, как выяснилось, формирующую концептуальный каркас зарубежных образовательных программ, именуемых сегодня инновационными, так и на практику реализации лингвориторического образования в России, требующую своего развития и совершенствования. Библиография Араева Л.А., Вяткина М.В., Катышев П.А. и др. Риторика: учеб.-метод. комплекс для студентов гум. факультетов. Кемерово, 2002. 321 с. Ворожбитова А.А. Альтернативы лингвориторическому образованию – нет! // Мир русского слова. 2004. № 3 (20). С. 26–33. Ворожбитова А.А. Лингвориторическое образование как инновационная педагогическая система (принципы проектирования и опыт реализации): монография / А.А. Ворожбитова; под науч. ред. Ю.С. Тюнникова. 2-е изд., испр. и доп. М: ФЛИНТА: Наука, 2013. 312 с. Ворожбитова А.А. О концепции лингвориторического образования // Высшее образование в России. 2005. № 11. С. 91–96. Гаррсен Б. Схемы аргументации // Важнейшие концепции теории аргументации. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2006. С. 99–122. Голышкина Л.А. Программа i-THINK как инновационная образовательная технология // Сибирский педагогический журнал. 2013а. № 1. С. 160–163. Голышкина Л.А. Риторика. Основы теории. Практикум: учебное пособие. Новосибирск: Изд-во НГТУ, 2008. 232 с. Голышкина Л.А. Риторический текст как инструмент конструирования реальности // Межкультурная коммуникация: лингвистические и лингводидактические аспекты: сборник материалов IV международной науч.-методич. конференции. Новосибирск: Изд-во НГТУ, 2013б. С. 49–59. Горылев А.И., Грудзинский А.О., Грудзинская Е.Ю., Марико В.В., Петрова О.В., Пономарева Е.А., Русаков А.В. На пути в Единое европейское пространство высшего образования: учебное пособие. Нижний Новгород: ННГУ им. Н.И. Лобачевского, 2011.163 с. Михальская А.К. Основы риторики. Мысль и слово. М.: Просвещение, 1996. 41с. Юнина Е.А. Аксиология высшего образования / Е.А. Юнина // Философия образования. Новосибирск, 2005. № 3 (14). С. 151–157. i-THINK: Agensi Inovasi Malaysia (AIM), 2013 [Электронный ресурс]. URL: http://www.ithink.org.my (дата обращения: 04.10.2013).

59


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Лексическая вербализация потребности в безопасности в англоязычном журнальном дискурсе: гендерный аспект Данильченко Ирина Валерьевна Нежинский государственный университет имени Николая Гоголя, Украина 16602 Черниговская обл., Нежин, ул. Кропивянского, 2 аспирант E-mail: danylchenko1@rambler.ru Аннотация. В статье установлено влияние гендера журналиста на отбор лексических единиц, именующих события, апеллирующие к потребности в безопасности. Выявлено, что мужчины-репортеры предпочитают единицы, описывающие нарушение безопасности, а женщины акцентируют внимание на ее поддержании и восстановлении. Ключевые слова: лингвоперсонология, языковая личность, гендер, мотивационный уровень, потребность в безопасности, вербализация. УДК 811.111 Lexical verbalization of security need in English magazine discourse: Gender perspective Irina V. Danilchenko Nikolai Gogol State University of Nizhyn, Ukraine 16602 Chernigov Oblast, Nizhyn, Kropyvyansky Str., 2 Post-graduate student E-mail: danylchenko1@rambler.ru Abstract. The article reveals the influence of journalist’s gender on the selection of lexical units naming the events linked to the security need. It is found that male journalists prefer the nominative units describing security violation while female reporters refer to security maintenance and restoration. Keywords: linguistic personality study, linguistic personality, gender, motivational level, security need, verbalization. UDС 811.111 Введение. Одной из задач лингвоперсонологии считается воссоздание языковой личности автора произведения на основе вербальных данных, поскольку текст является продуктом речевой деятельности индивида и не мыслится вне его способности порождать и воспринимать дискурс [Караулов: 2010, 3]. В этом русле языковая личность определяется как совокупность способностей и свойств индивида, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов) [Там же, 37]. Развивая и обогащая положения лингвоперсонологии, заложенные Г. И. Богиным [Богин: 1984] и Ю.Н. Карауловым [Караулов: 2010], современные исследователи изучают ее различные виды: выделены и описаны личности политика [Славова: 2012], переводчика [Бушев: 2010], детектива [Андрійко, Потапенко: 2011, 52–57] и др.; в русле Сочинской лингвориторической школы – профессиональная языковая личность ученого – философа и филолога (А.Ф. Лосев) [Дружинина, Ворожбитова: 2005], филолога (В.В. Виноградов) [Ворожбитова, Кузнецова: 2013], ученого-филолога / писателя [Vorozhbitova: 2011], будушего специалистафилолога [Ворожбитова: 2010, 2012], PR-специалиста [Ворожбитова: 2013], политического вождя [Кегеян, Ворожбитова: 2011]; коллегиальная языковая личность ученого – русского космиста [Ворожбитова, Тихонова: 2013], совокупная жанрово-стратная языковая личность поэта-верлибриста [Ворожбитова, Мишина: 2013]. Активно исследуется языковая личность «глянцевого журналиста» [Ворожбитова, Скулкин: 2013]. Вне поля зрения исследователей остается языковая личность репортера как продуцента дискурса новостей, которая отличается рядом специфических черт, обусловленных особенностями его деятельности, включающей поиск, отбор, обработку и изложение информации. Журналисты создают медиатексты, в которых представляют реальность как версию действительности [Stocking, Gross: 1989, 3], а этапы их деятельности подчинены трем уровням языковой личности – мотивационному, лингвокогнитивному и вербально-семантическому [Караулов: 2010, 37]. Мотивационный уровень определяет тематику статей, лингвокогнитивный связан с активацией ментальных структур, а вербально-семантический эксплицирует два предыдущих. Деятельность репортера определяется его личностными параметрами, включающими гендер, возраст, национальность, уровень образования и социальный статус. Эти характеристики принадлежат к мотивационному уровню, поскольку обусловливают активацию потребностей языковой личности: физиологических, безопасности, принадлежности, репутации, самоактуализации, а также когнитивных и 60


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 эстетических [Маслоу: 2008, 60–72]. Настоящая статья посвящена выявлению влияния гендера журналиста на специфику изображения событий, апеллирующих к потребности в безопасности, одной из наиболее важных для журнального дискурса. Материалы и методы. Влияние гендера журналиста на особенности изображения событий, апеллирующих к потребности в безопасности, анализируем на материале 1740 лексических единиц, именующих поддержание, нарушение, восстановление или потерю безопасности. Эти единицы были выделены методом сплошной выборки из 90 статей журнала Newsweek за 2005-2012 годы, 45 из которых написаны журналистами-мужчинами и 45 – женщинами. В исследовании используются методы компонентного анализа для выявления значения номинативных единиц и количественного анализа для установления частотности употребления единиц различной семантики. Обсуждение. Гендер журналиста как одна из фундаментальных координат языковой личности является когнитивно-дискурсивным образованием [Мартинюк: 2005, 295] и фактором, обусловливающим его речевое поведение. В нашем исследовании гендер рассматриваем как динамическую культурно детерминированную социальную характеристику языковой личности, которая на основе биологической принадлежности к определенному полу формируется в процессе включения личности в различные дискурсивные практики [Eckert, McConnel-Ginet: 2003, 24]. В модели языковой личности журналиста гендерные различия выявляются в изображении мужчинами и женщинами фрагментов мира в разной перспективе, обусловленной отличиями в фокусировке внимания. Избирательность восприятия, которая заключается в преимущественном выделении одних аспектов событий на фоне других, подчиняется потребностям журналиста, определяющим приоритеты восприятия и вербализуемым с помощью номинативных единиц соответствующей семантики. Лексические единицы, апеллирующие к потребности в безопасности, более характерны для авторовженщин: в их статьях выявлен 921 случай употребления единиц этой группы в противовес 819 случаям в материалах, написанных мужчинами. Сосредоточенность внимания женщин на аспектах событий, связанных с безопасностью, объясняется тем, что им в большей степени свойственна актуализация этой потребности, чем мужчинам [Грошев, Морозова: 2013, 139], что обусловлено различиями в гендерной социализации в раннем возрасте: в детстве девочек больше опекают, покровительствуют им, а мальчикам дают большую свободу действий [Lakoff, Bucholtz: 2004, 78]. Разный опыт переживания мужчинами и женщинами безопасности и ее дефицита объясняет выбор журналистами противоположных полов единиц с определенной семантикой. Репортеры-мужчины предпочитают лексику, описывающую нарушение безопасности, женщины фокусируются на ее поддержании и восстановлении. Номинативные единицы, обозначающие поддержание безопасности (security, to protect), объединены семой ‘keep’ [Longman: e-ref] и преобладают в статьях, написанных женщинами. В их материалах выявлено 156 случаев употребления этих единиц в отличие от 87 в статьях мужчин, что свидетельствует о бóльшем опыте переживания женщинами чувства поддержания безопасности. Гендерные особенности в употреблении единиц этой группы проявляются, в частности, в выборе лексики, именующей людей, соотносящихся с источником поддержания безопасности, – полицейских и врачей. Мужчины предпочитают именовать полицейских, напр., Anxious to prevent similar scenes at the royal wedding, the Metropolitan Police have promised that they’ll be on guard against every threat from terrorism downwards [Newsweek 02.05.2011]. В проанализированных статьях мужчин существительные police, police officer, policeman, cop встречаются 18 раз в отличие от 10 в материалах, написанными женщинами, что свидетельствует о бóльшем внимании мужчин к поддержанию общественной безопасности. Репортеры-женщины предпочитают именовать врачей, напр., The idea of the dedicated family doctor has been ingrained in the American imagination, we desperately want it, or want it back, and we hold it as the ideal of the way things should be [Newsweek 24.08.2009]. В их статьях количество употреблений существительного doctor и его синонимов составляет 59 случаев в отличие от 8 в материалах репортеров-мужчин. Кроме существительного doctor, которое встречается 32 раза, журналисты-женщины именуют медработников субординатными терминами, дифференцирующими особенности профессиональной деятельности работников этой группы. В статьях женщин-журналистов находим 27 наименований различных врачей: psychologist, psychiatrist, physician, therapist, oncologist, cardiologist, family practitioner, neonatologist, palliative care specialist. Так, в следующем предложении журналист-женщина именует врача, оказывающего помощь пациенту в период его наблюдения и лечения в медицинской организации, с помощью лексической единицы primary-care physicians, указывающей на субординатный уровень категоризации: But we're already in the land of waiting weeks for an appointment, thanks to a shortage of primary-care physicians that will only get worse: astonishingly, only 2 percent of medical students are entering primary-care internal medicine [Newsweek 24.08.2009]. Нарушение безопасности акцентируется лексическими единицами со значением угрозы, объединенными семой ‘damage’ “повреждение” в значении лексемы threat, определяемой как the possibility of suffering bad effect that is done to something, so that it impairs its normal functioning [Longman: e-ref]. В статьях журналистов-женщин нарушение безопасности именуется единицами как базового, так и субординатного уровня категоризации. Базовые наименования болезней и состояний (disease, illness, ill), зафиксированные в их материалах 36 раз в противовес 17 случаям в статьях авторов-мужчин. Вместе с 61


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 тем, в текстах репортеров-женщин представлено бóльшее количество субординатных номинаций (47 случаев в противовес 14 у мужчин), именующих отдельные заболевания (skin cancer, glaucoma) и синдромы (sluggishness, post trauma syndrome). В приведенном ниже высказывании репортер-женщина с помощью существительных stroke и coma дифференцирует инсульт и кому, характеризующиеся совокупностью одинаковых симптомов: If you have a massive stroke and fall into a coma, do you want to be fed through a tube? [Newsweek 24.08.2009]. Частотность употребления существительного patient, именующего пациента, составляет 38 случаев в статьях женщин и 14 – в материалах мужчин. При этом женщины называют пациентов субординатными терминами, раскрывающими их различные характеристики, напр., transplant patient, low-risk patient, intensive care patient, addict, и диагноз, напр., alcoholic, schizophrenic, autistic, diabetic, infected, afflicted, insomniac. Пристальное внимание женщин к телесной безопасности обусловлено их более низким болевым порогом [Миронова: 2008, 16], ибо в течение жизни они испытывают бóльшее количество «эпизодов боли» [Keogh: 2012, e-ref]. Нездоровые ощущения появляются в различных участках их тела и беспокоят их с бóльшей частотой, чем мужчин [Keogh: 2012, e-ref], т.е. различия в ощущении и переживании боли у мужчин и женщин влияют на интерес к информации, связанной с потребностью в телесной безопасности [Грошев: 2013, 140]. Номинативные единицы, именующие нарушение физической безопасности, объединены семами ‘object’ и ‘disorder of structure or function’ [Longman: e-ref]. Частотность базовых наименований damage и destroy не проявляет значительных различий в статьях, написанных представителями обоих полов: четыре употребления в текстах мужчин и шесть в материалах женщин. Гендерные особенности в выборе номинативных единиц, отражающих нарушение физической безопасности, проявляются на субординатном уровне и состоят в преобладании именований конкретных физических действий (crash, smash) в статьях мужчин и стихийных бедствий (tsunami) в материалах женщин. Мужчины дифференцируют различия в характере деструктивного воздействия единицами, объединенными родовым понятием разрушительного физического воздействия человека на объект: harm, ruin, injury, wreck, crash, smash. В их статьях находим 14 употреблений названных единиц, а в материалах женщин – пять, что свидетельствует о более частом осмыслении мужчинами деструктивного влияния как физических действий, изменяющих структуру объекта, нарушая его целостность [Кузьмина: 2009, 10]. В приведенном ниже высказывании журналист-мужчина изображает действия граждан во время акции протеста с помощью лексических единиц shatter, damage и intact: The window of a Porsche showroom was shattered, the Ritz had paint thrown at it, and Fortnum & Mason was occupied by a sit-in (with little damage done; the stacks of Earl Grey tea and Gentleman’s Relish survived intact) [Newsweek 02.05.2011]. Преобладание в статьях репортеров-мужчин номинативных единиц с семантикой деструктивности обусловлено их вовлеченностью в практическую деятельность, направленную на преобразование различных объектов. В статьях, написанных женщинами, преобладают номинативные единицы, обозначающие стихийные бедствия, напр., storm, tsunami. Количество их употреблений составляет 34 в текстах женщин и 19 – в материалах мужчин. Преобладание в текстах женщин названных лексических единиц свидетельствует об их сосредоточенности на деструктивных природных явлениях глобального масштаба. Так, в следующем высказывании женщина-журналист дифференцирует природные бедствия на субординатном уровне категоризации единицами volcanic explosions, meteor impacts: There have been mass volcanic explosions, meteor impacts, and all manner of other abuses greater than anything people could inflict [Newsweek 16.03.2009]. Лексические единицы, обозначающие нарушение общественной безопасности, именуют преступления (murder), правонарушителей (drug trafficker) и жертв (victim). По частотности употребления единицы этой группы проявляют незначительные отличия: обнаружено 117 их употреблений в статьях журналистов-мужчин и 145 – в материалах авторов-женщин. Гендерные особенности проявляются в преобладании базовых наименований (crime) в статьях мужчин и субординатных (arson, forgery) – в текстах женщин. Мужчины преимущественно воспринимают правонарушения гештальтно, т.е. как целое, о чем свидетельствуют базовые наименования crime и violation, которые в их статьях встречаются 16 раз в противовес 9 употреблениям в материалах авторов-женщин. В следующем предложении журналист-мужчина именует правонарушение существительными crime и violation, представляющими событие на базовом уровне категоризации: His administration had shied away from supporting juke events, for fear any juvenile gathering would promote violence and crime [Newsweek 07.03.2011]. В статьях журналистов-женщин субординатные единицы дифференцируют виды преступлений, напр., drug trafficking (52 употребления в отличие от 44 у мужчин); изображают процесс преступления, напр., to forge, to smuggle (46 употреблений в противовес 34 у мужчин); именуют нарушителей общественного порядка. В материалах женщин зафиксировано 32 употребления обозначений преступников, напр., robber, assassin (у мужчин – 19), и шесть случаев именования жертв victim (у мужчин – 4). Преобладание названных лексических единиц в статьях женщин свидетельствует об их сосредоточенности на отдельных нарушениях общественного порядка. В следующем предложении наряду с существительным crime, категоризующим правонарушение на базовом уровне, журналист-женщина также дифференцирует названия отдельных преступлений drug running, extortion, murder, соотносимых с субординатным уров62


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 нем категоризации: His job: get evidence to bring down its members for a long list of alleged crimes, including drug running, extortion and murder [Newsweek 16.03.2009]. Номинативные единицы, именующие нарушение международной безопасности и объединенные семами ‘violent action’ и ‘between countries’ [Longman: e-ref], напр., war, вдвое преобладают в статьях, написанных мужчинами: 268 употреблений в отличие от 135 в материалах авторов-женщин. Частотность наименования базового уровня категоризации – war и conflict – проявляет незначительные различия: 46 употреблений в статьях мужчин-репортеров и 34 – в материалах авторов-женщин, что свидетельствует о гештальтном восприятии войны журналистами обоих полов, напр., Two Bushes, two Iraq wars [Newsweek 18.05.2009]. В приведенном примере существительное wars помогает автору-женщине констатировать факт войны без конкретизации характера военных действий, степени опасности или других аспектов противостояния между государствами. В статьях журналистов-мужчин нарушение международной безопасности преимущественно отражается лексикой субординатного уровня. Они детализируют характер противостояния: на это указывают 62 употребления единиц, именующих различные военные действия, напр., shoot, bomb, в отличие от 28 у женщин, и 32 употребления единиц, обозначающих восстания и конфликты (uprising, revolt, strike) в отличие от 16 случаев у репортеров-женщин. Кроме того, в статьях авторов-мужчин зафиксировано 36 употреблений номинаций воинов и военачальников (warrior, fighter, soldier) и 19 случаев именования бунтовщиков (protester, insurgent, rebel, rioter) в противовес 18 и 9 случаям в материалах женщин. Лексические единицы, именующие терроризм как наиболее масштабную военную угрозу, преобладают в статьях репортеров-мужчин: в их материалах существительное terrorism зафиксировано 48 раз в отличие от 17 случаев в статьях женщин, а существительные, именующие террористов (terrorist, bomber, suicide bomber), употребляются мужчинами 16 раз в отличие от шести случаев в статьях женщин. Преобладание в статьях авторов-мужчин единиц, именующих терроризм, свидетельствует об их внимании к более глобальным угрозам. Восстановление безопасности акцентируется лексическими единицами, описывающими нейтрализацию угроз, на что в их дефинициях указывают семы ‘renovation’ и ‘security’. Лексика этой группы преобладает в статьях, написанных женщинами: 220 употреблений в противовес 161 случаю в материалах авторов-мужчин. Изображая восстановления безопасности, женщины сосредоточивают внимание на его телесном аспекте существительными, обозначающими лекарства (drug), их разновидности (antidepressants) и названия («Aranesp»), прилагательными healthy, sound, глаголами, описывающими лечение (to cure) и выздоровление (to recover), а также образованными от них существительными (treatment). Названия лекарств базового уровня категоризации (drug, medicine, remedy) употреблены 51 раз женщинами и 20 мужчинами. Отдельные виды лекарств (antidepressants) именуются в статьях женщин 18 раз и 7 – у мужчин, а названия препаратов («Aranesp»), соотносимые с субординатным уровнем категоризации, приводятся 12 раз женщинами и всего лишь два раза мужчинами. Так, в следующем предложении названия отдельных препаратов Prozac, Paxil и Zoloft апеллируют к субординатному уровню категоризации: Researchers found that newborns whose mothers took Prozac, Paxil or Zoloft in the third trimester had six times the risk of persistent pulmonary hypertension, a rare blood-pressure condition that is potentially fatal [Newsweek 24.04.2006]. Частотность употребления прилагательных healthy и sound составляет 23 случая у женщин и 17 – у мужчин, а глаголы, описывающие лечение (to cure, to treat, to heal) и выздоровление (to recover) зафиксированы 24 раза в статьях женщин и 11 раз в материалах у мужчин. Количество образованных от них существительных (treatment, cure, health, well-being, remission) составляет 38 у женщин и 18 у мужчин. Мужчины описывают восстановление физической безопасности лексическими единицами, обозначающими устранение вреда, объединенными семами ‘object’ и ‘renovation’: rectify, repair, rebuild, recreate, rehabilitate, reconstruct, restore, reinstate, compensate, refund, reimburse. Перечисленные глаголы и образованные от них существительные restoration, renovation и т.д. употреблены 39 раз в статьях мужчин и 19 раз – в материалах женщин-авторов. Незначительные гендерные колебания проявляют номинативные единицы, именующие восстановление общественной и международной безопасности, а также обозначающие потерю безопасности. Заключение. Лексическая вербализация потребности в безопасности в статьях мужчин и женщин проявляется в том, что, описывая различные аспекты состояния дел, журналисты-мужчины акцентируют внимание на нарушении безопасности, а женщины – на ее поддержании и восстановлении. При этом мужчины детализируют физическую и международную безопасность, а женщины – телесную и общественную. Перспектива дальнейших исследований состоит в выявлении влияния гендера журналистов на употребление номинативных единиц, связанных с другими потребностями языковой личности. Библиография Андрійко О.В., Потапенко С.І. Семіотичний і вербальний вияви особистості детектива (на матеріалі романів А.Крісті) // Наукові записки Ніжинського державного університету імені Миколи Гоголя. Серія Філологічні науки. 2011. С. 52–57. 63


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Богин Г.И. Модель языковой личности в ее отношении к разновидностям текстов: Автореф. дис. … док. филол. наук. Л., 1984. 31 с. Бушев А.Б. Языковая личность профессионального переводчика. Тверь: ООО Лаборатория деловой графики, 2010. 265 с. Ворожбитова А.А. Интерпретативная культура языковой личности как инструмент изучения дискурсивных процессов: теория и методика формирования в лингвориторической парадигме // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2012. №2 (20). С. 197–200. Ворожбитова О.А. Лінгвориторичні основи дослідження дискурсивних процесів та формування поліетносоціокультурно-освітнього простору в аспекті PR-діяльності професійної мовної особистості // Інформаційне суспільство: Матеріали Міжнародної науково-практичної конференції «Зв’язки з громадськістю в економіці та бізнесі». Киев, 2013. Вып. 18. С. 128–135. Ворожбитова А.А. Филолог как профессиональная языковая личность в инновационном потенциале Федерального государственного стандарта третьего поколения (ФГОС-3): лингвориторикосинергетический подход // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2010. № 4. С. 144–149. Ворожбитова А.А., Кузнецова Л.Н. Лингвориторика дискурсивных процессов: типология интертекстуальных включений в научно-интерпретативном дискурсе филолога как профессиональной языковой личности // Известия Сочинского государственного университета. 2012. №3 (21). С. 182–186. Ворожбитова А.А., Мишина М.М. Типологические характеристики верлибра как актуального лингвориторического компонента дискурсивных процессов социокультурно-образовательного пространства // Известия Сочинского государственного университета. 2013. №2 (25) С. 174–178. Ворожбитова А.А., Скулкин О.В. Журналист как профессиональная языковая личность в лингвориторике современного российского глянцевого дискурса // Известия Сочинского государственного университета. 2013. №3 (26). С. 185–188. Дружинина В.В., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры идиостиля как выражение менталитета языковой личности ученого (А.Ф. Лосев): Монография. Сочи: РИО СГУТиКД 2005. 152 с. Грошев И.В., Морозова Л.В. Гендерный дискурс эмоциональной «энергизации» шокирующей рекламы как латентного целеполагания процесса формирования отношения потребителей к товару // Социальная психология и общество. 2013. № 1. C. 138–152. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: Изд-во ЛКИ, 2010. 264 с. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Кузьмина С.Е. Семантика английских глаголов со значеним уничтожения: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2006. 24 с. Мартинюк А.П. Регулятивна функція гендерно маркованих одиниць мови (на матеріалі сучасного англомовного публіцистичного дискурсу): Автореф. дис. … докт. філол. наук. К., 2006. 40 с. Маслоу А. Мотивация и личность / Пер. с англ. СПб.: Питер, 2008. 352 с. Миронова Н.И. Отражение характеристик коммуниканта в речевом поведении (когнитивный анализ). М.: Наука: Флинта, 2008. 312 с. Потапенко С.І. Сучасний англомовний медіа-дискурс: лінгвокогнітивний і мотиваційний аспекти. Ніжин: Видавництво НДУ імені Миколи Гоголя, 2009. 391 с. Славова Л.Л. Мовна особистість лідера у дзеркалі політичної лінгвоперсонології: США – Україна. Житомир: Вид-во ЖДУ імені Івана Франка, 2012. 360 с. Eckert P., McConnel-Ginet S. Language and Gender. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. 367 p. Keogh E. Psychosocial aspects of pain in men and women: current status and future directions // International Association for the Study of Pain (IASP). 14th World Congress on Pain. Milan, 2012. Available at http://opus.bath.ac.uk/31969/ Lakoff R.T., Bucholtz M. Language and Woman's Place: Text and Commentaries (Studies in Language and Gender). Oxford: Oxford University Press, 2004. 328 p. Longman Dictionary of Contemporary English. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.ldoceonline.com/ Stocking S.H., Gross P. H. How Do Journalists Think? A Proposal for the Study of Cognitive Bias in Newsmaking. Bloomington: ERIC Clearinghouse on Reading and Communication Skills, 1989. 124 p. Vorozhbitova A.A. Program of professional linguistic personality study in linguo-rhetorical paradigm: scientist-philologist and classic writer // European researcher. 2011. № 4. С. 398–401.

64


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Восклицательное предложение как языковое средство формирования текста 1 2

Деньгина Татьяна Владимировна Чернова Любовь Викторовна

1

Армавирская государственная педагогическая академия, Россия 352900 г. Армавир, ул. Кирова, 50 кандидат филологических наук, доцент e-mail: tatyana.dengina@mail.ru 2

Армавирская государственная педагогическая академия, Россия 352900 г. Армавир, ул. Кирова, 50 кандидат филологических наук, доцент e-mail: lolache@mail.ru Аннотация. Статья содержит обобщение хода и результатов исследования функции восклицательного предложения в образовании речевой ткани текста и его основных категорий. Текстообразующая функция восклицательного предложения находится в тесной зависимости от его позиции в тексте, типа и стиля речи. Ключевые слова: восклицательное предложение, текст, денотат, коннотат, эмоционально-оценочная сфера, прагматическая функция. УДК 81’367.323. Exclamatory sentence as linguistic means of text-formation 1 2

Tatiana V. Dengina Lyubov V. Chernova

1

Armavir State Pedagogical Academy, Russia 352900 Armavir, Kirov Str., 50 Candidate of Philology, Associate Professor e-mail: tatyana.dengina@mail.ru 2

Armavir State Pedagogical Academy, Russia 352900 Armavir, Kirov Str., 50 Candidate of Philology, Associate Professor e-mail: lolache@mail.ru Abstract. The article summarizes the state and results of research into exclamatory sentence function in text formation and its main categories. The text-forming function of the exclamatory sentence is closely dependent on its position in the text, type and style of speech. Keywords: exclamatory sentence, text, denotation, connotation, emotional evaluative sphere, pragmatic function. UDC 81’367.323. Введение. В течение длительного времени внимание языковедов было сосредоточено на изучении языковой системы, но со второй половины ХХ века центр внимания переносится на вторую сторону взаимосвязанного единства: речевую деятельность и ее продукт – связный текст. По мнению Г.А.Золотовой, «текст получает признание как одна из важнейших лингвистических категорий, поскольку языковая система в процессе коммуникации реализуется не в изолированном предложении, а в текстах разного типа и назначения» [Золотова: 1982, 3]. Материалы и методы. Материалом послужили тексты художественных произведений XIX–XX веков. Основными являются комплексный функциональный анализ, метод лингвистического описания, методы контекстуального анализа, сопоставительного анализа и другие. Обсуждение. Само понятие «текст», его объем и границы не имеют однозначного и точного определения. Текст определяется как «последовательность вербальных (словесных) знаков» [Лингвистический энциклопедический словарь: 1990, 507]; как «высшее и независимое языковое единство», «отрезки, большие, чем предложение» [Тураева: 1986, 4–5]; как «связное и относительно завершенное сообщение», характеризующееся «коммуникативной предназначенностью» [Супрун: 1996, 71]; как «языковое выражение определенного смыслового ряда» [Лихачев: 1983, 129]. Между тем, Л.Г. Бабенко считает, что всякий текст в той или иной степени является эмоциональным. «Эмоциональное 65


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 содержание – непременный компонент семантической структуры текста, оно пронизывает всю ткань произведения, не оставляя равнодушным и читателя» [Бабенко: 1989, 102]. Вместе с тем, любой текст ориентирован прежде всего на субъекта речи. Для достижения эмоциональной коммуникативной цели автор избирает такой тип текста, который наделяется прагматической функцией воздействия на эмоционально-оценочную сферу языкового сознания реципиента. Эмоциональность текста создают как лингвистические, так и экстралингвистические его компоненты. Несмотря на то что теория текстообразования привлекает все большее внимание, рассмотрение роли восклицательных предложений с этой точки зрения еще не нашло достаточного отражения. Обсуждение. Восклицательные предложения проявляют себя с разных сторон языка и речи, следовательно, они получают возможность полного осознания, реализации всех денотативных и коннотативных значений только в тексте. «Все языковые сущности, содержащие коннотацию, являются прагматическими “полуфабрикатами”, которые могут реализовать цели и задачи участника речевого акта только в тексте» [Деньгина: 2000, 154]. Любая языковая единица, заключающая коннотацию, выполняет экспрессивную функцию, выражает эмоциональное или ценностное отношение говорящего к обозначаемому, имеет дополнительное к объективному ассоциативно-образное значение, характеризующее данную реалию. Хотя восклицательные предложения имеют прямую зависимость, с одной стороны, от текста, речевой ситуации, эмоционального настроя говорящего, с другой стороны, они способны выполнять текстообразующую функцию, вступая в системные отношения с языковыми единицами, окружающими их. Текстообразующая функция определяется как свойство синтаксической единицы участвовать в создании текста и в реализации его основных категорий: целостности, модальности, членимости и других. Восклицательные предложения могут выступать в роли эмотемы текста, т.е. такого, по мнению В.И. Болотова, отрезка текста, «смысл которого или форма выражения содержания является источником эмоционального воздействия» [Болотов: 1981, 53]. Исследуемые конструкции могут давать толчок к дальнейшему развертыванию событий, служить итогом предыдущих рассуждений, содержать эмоциональные пояснения, комментарии содержания высказывания (размышления). В силу этого разноместного положения текстообразующие функции восклицательных предложений могут быть весьма разнообразными. В зависимости от этого восклицательные предложения могут занимать препозицию, интерпозицию и постпозицию по отношению к окружающим единицам. К предложениям, располагающимся в препозиции, следовательно, являющимися стимулом дальнейшего развертывания, относятся восклицательно-побудительные единицы, содержащие приказ, требование, совет, просьбу, мольбу. Истинность-ложность таких предложений определяется по реакции слушающего. Адресат, выполняющий приказ, просьбу, совет, показывает, что цель говорящего достигнута, а высказывание является истинным. Отсутствие необходимого действия со стороны слушающего говорит о ложности высказывания. Авторы художественных произведений, участники разговорных речевых актов всегда стремятся показать, достигает ли своей коммуникативной цели побудительное высказывание. С крыльца сбежал молодой офицер Болотов, сказал стоявшим во дворе дежурным казакам: – Ребята, носилки! Емельян Пугачев и три его товарища бросились к носилкам и фургонам. (Шишков. Емельян Пугачев.) Смотри, Шебалов, ты не очень-то людьми расшвыривайся, нынче люди дороги! – Выгоню, – тихо повторил Шебалов и, опустив голову, неторопливо пошел к крыльцу. (Гайдар. Школа.) В препозиции по отношению к достроенным единицам выступают восклицательные предложения, в которых средством выражения эмотивности является только интонация. Отсутствие эмотивов не позволяет выявить эмоцию в письменной форме речи, так как одно и то же предложение может выражать удивление, восхищение, недоразумение, осуждение и т.д., если средством выражения эмотивности является только интонация. Приведенные примеры не оставляют сомнений в выражении эмоции, что позволяет считать достигнутой поставленную коммуникативную цель, которая выявляется благодаря достроенному контексту. Да он коваль! – разочарованно воскликнул молодой желтоусый казачишка, указывая на руки Давыдова, покрытые на ладонях засвинцованной от общения с металлом кожей, с ногтями в застарелых зубцах. (Шолохов. Поднятая целина.) Обязательного развертывания требует конструкция, которая называется «именительный представления», не употребляющийся без базовой части. Русский язык! Тысячелетия создавал народ это гибкое, пышное, неисчерпаемо богатое, умное и поэтическое орудие своей социальной жизни, своей мысли, своих чувств, своих надежд, своего гнева, своего великого будущего (А. Толстой). В интерпозиции чаще всего выступает предложение, описывающее действие, которое является объяснением предшествующего действия и в то же время является мотивировкой к последующим действиям. Капрал, отдуваясь и пыхтя, устало опустился на скрипучую скамейку. Стал доставать платок, чтоб обтереться, и вдруг во всю мочь завопил: 66


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 – Кошелек! Кошелек из кармана! Ай, ай и серебряная табакерка! – весь дрожа, капрал вскочил, губы его скривились, глаза моргали. – Лови, держи! – бестолково метался он, совал в стол квитанционную книгу, гнал всех вон. (Шишков. Емельян Пугачев.) Для предложений, расположенных в интерпозиции, предшествующие единицы части выступают как подготовительные, являясь как бы ретроспективной частью, левой интенцией, а восклицательное предложение является завершением мысли, ее оценочным комментарием. Характер заключительного звена выполняет при этом авторская ремарка. Выпустили меня, Букина и еще четырех. Скоро и Павла выпустят, уж это верно! Хорошо держится Павел, ровно, твердо. (Горький. Мать) Располагаясь в постпозиции, восклицательные предложения могут выполнять завершающую логическую функцию, служить выводом. Фридрих знал, что русская императрица Елизавета к нему издавна питает отвращение, зато был почти уверен, что великий князь голштинец Петр, считавший себя вечным подмастерьем Фридриха, окажет ему помощь. С женой Петра – Екатериной, немкой по природе, пожалуй, тоже молено варить пиво. Если в ней расщекотать тщеславие, если обольстить ее призраком короны, она может оказаться в числе клевретов. Да, да, он окутает Россию сетью всяческих интриг и затем на поле брани поставит эту державу на колени! (Шишков. «Емельян Пугачев»). Чаще всего в постпозиции может употребляться предложение, содержащее оценку, которому предшествуют аргументы данной оценки, ее основание, хотя встречаются случаи и препозитивной оценки по отношению к ее мотивам. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две–три роли: лес лесом, а полю удобрение от листьев. И это во всем так. Изумительный человек! (Гоголь. «Мертвые души»). Использование того или другого типа позиции строевого звена зависит от характера текста. Динамический характер, содержащий описание действия, предполагает включение восклицательнопобудительных предложений, которые чаше встречаются в препозиции или интерпозиции. Статический характер текста, например, описание пейзажа, предполагает использование атрибутивноконцентрированных восклицательно-оценочных предложений, которые могут завершать фрагмент описания пейзажа или служить фоном, на котором развертывается дальнейший текст. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнины с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски... Как душно и уныло! (Чехов. «Степь»). Высокой степенью текстообразующей возможности отличаются предложения, имеющие два или более значения. Такие единицы, обладающие уплотненной семантической информацией, экономичны в формальном отношении и максимально содержательны. Важную роль в декодировании заложенной информации играет контекст. К подобным конструкциям можно отнести построенные по схемам: что за + существительное; вот + существительное, лишенное коннотативного значения. Вот теперь порядок! (Айтматов. Тополек мой в красной косынке.) Данная языковая единица может выражать положительную или отрицательную оценку. Предшествующее предложение снимает этот вопрос. Тогда Урмат-аке довольно улыбнулся. [Несчастливцев] Что тут за газеты! (Островский. «Лес»). Определить одно из трех возможных значений восклицательного предложения (восхищение, возмущение, несогласие) также помогает предшествующее высказывание. Асимметрией языкового знака отличаются нечленимые предложения, семантику которых можно определить из контекста, что говорит об их текстообразующей функции. Что вы! – Возразил он, оскаливая зубы. (Аверченко. «Находчивость на сцене»). Последующее предложение определяет одно из нескольких значений, присущих данному языковому знаку. Приведенные примеры показывают, что данные предложения обладают текстообразующей функцией. Они могут употребляться и в препозиции, и в постпозиции по отношению к достроенному контексту. Строевыми возможностями обладают предложения, включающие языковые единицы, которые могут употребляться как в прямом, так и в переносном значении. Употребляясь в прямом значении, они выполняют в тексте атрибутивную функцию, а в переносном значении – квалифицирующую. Определить значение такого языкового знака можно лишь с помощью окружающих предложений. Но дядюшка, ведь она сумасшедшая! (Достоевский. «Село Степанчиково и его обитатели»). Последующая номинация и дескрипция эмоции говорящего позволяют сделать вывод о том, что сумасшедшая употребляется в прямом значении: Вскричал я, забывшись, и сердце мое болезненно сжалось. Подобные языковые единицы могут выступать как в препозиции, так и в постпозиции. Фрагменты текстов, где строевыми являются восклицательные предложения, можно классифицировать на основании участия субъектов в акте речи. На указанном основании следует выделить тексты, разделенные на субъекты речи, и тексты, не разделенные на субъекты речи. В текстах первой группы в речевом акте может участвовать как автор, так и персонаж. Слова автора могут предварять высказывание персонажа, служить фоном, на котором прозвучит речь персонажа, находиться в постпозиции или прерывать слова персонажа для того, чтобы дескриптивно передать эмоциональное состояние героя. А с господами не пойду. Они, когда понадобится, толкнут меня вперед, – да по моим костям, как по маслу, дальше зашагают. И с тяжелым убеждением крестьянина он прибавил: 67


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 – Никогда ничего хорошего от господ не будет! (Горький. «Мать»). Неразделенные на субъекты речи тексты могут принадлежать как автору, так и персонажу. Авторский текст может выполнять следующие функции: передача информации адресату, где текстообразующие восклицательные предложения носят оценочный характер, завершая передаваемую информацию; функцию воздействия на слушателя, где строевое предложение может выражать призыв к чему-либо. Маша Шубина попала в руки жандармерии и была замучена там же, в Успенке. От того же своего человека удалось узнать, что Маша Шубина до конца отрицала какую бы то ни было связь с подпольем и никого не выдала. Ужасная это была новость! (Фадеев. «Молодая гвардия»). Речевой акт, участником которого является персонаж, выражает оценку, эмоциональное состояние говорящего, отношение к явлениям и событиям с последующим комментарием или предшествующими аргументами. Ну, да, не верю! Наслухались мы брехнев от вашего брата! (Шолохов. «Поднятая целина»). Аргументы говорящий может приводить и после высказанного тезиса. Вот видите, господа! Едва вы перестали притворяться, стали самими собою, как настроение улучшилось и скуки как не бывало (Аверченко. «Четверо»). Следовательно, восклицательные предложения выполняют текстообразующую функцию, являясь строевыми единицами. Заключение. Таким образом, анализ исследованного материала расширил представление о языковых средствах выражения эмотивности на всех уровнях. Отбор говорящим необходимых средств зависит от эмоционального состояния, иллокутивных целей, так как с помощью восклицательных предложений можно достичь экспрессивной, директивной, комиссивной, ассертивной иллокутивных целей. Часто обладая несоответствием плана содержания и плана выражения, приобретая приращение смысла за счет эмфатической интонации, анализируемые предложения могут вызывать трудности в декодировании смысла. Говорящий поставлен в такие условия, что он должен опираться на пресуппозиции, что во многом определяет культуру общения. В лингвориторической парадигме учет рассмотренных аспектов актуален для интерпретации пафосно-вербально-элокутивных параметров того или иного вида дискурса: фольклорного [Соборная, Ворожбитова: 2005], научного [Дружинина, Ворожбитова: 2005], политического [Кегеян, Ворожбитова: 2011; Протуренко, Ворожбитова: 2012]. Восклицательные предложения, являясь единицами языка и речи, обретают полное осмысление, возможность правильного восприятия в совокупности всех денотативных и коннотативных значений только в тексте. Находясь в зависимости от текста с одной стороны, с другой – они, обладая большими строевыми возможностями, играют существенную роль в формировании трихотомии «текст – дискурс – произведение» [Ворожбитова: 2000, 93–100; 2003]. Библиография Бабенко Л.Г. Лексические средства обозначения эмоций в русском языке. Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1989. 184 с. Болотов В.И. Эмоциональность текста в аспекте языковой и неязыковой вариативности (Основы эмотивной стилистики текста). Ташкент: ФАН, 1981. 116 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А. Трихотомия «Текст – Дискурс – Произведение» в лингвориторической парадигме // Язык. текст. дискурс: Межвуз. сб. науч. ст. Вып. 1 / Под ред. Г.Н. Манаенко. – Ставрополь: ПГЛУ, 2003. С. 17–26. Деньгина Т.В. Формально-синтаксические и функционально-семантические особенности восклицательных предложений в современном русском языке. Дис. … канд. филол. наук. Ставрополь: 1999. 187 с. Дружинина В.В., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры идиостиля как выражение менталитета языковой личности ученого (А.Ф. Лосев): Монография. Сочи: РИО СГУТиКД 2005. 152 с. Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М.: 1982. 368 с. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В.Н. Ярцевой. М.: 1990. 685 с. Лихачев Д.С. Текстология. На материале русской литературы X–XVII веков. Изд. 2, перераб. и доп. Л.: 1983. 639 с. Протуренко В.И., Ворожбитова А.А. Советская аргументативная модель в передовых статьях газеты «Правда» периода Великой Отечественной войны: монография. – Сочи: РИЦ ФГБОУ ВПО «СГУ», 2012. 140 с. Рубцов Н.Г. Нечленимые предложения в русской речи // Материалы международной научной конференции «Актуальные проблемы культуры современной русской речи». Армавир: РИО АГПА, 2012. С. 55–59. Соборная И.С., Ворожбитова А.А.Этнокультурные особенности русских, польских и немецких сказок (лингвориторический аспект): Монография. Сочи: РИО СГУТиКД 2005. 108 с. Супрун А.Е. Лекции по теории речевой деятельности. Минск: 1996. 28 с. Тураева З.Я. Текст: структура и семантика. М.: Просвещение, 1986. 127 с. 68


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Лингвокоммуникативная подготовка студентов вуза в системе лингвориторического образования Елизова Елена Ивановна Шадринский государственный педагогический институт, Россия 641870 г. Шадринск Курганской области, ул. К. Либкнехта, 3 кандидат педагогических наук, доцент E-mail: elisowa@yandex.ru Аннотация. В статье рассмотрен вопрос о реализации лингвокоммуникативной подготовки будущих специалистов в области иностранных языков и культур в рамках лингвориторической парадигмы современного высшего профессионального образования; выявлена сущность лингвориторической компетентности как важного компонента лингвокоммуникативной культуры студентов вуза. Ключевые слова: лингвориторическое образование, лингвокоммуникативная подготовка, лингвокоммуникативная культура, лингвориторическая компетентность. УДК 378.016: 811 Linguistic communicative preparation of higher school students within linguistic rhetorical education system Yelena I. Yelizova Shadrinsk State Pedagogical Institute, Russia 641870 Kurganskaya Oblast, Shadrinsk, K.Liebknecht Str., 3 Candidate of Pedagogics, Associate Professor E-mail: elisowa@yandex.ru Abstract. The article deals with the question of implementing linguistic communicative preparation of future specialists in the field of foreign languages and cultures within the framework of linguistic rhetorical paradigm of modern higher professional education as well as reveals the essence of linguistic rhetorical competence as an important component of linguistic communicative culture of students. Keywords: linguistic rhetorical education, linguistic communicative training, linguistic communicative culture, linguistic rhetorical competence. UDС 378.016: 811 Введение. В Национальной доктрине образования Российской Федерации до 2025 года одной из целей профессионального образования выступает подготовка высокообразованных людей и высококвалифицированных специалистов, способных к профессиональному росту и профессиональной мобильности в условиях информатизации общества и развития новых наукоемких технологий [Постановление РФ: 2000]. Важным направлением в решении актуальных задач модернизации отечественного профессионального образования является внедрение системы лингвориторического образования [Ворожбитова: 2013], отражающего новый взгляд на европейскую концепцию языковой политики. Материалы и методы. Материалом исследования послужили нормативные документы в области образования, тенденции развития проблемы лингвокоммуникативной подготовки студентов вуза. В рамках исследования использовались такие теоретические и эмпирические методы исследования как анализ нормативных документов в сфере отечественного образования, понятийно-терминологический анализ, исследование и обобщение опыта профессиональной иноязычной подготовки студентов вуза, наблюдение за образовательным процессом. Обсуждение. Для обеспечения эффективного развития языковой политики в сфере высшего профессионального образования в России представляется целесообразной реализация лингвокоммуникативной подготовки (ЛКП) студентов вуза, коррелирующей с лингвориторической парадигмой современного образования и рассматриваемой нами как целенаправленный, систематически осуществляемый, управляемый процесс, результатом которого является сформированная лингвокоммуникативная культура, включающая в себя профессионально значимые компетентности личности специалиста в области иностранных языков и культур [Елизова: 2013, 106]. Лингвокоммуникативная культура как интегральное системное образование представляет собой упорядоченную совокупность профессионально-ценностных ориентаций и качеств личности, обеспечивающих адекватное коммуникативное речевое и неречевое поведение с учетом лингвистических и экстралингвистических знаний инокультурной среды. Огромное значение для исследования проблемы ЛКП студентов вуза имеют труды таких исследователей в сфере теории и методики обучения иностранным языкам, как И.Л. Бим, В.А. Бухбиндер, Н.Д. Гальскова, А.Ю. Горчев, П.Б. Гурвич, И.А. Зимняя, А.С. Карпов, Б.А. Лапидус, А.А. Миролюбов, 69


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 З.Н.Никитенко, Е.И. Пассов, Е.Н.Соловьева, И.И. Халеева, С.Ф. Шатилов, Л.В. Щерба и др. Отдельные аспекты ЛКП студентов вуза рассмотрены в работах Л.Г. Антроповой, Н.В. Казариновой, В.Н. Куницыной, А.П. Панфиловой и др. (коммуникативная компетентность), Е.Д. Божович, В.П. Фурмановой, Н.Хомского и др. (языковая компетентность), И.И. Лейфа, Р.П. Мильруда, Э.Сепира и др. (социокультурный аспект компетентности), Ю.В. Соляникова (исследовательская компетентность), Х.М. Шияна (аутопедагогическая компетентность), В.Л. Темкиной (лингвокоммуникативная культура). ЛКП студентов вуза предполагает реализацию определенного комплекса научных подходов, поскольку использование каждого подхода к ЛКП студентов-лингвистов способствует развитию профессионально важных качеств личности специалиста в области иностранных языков и культур. Так, личностно-деятельностный подход отражает суть взаимосвязи развития сфер личности с компонентным составом ее образовательно-профессиональной деятельности, что обеспечивает качественно новый уровень подготовки будущего специалиста; культурологический подход представляет собой освоение человеком культуры и становление его как творческой личности; компетентностно-деятельностный подход опирается на концепцию поэтапного формирования умственной деятельности, предполагающую повышение разных качеств формируемых действий и понятий у обучаемых; инновационный и технологический подходы включают в себя не только новые методы и технологии обучения иностранному языку, но и культурно-нравственное развитие обучаемых; коммуникативный подход к ЛКП студентов вуза состоит в использовании полученных знаний в практической профессиональной деятельности. Указанные выше подходы обусловливают принципы организации ЛКП студентов вуза: принцип личностно ориентированной направленности, принцип коммуникативности, ситуативности, функциональности, соизучения языка и культуры, овладения всеми аспектами иноязычной культуры через общение, аутентичности, диалога культур. Подготовка студентов по программам высшего профессионального иноязычного образования предполагает ориентацию на будущую профессиональную деятельность, содержание и особенности которой должны быть в разных формах представлены в ходе этой подготовки. В этой связи для студентов языковых факультетов значимым является содержание профессиональной деятельности, неотъемлемой частью которой выступает общение, профессиональная коммуникация. Сущность ЛКП студентов вуза сводится к тому, что язык обучения охватывает всю языковую активность, все языковые действия в преподавании иностранного языка, которые непосредственно связаны с тремя функциями преподавания – передачей информации, помощью в учении и руководством, то есть дидактическим общением. В этом случае коммуникация выходит за рамки языка обучения, т.е. языка преподавателя, предполагая изучение различных форм аргументированного построения публичной речи и ее использование для ведения дискуссии. По утверждению О.Д. Митрофановой, определившей перспективу лингвистической и методической науки, мы «перешагнули порог коммуникативного направления обучения и вступили в век культурологии и культуроведения, истинного диалога культур и языкового многообразия, оказавшись в благоприятных условиях для обновления методической науки и лингводидактического поиска» [Митрофанова: 1999, 363]. Целостность лингвокоммуникативной культуры студентов вуза обеспечивается совокупностью межкультурной, лингворефлексивной, коммуникативно-дискурсивной и лингвориторической компетентностей. Акцентируя в данной статье внимание на лингвориторическом аспекте современного иноязычного образования, мы приходим к необходимости рассмотрения лингвориторической компетентности как наименее изученного компонента в структуре лингвокоммуникативной культуры. В педагогической науке интегральная лингвориторическая компетенция понимается как совокупность знаний, умений и навыков в области языковых операций (лингвистика), текстовых действий и коммуникативной деятельности (риторика) [Ворожбитова: 2002, 7]. В фокусе нашего исследования лингвориторическая компетентность будущих специалистов в области иностранных языков и культур представляет собой проявление совокупности когнитивного, операционального и аксиологического аспектов, отражающих профессиональные качества личности, необходимые для эффективной речемыслительной деятельности. Лингвориторическая компетентность охватывает эмпатическую (знание техники активного слушания и понимания, умение извлекать информацию о чувствах собеседника), риторическую (знание риторических возможностей языковых средств, умение выступать публично в различных речевых жанрах) и социолингвистическую (знание речевых установок конкретного лингвокультурного общества, умение использовать данные языковые нормы в ситуациях общения) компетенции, сочетающие в себе два ключевых компонента – лингвистический и риторический, – и определяющие новый подход к освоению иностранного языка посредством расширения лингвистических структур и построения иноязычного высказывания. Высказывание как реализация языка в потоке речи является предметом исследования многих научных изысканий. Так, Э. Бенвенист считает, что «высказывание и есть приведение языка в действие посредством индивидуального акта его использования» [Бенвенист: 1974, 312]. В этой связи формирование лингвориторической компетентности способствует разрушению границ между дисциплинами, изучающими человека, интеграции теории языковой личности в риторическую теорию. Трактовка лингвориторики как науки, нацеленной на объединение усилий филологических наук, рассматривается в работах таких отечественных лингвистов, как В.И. Аннушкин, О.П. Брынская, А.А. 70


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Ворожбитова, В.Н. Радченко, О.И. Марченко, Л.Е. Марцевич, А.К. Михальская, Л.П. Олдырева, А.В. Пузырев, Ю.В. Рождественский, О.Б. Сиротинина, О.А. Сычев и др. В лингвориторическом аспекте все большую актуальность приобретают не только исследования особенностей функционирования единиц языка, выявление линейной и нелинейной взаимосвязи их конкретных вариантов в рамках конкретного речевого целого, но и осознанное и критическое отношение к отбору языковых средств для построения высказывания и выражения мысли. Стало совершенно очевидным, что в современном обществе уровень профессионализма специалиста в области иностранных языков и культур и уровень его общей культуры определяется многими факторами, важнейшие из которых – умение адекватно использовать инструментарий языковой деловой культуры в соответствующей коммуникативной ситуации, совершенствование иноязычных речевых навыков, развитие речевой деятельности, которая, по утверждению Л.С. Выготского, представляет собой человеческую деятельность, в той или иной мере опосредованную знаками языка [Выготский: 1934, 78]. С позиций лингвориторического подхода речевая деятельность выступает как целенаправленный, мотивированный, предметный процесс приема или передачи сформированной и сформулированной посредством конкретных языковых средств мысли, направленной на достижение коммуникативной цели. В основе лингвориторической организации речевой деятельности лежит принцип речевого воспитания, предполагающий обучение речевым действиям в определенной коммуникативной ситуации. Соотношение языка, речи и мышления – сложный процесс. Для понимания взаимоотношений между мышлением, языком и речью необходимо помнить, что есть существенные различия между языком и речью. Речь – это материальный, физический процесс, результатом которого являются звуки речи, язык же – это абстрактная система значений, смыслов и языковых структур (знаков, символов и т.п.). Поэтому часто в вопросах о соотношении языка и мышления язык отождествляется с речью. Мышление может осуществляться без речи, но не может существовать без языка, носителя смыслов и значений мыслительных процедур. Заключение. Таким образом, исследование лингвориторического аспекта ЛКП студентов вуза позволяет утверждать, что лингвориторическая парадигма связана с бурным развитием демократических процессов в обществе. Речь и язык составляют в речевой деятельности человека сложное диалектическое единство, в котором язык становится средством общения, речевой коммуникации и одновременно средством, инструментом мышления только в процессе речи (осуществления речевой деятельности). В свою очередь, речь (как психофизиологический процесс порождения и восприятия речевых высказываний) осуществляется по правилам языка и на основе использования соответствующих знаков языка. Любое речевое высказывание подчиняется законам данного языка не только в отношении его фонетики, лексики и грамматики (включая синтаксис), но и риторических канонов. Резюмируя вышесказанное, следует отметить, что ЛКП студентов вуза представляет собой самостоятельный феномен, функционирование которого вызвано социально-коммуникативными процессами в современном обществе, требующими в начале XXI века более детального рассмотрения. ЛКП студентов вуза занимает, по нашему мнению, важное место в системе современного лингвориторического образования в аспекте интегративной организации образовательного процесса по учебным циклам, где нами выделяется профессиональный цикл дисциплин, рассматриваемый как фундаментальная база для формирования лингвокоммуникативной культуры специалиста в области иностранных языков и культур. Предусмотренные ФГОС учебные циклы (гуманитарный, социальный и экономический; математический и естественнонаучный) и разделы (учебная и производственная практика, итоговая государственная аттестация) оказываются опосредованно связанными с профессиональным циклом и обусловливают комплексную реализацию ЛКП студентов вуза. Библиография Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974. Ворожбитова А.А. Лингвориторическое образование как инновационная педагогическая система (принципы проектирования и опыт реализации): Автореф. дис. … докт. пед. наук. Сочи, 2002. 46 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическое образование как инновационная педагогическая система (принципы проектирования и опыт реализации): монография / А.А. Ворожбитова; под науч. ред. Ю.С. Тюнникова. 2-е изд., испр. и доп. М: ФЛИНТА: Наука, 2013. 312 с. Выготский Л.С. Мышление и речь: психологические исследования / Выготский Л.С. М.-Л.: Соц.экон.изд., 1934. 324 с. Елизова Е.И. Создание информационно-образовательной коммуникативной среды как условие реализации лингвокоммуникативной подготовки студентов вуза / Россия и Европа: связь культуры и экономики: Материалы V международной научно-практической конференции. В 2-х частях. Ч.1. / Отв. редактор Уварина Н.В. Прага, Чешская Республика: Изд-во WORLD PRESS s r.o., 2013. 406 с. С.106–113. Митрофанова О.Д. Лингводидактические уроки и прогнозы 20 века [Текст] // Материалы 9-го конгресса МАПРЯЛ. Братислава. 1999. Доклады и сообщения российских ученых. М., 1999. Национальная доктрина образования в РФ до 2025 года / Постановление Правительства Российской Федерации от 4 октября 2000 г. № 751, г. Москва. 71


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Основные особенности художественных переводов произведения У. Шекспира «Сонет 73» с английского языка на русский в аспекте восприятия языковой личностью реципиента Заруднев Алексей Федорович Сочинский государственный университет, Россия 354000 г. Сочи, ул. Советская, 26а аспирант e-mail: werden-gefallen@yandex.ru Аннотация. В связи с открытостью России на мировой арене в новых политических и культурных условиях, ее вступлением в мировое культурное пространство острее, чем раньше, встает проблема качества переводов художественных текстов с английского языка на русский. Проблема в том, что не только иностранный, но часто даже и русскоязычный реципиент воспринимает перевод лишь на уровне текста, а не «текста + контекста» (т.е. воспринимает суть перевода недостаточно полно, за отсутствием фоновых знаний). Для того чтобы художественные переводы «Сонета 73» У. Шекспира воспринимались среднестатистическим русскоязычным реципиентом должным образом, данное поле деятельности требует анализа нескольких переводов одного и того же оригинала, что позволит видеть подспудное, заключающееся в художественном оригинале, более полно. Ключевые слова: художественный текст, художественный перевод, поэзия, Шекспир, сонет. УДК 81 Basic peculiarities of W. Shakespeare’s “Sonnet 73” belletristic translations from English into Russian from perspective of perception by recipient’s linguistic personality Alexey F. Zaroodnev Sochi State University, Russia 354000 Sochi, Sovietskaya Str., 26a Post-graduate student e-mail: werden-gefallen@yandex.ru Abstract. Due to the openness of Russia at the world arena in the new political and cultural conditions, its entry into the global cultural space the problem of quality of belletristic translations is becoming more acute than ever before. The problem is that not only a foreigner but also a Russian recipient sees a translation only as a text but not as a combination of text and context, i.e. sees the essence of a translation not quite completely due to the lack of background knowledge. To make a typical Russian recipient able to perceive the belletristic translations of “Sonnet 73” properly, this realm requires analyses of several belletristic translations of the same original which reveals the concealed meaning of the original more fully. Keywords: belletristic text, belletristic translation, poetry, Shakespeare, sonnet. UDK 81 Введение. Актуальность данного исследования обусловлена возросшими требованиями современного российского общества к переводу художественных текстов поэзии и прозы с английского языка на русский. В связи с открытостью России на мировой арене в новых политических и культурных условиях, ее вступлением в мировое культурное пространство особенно остро (острее, чем раньше) встает проблема качества переводов художественных текстов с английского языка на русский. Проблема в том, что не только иностранный, но часто даже и русскоязычный реципиент, воспринимает перевод лишь на уровне текста, а не «текста + контекста» (т.е. воспринимает суть перевода недостаточно полно, за отсутствием фоновых знаний). Чтобы в лингвориторическом ракурсе (см.: [Ворожбитова: 2000, 2014]) проблемы восприятия инокультурного поэтического текста языковой личностью реципиента [Ворожбитова, Ренз: 2010, 2011, 2012] художественные переводы «Сонета 73» воспринимались русскоязычным реципиентом (который, может быть, даже и не имеет академической подготовки по английскому языку и истории Англии) самым должным образом, данное поле деятельности требует анализа нескольких переводов одного и того же оригинала, что позволит видеть подспудное, заключающееся в художественном оригинале, более полно. Данная работа посвящена исследованию конкретного художественного текста, а именно: Уильям Шекспир, «Сонет 73», а также его основных особенностей и средств перевода с английского языка на русский. Объект исследования – художественный текст «Сонета 73» за авторством Уильяма Шекспира (его оригинал и переводы); предмет – основные особенности и средства перевода средств, характерные для художественного текста. Цель статьи – выявить основные особенности лексических, грамматических и стилистических средств, характерных для «Сонета 73». Задачи данного исследования: 72


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 - выявить основные особенности перевода лексических, грамматических и стилистических средств, характерных для «Сонета 73»; - определить возможности перевода лексических, грамматических и стилистических средств, характерных для «Сонета 73»; - выявить способы передачи этих особенностей с английского языка на русский. Материалы и методы. Материалом исследования послужили «Сонет 73» У. Шекспира и его избранные переводы на русский язык, а также труды ведущих ученых в сфере лингвистики и переводоведения. Методы исследования в данной работе: 1) сравнительно-сопоставительный анализ перевода и оригинала художественного текста с целью выявления особенностей исходного текста и возможностей его перевода; 2) сравнение и сопоставление переводов художественного текста с целью выявления особенностей и вариантов возможностей перевода, а также разницы между ними; 3) анализ переводов художественного текста, дающий возможность передать трудности оригинала в самой полной мере. Обсуждение. Вначале кратко остановимся на базовых положениях теории художественного текста. Текст – это целостное сверхфразовое единство, характеризуемое общностью идейно-тематического содержания или общностью темы и интенций (то есть желаний и стремлений) автора [Солодуб: 2005, 12]. Проза – это: 1) Ритмически не организованная речь. 2) Нестихотворная литература [Ефремова: 2000, 115]. Поэзия – это особый способ организации речи; словесное художественное творчество, преимущественно стихотворное. Граница поэзии и прозы относительна. Так, например, существует такой жанр, как "стихотворение в прозе". Это литературная форма, в которой прозаический (не осложненный, как в стихе, дополнительной ритмической организацией) принцип развертывания речи сочетается с относительной краткостью и лирическим пафосом, свойственными поэзии. Функции художественного стиля выглядят следующим образом. Текст произведения может быть противопоставлен всем текстам, не связанным с искусством. Основная функция таких текстов: не информация (объединяющая все функционально-стилевые разновидности текстов литературного языка), а эстетическое воздействие на читателей (или слушателей). В них важно не то, что сообщается, а то, как это сообщается. Минимальной единицей художественного перевода является слово, максимальной – художественный текст [Солодуб: 2005, 45–46]. Перевод – это творческая интеллектуальная деятельность, заключающаяся в передаче некоторой информации с языка-источника (ИЯ) на язык перевода (ПЯ), а переводчик – личность, владеющая необходимыми для осуществления межъязыковой коммуникации языками [Солодуб: 2005, 7–8]. W. Shakespeare. SONNET 73 (оригинал, 1609) That time of year thou mayst in me behold When yellow leaves, or none, or few, do hang Upon those boughs which shake against the cold, Bare ruin'd choirs, where late the sweet birds sang. In me thou seest the twilight of such day As after sunset fadeth in the west, Which by and by black night doth take away, Death's second self, that seals up all in rest. In me thou see'st the glowing of such fire That on the ashes of his youth doth lie, As the death-bed whereon it must expire Consumed with that which it was nourish'd by. This thou perceivest, which makes thy love more strong, To love that well which thou must leave ere long. Основная сложность при переводе заключается в ранненовоанглийской лексике (присущей средневековью), а точнее – в ее устаревших формах, которая несет возвышенное, пафосное значение для современного читателя. В частности, архаично воспринимаются окончания слов. Примеры: „thou“ – «ты» (в современном разговорном английском есть лишь слово «вы»/«Вы» – „you“), „mayst“ («можешь») вместо „may“ – «можешь», „fadeth“ (совр. „fades“) – «угасает». (У многих слов того времени, с точки зрения современного английского языка, общее видно лишь в корневых основах). Трудно будет перевести сложные предложения оригинала, не дробя их в переводе на более мелкие. Необходимо также учитывать и строгие стилевые рамки английского сонета: 14 строк (3х4+2 строчки). Иначе у перевода – другая форма. Для сохранения замысла, духа и стиля оригинала при переводе нужно использовать старославянские слова; при нейтральной лексике – обогащенные художественные образы. Неизбежно членение предложений на более простые. Варианты переводов: Уильям Шекспир. Сонет 73 (перевод Б. Пастернака) То время года видишь ты во мне, Когда из листьев редко где какой, 73


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Дрожа, желтеет в веток голизне, А птичий свист везде сменил покой… Во мне ты видишь бледный край небес, Где от заката памятка одна, И, постепенно взявши перевес, Их опечатывает темнота. Во мне ты видишь то сгоранье пня, Когда зола, что пламенем была, Становится могилою огня, А то, что грело, изошло дотла, И это видя, помни: нет цены Свиданьям, дни которых сочтены. Здесь в переводе немного преобладает логика над поэзией, что обедняет последнюю. Примеры элементов перевода: «памятка», «опечатывает», «нет цены». Кроме того, коннотация слов «перевес» и «пень» не слишком подходит к возвышенному стилю сонетов: первое слово отдает спортом, второе – просторечием. Кроме того, сохранение оригинального синтаксиса воспринимается читателем как перегрузка. Примеры: «…редко где какой, / дрожа…», 6 последних строк как одно предложение, а также, «…нет цены / свиданьям». Такое дробление разрушает целостную картину оригинала. Но у перевода Пастернака есть и положительные стороны – образность «бледный край небес»; «зола, что пламенем была» (внутренняя рифма + аллитерация), «дни, которых сочтены», сохраняющая возвышенность, компенсирующая бледность обычной, нейтральной лексики. Уильям Шекспир. Сонет 73 (перевод С. Маршака) То время года видишь ты во мне, Когда один-другой багряный лист От холода трепещет в вышине На хорах, где умолк веселый свист. Во мне ты видишь тот вечерний час, Когда поблек на западе закат И купол неба, отнятый у нас, Подобьем смерти – сумраком объят. Во мне ты видишь блеск того огня, Который гаснет в пепле прошлых дней, И то, что жизнью было для меня, Могилою становится моей. Ты видишь все. Но близостью конца Теснее наши связаны сердца! Как видим, перевод С. Маршака образнее и легче. Это достигнуто за счет использования простых, но очень образных слов – «трепещет», «вышина» «вечерний час», «подобьем», «закат», «объят» и др., тем самым сохранен возвышенный стиль. Также удивительная находка: вместо «веселых птиц» («sweet birds») приведено «умолк веселый свист». Получается как бы картина штрихами. Читателю дается возможность дополнить ее на свое усмотрение. Еще у Маршака прекрасно сохранен грамматический стиль оригинала: один элемент (четверостишье или двустишье) – одно предложение. Законченность в малых элементах рождает законченность всего произведения, вместе взятого. По этой причине перевод сонета №73 за авторством С.Я. Маршака по праву считается самым лучшим из всех (даже и тех, которые сюда, в данную работу не вошли). Уильям Шекспир. Сонет 73 (перевод А. Заруднева) Во мне узришь ты это время года Когда с деревьев листья опадут, И их ветвей касаться будет холод, И птицы не услышишь, как поют. Во мне, ты видишь, сумерки настали Мой день почти уж подошел к закату. И видишь ночь, что по кусочкам обгрызает Мне жизнь мою и прочит лишь утрату. Во мне тебе видать огня свеченье Что на руинах юности горит. На смертном ложе он в одно мгновенье Последней вспышкой все, как солнце, озарит. И ты осознаешь, с чего любовь твоя Все ярче светит – скоро… мир покину я. В нашем учебном переводе была произведена попытка при соблюдении формы и размера стиха максимально сохранить изначальный смысл оригинала. Но есть и минимальные разночтения – «деревья» – 74


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 мн.ч. Образ более генерализован – «осень». Слово «thou» переводится дословно как «ты». Но его внутренне содержание – возвышенное, примерно как: «О, ты…». (В русском языке эта коннотация утрачивается). Хотя оно используется столько же раз, сколько и в оригинале, в переводе его высокопарность утрачивается. (При том, что в оригинале «thou» звучит торжественно – «О, ты…», его при переводе на русский – «ты» – лучше приводить с маленькой буквы, так как с большой оно уместно только при обращении к Богу). Чтобы слово «ты», написанное с маленькой буквы, не сделало дух перевода более блеклым, приземленным, пафос стихотворения был скомпенсирован в ряде других приемов – слове «узришь», «одушевлении» холода и ночи, метафоре «руины юности». Вместо «Смерти» – «Death» – использована замена образа «смертное ложе». А также добавлено образное сравнение «последняя вспышка», которая «как Солнце». Финал – положительный, но с оттенком горечи: «[любовь] все ярче светит – скоро… мир покину я». Заключение. Проанализировав труды ведущих ученых в области лингвистики и переводоведения, мы выявили основные особенности художественного текста в аспекте восприятия языковой личностью реципиента. Эти трудности лексического, грамматического и стилистического характера. На основании проведенного исследования оригинала «Сонета 73», а также его художественных переводов с английского на русский язык мы выявили способы передачи этих особенностей и пришли к выводу, что непереводимых текстов нет. При учете замысла и сохранении эстетики оригинала каждый художественный перевод может передать особенности исходного текста произведения с помощью различных переводческих средств и их варьирования в той или иной мере, то есть, ввиду всего вышеперечисленного, каждый оригинал обладает принципиальной переводимостью, что в лингвориторическом аспекте (см. также: [Ворожбитова: 2005, 2012]) проблемы восприятия поэтическаого текста языковой личностью реципиента играет первостепенную роль. Это его самая главная особенность. И вышеприведенные примеры литературных переводов подтверждают этот факт. Таким образом, теоретическая значимость выполненного исследования заключается в систематизации накопленного опыта работы над художественным текстом «Сонет 73» в аспекте проблемы восприятия языковой личностью реципиента в плане выявления основных особенностей данного художественного текста и определению возможностей литературного перевода его на русский язык. Практическая значимость определяется возможностью использовать данный материал в высших учебных заведениях на занятиях по теории перевода, практике перевода, стилистике и лексикологии. Библиография Ворожбитова А.А. Интерпретативная культура языковой личности как инструмент изучения дискурсивных процессов: теория и методика формирования в лингвориторической парадигме // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2012. №2 (20). С. 197–200. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: монография / А.А. Ворожбитова. 2-е изд., испр. и доп. М.: ФЛИНТА: Наука, 2014. 376 с. Ворожбитова А.А. Теория текста: Антропоцентрическое направление: Учеб. пособие. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Высшая школа 2005. 367 с. Ворожбитова А.А., Ренз Т.Е. Герменевтический цикл филологических дисциплин, рецептивный дискурс-интерпретанта и художественно-рецептивный барьер как объекты лингвориторического исследования // Язык, культура, этикет в современном полиэтническом пространстве: материалы Междунар. конф. Нальчик: Каб.-Балк. ун-т, 2012. С. 208–216. Ворожбитова А.А., Ренз Т.Е. Концепт поэтического текста как концентрат этнокультурных представлений языковой личности продуцента и реципиента: лингвориторические параметры анализа // Когнитивная лингвистика и вопросы языкового сознания: Материалы Международной научнопрактической конференции. 25–26 ноября 2010 г. Краснодар: Кубанский госуниверситет, 2011. С. 89–91. Ворожбитова А.А., Ренз Т.Е. Лингвориторико-концептуальный анализ русского классического поэтического текста как основа выявления инварианта и этнокультурной специфики художественной рецепции // Вестник Поморского университета. Вып. 8. 2010. Серия «Гуманитарные и социальные науки». Архангельск: ПГУ им. М.В. Ломоносова, 2010. С. 172–175. Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. В двух томах. М.: Русский язык, 2000. Том 2. 408 с. Мюллер В.К. Новый англо-русский словарь: около 200 000 слов и словосочетаний / В.К. Мюллер, Т.Е. Александрова, А.Я. Дворкина, С.П. Романова. 15-е изд., испр. М.: Русский Язык Медиа; Дрофа, 2008. Солодуб Ю.П. Теория и практика художественного перевода: Учеб. пособие для студ. лингв. фак. высш. учеб. заведений / Ю.П.Солодуб, Ф.Б .Альбрехт, А.Ю. Кузнецов. М.: Издательский центр «Академия», 2005. 304 с. Шекспир В. Сонеты. Минск: Харвест, 2011. 312 с.

75


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Прецедентный текст как универсальное средство передачи и хранения культурной информации Иванов Павел Филиппович Российский университет дружбы народов, Россия 354340 г. Сочи, ул. Куйбышева 32 ст. преподаватель E-mail: pavel987-53@mail.ru Аннотация. Статья содержит обобщение результатов изучения прецедентных элементов в дискурсе Гюнтера Грасса. Большой потенциал художественной и выразительной силы делает прецедентные тексты одним из наиболее мощных средств создания литературных образов, наделяя их индивидуальными и типическими характеристиками. В романной прозе Грасса прецедентные элементы являются частью дискурса и одновременно средством представления автобиографических ситуаций. Ключевые слова: прецедентный текст, синергетика прецедентного текста, дискурс художественного произведения, функция прецедентных элементов дискурса. УДК 81 Precedent text as universal means of transmitting and storing cultural information Pavel F. Ivanov Russian University of Peoples' Friendship, Russia 354340 Sochi, Kuibishev Str., 32 Senior Lecturer E-mail: pavel987-53@mail.ru Abstract. The article generalizes on the results of investigating precedent elements in Gunter Grass′ discourse. The potential of belletristic and expressive power makes precedent texts one of the most effective and preferable means of creating literary characters endowing them with individual and typical features. In Gunter Grass′ novels the precedent texts are simultaneously part of discourse and representation of autobiographical situations. Keywords: precedent text, synergy of precedent text, discourse of belletristic work, function of precedent discourse elements. UDС 81 Введение. Всякий раз, знакомясь с историей, литературой или искусством, с философией, культурой другой страны, человек, изучающий неродной язык, многое не в состоянии осмыслить до тех пор, пока не усвоит сведения относительно ментальности, образа жизни, предубеждений, а также фундаментальных ценностей того народа, язык которого он в данное время изучает. Национальные языки отличаются друг от друга не столько некоторыми отдельными, изолированными друг от друга параметрами, сколько всей совокупностью информации, существующей как в вербализованной, так и в невербализованной форме [Гришаева 2008: 118]. Значительную роль в создании информационной базы дискурса играют прецедентные тексты. Понятие «прецедентный текст» было введено Ю.Н.Карауловым как одна из характеристик языкового материала, используемого языковой личностью при построении высказываний. Под прецедентными текстами Ю.Н.Караулов понимает тексты: 1) значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, 2) имеющие сверхличностный характер, т.е. хорошо известные широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и такие, 3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности [Караулов: 2007, 216]. К прецедентным текстам относятся пословицы, поговорки и другие паремии. Видное место занимают общеизвестные тексты литературы, которые могут воспроизводиться на разных уровнях – на уровне элементов текста и на уровне образцов-прототипов. Исследования данного феномена показали, что прецедентными можно считать не только общеизвестные тексты, но и совершенно неизвестные для данного социума тексты-прототипы, которые при порождении на их основе нового дискурса нередко претерпевают значительную трансформацию [Борботько: 2006, 214]. Материалы и методы. Материалом исследования послужил текст автобиографического романа Гюнтера Грасса «Луковица памяти», изданный в 2006 г.; оригинальное немецкое название романа – „Beim Häuten der Zwiebel“. В качестве основных методов анализа можно указать метод интерпретации, концептуальный и интертекстуальный анализ. Обсуждение. Гюнтер Грасс всегда поражал своих читателей своей необычной манерой письма, необычными героями своих произведений, острой парадоксальностью и гротескностью своего художе76


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ственного мира, где грубая вещественность сочетается с беспощадной сатирой и постоянным низвержением кумиров и авторитетов. Желание освободиться от морального груза пережитого послужило вероятным толчком, побудившим автора отправиться в далекое путешествие в прошлое. Проблема «непреодоленного прошлого» оставалась центральной в литературе Германии после 1945 года. Национал-социализм и его преступления явились своеобразным водоразделом между поколениями «участников» и «детей», старших из которых относят к так называемым «тушителям фугасов». Определенная граница между «тушителями» и «участниками» проходит по 1927 г. рождения: родившиеся в этом году достигли 18-летия в 1945 г. и по возрасту не могли принимать непосредственного участия в преступлениях нацизма. Грасс как личность и автор романа-воспоминания не укладывается в эти искусственные рамки, он родился в октябре 1927 г. и был призван в нацистскую армию в ноябре 1944 г. Не случайно рассказчик называет себя «обожженное дитя войны» [Грасс: 2008, 327]. В ноябре 1944 г. Грасс был зачислен в десятую танковую дивизию Ваффен-СС, в составе которой участвовал в сражении с советскими войсками в апреле 1945 г. и был ранен. После войны пробыл в американском плену до 1946 года. С 1947 по 1948 год обучался профессии каменотеса в Дюссельдорфе. После Грасс учился скульптуре и живописи в Академии искусств в Дюссельдорфе. С 1953 по 1956 год Грасс продолжил изучение живописи в Высшей школе изобразительных искусств в Берлине под руководством скульптора Карла Хартунга. С 1956 по 1959 годы жил в Париже. В 1960 году вернулся в Берлин, где жил до 1972 года. В 1956 – 1957 годах начал выставлять свои скульптурные и графические работы и одновременно начал заниматься литературой. Биографический контекст образует основной фон романа «Луковица памяти». Взросление и становление главного действующего лица романа «Луковица памяти» – двойника рассказчика-повествователя – происходит на протяжении всего романа. В первой главе рассказчик дает своему второму «Я» довольно жесткие характеристики: «Был по-детски глуп, не решался спросить «почему», и теперь... тогдашнее молчание гулко звенит у меня в ушах» [Грасс: 2008, 28]. В романе прослеживается эволюция авторского восприятия окружающей реальности и изменение сознания второго «я», от восторженно мальчишеского восприятия побед немецкого оружия на Восточном фронте до неприятия нацистской идеологии и осуждения войны. Молодым человеком, слепо верящим нацистской пропаганде, предстает перед читательским взглядом двойник рассказчика. Приведем в подтверждение данного утверждения цитату: „Eher werde ich die Waffen- SS als Eliteeinheit gesehen haben, die jeweils dann zum Einsatz kam, wenn ein Fronteinbruch abgeriegelt, ein Kessel aufgesprengt oder Charkov zurückerobert werden mußte, auch ging von der Waffen-SS etwas Europäisches aus“ [Grass: 2006, 126]. – Скорее, я считал войска СС эдакими элитными подразделениями, которые бросают на наиболее опасные участки фронта, чтобы закрыть брешь, прорвать окружение или, например, отбить занятый противником Харьков [Грасс: 2008, 145]. При анализе романа Грасса «Луковица памяти» мы отметили большое количество прецедентных моментов, характерных именно для этого писателя. В дискурсе данного романа имеется множество элементов, несущих в себе смыслы других текстов, событий, ситуаций из прошлого и настоящего. Оказалось возможным объединить их в ряд группировок. Это, в частности, заголовки и имена авторов литературных произведений: баллада «Часы» Карла Леве, «Симплициссимус» Гриммельсгаузена, «Бесы» Достоевского, «Хроника Воробьиной улицы» Вильгельма Рабе, «Голод» Кнута Гамсуна, «Зеленый Генрих» Готтфрида Келлера, «Всадник на белом коне» Теодора Шторма, «Избирательное сродство» Гете, «Хижина дяди Тома» Бичер Стоу, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. В дискурсе Грасса упоминаются и другие авторы: Фридрих Шиллер, Ремарк, Диккенс, Марк Твен, Джеймс Джойс, Генрих фон Клейст, Рильке, Брехт, Шарль де Костер, Мережковский; к ним примыкают имена литературных персонажей и многочисленные цитаты. Примечательно, что на всем протяжении своего дискурса автор то и дело обращается к собственным произведениям, многократно повторяя их названия и имена персонажей: «Жестяной барабан» (название этого текста и его героя Оскара Мацерата повторяется особенно часто), «Траектория краба» (героиня – Тулла Покрифке), «Собачьи годы» (герой – Йенни Брунис), «Кошки-мышки» (герой – Иоахим Мальке), «Из дневника улитки», «Под местным наркозом», повесть «Ука», стихотворение «Песочный город» и др. В тексте романа присутствуют многочисленные ссылки на собственные произведения автора, среди которых есть произведения в прозе, а также стихи и пьесы. Прецедентные элементы – конкретные наименования журналов, газет, относящихся к описываемой эпохе: журнал для школьников «Хильф мит», «Данцигер нойстен нахрихтен», «Данцигер форпостен», «Бильд», надписи на плакатах того времени. Подросток Грасс вспоминает о прочитанных в родительском доме книгах: «Я растворялся в книгах, которые побуждали меня воображать себя жителем совсем иных мест и эпох: Георгом Йеначем, гамсуновским авантюристом и путешественником Августом, келлеровским «зеленым Генрихом», Дэвидом Копперфильдом и тремя мушкетерами сразу» [Грасс: 2008, 127]. В четвертой главе ситуации, переживаемые центральным героем Грасса, сопоставляются с ситуациями, описанными в романе Гриммельсгаузена «Симплициссимус»: «Так заботлив был мой ангел-хранитель. Подобно тому, как Херцбрудер всегда приходил на выручку Симплицию в минуту смертельной опасности, так и я, сменивший обличье, мог целиком положиться на моего старшего ефрейтора» [Грасс: 2008, 188]. Автор приводит также имена многих исторических личностей, философов, политических деятелей: Томас Мюнцер, Франц фон Зикинген, Йорг фон Фрундсберг, Гец фон Берлихинген, Ульрих фон Гуттен, фон Штауфенберг, фон Вицлебен, 77


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Фридрих II, Гутенберг, Гитлер, Ульбрихт, Хонеккер, Гесс, Вилли Брандт, канцлер Аденауэр, Отто фон Бисмарк, Карл Маркс, Улоф Пальме, Бруно Крайский, Сталин; Фрейд, Эрнст Блох, Мартин Хайдеггер, Камю, Сартр, Кьеркегор и т.п.; имена выдающихся спортсменов – Макс Шмелинг, Берндт Роземайер. Сфера искусства отражается в названиях фильмов, в именах кинематографистов и кинозвезд тридцатых годов (Чарли Чаплин, Стэн Лорел, Оливер Харди, Гарри Пиль, Ширли Темпл, Бастер Китон, Элизабет Бергнер; звезд эстрады (Марика Рекк), но особенно в многочисленных именах художников, рассеянных по всему роману; среди них есть имена и всемирно известных художников (Джорджоне, Боттичелли, Веласкес, Альбрехт Дюрер, Иероним Босх, Рембрандт, Рубенс, Ян ван Эйк, Рафаэль, Караваджо, Тициан, Боттичелли, Эль Греко, Огюст Роден и т.д.) и знакомых в большей степени знатокам немецкой культуры, а также профессионалам, к которым принадлежал и сам Грасс, посвятивший изрядную часть своей жизни изобразительному искусству (Эрнст Барлах, Вильгельм Моргнер, Зепп Магес, Толлер, Шрибер, Макентанц, Рюбзам, Пудлих, Пауль Клее, Арп, Цадкин, Матаре, Хорст Гельдмахер, Россоне, Карл Хартунг, Бранкузи и многие другие). Прецедентные тексты паремического корпуса представлены разнообразными пословицами и поговорками, как общеизвестными (смешать кого-то с грязью, показать кому-то, где раки зимуют), так и характерными для фронтовой среды (Винтовка – солдатская невеста). Довольно часто упоминаются библейские реалии (святой Себастьян, дева Мария), библейские изречения, приводимые также на латинском языке (ego te absolve, introibo ad altare Dei). С ними контрастируют выражения английского языка, характерные для финала нацистского господства (american way of life, Education Officer, displaced persons и др.). Становление и распространение тоталитарного дискурса фашизма можно проследить в романе на всех уровнях дискурса через восприятие авторского «двойника»: в гимназии, в семье, в молодежной среде, в авторских ссылках о просмотренных фильмах. В этом плане особенно красноречивы такие прецедентные элементы, как строки из песен описываемого времени и названия музыкальных произведений популярного тогда Вагнера («Лоэнгрин», «Летучий голландец»); автором цитируются песни-марши на стихи нацистских поэтов: «Наше знамя реет впереди», «Вперед, вперед зовут фанфары», «Нет сейчас страны прекрасней», марш «Хорст Вессель» (Знамена ввысь, сплоченными рядами...). В тексте автор ограничивается лишь одним упоминанием песни, которая считается маршем-гимном «Гитлерюгенд»: «Следует заметить, что я был не только «волчонком», не только маршировал и распевал «Наше знамя реет впереди», но и любил посидеть, повозиться в нише со своими сокровищами» [Грасс: 2008, 32]. Известно, что эта песня написана в 1933 г. руководителем молодежной нацистской организации Бальдуром фон Ширахом, который впоследствии оказался ответственным за депортацию и уничтожение 60000 венских евреев. Припев песни, вероятно, знаком каждому немцу, жившему в этот отрезок времени в Германии: Unsre Fahne flattert uns voran. / In die Zukunft ziehen wir Mann für Mann. / Wir marschieren für Hitler / durch Nacht und durch Not /mit der Fahne der Jugend / für Freiheit und Brot… (Наше знамя реет впереди. Мы дружно смотрим в будущее. Мы маршируем вслед за Гитлером сквозь ночь и нужду со знаменем молодежи за свободу и хлеб). Среди прецедентных текстов есть и такие, которые имеют документальный статус. При передаче речи старшего офицера Имперской службы труда автор воспроизводит подлинные клишированные выражения, сказанные по поводу покушения группы армейских офицеров на Адольфа Гитлера. «Выйдя на середину плаца к мачте с флагом, перед нами выступил неожиданно приехавший с целой свитой высокий чин Имперской службы труда. Говорил он отрывистыми фразами. Речь шла о трусливом предательстве подлой клики офицеров-аристократов, о неудачном – благодаря Провидению – покушении на жизнь нашего горячо любимого Вождя и о мести – беспощадном истреблении “всего этого отродья”» [Грасс: 2008, 120]. Заключение. Прецедентный текст, несущий в себе прототипические черты прошлых эпох, может служить своеобразным инструментом передачи грядущим поколениям ряда усвоенных предшествующими поколениями знаний, среди которых – характерные для соответствующего социума моральноэтические нормы и моральные уроки, извлекаемые из социального опыта. Прецедентные элементы, выявленные в дискурсе Грасса, выполняют текстообразующие функции, являясь и материалом дискурса, и средством представления и осмысления автобиографических ситуаций. Прецедентные элементы высказываний в дискурсе романа реалистически точно передают духовную атмосферу времени, служат цементирующим звеном в композиции произведения, подключают читателя к диалогу с автором, выступают как свернутые метафоры, как символы времени, представленного в романе. Библиография Борботько В.Г. Принципы формирования дискурса: от психолингвистики к лингвосинергетике. М.: КомКнига, 2006. 288 с. Гришаева Л.И. Прецедентный текст как средство хранения культурной информации / Политическая лингвистика N 1 (24) Воронеж: ВГУ, 2008. С. 118–123 Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: ЛКИ/ URSS, 2007. Грасс Г. Луковица памяти / Перевод с немецкого Б. Хлебникова. М: Иностранка, 2008. 592 с. Grass G. Beim Häuten der Zwiebel. Steidl Verlag. Göttingen, 2006. 78


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Проблематика речевой агрессии в контексте исследования политического дискурса с позиций лингвориторической парадигмы Кегеян Светлана Эриховна Сочинский государственный университет, Россия 354000 г. Сочи, ул. Советская, 26а кандидат филологических наук E-mail: clarita09@mail.ru Аннотация. С позиций лингвориторической (ЛР) парадигмы как общего концептуального подхода во взаимосвязи рассматривается исследовательская проблематика политического дискурса и речевой агрессии как характеристики языковой личности продуцента, репрезентированной в дискурсе и тексте. Ключевые слова: лингвориторическая (ЛР) парадигма, политический дискурс, речевая агрессия. УДК 81 Problems of speech aggression in research into political discourse from linguistic & rhetorical paradigm perspective Svetlana E. Kegeyan Sochi State University, Russia 354000 Sochi, Sovietskaya Str., 26a Candidate of Philology E-mail: clarita09@mail.ru Abstract. From the standpoint of linguistic & rhetorical (LR) paradigm as a general conceptual approach the article explores political discourse and verbal aggression as features of the linguistic personality of a speech producer, represented in discourse and text. Keywords: linguistic & rhetorical (LR) paradigm, political discourse, verbal aggression. UDK 81 Введение. Лингвориторический (ЛР) анализ тоталитарного дискурса призван выявить языковые средства в составе риторических структур, используемые продуцентом для осуществления контроля над сознанием реципиента и проективно-мировоззренческого доминирования в его индивидуальном сознании и картине мира. Мы устанавливаем способы коммуникативного воздействия, в том числе посредством агрессивного навязывания определенных политических представлений, и моделируем своего рода «ЛР портреты» вождей-идеологов на основе анализа их идиодискурсов [Кегеян, Ворожбитова: 2011]. В качестве современного аспекта анализа текстов большевистских лидеров В.И. Ленина и И.В. Сталина по сравнению с традиционным подходом мы транспонировали в исследовательскую проблематику политического дискурса типологию языковой личности как носителя речевой агрессии. Материалы и методы. Материалом исследования послужили тексты В.И. Ленина, И.В. Сталина, теоретические источники по теории языковой личности и речевой агрессии; методами явились лингвориторический подход, теоретический анализ проблемы, описательный, стилистический, количественный; методики наблюдения, сопоставления, языковой и речевой дистрибуции и др. Обсуждение. Согласно Н.Ф. Алефиренко, языковая личность может выступать: а) как отдельный носитель языка (отличается от других членов этноязыкового сообщества когнитивным языковым сознанием, объемом долговременной памяти, лексиконом); б) как член определенного коллектива (семейного, профессионального, территориального и т.д.), обладающий общими знаниями, представлениями, ценностными ориентирами и средствами их знаковой репрезентации с другими членами этого сообщества; в) как член лингвокультурного сообщества, обладающий всей системой культурных концептов и средствами их семиотизации (Р. Лангакер); г) как член человеческого сообщества вообще, обладающий общими с другими людьми (универсальными) знаниями и представлениями [Алефиренко: 2002а, 8]. Индивидуальное выступает, с одной стороны, в качестве оппозиции коллективному в его социумной, этнической и универсальной разновидностях, а с другой – является его неотъемлемой частью. Применительно к идиодискурсу вождя-идеолога большевизма правомерно говорить об установлении тоталитарных когнитивно-идеологических параметров социокультурно-политической базы официально одобряемой и стимулируемой речемыслительной деятельности коллективной языковой личности массового реципиента (соотносится с третьей ипостасью в типологии Н.Ф. Алефиренко). Средний носитель языка – это «языковая личность, чье сознание выступает призмой, сквозь которую осуществляется видение и категоризация мира, является представителем определенного социума, разделяющим его ценности, выполняющим определенные роли и характеризующимся лингвистическими чертами, типичными для данного обще79


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 ства» [Алефиренко: 2002б]. Политический вождь – идеолог нового государственного устройства, внедряемого средствами агитации и пропаганды, речевого манипулирования в сочетании с вооруженными методами классовой борьбы и аппаратом государственного принуждения с момента взятия власти представляет собой особый тип языковой личности. Это «языковая личность-концептоноситель», задающая рамки политического априори в конкретный исторический период социокультурного развития [Ворожбитова: 2000, 2005], творец политической логосферы, риторическая ипостась которой включает конкретные инструкции по ее реальному укоренению в ментальное пространство жизнедеятельности миллионов сограждан. Однако, как справедливо указывает С. Московичи в работе «Стратегии пропаганды и коллективного внушения», анализируя книгу Г. Лебона «Психология народов и масс», не следует делать вывод, что вожди – это обманщики, лицемеры и притворщики, – они таковыми не являются, как и гипнотизерами. Но, находясь во власти идеи-фикс, они готовы ей придать и присвоить себе любые внешние эффекты, способные обеспечить триумф [Московичи: 2007, 174]. В связи с этим при характеристике ЛР стратегии идеологов большевизма далее мы говорим о ее убеждающе-манипулятивном характере, т.к. в ее основе лежит целостная марксистско-ленинская философская доктрина, претендующая (и в каких-то аспектах – вполне правомерно) на объективную истинность научного знания. Чтобы более четко представить специфику исследования аспектов отражения идеологии в языке в рамках ЛР парадигмы [Ворожбитова: 2011, 2012, 2013; Vorozhbitova: 2010, 2011; Vorozhbitova, Issina: 2013; Vorozhbitova, Potapenko: 2013], мы дифференцировали два подхода к анализу тоталитарного дискурса: риторический и лингвориторический. В основе классического риторического анализа лежит представление о неразрывной взаимосвязи таких категорий, как «язык», «мышление», «психика», «социум» и др. ЛР парадигма использует терминологический аппарат риторики и неориторики в их неразрывном пересечении с теорией антропоцентрической лингвистики для установления способов ЛР конструирования идеологического дискурса как специфической иерархии ценностных суждений, целенаправленно внедряемой в сознание народных масс как коллективной языковой личности. Политический дискурс по своим сущностным признакам является агональным, нацеленным на борьбу и победу в ситуации того или иного социально-политического конфликта разной степени остроты. В связи с этим для характеристики языковой личности политического деятеля актуальны понятие речевой агрессии и связанная с ней типология языковой личности. К.Ф. Седов выделяет следующие типы языковой личности в ситуации конфликта: 1) инвективная личность; 2) куртуазная личность; 3) рациональноэвристическая личность. Если в дискурсе инвективной личности «эмоциональность достигается преимущественно при помощи прямой вербальной агрессии», то рационально-эвристическая личность опирается на рассудочность, здравомыслие, заставляющее проявлять негативные эмоции в непрямых косвенных формах и достигать разрядки чаще всего через иронию» [Седов: 1996; цит. по: Щербинина: 2004, 88]. Данная типология, разработанная на материале бытового конфликта, транспонирована нами в сферу политического дискурса – в аспекте исследования специфической для данного типа дискурса речевой агрессии, направленной не на адресата, которого продуцент, напротив, стремится сделать своим единомышленником, а на предмет речи как объект идеологического отвержения, на политических противников, транслирующих враждебную идеологию. Речевая агрессия в данном случае может быть направлена: а) на ниспровергаемые в качестве ложных теоретические постулаты (см., напр., текст «Материализм и эмпирикритицизм» В.И. Ленина); б) на развенчание конкретных политических противников как несостоятельных личностей; в) на соратников по партии, не до конца понимающих или неумело проводящих в жизнь ее руководящие установки и т.п. Речевая (вербальная) агрессия определяется как «обидное общение; словесное выражение негативных эмоций, чувств или намерений в выражение негативных эмоций, чувств или намерений в оскорбительной, грубой, неприемлемой в данной речевой ситуации форме» [Щербинина: 2004, 9]. В данном случае речь идет об агрессии в устном межличностном общении, направленной на адресата речи. Однако в письменной форме социокультурной коммуникации речевая агрессия может быть направлена не столько на адресата, сколько на субъекта, позиция которого подлежит осуждению. При этом следует учитывать специфику политического дискурса: в качестве его адресата выступает, прежде всего, аудитория, и прагматическая цель продуцента такого дискурса – склонить ее на свою сторону с помощью представленной в тексте полемики. На то, что оратор, обращаясь к аудитории, заранее полагает найти в ней союзника, указывают Г.Г. Хазагеров, К.А. Богданов и др. исследователи. В частности, риторические жанры в зависимости от идеологических функций они подразделяют на консолидирующие (по определению Г.Г. Хазагерова, «обращенные к единомышленникам и не предполагающие мгновенной реакции альтернативного типа») и конфронтирующие («рассчитанные на переубеждение противников или убеждение нейтральных») [Цит. по: Богданов: 2006, 81]. Консолидирующие риторические жанры, по заключению К.А. Богданова, в большей степени диктуются стремлением выдавать желаемое за действительное, в то время как конфронтирующие жанры указывают в той же репрезентации не столько на желаемое, сколько на необходимое и возможное [Там же, 82]. Очевидно, что, без употребления терминов, это две разнонаправленные ЛР стратегии дискурсивно-текстообразующего процесса, задающие соответствующее направление реализации универсальных ЛР параметров: этосно-мотивационно-диспозитивных, логосно-тезаурусноинвентивных, пафосно-вербально-элокутивных. 80


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Российская политическая коммуникация, ориентированная в большей степени на консолидацию, чем на конфронтацию, априорной установкой «на согласие» предотвращала ответную конфронтацию, игнорируя вероятные возражения декларируемым единодушием аудитории (баланс между традиционным эпидейктическим красноречием риторов русских и гражданским красноречием европейских). Однако ленинские и сталинские тексты изобилуют проявлениями речевой агрессии тоталитарного лидера по отношению в какому бы то ни было инакомыслию. Речевая агрессия как проявление конфронтационных тенденций в речи политика, отстаивающего свою идеологическую позицию в бескомпромиссной словесной борьбе, может принимать различные формы. «Основными жанрами речевой агрессии являются оскорбление, угроза, грубое требование, грубый отказ, враждебное замечание, насмешка» [Щербинина: 2004, 88]. В политическом дискурсе речевая агрессия направлена на идейных противников, которых продуцент дискурса стремится разоблачить, развенчать в восприятии своего адресата – союзника по идеологической платформе в настоящем или потенциальном будущем. Ситуация идеологической борьбы, борьбы за государственную власть является такой речевой ситуацией, в которой агрессивные эскапады, например ленинские или сталинские, являются, не только допустимыми, но и во многом оправданными – как психологически, так и жанровостилистически. При этом речь идет не о прямой агрессии (например, использовании в речи инвектив), а о косвенной, выражающейся в интенсификации лингвистических и риторических средств с отрицательными коннотациями, формирующих образ врага. (Отметим в связи с этим оправданность и неоценимый коммуникативный эффект применения всего ЛР арсенала речевой агрессии советского официального дискурса, примененного в адрес фашистских захватчиков, в экстремальной ситуации Великой Отечественной войны [Ворожбитова: 2012; Ворожбитова, Хачецукова: 2007; Протуренко, Ворожбитова: 2012]). Для уточнения характера речевой агрессии в тоталитарных идиодискурсах политических лидеров мы учитывали традиционно выделяемые в психологии уровни речевого общения: примитивный, манипулятивный; оппозиционный или конвенциональный (см., напр.: [Белянин: 1999]). Примитивный уровень речевого общения: неуважение к партнеру, ярко выраженное стремление к доминированию, «навешивание словесных ярлыков». Манипулятивный уровень: адресант по своему подходу к собеседнику близок к примитивному уровню, но по исполнительским возможностям приближается к конвенциональному уровню общения. Собеседник воспринимается как соперник во внутреннем плане, «манипулятор» достаточно хорошо осознает актуальную роль собеседника, в стратегии речевого поведения использует как психологические, так и речевые средства [см.: Щербинина: 2004, 89–91]. Манипуляция в политическом дискурсе выступает в качестве ведущего способа воздействия. Опираясь на категориальные признаки тоталитарного дискурса, можно утверждать, что уровень речевого общения с адресатом (аудиторией) является в данном случае по преимуществу манипулятивным (с элементами примитивного). Специфика манипулятивных действий в тоталитарной разновидности политического дискурса проявляется в их однотипности и односторонности. В условиях господства жестко детерминированных учением марксизма-ленинизма мировоззренческих позиций и взглядов, невозможности реальной полемики с политическими противниками, вся политическая борьба переносится на страницы политических воззваний и программ, направленных на «большевизацию» коллективной языковой личности, ее «идейную перековку». Таким образом, большевистский тоталитарный дискурс начала – середины ХХ в. представляет собой конгломерат консолидирующих и конфронтирующих риторических стратегий, направленных как на убеждение коллективной языковой личности массового реципиента (в части подведения философской научной базы), так и в большой степени на прямое внушение (манипуляцию). В результате исследования нами выстроена оппозитивная типология языковой личности вождяидеолога в большевистском дискурсе на материале текстов В.И. Ленина и И.В. Сталина по двум комплексным основаниям: 1) с точки зрения хронологической первичности продуцируемого идейного спектра и степени самостоятельности речемыслительного процесса в рамках данного типа дискурса; 2) с учетом степени проявления речевой агрессии, уровня общего интеллектуального развития и типа речевой культуры. Как показали результаты анализа, в рамках большевистского дискурса можно говорить о разных уровнях и типах языковой личности вождя-идеолога: В.И. Ленин предстает как «языковая личностьконцептоноситель» 1-го уровня и репродуктивно-творческого типа (транспозиция системы идей Маркса – Энгельса в иной социокультурный контекст); И.В. Сталин – как «языковая личностьконцептоноситель» 2-го уровня и репродуктивно-конструктивного типа (оперирование постулатами марксистско-ленинского учения, доведение до логического завершения тенденций клишированности языка и схематизма речевого мышления). С точки зрения степени проявления речевой агрессии, уровня общего интеллектуального развития и типа речевой культуры (на уровне значительной классификационной условности) В.И. Ленин проявляет себя как рационально-эвристическая языковая личность интеллектуального типа, со среднелитературным типом речевой культуры, близким к элитарному; И.В. Сталин – как рационально-эвристическая языковая личность народно-«семинаристского» типа, с элементами инвективной языковой личности; тип речевой культуры – литературно-разговорный с включениями фамильярно-разговорного. 81


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Заключение. В рамках ЛР парадигмы, включающей такие параметры, как этосно-мотивационнодиспозитивные, логосно-тезаурусно-инвентивные, пафосно-вербально-элокутивные, большевистский дискурс как подтип тоталитарного дискурса целесообразно рассматривать с учетом определяющего характера идиодискурса вождей-идеологов. В качестве современных аспектов анализа идиодискурса политических лидеров тоталитарного типа мы используем структуру и типологии языковой личности (по Ю.Н. Караулову, Н.Ф. Алефиренко, К.Ф. Седову) во взаимосвязи с уровнями речевого общения и понятием речевой агрессии (Ю.В. Щербинина). Подчеркнем, что политический дискурс, изначально ориентированный на систему манипулятивных действий, приобретая черты тоталитарного, становится все более агрессивным. При этом резко возрастает динамика одностороннего навязывания единственно допустимых идеологических воззрений с помощью однотипных языковых средств, которая, достигая своего пика, приводит к кризису и крушению «тоталитарного языка». Библиография Алефиренко Н.Ф. К проблеме дискурсивно-текстового универсума культуры // Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 1 / Под ред. проф. А.А. Ворожбитовой. Сочи: СГУТиКД, 2002 а. С. 5–12. Алефиренко Н.Ф. Поэтическая энергия слова. Синергетика языка, сознания и культуры. М.: Academia, 2002б. 394 с. Белянин В.П. Введение в психолингвистику. М., 1999. 128 с. Богданов К.А. О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и экзотизмов. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 352. Ворожбитова А.А. Алгоритмы и перспективы лингвориторического исследования аксиологической прагматики в динамике дискурсивных процессов // Известия Сочинского государственного университета. 2013. №1 (23). С. 177– 181. Ворожбитова А.А. Комплексное исследование дискурсивных процессов в российском социокультурно-образовательном пространстве ХIХ–ХХI вв.: программные установки лингвориторической парадигмы // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2012. № 1 (19). С. 182–185. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А. Официальный дискурсивный фон исторического этапа Великой Отечественной войны: экспрессия Победы в лингвориторике «Правды» 1941–1945 гг. // Былые годы. Российский исторический журнал. 2012. № 3 (25). С. 76–81. Ворожбитова А.А. Сочинская лингвориторическая школа: программа и некоторые итоги // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2011. № 1. С. 77–83. Ворожбитова А.А. Теория текста: Антропоцентрическое направление: Учеб. пособие. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Высшая школа 2005. 367 с. Ворожбитова А.А., Хачецукова З.К. Риторические фигуры советского официального дискурса передовиц «Правды» периода Великой Отечественной войны как средства языкового сопротивления // Язык. Текст. Дискурс. Научный альманах Ставропольского отделения РАЛК. Вып. 5. Ставрополь: Изд. ПГЛУ, 2007. С. 176–186. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Московичи С. Стратегия пропаганды и коллективного внушения // Реклама: внушение и манипуляция: Медиа-ориентированный подход. Самара: БАХРАХ-М, 2007. С. 171–185. Протуренко В.И., Ворожбитова А.А. Советская аргументативная модель в передовых статьях газеты «Правда» периода Великой Отечественной войны: монография. – Сочи: РИЦ ФГБОУ ВПО «СГУ», 2012. 140 с. Седов К.Ф. Типы языковых личностей и стратегии речевого поведения (о риторике бытового конфликта) // Вопросы стилистики. Язык и человек. Вып 26. Саратов, 1996. С. 25–36. Щербинина Ю.В. Русский язык: Речевая агрессия и пути ее преодоления. М.: Флинта: Наука, 2004. 224 с. Vorozhbitova A.A. Discourse-paradigmatics and Discourse-syntagmatics Categories in Linguo-rhetoric Paradigm // European researcher. 2011. № 11 (14). Р. 1532–1537. Vorozhbitova A.A. Lingual rhetoric paradigm as integrative research prism in philological science // European researcher. 2010. № 2. Р. 183–190. Vorozhbitova A.A., Issina G.I. Systemness of Terminological Triads “Mentality – Mindset – Mental Space”, “Concept – Text Concept – Discourse Concept”: Linguo-rhetoric Aspect // European Researcher. 2013. Vol. (47). № 4–3. Р. 1014–1018. Vorozhbitova А.А., Potapenko S.I. Linguistic & rhetorical paradigm as innovative theoretical methodological platform of studying discursive processes of East Slavic and Western cultures // European Researcher. 2013. Vol.(61). № 10-2. S. 2536–2543. 82


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Когнитивный статус метатекста в рефлексивно-интерпретативном пространстве художественного текста Кузнецова Анна Владимировна Южный федеральный университет, Россия Институт филологии, журналистики и массовых коммуникаций 344008 г. Ростов-на-Дону, ул. Б. Садовая, 33 доктор филологических наук, профессор E-mail: avk21@yandex.ru Аннотация. В статье рассматривается метатекст как конститутивный элемент художественного текста, обладающий значительным когнитивным потенциалом. Метатекстовая и метапоэтическая активность автора характеризует его дискурсивную деятельность, позволяя параметрировать многоуровневое рефлексивно-интерпретативное пространство художественного текста. Ключевые слова: интертекстуальность, лингвориторическая картина мира, метатекст, художественный текст. УДК 81 Cognitive status of metatext in reflexive interpretational space of belletristic text Anna V. Kuznetsova Southern Federal University, Russia Institute of Philology and Mass Media 344008 Rostov-on-Don, B. Sadovaya Str., 33 Doctor of Philology, Professor E-mail: avk21@yandex.ru Abstract. The article explores metatext as a constitutive element of belletristic text, which has a significant cognitive potential. The metatextual and metapoetic activity of an author characterizes his discursive activity, allowing to parameterize the multi-level reflexive and interpretive space of a belletristic text. Keywords: intertextuality, linguistic rhetorical worldview, metatext, belletristic text. UDC 81 Введение. Специфический способ освоения бытия, осуществляемый художественным текстом, детерминирован опосредованным характером отражения в нем событий, явлений, предметов внешнего мира, что закономерно влечет за собой наличие у такого текста собственной референтности. Автор, моделируя объективную реальность действительного мира, тем не менее, репрезентирует объективный мир авторского сознания, существующий независимо от истинности / неистинности реального события. Особый интерес представляет изучение разноуровневых особенностей художественных текстов, в том числе их метатекстового потенциала в рефлексивно-интерпретативном пространстве, что позволяет выяснить специфические особенности текста, индивидуальной и национальной картины мира языковой личности. Автор-создатель выступает в роли субъекта, включенного в коммуникативный акт, при этом в художественном тексте манифестированы не элементы языка, а моменты высказывания, поэтому лингвистические дефиниции могут быть использованы для анализа художественного текста лишь как исходные термины описания, тогда как привлечение исследовательских возможностей когнитивноконцептуальных, деятельностных подходов к речи позволяет достичь уровня собственно когнитивной и психолингвистической трактовки художественного дискурса. Также закономерна в этой связи необходимость установления механизмов когнитивно-ментального освоения действительности, ее концептуализации сознанием, способов актуализации определенной части знаний и представления их с помощью значений языковых единиц в зависимости от эстетической и иной мотивации. Художественный текст как знаковое отображение индивидуально-авторской картины мира репрезентирует вербализованное знание внешнего мира, при этом облигаторным компонентом картины мира является его концепция, отражающая способ понимания и познания мира человеком и являющаяся инструментом выработки образноэстетических представлений о мире и человеке, его назначении, ценностях, соответствии высшим общечеловеческим идеалам. Определяющим моментом в этой связи является тот факт, что картина мира языковой личности представляет собой результат мироощущения, мировосприятия, она конституируется в процессе понимания поливариантности мира в самом широком смысле в соответствии с определенной логикой миропонимания. Материалы и методы. Для современной когнитивной лингвистики актуально выявление и параметрирование единиц художественного текста, обладающих потенциалом интегрирования смыслов. Плодо83


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 творные исследования в этом направлении возможны при применении методов когнитивного и структурно-семантического методов исследования. При исследовании специфики метатекста и его когнитивного статуса как в «лингвориторической картине мира» языковой личности [Ворожбитова: 2000, 35–52; 2005, 174–194; Vorozhbitova: 2010, 2011], так и в рефлексивно-интерпретативном пространстве, необходимо комплексно использовать следующие методы: общенаучные методы системного анализа, моделирования, категоризации понятий, синергетический подход, интегративный ЛР подход как исследовательская призма на пересечении категориальных аппаратов антропоцентрической лингвистики и неориторики; компонентно-семантический и контекстологический анализ, композиционный анализ, интерпретационный и компаративный методы. Обсуждение. Ввиду отражения в языке явлений социальной жизни, исторических событий, уникальных и специфичных для конкретной культуры, для определенного этноса, некий культурный фон имплицитен в каждой единице языка. Бесспорно, язык – продукт культуры, ее составная часть, условие существования и фактор формирования культурных кодов. Требования определенного национального языка являются основой организации художественного дискурса, одного из важнейших компонентов и условий национальной идентификации и принадлежности. Лингвокультурологический анализ различных текстов, в том числе художественных, приобретает особую значимость, т.к. человек приобщается к культуре через «присвоение» «чужих» текстов. Национальная языковая картина мира представляет собой динамическую систему, развитие которой детерминировано историческими и социокультурными факторами. Правомерно утверждение В.В. Красных о том, что попытка установления некоего «базового уровня» культуры и его категорий вслед за выяснением когнитивного базового уровня и его категориального аппарата представляет собой перспективное направление развития современной гуманитарной науки: «Система координат культуры предстает как совокупность осей, задаваемых <…> самостоятельными подсистемами, сосуществующими в рамках данной культуры и находящимися – в силу гибкости и прозрачности границ между ними – в отношениях взаимопроникновения <…> Культурное пространство может быть описано в параметрах следующих подсистем: когнитивной, метафорической, эталонной, символьной – либо фрагментарно (в пределах одной подсистемы), либо целостно (в совокупности всех подсистем)» [Красных: 2008, 143]. Несомненно, художественный текст являет собой модель, в которой все указанные подсистемы функционируют в нерасторжимом единстве. Изучение и описание специфики художественного текста должно опираться на детальный поуровневый анализ репрезентации каждой такой подсистемы. Национальная картина мира в художественных текстах, как правило, репрезентирована фоновыми прецедентными элементами или текстами, тем самым представляя некие социокультурные сведения, специфичные для определенного этноса, освоенные нацией в целом и отраженные в языке. Такие прецедентные фоновые элементы или тексты могут быть квалифицированы как метатексты, создающие универсальную картину мира исходного национального языка, поддерживающие интертекстуальность национальной культуры на основе прецедентных фоновых знаний. Проблема передачи прецедентной информации – одна из самых важных в сфере перевода и общей теории текста и языка, т.к. национально маркированная лексика выполняет разнообразные функции, релевантные для адекватности перевода. «Метатексты мотивируют многообразие форм повествования (как отражений форм самой жизни), оправдывая уравнение в правах непосредственной реальности и воспоминания, действительно бывшего и воображенного, исторически и непосредственно переживаемого времени» [Левин: 1998, 298], что обусловливает также восприятие маркеров национальных языковых картин мира как элементов метатекстов. Особое значение в реализации метатекстового потенциала художественного текста имеет интертекстуальность, которая всегда становится условием выявления некоего метатекста, поскольку для более глубокого понимания конкретного художественного текста необходимо знание текстов прецедентных. Игровые структурные особенности метатекстов обусловлены применением различного рода конструкций «текст в тексте». Определяющее значение для квалифицирования приоритетности той или иной культуры в индивидуальной картине мира писателя, а также для определения основных аксиологических установок становятся интертексты и метатексты, выступающие своего рода лингвокультурными маркерами. Так, интертекст обладает следующими основными функциями. 1) Экспрессивная функция: автор через подбор цитат и аллюзий «самовыражает» себя. Эта функция проявляется в той мере, в какой автор текста посредством интертекстуальных ссылок сообщает о своих культурно-семиотических ориентирах, а в ряде случаев и о прагматических установках. 2) Апеллятивная функция проявляется в том, что отсылки к каким-либо текстам могут быть ориентированны на совершенно конкретного адресата – того, кто может такой интертекст опознать, а также, по возможности, оценить выбор конкретной ссылки и адекватно понять, что за ней стоит. 3) Поэтическая функция, которая во многих случаях представляется как развлекательная, где опознание интертекстуальных ссылок является своего рода увлекательной игрой, разгадыванием кроссворда, сложность которого может быть различной: от безошибочного опознания цитаты из какого-нибудь популярного стихотворения или романа до профессиональных разысканий и выявлений таких интертекстуальных отношений, о которых автор текста, возможно, даже и не помышлял. В таком случае говорят о «неконтролируемом подтексте», «интертекстуальности на уровне бессознательного» и т.п. 4) Референтивная функция передачи информации о внешнем мире. Это происходит по причине того, что отсылка к 84


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 иному тексту активизирует ту часть информации, которая содержится в этом «внешнем» тексте. 5) Метатекстовая функция. Чтение любого текста с интертекстуальной ссылкой всегда альтернативно. Читатель может продолжать чтение, считая, что этот фрагмент ничем не отличается от других фрагментов данного текста и является органичной частью его строения, либо – для более глубокого понимания данного текста – обратиться к прецедентному тексту. При выборе второго пути, для понимания обнаруженной ссылки необходимо установить актуальную связь с текстом-источником, который выступает тем самым по отношению к данному фрагменту в метатекстовой функции. Тем самым, для художественного текста особое значение приобретатет интертекстуальность как способ построения межтекстовых связей и средство передачи авторского мироощущения, чему способствуют ее особенности: 1) определяет характер самосознания культуры, а следовательно, является одним из способов отражения языковой картины мира того или иного народа или автора, воплотившись в художественном произведении, 2) выявляет особенности идиостиля писателя, его индивидуально-авторские средства образности, 3) выполняет, помимо других, метатекстовую функцию, когда читатель обращается к прецендентному тексту для осуществления интеллектуального анализа художественного произведения, 4) предполагает наличие автометаописательного компонента. Образ автора представляет собой единый организующий центр для художественного текста как целостной и замкнутой структуры. Свое дальнейшее развитие проблема образа автора в пространстве художественного текста получает в связи с осмыслением модальности не только как грамматической, но и как текстовой категории. Модальность выявляется в процессе интеграции частей произведения, в особенностях использования образных средств, в возможности переноса акцентов предикативных и релятивных отрезков текста, в целом ряде приемов, реализующих семантические категории текста. Именно модальность представляет собой ту доминанту, которая определяет специфику художественного текста. Так, метапоэтические воззрения автора определяют значимость интертекстуальности и самоиронии в романе «Ада, или Эротиада» В. Набокова. Традиционные романно-эпические факторы сменяются здесь элементами интертекстуальной игры, которая с необходимостью детерминирует напряженную литературную рефлексию в ходе рецепции художественного текста. Безусловно, о специфике лингвориторической картины мира языковой личности возможно судить на основе тех предпочтений, которые характеризуют ее дискурс и созданные ею тексты [Ворожбитова, Ромашенкова: 2011б]; для лингвориторической картины мира В. Набокова в целом характерны каталогизация стертых литературных приемов и клише, имитация чужих стилей, пародии и реминисценции хрестоматийных поэтических произведений, что закономерно включает в поле эстетических поисков писателя прецедентные феномены и интертекстуальность. Безусловно, именно в «Аде», где жизнь полностью растворяется в искусстве, в самодостаточной творческой фантазии художника, интертекстуальность из средства художественного изображения становится его главным объектом, обусловливающим как композицию художественного текста и его сюжет, так и структуру семантического пространства произведения. Очевидно, что и метатекстовые характеристики «Ады» имеют свою определенную специфику. Представленное в современной лингвистике изучение метатекста обычно соотносится с антропоцентрической исследовательской парадигмой, что детерминирует обращение к семантическому синтаксису, коммуникативной лингвистике. Метатекст непротиворечиво вписывается в общую систему модусных категорий: авторизации как квалификации сообщаемой информации в оппозиции ««свое / чужое» слово», оценочности как аксиологической составляющей сообщаемого или его части, персуазивности (оценки говорящим полноты / неполноты своих знаний о достоверности сообщаемой информации). Метапоэтические воззрения В. Набокова отличает энциклопедичность и глубина знания мировой культуры: «В. Набоков определяет творческое воображение как «дар, великолепный и тяжелый», дающий возможность преодолеть трагические потери и обещающий бессмертие» [Штайн, Петренко: 2006, 361]. Творческое бессмертие, по мнению писателя, может быть достигнуто только в том случае, если поэт будет избегать ложных авторитетов, реализовывать в своих текстах необычные способы изображения действительности и подвергать деструкции избитые и омертвевшие штампы. Такое бессмертие обретается только в памяти, в языке, в воображении, в определении своего места в традиции русской и зарубежной культуры. Именно поэтому категория времени – одна из важнейших в метапоэтике В. Набокова: «Время – в центре внимания В. Набокова: мы все пойманы временем, все – его жертвы, если не найдем путь к преодолению его власти посредством искусства, – такова его позиция. Высшие моменты творчества, когда время перестает существовать, владеть художником, порождают в писателе почти мистическое чувство слияния с миром. Для него смысл искусства, литературы – в отказе человека принять реальность хаоса, будь то пошлость массовой культуры, убийственная реальность тоталитарного государства или стремительный поток времени» [Штайн, Петренко: 2006, 361]. Исследование структурносемантической организации и прагматической специфики набоковского метатекста и в целом метапоэтики писателя [Ворожбитова, Ромашенкова: 2010, 2011а] не только особенно продуктивно в сфере лингвориторической парадигмы, но и во многом способствует ее развитию. Метатексты реализуются в романе «Ада» разными способами. Например, текст оригинала романа «Ада» характеризуется частотным употреблением лексем и их сочетаний на русском, французском, немецком, латинском языках, что характеризует его общую направленность как игровую и интертексту85


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 альную в целом: аллитерации и ассонансы, каламбуры, лингвистические парадоксы и ребусы придают семантическому пространству необходимую глубину и требуют обширной читательской компетентности. Например: «Они вместе кутили, вместе куда-то катили, вздорили и снова слетались друг другу в объятья» [Набоков: 2005, 330]; « – Mea culpa! – внесла ясность мадемуазель Ларивьер с видом оскорбленного достоинства» [Набоков: 2005, 394]. Лингвопрагматический потенциал текста В. Набокова раскрывается на основе критерия привилегированности его читателя (и «зрителя», если мы примем во внимание второй компонент устойчивого терминологического сочетания «языковая игра»), т.к. путь рецепции семантического пространства такого текста отнюдь не прост: адекватная интерпретация возможна лишь при достаточной общекультурной компетенции. Поэтому лингвориторические параметры индивидуально-авторской картины мира объективируют концепцию мира В. Набокова, в центре которой четко осознаваемы этос, логос и пафос метафизической потери, природы реальности и вымысла, что также сообщает его текстам определенную усложненность и глубину. Обращаясь, прежде всего, к американскому читателю, В. Набоков создает роман «Ада» на английском языке, но, главным образом, в русской тематической сфере: трансформируя классические сюжеты русской культуры, видоизменяя их в соответствии со своей творческой задачей, писатель сохраняет ключевые признаки или имена, по которым нельзя не заметить присутствия в тексте реалий русской художественной культуры, ее прецедентности и интертекстуального потенциала; вводит в художественный мир такие детали, которые рождают у читателя сложные ассоциации, сплав многокультурных представлений о мире и человеке. Тем самым лингвокультурологический, лингвопрагматический и строго семантический аспекты изучения его текстов оказываются весьма востребованными современной лингвистикой. В тексте оригинала романа на английском языке частотны транслитерированные латиницей лексемы, принадлежащие к русскому языку, что в целом затемняет смысл набоковских фраз для англоязычной публики. Их функция может быть обозначена как «функция намека»: с их помощью В. Набоков наталкивает читателя на мысль о том, что у романа есть текст-предшественник на русском, а значит, то, что представляется оригиналом, лишь палимпсест. Например: «…лишь упоминалась сестра Варвара, эта словоохотливая оригиналка…» [Набоков: 2005, 683] / «only the references to Sister Varvara, the garrulous originalka («odd female» – as Marsha calls her)…» [Nabokov: 2000, 336]; «…Марина упорно работает над ролью в гостиничном ресторане, попивая чай вприкуску («biting sugar between sips»)…» [Набоков: 2005, 480] / «She <…> insists on keeping it up at the hotel restaurant, drinks tea v prikusku («biting sugar between sips»)…» [Nabokov: 2000, 262]; «печень <…> вела себя, как печенег…» [Набоков: 2005, 384] / «…liver <…> was behaving like a pecheneg…» [Nabokov: 2000, 66]. Специфика художественного текста, прежде всего, в том, что сквозь употребляемый язык просвечивает контекст языка другого, т.к. писатель вводит в текст указание на прецедентные феномены (в том числе и в виде концептов прецедентных текстов), что порождает метатексты и интертекстуальность, вызывая у реципиента сложные ассоциации. Прием полигенетичности реализуется с помощью употребления отдельных лексем и их сочетаний, иноязычных по отношению ко всему тексту, и с помощью авторской интенции художественного текста оригинала. Это согласуется с публично высказанным В. Набоковым мнением, что в искусстве нет жестких культурных или национальных границ. В. Набоков пытается расширить границы возможностей этого приема, передать компактно высказанное чувство нерасторжимости связи разнородных предметов, номинированных с помощью средств разных языков. Метапоэтика В. Набокова характеризуется частотным и значимым обращением к жанру комментария, а также к примечаниям различных видов и уровней. Текст «Ады» В. Набоков также сопровождает примечаниями, но едва ли не большее значение имеет в финале романа фрагмент, который с полным правом можно было бы назвать «дайджестом» самого романа. В нем писатель кратко излагает весь роман, соблюдая принципы стиля данного жанра и, одновременно иронизируя над ним и пародируя его, выявляет главную особенность – невнимательное, неглубокое и «неглубинное» чтение: «Ардис-Холл – сады и услады Ардиса – вот лейтмотив всей «Ады», восхитительной семейной хроники, основное действие которой происходит в лучезарной, как мечта, Америке <…> Ни одно произведение мировой классики, разве что воспоминания графа Толстого, не оставляет ощущения такой райской невинности, как посвященные Ардису главы этой книги <…> Далее рассказ о Ване заполняется ярко и до отказа его любовными отношениями с Адой. Они прерываются браком Ады с аризонским скотоводом, чей легендарный предок бы основателем нашего государства» [Набоков: 2005, 813]. Данный фрагмент – метатекст в строгом смысле термина – содержит не только отсылки к другим произведениям классической литературы, что подразумевает прецедентность метатекста как его основную характеристику, но и оценку самим Говорящим собственной дискурсивной деятельности. И, конечно, самый последний абзац романа – вершина самоиронии В. Набокова, раскрывающей специфику его метапоэтики, игровой по своему характеру: «Одним из основных украшений этой хроники является ненавязчивая живописность детали: решетка галереи; расписной потолок; прелестная игрушка, забытая в незабудках у ручья, бабочки и орхидеи бабочками на периферии любовной линии; туманная даль, открывающаяся с мраморной лестницы; любопытная лань средь родового парка и многое и многое другое» [Набоков: 2005, 814]. 86


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Заключение. Эффект «культурного синтеза» формирует семантическое и рефлексивноинтерпретативное пространство художественного текста, в котором культурные контексты и коды, прецедентные феномены, метатексты предстают как конститутивные элементы его структуры. Многослойная структура художественного текста, интерпретативная вариативность и многоуровневость являются следствием взаимодействия лингвистического и экстралингвистического компонентов в дискурсивной деятельности автора, которая поддержана метатекстовой и метапоэтической активностью автора. Библиография Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979. 320 c. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А. Теория текста: Антропоцентрическое направление: Учеб. пособие. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Высшая школа 2005. 367 с. Ворожбитова А.А., Ромашенкова Е.С. Метапоэтика литературной личности как лингвориторическая рефлексия // Метапоэтика: Сборник статей научно-методического семинара «Textus»: В 2-х ч. Ставрополь: Изд-во СГУ, 2010. С. 66–72. Ворожбитова А.А., Ромашенкова Е.С. Типология метапоэтического дискурса: лингвориторический подход // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2011а. № 4 (18). С. 166–169. Ворожбитова А.А., Ромашенкова Е.С. Топическая система как ориентационная основа речемыслительной деятельности в рамках лингвориторической картины мира // Когнитивная лингвистика и вопросы языкового сознания: Материалы Международной научно-практической конференции. 25–26 ноября 2010 г. Краснодар: Кубанский госуниверситет, 2011б. С. 21–24. Красных В.В. Культурное пространство: система координат (к вопросу о когнитивной науке) // Филология как средоточие знаний о мире. Сб. науч.тр. М. – Краснодар: КубГУ, 2008. С. 140–155. Левин Ю.И. Биспациальность как инвариант поэтического мира Вл. Набокова // Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.: Языки русской культуры,1998. С. 323–392. Набоков В.В. Лолита. Ада, или Эротиада / Пер. с англ. М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2005. 872 с. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Русская метапоэтика: Учебный словарь. Под ред. докт. социол. н. проф. В.А. Шаповалова. Ставрополь: Изд. СГУ, 2006. 602 с. Nabokov V. Ada or Ardor: A Family Chronicle. Printed in England by Clays Ltd, St Ines plc. Penguin Books, 2000. 511 p. Vorozhbitova A.A. Discourse-paradigmatics and Discourse-syntagmatics Categories in Linguo-rhetoric Paradigm // European researcher. 2011. № 11 (14). Р. 1532–1537. Vorozhbitova A.A. Lingual rhetoric paradigm as integrative research prism in philological science (Лингвориторическая парадигма как интегративная исследовательская призма в филологической науке) // European researcher. 2010. № 2. С. 183–190.

87


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Малая импрессионистская проза первой трети XX века как объект семантической рецепции Кундаева Наталья Николаевна «Южно-Уральский государственный университет» (национальный исследовательский университет), Россия 454080 г. Челябинск, проспект Ленина, 76 аспирант, преподаватель e-mail: Natalya-kundaeva@yandex.ru Аннотация: В статье исследуются особенности импрессионистской прозы, обладающей суггестивной природой, позволяющей воздействовать на читателя, транслировать ему определенные ощущения и настроения и формировать специфическое коммуникативное пространство в импрессионистском тексте. Ключевые слова: импрессионистское произведение, суггестия в художественном тексте, семантическая рецепция, трансляция образов. УДК 82-3 + 808.1 Small impressionistic prose in first third of 20th century as object of semantic reception Natalia N. Kundayeva “South Ural State University” (National Research University), Russia 454080 Chelyabinsk, Lenin Avenue 76 Post-graduate student, lecturer e-mail: Natalya-kundaeva@yandex.ru Abstract: The article explores the peculiarities of impressionistic prose which possesses a suggestive nature, allowing it to influence the reader, send him certain feelings and moods as well as to form specific communicative space in impressionistic text. Keywords: impressionistic work, suggestion in fiction, semantic reception, broadcast of images. UDK 82-3 + 808.1 Введение. Основополагающим эстетическим принципом импрессионизма является отображение мира как субъективного сиюминутного впечатления, вызванного созерцанием объективной действительности. Отсюда важным атрибутом импрессионистской концепции становится созерцательность, связанная с эстетикой «вчувствования», подразумевающей погружение в сферу субъективных ощущений. По справедливому замечанию Л.И. Будниковой, «импрессионист озабочен не столько созданием целостного образа, сколько передачей синкретического ощущения от предмета в момент его восприятия. В сознании реципиента, улавливающего намеки художника, целостный образ воссоздается» [Будникова: 2006, 98]. Данная особенность приводит к активизации поэтики невыразимого, недосказанного, намека. Интонационно-смысловой код импрессионистской прозы заключен в формуле «Видеть, чувствовать, выражать», которая определяет концепцию данного искусства и указывает на чуткость, непосредственность, утонченность восприятия, на способность открыто смотреть на мир, видеть его красоту и сливаться с ним в едином настроении. В основе малой импрессионистской прозы фиксация мгновенных впечатлений, основанных на чувстве, настроении, принимающих сенсорно-осязаемый облик. Так, в импрессионистском искусстве основной становится функция эмоционального воздействия, трансляции впечатления, настроения, которая сопряжена с принципом суггестивности и активизацией процесса сотворчества читателя, зрителя, слушателя. Все это обусловливает особые отношения между автором и читателем, формирует специфическое коммуникативное пространство. Задача писателя-импрессиониста – погрузить читателя в тонкий мир чувств, эмоционально воздействовать с целью пробуждения ощущения красоты и радости жизни. Это объясняет художественные особенности импрессионистской прозы, выражающиеся в господстве чувственных образов, в вербализации ощущений, синестетическом характере зарисовок, в доминировании ассоциативных связей, в монтажности текста. Материалы и методы. В данной статье особенности импрессионистского произведения выявляются на материале рассказов И. Шмелева. В основе исследования лежит комплексный подход, сочетающий в себе элементы системного, структурно-семиотического методов анализа. Работа предполагает синтез собственно литературоведческих, лингвистических подходов к исследуемому явлению. Обсуждение. Репрезентативным художественным образцом импрессионистского произведения, демонстрирующего особую форму коммуникации автора и читателя, специфические рецептивные механизмы, становится лирический рассказ И. Шмелева «Песня» (1925), в котором представлено два плана, определяющих развитие двух ритмических линий: план Парижа, «живого, торопливого, навеки заведенного» [Шмелев: 2001, 174], динамичного, суетного, дождливого, неуютного, чужого, и план музыки, 88


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 песни, воплощающей духовное начало, объединяющей людей. Музыка – жизненная сила, музыка в рассказе создает «возвышенную гармонию грустно выстроенного мира» [Герман: 2008, 220] сродни той, которую мы испытываем, глядя на урбанистические пейзажи импрессионистов. В этом отношении интересное сходство можно выявить при сопоставлении рассказа с картиной импрессиониста Гюстава Кайботта «Парижская улица. Дождь». Настроение поэтической печали, казалось бы, не свойственное импрессионистской концепции, организует эмоциональное пространство живописного полотна и лирического рассказа. Сходство в едином эмоциональном тоне, используемом приеме фотографичности, наложении пульсирующих планов-мазков, отражающих «жестко-фрагментированное, «покадровое» видение» [Герман: 2008, 227], свойственное, по мнению М. Германа, импрессионизму: Дождливо, мутно1 смотрел Париж: тонкие его дали скрылись, мыльно мутнелась Сена; черные голые деревья тонули рядами в мути, смутно выпучивался купол, тяжелый, темный, похожий на Исакий; дымным гвоздем под небо высилась башня Эйфель, тянулась в тучи. В косых полосах дождя грязно чернели крыши, бежали глухие стены, висли на них плакаты... Черной водой струились внизу асфальты, стегало по ним ливнем; бежали зонты и шляпы; подпрыгивали, как заводные, автомобили в брызгах, наскакивали, заминались. Тучи несло по крышам, хлестало, поливало. И вдруг – прорывалось солнце, струилось в лужах, дрожало на далях искрой, сияло рельсом, стеклом, автомобилем, озябшими цветами на тележке, – и пропадало в ливне. Шла обычная мартовская игра, – ветра, дождя и солнца. Гуще клубились трубы. Все спешило, сталкивалось зонтами, прихватывало шляпы, прыгало-шлепало по лужам, махало равнодушному шоферу, совалось в подворотни, отряхивалось, пережидало. Ветер гудел столбами, гремел железом, срывал и гонял шляпы; ливень порол по лужам, обрывался, – сверкало солнцем. Опять бежали, толкались, извинялись. Сверху гремела эстакада, с улиц несло гудками, хлестало из-за решетки ливнем. Мутные сваи эстакады темнели коридором, тянулись пустой аллеей, пропадали. И вот, прорывая гулы, гудки и ливень, где-то запели песню. Толпа теснилась, давила, заминалась. Песня?.. Глухо гремела эстакада, катила чугунными шарами, – будто играли в кегли, – ревели гудки моторов, стегало ливнем. Но слабая песня пробивалась. Толпа валила, спускалась, поднималась…[Шмелев: 2001, 174 –175] Динамичная картина создается с помощью особой ритмико-интонационной организации, соответствующей канонам поэтического текста. Пульсирующий ритм формируется за счет обильного включения звуковых, лексических, синтаксических повторов, создающих ряды периодов. Повтор слов «гул», «гудки», «муть», «смутно», «глухой», «гремел», «хлестало», «стегало», «срывало» усиливается ассонансом (повтором угрожающего, дисгармоничного, неблагозвучного звука [у]) и аллитерацией (повтором звуков [р] и [р'], выражающих активное, действенное начало). Важную роль играет активно используемый прием синтаксического параллелизма, нагнетание синонимических рядов однородных членов, в частности сказуемых, выраженных глаголами, семантически обозначающими резкие, грубые, стремительные действия. Довольно объемные, крупные абзацы составляют сложные бессоюзные предложения, а также простые, осложненные однородными членами. При этом доминирует бессоюзная связь, с помощью которой создается ускоренный темп повествования, соотносящийся с картиной «торопливого, навеки заведенного» города. Включаются безличные конструкции («стегало ливнем», «тучи несло по крышам, хлестало, поливало», «с улиц несло гудками, хлестало ливнем», «сверкало солнцем» и др.), за счет которых образ лишается четких контуров. Автору важно передать общее состояние, в котором пребывают город, люди, живое и неживое, а также сам герой. Созданию подобного эффекта всеобщности и нерасчлененности служит метонимия («дождливо, мутно смотрел Париж», «бежали зонты и шляпы»). Метафоры «дымным гвоздем под небо высилась башня Эйфель», «мыльно мутнелась Сена», «деревья тонули в мути» позволяют нарисовать довольно неприятную размытую картину, озвученную гулом, громом, ревом, окрашенную в серые, черные тона и выражающую тягостные чувства. В рассказе смешиваются две интонационно-ритмические стихии, две контрастные партии, сменяющие друг друга: первая связана с грохотом и громом эстакады, гулом ветра, ливня, с динамикой и суетой города, а вторая – с тонкой, трогательной, мелодичной песней, зазвучавшей на улице Парижа и заставившей людей остановиться и задуматься о сокровенном, самом главном. Пульсирующий, порывистый, ускоренный ритм первой партии вначале доминирует, а далее постепенно сменяется плавным, замедленным ритмом второй. Возникает «система ритмически упорядоченных чередований» [Пономарева: 2006, 177], выражающаяся в соположении разных по интонационно-эмоциональным характеристикам фрагментов. Автор вносит в текст лирическую стихию и снимает напряжение предшествующего повествования, описывая характер исполняемой музыкантами песни:

                                                                                                                      1

Здесь и далее выделения и подчеркивания в анализируемых текстах наши. – Н.К. 89


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Но слабая песня пробивалась. Тонко наигрывала флейта, звенела мандолина, тянула виолончель надрывно, ворчали басы гармоньи, и всех сливала, нежно ласкалась песня, – где-то близко. Грустью томилась песня. Флейта томилась грустью, выпевала нежно. Мандолина вызванивала томно, словно напоминала что-то. Виолончель дрожала, ласкалась страстно, замирала в упоеньи. Гармонья утверждала: правда… правда… Флейта напевала нежно, манила в дали, где – небо голубое, где – «море, как глаза твои, синеет… и острова, волшебными цветами, как поцелуи губ твоих прелестных»… где – «музыка звучит и дни, и ночи…» [Шмелев: 2001, 175–178]. Данные фрагменты, обладающие единой эмоциональной тональностью, перемежаются со стихотворными строками, выражающими томление души, тонкие душевные порывы, упоение сердца. В этом случае мы говорим о формировании прозиметрической композиции. Текст разуплотняется, лишается монолитности, подчеркивающей монотонность, цикличность, безостановочное движение, быстротечность, банальность обыденной жизни. Дробление, создаваемое за счет вкрапления песенных строк, чередующихся с небольшими прозаическими сегментами, свидетельствует об усилении лирической составляющей, что объясняется обращением к миру души. Появление пустого пространства на странице создает эффект легкости, «воздушности»: Поезда катили; гудела эстакада издалека, глухо, переливала в грохот. Песня укоряла, билась: Ты обещала… ты обеща-а-ла, жизнь… Это был романс для улиц, певучий, легкий, – работа музыканта из мансарды, – легко запоминался Песня захватила. …illusions perdues …promesses… pas accomplies!.. [Шмелев: 2001, 178–179]. Данный текстовый блок также имеет характер ярко выраженной ритмической структуры, которая создается за счет прозиметризации, включения многочисленных звуковых (повтор сонорных звуков), лексических (слов с семантикой утонченности, изысканности), синтаксических повторов, инверсирования, активного использования фигуры умолчания, акцентирующей интонацию задумчивости. В финальной части рассказа меняется эмоциональная модальность: «Марсельезу» заиграли. Толпа сомкнулась, подхватила дружно. Пропала эстакада со столбами, гул и громыханье. Бешено играли артисты улиц! И стало ярко. Солнце смеялось окнами напротив, сверкало в лужах, на бешеных «тарелках», на гармонисте, на его гармонье, в звонках и блестках, на решетках [Шмелев: 2001, 180]. Торжество солнца, света, свободы, радости, счастья, жизни воплощается в «Марсельезе», контрастной по звучанию предшествующей песне-романсу. Преображается внешний мир, тяжелые, раздражающие звуки эстакады сменяются задорной игрой музыкантов, серость – солнечным блеском, отражающим восторженные чувства. В рассказе специфична субъектная организация: образ Я ярко не выражен, создается иллюзия отсутствия субъекта речи, герой выполняет функцию наблюдателя, созерцателя, лирическое сознание растворяется в окружающем мире. Чувственно-эмоциональное состояние выражается через музыкальное начало, которое раскрывается контрастно и градационно, что отражает душевные переживания лирического героя, вариативность и многогранность его чувств и состояний. Активизация интонационно-ритмического строя, музыкализация художественного произведения, включение синестетических образов – все это способствует формированию суггестивной природы импрессионистского текста и установлению особого контакта автора и реципиента. Этот же эффект достигается в лирическом рассказе И. Шмелева «Весенний плеск» (1925), основу которого составляют припоминаемые ощущения, заставившие героя, оказавшегося по воле судьбы на чужбине, вновь пережить состояние радости и гармонии от соприкосновения с миром счастливого прошлого. В рассказе можно выделить три смысловые части, фиксирующие динамику эмоциональных состояний героя, соответствующие нескольким стадиям лирического переживания. Основу составляют спонтанно возникшие воспоминания детства, вернее один момент, казалось бы, незначительный эпизод прошлого, окрашивающий настоящее в радужные тона, воскрешающий чувство полноты жизни. В первой части фиксируется категория чужого, безжизненного пространства, в котором пребывает герой, носитель лирического сознания: Я стою у чужой реки. Она идет полноводно, ровно, как месяц тому, как год. В оправе течет она, зеленоватая на заре, дымно-молочная в мутный вечер. Не засмеется, не зашумит. А где же… весенний плеск? Черные сучья чужих деревьев… Золото голубое – где?.. [Шмелев: 2001, 107]. Возникает контраст между статичным, безрадостным настоящим и одухотворенным прошлым, знаками которого являются весенний плеск и золото голубое. Герой в состоянии медитативного созерцания погружается в воспоминания, связанные с наступлением весны, пробуждением жизни в природе. Припо90


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 минаемые ощущения возвращают повествователя к счастливому моменту из детства, который он вновь переживает: Воробьи?.. Это они чирикают, бойко, трескуче-бойко, радостно по весне. И вот... – Обрыв фразы свидетельствует об интонационной перебивке, возникшей на месте перехода ко второму эмоционально-смысловому фрагменту, отличающемуся по тональности, темпу повествования, обладающему иной ритмической структурой, что связано с обращением к ценному моменту, запечатленному в памяти героя. Безжизненный покой сменяется движением, переданным через цепь ассоциативных, эмоционально окрашенных образов: …Великая лужа, на черном дворе, вся в блеске. Великая, во весь двор, лужа. Бурая в ней вода, – густое сусло. Плавают – золотятся на ней овсинки, ходит ветром утиный пух. Какая радость – этот немножко страшный переход по доскам, до сада! В саду еще спит зима, тяжелая, большая; но снег надувается горбами, и почернел, усыпан веточками, вороньими и куриными следками, лапками. Яблоньки черны-черны, корявы весенней голостью. Зато тополя светлеют тугим и здоровым глянцем, и почки на них полнеют, золотятся [Шмелев: 2001, 107]. Лексические, синтаксические повторы, прием синтаксического параллелизма, инверсированные фразы, нарушение законов пунктуации, активное использование тире, повтор слов с уменьшительноласкательными суффиксами, включение окказиональных слов – все это формирует особый интонационно-ритмический рисунок, выражающий детскую восторженность, непосредственность, жизнерадостность. Импрессионистская суггестивность образов создается с помощью словесного ряда, воспроизводящего акустические, колористические, ольфакторные впечатления («голубовато белеет», «сочится стеклянным блеском», «перезвон пасхальный», «звяканье сосулек», «лужицы голубые», «тянет печеным хлебом, – навозом, лошадью»), связанные с образом Дома, возвращающим ощущение гармонии. Лирическая композиция строится по принципу градации эмоционального состояния героя, основанной на усилении восторженных чувств: Сыплется с крыши блеском, булькает звонко по канавке, золотая вода течет. Синие мухи вспыхивают и спят на солнце. А солнце… Оно – везде. Это оно играет в колокола, гудит, и звенит, и плещет, и хочется заплясать, запрыгать. И столько плеска кругом, и блеска, и гомона! Играют – смеются колокола, и утки белыми крыльями, и куры, орущие на бревнах, и кот, махнувший на крышу в снег, и плещущая лужа, и тысячи солнц на ней. Все смеется, звенит, играет… [Шмелев: 2001, 108–109]. Использование полисиндетона позволяет автору добиться эффекта связности всех объектов и деталей внешнего мира, попадающих в поле зрения героя и выражающих единое настроение радости и восхищения. Включение рядов однородных членов, повторов слов, семантически обозначающих жизнеутверждающее начало («играет», «звенит», «плещет», «блеск», «смеется», «солнце»), гиперболы «тысячи солнц» создает светоносную картину, окрашенную восторженными чувствами, ощущением полета души. Крупным планом на этом фоне показан образ Михайлы, русского мужика, который встречается на пути ребенка в праздник Пасхи. Именно этот момент произвел сильное впечатление на героя и зафиксировался в деталях и мелочах в памяти. Автор рисует импрессионистский портрет Михайлы с использованием приема словесных мазков, каждый из которых связан с ощущениями повествователя: Я поднимаю голову. Красное на меня идет, покачивается, горит, как пунцовый шар… И я радостно узнаю Михайлу, который тесал лопаточку. Он двигается навстречу и весь сияет. Намасленная голова сияет на обе стороны, красное лицо сияет, и красная борода, как веник, и новая красная рубаха – пузырями. Рот его широко разинут, борода прыгает, хохочет [Шмелев: 2001, 108]. Создается облик грубоватого и одновременно доброго русского мужика, образ которого сопряжен с сакрализованным пространством Дома, святой Руси. Емкая характеристика дана через описание ольфакторных впечатлений: От него пахнет деревянным маслом, красной рубахой, винными будто ягодами, мятными пряниками, хлебом, овсом и чем-то еще, таким приятным, теплым… – стружками даже пахнет, чурбачками [Шмелев: 2001, 109]. В текст вводятся фрагменты диалога, передающего колорит звучания народной речи: – Ну!.. Хрястос Воскреси…! – Домна Семеновна! А Хрястос воскреси!.. – Ну-ну, воистину…насосался уж, батюшка!.. – Домна Семеновна!.. – Да уж проходи скорее… – Пра-здник, Домна Семеновна…никак нельзя…Пожалуйте вам дорожку!.. [Шмелев: 2001, 109]. С помощью фигуры умолчания передаются интонационные особенности – неторопливая, размеренная речь Михайлы. Ключевая эмоция концентрируется в импрессионистском образе весеннего плеска, вбирающем все составляющие пространства Дома, символизирующем «светлую весну жизни», гармонию, радость: Этот весенний плеск остался в моих глазах – с праздничными рубахами, сапогами, лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался живым в душе … ничто не в силах вы91


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 плеснуть из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни… Вошло – и вместе со мной уйдет [Шмелев: 2001, 108]. Финальная часть представляет собой описание рефлексии героя, оказавшегося во власти когда-то испытанных чувств. Ассоциативно возникшее воспоминание лишь одного момента из детства вернуло герою чувство радости и красоты жизни. Лирический рассказ насыщен импрессионистскими образами-ощущениями, непроизвольно возникающими в памяти, отражающими внутренний мир героя-повествователя. В рассказе используется принцип монтажа – соединения фрагментов, описывающих настоящее и прошлое, при этом воспоминание занимают большую часть текста, что свидетельствует о его значимости, ценности. В данном случае мы сталкиваемся с проявлением принципа расподобления двух пространственно-временных планов – сакрального прошлого, связанного с образом Дома, и дисгармоничного настоящего, сопряженного с чужим пространством. Припоминаемые ощущения детской радости, счастья возвращают героя к жизни в настоящем, подавляют чувства одиночества, тоски, грусти. Заключение. Рассказы И. Шмелева ярко демонстрируют суггестивную природу импрессионистского произведения, в котором автор конструирует эстетизированное пространство, избирая разные способы воздействия на читателя и привлекая его к сотворчеству. Целесообразен учет рассмотренных нами аспектов в лингвориторической парадигме – при интерпретации художественного текста и дискурса [Ворожбитова: 2011б], анализе специфики литературнохудожественной коммуникации [Ворожбитова: 2011а] и литературной личности [Ворожбитова: 2007; Ворожбитова, Киреева: 2011], а именно «художественно-эстетического статуса» последней как ее структурного компонента [Ворожбитова: 2005, 307–310]. Библиография Будникова Л.И. Творчество К. Бальмонта в контексте русской синкретической культуры конца XIX– начала XX века: монография. Челябинск: Изд-во ЧГПУ, 2006. 447 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторические основы изучения феномена литературно-художественной рецепции // Континуальность и дискретность в языке и речи: материалы III Междунар. науч. конф. Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2011а. С. 89–92. Ворожбитова А.А. Лингвориторические основы моделирования поэтического текста как медиатора литературно-художественной полиэтнокоммуникации // Риторика как предмет и средство обучения: Матер. XV Междунар. науч. конф. (1–3 февраля 2011 г.) / Под ред. Ю.В. Щербининой, М.Р. Савовой. – М.: МПГУ, 2011б. С. 79–81. Ворожбитова А.А. Теория текста: Антропоцентрическое направление: Учеб. пособие. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Высшая школа 2005. 367 с. Ворожбитова А.А. «Языковая личность» и «литературная личность» как лингвориторические категории // Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 8 / Под ред. проф. А.А. Ворожбитовой. Сочи: РИО СГУТиКД, 2007. С. 22–44. Ворожбитова А.А., Киреева Т.В. Языковая и литературная личность в лингвориторической парадигме: аспект дискурсивных стратегий // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2011. № 4 (18). С. 162–165. Кубанский гос. ун-т, 2011. С. 89–92. Герман М.Ю. Импрессионизм: Основоположники и последователи. СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2008. 520 с. Пономарева Е.В. Стратегия художественного синтеза в русской новеллистике 1920-х годов: монография. Челябинск: Библиотека А. Миллера, 2006. 452 с. Шмелев И.С. Весенний плеск // Собрание сочинений: В 5 т. Т.2. Въезд в Париж: Рассказы. Воспоминания. Публицистика. М.: Русская книга, 2001. С. 107–111. Шмелев И.С. Песня // Собрание сочинений: В 5 т. Т.2. Въезд в Париж: Рассказы. Воспоминания. Публицистика. М.: Русская книга, 2001. С.174–180.

92


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Концептосфера и концептуальное поле в рамках лингвокультурной парадигмы Кушко Надежда Витальевна Сочинский государственный университет, Россия 354000 г. Сочи, ул. Советская, 26а преподаватель E-mail: NadiaKouchko@yandex.ru Аннотация. В статье рассматриваются проблемы концепта, концептосферы и концептуального поля с позиций лингвокультурологии. Обосновывается необходимость специального изучения концептуальных полей бытовой сферы общения и даются примеры лингвокультурных особенностей бытовой концептосферы на материале французского языка. Ключевые слова: концепт, концептосфера, концептуальное поле, картина мира, бытовая концептосфера, межкультурная коммуникация. УДК 81 Conceptual sphere and conceptual field within linguocultural paradigm Nadiezhda V. Kushko Sochi State University, Russia 354000 Sochi, Sovietskaya Str., 26a Lecturer E-mail: NadiaKouchko@yandex.ru Abstract. The article explores some problems of concept, conceptual sphere and conceptual field from the linguocultural perspective. The author argues for the special study of conceptual fields in face-to-face communication and gives examples of linguocultural peculiarities of daily conceptual sphere drawing on the data from the French language. Keywords: concept, conceptual sphere, conceptual field, worldview, conceptual sphere of everyday life, cross-cultural communication. UDC 81 Введение. Современная лингвистика интенсивно разрабатывает вопросы, связанные с понятием концепта. С одной стороны, концептами занимается лингвокогнитология, рассматривая их как некие ментальные образования, выполняющие познавательную функцию. С другой стороны, концепты изучаются через призму всего разнообразия культурных параметров, специфически преломляемых в языке, дисциплиной, получившей название лингвокультурологии. Лингвокультурологическое исследование концепта подразумевает более пристальное рассмотрение всех культурно-исторических факторов, влияющих на его формирование, обогащение и функционирование во внутрикультурной и межкультурной коммуникации. С концептом тесно связаны понятия концептосферы и концептуального поля как определенных совокупностей концептов. Благодаря этим совокупностям концепты изучаются не как разрозненные элементы, а как составляющие части общей системы, картины мира. Материалы и методы. В качестве материала исследования послужили данные толковых словарей французского и русского языков. Использовались сопоставительно-сравнительный и контрастивный методы, а также элементы концептуального и этимологического анализа. Обсуждение. В узком понимании, принадлежащем логической семиотике, концепт – это содержание понятия, т.е. совокупность признаков предметов, отражаемых в понятии. В широком понимании концепт заключает в себе все возможные значения в символико-смысловой функции языка. Согласно Ю.С. Степанову, концепт имеет сложную структуру: с одной стороны, к ней принадлежит все, что принадлежит строению понятия; с другой стороны, в структуру концепта входит все то, что и делает его фактом культуры – исходная форма (этимология); сжатая до основных признаков содержания история; современные ассоциации; оценки и т.д. [Степанов: 1997, 40]. Таким образом, концепт – это своего рода концентрат представлений о предмете или явлении. «Концепт – это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. И, с другой стороны, концепт – это то, посредством чего человек – рядовой, обычный человек, не “творец культурных ценностей” – сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее» [Степанов: 1997, 41]. В лингвокогнитологии концепт – это сложноструктурированная ментальная сущность, являющаяся единицей мышления. Содержанием концепта являются знания, опыт деятельности человека и результаты познания им окружающего мира в виде определенных единиц, «квантов» знания [Кубрякова: 1996]. В 93


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 процессе мыслительной деятельности индивид соединяет, сравнивает разные концепты, в результате чего происходит формирование новых концептов как конечного итога мышления. В концепт входит все то, что человек знает, предполагает, воображает о предметах окружающего мира. Концепты возникают как результат отражения действительности сознанием и зависят от действительности, а не от языка. Поэтому языковые средства необходимы не столько для существования, сколько для сообщения концепта. В лингвокультурологии концепт определяется как многомерное ментальное смысловое образование, содержащее знания и опыт как человека, так и социума в целом, характеризующееся ценностной, понятийной и образной составляющими, имеющее выход на языковой уровень, предопределяющее и объясняющее национально-культурную специфику речевого, и не только, поведения [Слышкин: 2004, 30]. Лингвокогнитивный и лингвокультурологический подходы к изучению концепта не исключают, а дополняют друг друга. Они различаются векторами по отношению к индивиду: если первый – это направление от индивидуального сознания к культуре, от смысла (концепта) к языку (средствам вербализации), то второй – это направление от культуры к индивидуальному сознанию, от имени концепта к совокупности номинируемых им смыслов [Карасик: 2002, 139]. Концепты не существуют изолированно и образуют некие совокупности, для обозначения которых применяются специальные термины. Термин «концептосфера» был впервые употреблен в отечественной науке Д.С. Лихачевым, по типу термина «ноосфера». Совокупность концептов образует концептосферу данного народа и соответственно данного языка. Концептосфера национального языка тем богаче, чем богаче вся культура нации – ее литература, фольклор, наука, изобразительное искусство; она соотносима со всем историческим опытом нации и религией [Лихачев: 1993, 5, 9]. Ю.Е. Прохоров рассматривает три вида пространств, наиболее тесно соотносящихся с концептосферой: семантическое, семиотическое и концептуальное. Семантическое пространство представляет собой совокупность базовых понятий отдельных составляющих языковой картины мира того или иного этноса, которая сформировалась в ходе его существования и которая определяет его национально-культурную специфику. Семиотическое пространство – это совокупность бытийно сложившихся правил понимания, оценки и организации хаоса человеческого бытия. Концептуальное пространство является совокупностью исторически сложившихся базовых структурных элементов организации человеческого бытия. Эти базовые элементы закреплены в наборе семиотических сфер и именованы в наборе семантических [Прохоров: 2008, 102]. В.В. Красных вводит термин «когнитивное пространство» и предлагает различать индивидуальное когнитивное пространство как определенным образом структурированную совокупность знаний и представлений, которыми обладает любая (языковая) личность, и коллективное когнитивное пространство как определенным образом структурированную совокупность знаний и представлений, которыми необходимо обладают все личности, входящие в тот или иной социум [Красных: 2003, 61]. Понятие «концептосфера» тесно связано с понятием «картина мира». О.А. Корнилов выделил несколько разновидностей картины мира: 1. Научная картина мира – инвариант научного знания человечества о мире на данном историческом этапе. 2. Национальная научная картина мира – инвариант научного знания о мире в языковой оболочке конкретного национального языка. 3. Языковая картина мира – результат отражения объективного мира в языке обыденным (не научным) сознанием. 4. Национальная языковая картина мира – результат отражения объективного мира обыденным (языковым) сознанием конкретного этноса. Реально существуют и могут анализироваться лишь языковые картины мира конкретных национальных языков. 5. Индивидуальная национальная языковая картина мира – результат отражения объективного мира обыденным (языковым) сознанием отдельного человека – носителя того или иного национального языка [Корнилов: 2003: 73, 112–113]. Дополняя рассуждения О.А. Корнилова, Ю.Е. Прохоров пишет по этому поводу: «“отражение” объективного мира – это лишь одна сторона процесса, его вторая составляющая связана с деятельностным характером существования человека в реальном мире, что позволяет ему не просто “отражать”, а структурировать, именовать» и т.д. [Прохоров: 2008, 117]. З.Д. Попова и И.А. Стернин, понимая под картиной мира упорядоченную совокупность знаний о действительности, сформировавшуюся в общественном (или индивидуальном) сознании, проводят различие между непосредственной и опосредованной картинами мира. [Попова, Стернин: 2007, 51]. Непосредственная картина мира – это картина, формируемая как результат непосредственного восприятия мира и его осмысления. В зависимости от способа постижения мира, картина одной и той же действительности может быть различной: рациональной и чувственной, диалектической и метафизической, материалистической и идеалистической, научной и «наивной», религиозной, физической, химической и т.д. Непосредственная картина мира – это когнитивная картина, представленная концептуальными знаниями и совокупностью ментальных стереотипов, которые задаются культурой. Опосредованная картина мира – это результат фиксации концептосферы вторичными знаковыми системами, которые материализуют 94


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 существующую в сознании непосредственную когнитивную картину мира. Таковы языковая и художественная картины мира [Попова, Стернин: 2007, 52]. Научная параметризация концептов предполагает также их объединение в совокупность, которую А.Соломоник называет «концептуальным полем» [Соломоник: 1995, 299]. Если семантические поля являются, по мнению ученого, результатом естественного развития языка, то концептуальные поля – это результат научных исследований. Система семантических полей обладает большой устойчивостью, она закреплена многовековой традицией, которая входит в сознание человека задолго до того, как он начинает пользоваться словарями. Концептуальное поле является результатом концептуализации – живого процесса порождения и трансформации смыслов и поэтому оно постоянно обновляется в той или иной мере, в том или ином аспекте [Соломоник: 1995, 305]. Концептуальное поле – это такая совокупность концептов, которая имеет функциональную отнесенность к группе тесно связанных между собою явлений в предметной или понятийной области. Концептуальное поле представляет собой определенный фрагмент концептуальной сферы. В современных работах достаточно подробно изучаются концепты, относящиеся к художественному, деловому, юридическому и другим дискурсам. При этом практически совсем не уделяется внимание концептосфере бытового, повседневного общения. Предполагается a priori, что эта область наиболее доступна каждому и в силу этого не заслуживает специального рассмотрения. Дискурс повседневного общения исследуется главным образом в синтаксическом плане, в то время как его лексико-понятийный аспект обычно выпадает из поля зрения ученых. Концепты бытовых реалий ошибочно представляются общеизвестными, общепонятными и не требующими детального изучения. На деле знание бытовых концептов оказывается нередко поверхностным, относительным и скорее интуитивным. Особенно остро эта проблема возникает при изучении иностранных языков и их применении в межкультурной коммуникации, которая в последние десятилетия характеризуется небывалой интенсивностью на уровне межличностного общения. Для процесса адекватного взаимопонимания чрезвычайно важно умение выразить разнообразные бытовые реалии, многие из которых вообще не имеют эквивалентов в родном языке, что зачастую провоцирует межкультурное непонимание. При анализе бытовой концептосферы, принадлежащей к той или иной лингвокультуре, предпочтительно выделять в ней концептуальные поля, такие как «Питание», «Одежда» «Дом» и др. Очевидно, что концептуальные поля могут получить дальнейшее разбиение на подполя, например: концептуальное поле «Питание» может быть разбито на подполя: «Еда», «Напитки», «Кухня» и т.д., а «Кухня», в свою очередь, может включать подполя «Посуда», «Утварь», «Домашняя техника» и т.п. Рассматривая отдельные компоненты из концептуальных полей разных языков, можно заметить, что их концептуальные различия, в частности, проявляются во внутренней форме слова. Так, русское слово масло этимологически восходит к глаголу мазать и является концептуально общим для всех его разновидностей (сливочное, растительное, эфирное и т.п.), тогда как во французском языке каждому из них соответствует отдельный концепт и особое лексическое воплощение: le beurre ‘сливочное, коровье масло’ (греч. bouturon), l’huile ‘растительное масло’ (лат. oleum), l’essence ‘эфирное масло’ (лат. essentia). Наличие специального слова для выражения концепта в разных культурах представляет особый интерес. Например, русское слово творог не имеет соответствия во французском языке, где этот концепт выражается перифразой – словосочетанием le fromage blanc (букв. белый сыр). Отдельный случай представляют собой такие лексические единицы, как салат Оливье и торт Наполеон. В русской культуре они воспринимаются как блюда французской кухни. Однако французская культура именует такой же салат la salade russe (русский салат), а соответствующий торт – le millefeuille (букв. тысячелистник). В русской культуре концепт стакан относится к конкретному денотату, а именно стеклянному сосуду цилиндрической формы, без ручки, служащему для питья. Французское слово le verre ‘стакан’ выступает более общим концептом. Оно образует большое количество словосочетаний, характеризующих совершенно различные предметы реальности, например: un petit verre, un verre à pied – ‘рюмка’, un verre à vin (à bordeaux, à porto) – ‘бокал для вина’, un verre à bière – ‘кружка для пива’, un verre à café – ‘фарфоровый стаканчик для кофе’, un verre à moutarde – ‘стеклянная горчичница’, ‘простой стеклянный стакан’, un verre gradué – ‘мензурка, мерный стакан’, un verre d'eau – ‘сервиз для воды (графин и стаканы на стеклянном блюде)’. Сходные явления наблюдаются и в концептуальном поле «Домашняя техника». В русском языковом сознании концепт печь более объемный, так как содержит в себе все виды печей (электрическая, газовая, микроволновая, русская, доменная и т.п.). Французская культура подробно проработала наименование различных печей и обогатила язык следующими отдельными концептами: le poêle ‘печь для обогрева’, le four ‘печь, духовка’, le fourneau ‘кухонная печь, плитка’, la cuisinière ‘кухонная плита’, le réchaud ‘электрическая печка’ и др. Подробного изучения заслуживают не только концепты, определяющие вещественные денотаты, но и выраженные глаголами бытовой сферы. Например, французский глагол verser выражает два разных для русского человека действия ‘лить’ и ‘сыпать’. Объясняется это тем, что для французского сознания в этом глаголе важным является само движение опрокидывания безотносительно к жидкому или сухому 95


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 характеру самого вещества (ср. лат. versare, vertere и рус. вертеть). Следующий глагол cuire выражает сразу три действия, причем, как в простой, так и в возвратной форме ‘варить, печь, жарить, вариться, печься, жариться’. В сознании французского носителя языка эти действия представляются как единый процесс, связанный с температурной обработкой пищи. В то же время французский язык имеет подробную проработку концептов жарить и варить в зависимости от условий и результата действий: blondir ‘поджаривать до светло-желтого цвета’, braiser ‘тушить, варить на слабом огне без кипения, печь, жарить на углях’, dauber ‘тушить (мясо)’, dorer ‘поджаривать до золотистого цвета’. faire sauter ‘жарить в масле на сильном огне’, gratiner ‘жарить в сухарях’, griller ‘жарить на решетке’, mijoter ‘варить, жарить на медленном огне, томить’, mitonner ‘варить, тушить на медленном огне’, rissoler ‘поджаривать, подрумянивать’, rôtir ‘жарить, поджаривать’, roussir ‘поджаривать’. Специфика французской бытовой концептосферы в сравнении с русской проявляется в наличии большого числа концептуальных лакун, являющихся показателем уникальности, национального своеобразия концепта в сознании народа. В процессе межкультурной коммуникации происходит заполнение концептуальных лакун посредством переноса соответствующего концепта вместе с его лексическим выражением. Например, в концептуальном поле «Питание» для французской культуры лакунарными были такие русские реалии, как квас и борщ, а русская культура до определенного времени не знала о французских блюдах la fondue или la julienne. В результате межкультурного обмена обе культуры обогатились новыми концептами: во французском языке появились новые лексемы le kvas/kwas, le bortch/bortsch/ borchtch, а в русском – фондю и жюльен. Наличие вариантов словоформы свидетельствует о недавнем проникновении концепта в другую культуру. Это лишь немногие примеры, указывающие на то, что концептуальные поля бытовой концептосферы обладают лингвокультурной спецификой во французском языке в сопоставлении с русским. Заключение. Предварительный анализ компонентов бытовой концептосферы свидетельствует о ее тонкой концептуальной дифференциации, поэтому представляется целесообразным произвести ее разбиение на концептуальные поля. При этом в разных языках обнаруживается значительное несовпадение в образовании концептов как предметного, так и глагольного характера, проявляются их лингвокультурные особенности, существенные для освоения межкультурной коммуникации. Национальную специфику концептов, в частности, составляют: - несовпадение когнитивных признаков концептов; - различия образного компонента, интерпретационного поля; - разные когнитивные классификаторы и различный статус в категоризации денотата (в одной культуре более важными являются одни классификаторы, в другой культуре – другие); - разные оценочные компоненты и т.д. Очевидно, что при подготовке специалистов по межкультурной коммуникации особое внимание следует уделять бытовой концептосфере изучаемого языка, которая занимает важное место в межличностном общении. Библиография Гак В.Г., Ганшина К.А. Новый французско-русский словарь. М.: Русский язык, 1999. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002. 476 с. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. М.: ЧеРо, 2003. 349 с. Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. 375 с. Кубрякова Е.С. Концепт // Краткий словарь когнитивных терминов. М., 1996. С. 90–92. Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Изв. РАН, СЛЯ, 1993, № 1. С. 3–9. Попова З.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика. М.: АСТ: Восток-Запад, 2007. 314 с. Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. Т. 1-2. М.: Государственное изд-во иностранных и национальных словарей, 1959. Прохоров Ю.Е. В поисках концепта. М.: Флинта: Наука, 2008. 176 с. Слышкин Г.Г. Лингвокультурный концепт как системное образование // Вестник ВГУ, Серия «Лингвистика и межкультурная коммуникация». 2004. № 1. С. 29–34. Соломоник А. Семиотика и лингвистика. М.: Молодая гвардия, 1995. 352 с. Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997. 824 с. Le Nouveau Petit Robert. Dictionnaire alphabétique et analogique de la langue française. Paris, 2000.

96


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 К теме лингвистического терроризма: современные вариации Лассан Элеонора Руфимовна Вильнюсский университет, Литва LT-01513 Vilnius, Universiteto g. 5 хабилитированный доктор гуманитарных наук, профессор E-mail: eleonora.lassan@flf.vu.lt В предлагаемой статье делается попытка показать, как работает риторика «лингвистического терроризма», под которым понимается «отъём» собственных языковых средств для выражения мысли. Автор демонстрирует оживление в современных текстах риторических приемов сталинского периода существования государства и пытается объяснить их «живучесть». Ключевые слова: лингвистический терроризм, риторические приемы воздействия на подсознание, архетип, политический текст как фактор формирования речевых практик. УДК 81 On linguistic terrorism topic: Contemporary variations Eleonora R. Lassan Vilnius University, Lithuania LT-01513 Vilnius, Universiteto Str. 5 Dr. Habil., Professor E-mail: eleonora.lassan@flf.vu.lt Abstract. The article discusses the functions of “linguistic terrorism” rhetoric which is defined as “deprivation” of personal linguistic means in order to express ideas. The author demonstrates the revival of rhetorical means characteristic of the Stalin era in modern texts and tries to explain their longevity. Key words: linguistic terrorism, rhetorical devices of influence on subconsciousness, archetype, political text as factor of linguistics practice formation. UDK 81 Введение. Современные речевые практики нередко обнаруживают сходство с речевыми практиками сталинизма, заложившими прочные основы для воспроизводства риторических приемов в «дискурсах неприятия» политических оппонентов. Это не может не настораживать общественное мнение при условии, если оно не желает возвращения практики 37-го года. Поэтому еще раз важно напомнить о приемах воздействия на психику реципиентов, ставящих целью отключение ее сознательной части. Материалы и методы. Материалом исследования послужил текст выступления прокурора СССР Я. Вышинского «Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра» 1936 г. и выдержки из современных «просталинских» текстов. В статье делается попытка сравнить риторические приемы создания текстов разные периодов, эксплуатирующие эмоциональную функцию языка. Обсуждение. Вывод истории ясен для государства и нации: Вражий пособник опасен и подлежит ликвидации! Вождь настоящий волен гневом пылать к иудам, Зло истреблять под корень, ложь ненавидеть люто. Я говорю уверенно, я заявлю правильно: Ложь – атрибут безвременья, правда стоит за Сталина! Тяжкие наши невзгоды, подлые козни израильские Против врагов народа были репрессии сталинские! (Александр Харчиков. Правда стоит за Сталина) Я начала статью с весьма шокирующего стихотворения автора, чья тоска по распавшейся стране известна и по другим стихотворениям. Начала так, чтобы затронуть вопрос о реабилитации в некоторых речевых практиках того периода российской истории, который охарактеризовался не только Гулагом, но и тем, что я бы назвала «лингвистическим терроризмом» – внедрением в сознание средств выражения, которые на долгие годы определили и механизмы мышления, если исходить из идеи о вербальности последнего и его зависимости от языка. При этом я говорю не о зависимости этнокультурной, как это делается в рамках гипотезы лингвистической относительности, а о зависимости «режимной» – человек, чтобы доказать лояльность власти, говорит на ее языке и, привыкая к ее (власти) речевым средствам, мыслит в структурах, заданных соответствующими речевыми практиками. В сущности, речь идет о риторике политического текста как феномена культуры: он, с одной стороны, влияет на культурные процессы в 97


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 обществе, а с другой – строится на общекультурных или этнокультурных архетипах сознания, чтобы быть воспринятым сознанием языкового коллектива (см., напр.: [Кегеян, Ворожбитова: 2011]). В первом случае идеология, реализованная в политическом тексте, задает ценностные ориентиры общества: что есть зло и что есть добро. К реализации этих ценностных понятий должны приспосабливаться и речевые практики, точнее, используемые в них единицы языка. Примером современного влияния языка власти на культурные процессы является отношение к сексуальным меньшинствам – бурное обсуждение ориентации того или иного деятеля культуры, агрессия власти или, напротив, смена тона по отношению к их представителям (история с созданием современного фильма о Чайковском – режиссер К.Серебренников отказался от государственной поддержки создания фильма, заметив, что интерес к композитору в современном обществе связан только с обсуждением его сексуальной ориентации). Но вернемся к советской идеологии. Она строилась на жесткой оппозиции коммунизм–капитализм, объявляя борьбу с «антикоммунистическими» явлениями священным долгом гражданина. Отсюда непримиримость становится позитивным качеством (непримиримость к недостаткам), а доброта предполагает выделение разновидностей, в силу чего в языке появляются слова добрый и добренький. Второе слово наделено отрицательными коннотациями и отличает снисходительность от «подлинной доброты», которая обязательно связана с борьбой, направленной против недостатков. Так рождается лозунг: непримиримость – оборотная сторона гуманизма. Всякий, говорящий публично, должен был учитывать сложившуюся систему речевых средств, обязательную к использованию для доказательства своей лояльности. Следствием действия всей риторической системы советского периода, берущей истоки в эпохе сталинизма и приспособленной к жесткой борьбе с «врагами», стала весьма страшная вещь: потеря способности к «своему» слову в результате «лингвистического терроризма» прошлой эпохи. Поэтому провозглашенная М. Горбачевым «деидеологизация» отняла у многих средства говорения и мышления о действительности, но с изменением эпохи популярностью вновь пользуются книги со знакомыми названиями: «Сталин против выродков Арбата»(!) А. Севера [Север: 2010]. Об одном реальном случае. У моей студентки бабушка и дедушка были сосланы в Казахстан как лица немецкой национальности. Внучка унаследовала от них любовь и уважение к Сталину, и на мой удивленный вопрос, как же они могли его любить, девушка отвечала: «они считали себя виноватыми, хотя и не знали, в чем их вина». История, рассказанная студенткой, казалась бы невероятной, если бы не многочисленные признания своей вины людьми, которые были ленинскими соратниками и не имели отношения к инкриминируемым им преступлениям (как мы знаем, на втором процессе над Зиновьевым, Каменевым и другими обвиняемыми в убийстве Кирова 14 из 16 человек признали свою вину).1 Или реакция на эти процессы со стороны не только «простых» людей, но и интеллигенции, «цвета» нации. «21 августа в газете “Правда” выходит первое коллективное писательское письмо из тех, что впоследствии получат название “расстрельных”. Называется послание “Стереть с лица земли!” “Гнев нашего народа поднялся шквалом. Страна полна презрения к подлецам, – пишут советские писатели. – Мы обращаемся с требованием к суду во имя блага человечества применить к врагам народа высшую меру социальной справедливости”. Письмо подписывают 16 человек в следующей последовательности: Ставский, Федин, Павленко, Вишневский, Киршон, Афиногенов, Пастерак, Сейфуллина, Жига, Кирпотин, Зазубрин, Погодин, Бахметьев, Караваева, Панферов» [Прилепин: 2009]. Это было первое привлечение «инженеров человеческих душ» к участию в погромных кампаниях. О накале страстей свидетельствует стихотворение М. Голодного, появившееся несколько позже: “И в гневных выкриках народа, / Как буря будет голос мой: / – К стене, к стене иезуитов!” (цит. по: [Там же]). Как известно, «после оглашения обвинительного приговора по делу «московского центра» волна общественного возмущения происками «зиновьевцев» захлестнула всю страну. Смею думать, что и народное возмущение и признание своей вины 14 из 16 обвиняемых имеют своей причиной (одной из причин) лингвистическое (дискурсивное) обеспечение процессов. В общем механизм такой воздейственной роли языка, результатом которой является искреннее возмущение масс или покаяние обвиняемых, обрисовал немецкий философ Эрнст Кассирер: анализируя массовое сознание и язык Третьего рейха, он писал о том, что язык меняет свои функции. «В нашей обычной речи, – пишет Кассирер, – слова имеют двойное значение: описательное и эмоциональное. В нормальных условиях функции находятся в состоянии гармонического равновесия. Однако в языке, порожденном политическими мифами, этот баланс был существенно нарушен. Весь упор перешел на эмоциональную функцию языка, слово описательное и логическое было превращено в слово магическое» (Кассирер: 1993), что способствовало формированию и распространению политических мифов. То же

                                                                                                                      1

Разумеется, существует вполне претендующее на истину мнение о пытках, моральных и физических, которым подвергались обвиняемые в убийстве Кирова. Но вместе с тем существуют и другие мнения людей, занимавших видные посты в НКВД и позднее ставших перебежчиками: «Хотя факторов, повлиявших на то, что эти люди выступили на суде со своими признаниями, было несколько, главное, что заставило их каяться, была искренняя убежденность, что этим они оказывают последнюю возможную для них услугу партии и революции. Они принесли в жертву и свою честь, и свою жизнь ради защиты ненавистного им режима Сталина, потому что он давал им слабую надежду, что светлое будущее, которому они посвятили свою молодость, все же наступит» [Кривицкий:1991]. 98


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 самое происходило и в языке советской эпохи практически до конца семидесятых годов (см. [Лассан: 1995] – о языке обвинительных процессов против писателей) и, к сожалению, имеет место в современных речевых практиках. Ярчайшим примером построения такой магической речи может быть «венец палаческой риторики» – речь прекрасно образованного выпускника Киевского университета, бывшего ректора МГУ А.Я. Вышинского. Я называю его должности, чтобы мотивировать предположение о том, что он не мог не сознавать трудности поставленной задачи: не имея достаточных доказательств, подтвердить чудовищность обвинений, выдвинутых Сталиным против старых партийцев. Каким же представал язык власти в этот период и как она пользовалась средствами языка для осуществления своих намерений? Анализ языковых средств в речи Вышинского позволил выявить ряд закономерностей, надолго сохранившихся в русском обвинительном дискурсе периода различных общественных кампаний и использующихся поныне при характеристике политических оппонентов, которые продолжают восприниматься, как и в описываемый период, в качестве подлинных «врагов». При этом эмоциональная функция языка доминирует над логической.1 Если учесть, что русская культура носит более аффективный характер по сравнению с западноевропейскими, которым принято приписывать больший рационализм, то обращение к эмоциональной составляющей психики адресатов становится еще более актуальным. Характеризуя речь Вышинского, можно сказать, что здесь используется один из главных риторических приемов – антитеза. По Р. Барту, антитеза создает образ неизбывного, вечного противостояния, образ непримиримой вражды. [Барт: 1994]. И реализуется антитеза здесь за счет поляризации характеристик – крайне негативных смыслов, приписываемых обвиняемым, и в высшей степени позитивных смыслов, носителями которых являются «советские люди». Рассмотрим с этой точки зрения номинации, которыми обозначаются подсудимые, – я привожу их не только для того, чтобы показать, какими именно средствами пользовался обвинитель, но и для того, чтобы проследить их долгую жизнь в советском публичном дискурсе спустя много лет после смерти Сталина. 1. Банда людей. 2. Преступники и убийцы. 3. Презренные убийцы. 4. Подлые и наглые враги советской земли. 5. Презренная, ничтожная, бессильная кучка людей. 6. Презренная, ничтожная кучка авантюристов. 7. Эти взбесившиеся псы капитализма. 8. Лгуны и шуты. 9. Ничтожные пигмеи. 10. Моськи и шавки, взъярившиеся на слона. 11. Организаторы тайных убийств. 12. Патентованные убийцы. 13. Изменники. 14. Предатели. 15 Патентованные и прожженные обманщики. 16. Злодеи. 17. Притворщик в ослиной шкуре. 18. Преступная шайка (дважды). 19. Ленинградская зиновьевская банда. 20. Авантюристы. 21. Преступники опасные, закоренелые, беспощадные к нашему народу. 22. Взбесившиеся собаки. Отмечу здесь эффект 25 кадра, когда повторяющиеся смыслы-сигналы посылаются адресату с такой частотой, что он уже не воспринимает общего смысла и не замечает повторов, но сообщаемое отпечатывается в подсознании. Как здесь происходит внушение соответствующих смыслов? Двадцать четыре номинации реализуют только 4 смысла – убийцы, обманщики, предатели, преступники. Смысл убийца поддерживается другими однокоренными словами – убить, убийство, число которых в тексте превышает цифру 60. Смысл убить поддерживается эксплуатацией понятия, обозначенного в тексте словом террор. Это слово употреблено около 80 раз. В свою очередь, тема обманщики поддерживается словами лицемерие, двурушничество, коварство, маскировка и т.п . Средством, усиливающим инкорпорирование названных смыслов в психические структуры адресата, является прием, который бы я назвала «нанизыванием отрицательных смыслов» – под ним я понимаю близкое расположение в тексте слов, выражающих негативные характеристики обвиняемых. Так, если враг, то слово сопровождается эпитетами коварный, наглый, подлый, если преступление, то оно злодейское, чудовищное, коварное, грязное, кошмарное, тягчайшее. Мы видим постоянную интенсификацию признаков – создается впечатление, что любое действие в это время может иметь только высочайшую степень интенсивности, ничего простого, обычного не происходит. И еще один прием тоталитарной риторики, отмечаемой и В. Клемперером для текстов фашизма. Он назвал это дегуманизацией [Клемперер: 1998], но я бы предпочла говорить об эффекте «расчеловечивания». В противоположность блоковскому желанию «все сущее вочеловечить» здесь наблюдается обратная тенденция: вывести обвиняемых из сонма людей, придать им нечеловеческий статус: моськи и шавки, преступники, потерявшие человеческий облик, взбесившиеся псы капитализма, бешеные собаки, самые разложившиеся элементы. Нечеловеческий облик обвиняемых создается и приписываемым им животным состоянием: звериная злоба и ненависть, животный страх. Таким приемом

                                                                                                                     

1 Ср. стихотворение современного автора: Сахаровы повернутые и солженицыны чокнутые, Ельцины перевернутые будут навеки прокляты. Каждый по-своему Каин, каждый нутром порочен, Жаль, что товарищ Сталин был милосердным очень. (А. Харчиков. Правда стоит за Сталина). 99  


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 (использование неодушевленного существительного «элементы», метафорой, низводящей подсудимых до уровня животных) можно привить сознание того, что перед судом уже не люди, и потому сострадание к ним невозможно. Продемонстрированные выше приемы оживают сегодня в текстах, издаваемых и тиражируемых публично: Не очисти Вождь страну перед войной от иуд и врагов народа – СССР вряд ли устоял бы в 1941 году. Не будь этих 10 Сталинских ударов – не было бы и Великой Победы. Но самый главный, жизненно необходимый удар был нанесен по "детям Арбата" – а вернее сказать, выродкам партноменклатуры, зажравшимся и развращенным отпрыскам "ленинской гвардии", готовым продать Родину за жвачку, джинсы и кока-колу, как это случилось в проклятую "Перестройку". Не обезвредь их Сталин в 1937-м, не выбей он зубы этим щенкам-шакалам, ненавидящим Советскую власть, – "выродки Арбата" угробили бы СССР на полвека раньше! (А. Север). Обратим внимание на реализацию смыслов ‘предатель’ (иуды), ‘враг народа’, на нанизывание отрицательных смыслов в рамках словосочетания и предложения (выродкам партноменклатуры, зажравшимся и развращенным отпрыскам "ленинской гвардии", готовым продать Родину за жвачку, джинсы и кока-колу), и даже на эффект расчеловечивания, дегуманизации: щенки-шакалы И последний прием: поляризация характеристик, создающая антитезу, о которой шла речь выше. Нужно сказать, что одним из самых частых слов, не уступающих по частоте слову террор, является в тексте Вышинского слово наш, круг сочетаемости которого тем не менее ограничен: только: наша родная партия, наш народ, наш ЦК, наша советская (великая) страна, наше (советское) правительство, наш враг, наше великое дело, наш советский режим. Эффектом столь частого употребления этого слова может стать создание чувства сопричастности народа официальным структурам и осознание подсудимых, покушавшихся якобы на государственных деятелей, «своим», общим врагом. При характеристике своей страны, своих вождей используются выражения, ставшие клише и построенные по принципу создания идиллической картины действительности с привлечением средств, интенсифицирующих называемый признак: цветет наша страна, колосятся золотым хлебом колхозы, несокрушима как гранит наша Советская армия, счастливая и радостная жизнь, несокрушимое единство и сплочение народных масс. Суть подобного приема прозрачна: преступление, оттененное высочайшими достоинствами тех, против кого оно направлено, должно представляться еще более ужасным. С другой стороны, мы имеем здесь реализацию еще одной коммуникативной цели: утверждение права одной группы уничтожить другую, поскольку ей принадлежит контрольный пакет акций на все добродетели. В современных текстах высочайшей позитивной ценностью, над которой совершается глумление, выступает Победа (апелляция к роли Сталина в Великой Отечественной войне), которая защищается теми, кто называет себя патриотами и кто полагает, что «врагов» нужно уничтожать. Эмоциональность и экпрессивность советского письма еще несколько лет назад вызывала недоумение с позиций речевых практик постсталинского периода: «Презренная, ничтожная кучка авантюристов пыталась грязными ногами вытоптать лучшие благоухающие цветы в нашем саду». Но для периода 37-го года этому можно было найти объяснение. Р. Барт, характеризуя письмо французской революции, писал следующее: «Истина настолько пропиталась заплаченной за нее кровью, что для ее выражения могли подойти лишь помпезные средства театрального преувеличения ... Революционное письмо устрашало и давало гражданское благословение на кровь» [Барт: 1983]. Риторика последующих десятилетий теряла понемногу свою напыщенность и помпезность, ибо уже не требовалось освящать кровь, но по-прежнему требовалось оправдание права преследовать все то, что, по мнению властей, не являлось своим. И вот сегодня появляются тексты, не менее помпезные, вновь взывающие к «священной крови»: Каждый, кто симпатизирует либералам, "пуси рат", Западу – принадлежит сатане. Это армия ада. Мы, свободные люди всех народов мира, низвергнем их туда, откуда они пришли. 15 сентября бесовские отродья выползут на наши улицы. Евразийцы выйдут с крестами, кинжалами и серебряными пулями, чтобы остановить ад... [Призыв Евразийского союза: Электр. ресурс]. Что же обусловливает сходство приемов в текстах, отстоящих друг от друга на десятилетия? Чтобы быть воспринятым, политический текст должен опираться на уже существующие схемы сознания – мы будем говорить об архетипах. Общекультурным архетипом, реализуемым практически всеми политическими режимами, является архетип Тени (К. Юнг), то есть при реализации в политических текстах – образ врага государства. Каждый политический режим назначает своего персонажа на роль врага. Советские политические тексты в течение очень долгого времени реализовывали этот архетип, заполняя соответствующую форму образом Запада. Долгое время страна жила согласно концептуальной метафоре мир – фронт борьбы между социализмом и капитализмом, где капитализм воплощался в образе Запада. Поэтому так трудно «назначить» на образ врага другой персонаж, например, исламский фундаментализм. Заполнение архетипа Тени разными персонажами, в сущности, и отличает один политический режим от другого. Опасность эксплуатации постоянного образа, наполняющего архетип Тени, заключается в том, что выйти за пределы этого архетипа поглощенное им сознание (бессознательная часть психики) уже не может. Поэтому даже в текстах якобы «религиозного» характера врагом объявляется Запад. Период горбачевской перестройки («проклятой» – по выражению А. Севера), провозглашенная «деидеологизация» отняли у многих средства говорения и мышления о действительности. «Улица корчится 100


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 безъязыкая», и эта улица не могла простить отнятие привычного языка, порождающего дискурс, в основе которого метафора неизбывного противостояния. Если миром правит метафора борьбы, то те, кто говорят по ее сценарию, практически произносят один и тот же текст, независимо от лагеря, к которому себя причисляют. Приведу пример еще одного письма интеллигенции, призывающего к крови, на этот раз написанное в 1993 году: «И "ведьмы", а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грязно оскорбляя народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать... Что тут говорить? Хватит говорить... Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?» Кому принадлежат эти слова? Здесь и эпитеты ядовитые, грязные, использовавшиеся в дискурсе власти СССР против тех, в ком она видела своих врагов, и оборотни – слово, столь знакомое по шпионским скандалам в СССР, цель которого – расчеловечить «противника», и наглея, и народ в качестве тотема и многое другое, знакомое по процессам, берущим истоки в далеких 30-х годах. А под письмом – подписи людей, глубоко уважаемых в обществе в качестве тех, кто противился торжеству репрессивной системы (Письмо 42-х: 1993) Автор не хотел бы называть фамилии известнейших русских интеллигентов, как ему кажется, потерявших в этот момент «чувство стиля» или не обретших его, – это случилось в октябре 1993 г., когда политическая борьба едва не переросла в гражданскую войну. Интересно, что и в этот момент понадобился «погромный жанр» – письмо интеллигенции в поддержку власти; интеллигенции, которая продолжала говорить в терминах военного противостояния. Так что следствием действия всей риторической системы советского периода, берущей истоки в эпохе сталинизма, стала весьма страшная вещь: потеря способности к «своему» слову в результате «лингвистического терроризма» прошлой эпохи. Возможно, поэтому сегодня такой популярностью пользуются книги, подобные опусу А. Севера «Сталин против выродков Арбата». Какие знакомые слова! Как легко их произносить, когда хочешь вынести оценку, не задумываясь над ее основаниями. И как легко это делать тем, кто не утруждает себя мыслью вне привычных стереотипов. Заключение. В предисловии к цитированной книге А. Севера 37-й год назван «очистительным». Если общество, власть действительно не хотят подобного очищения, они должны прибегнуть, как это фантастически ни звучит, к внедрению «политкорректности» в общение политических оппонентов – составлению списка обвинений сталинского периода и их запрету в публичном употреблении. А это значит, что ни «подлые козни», ни «сахаровы повернутые и солженицыны чокнутые» (А. Харчиков), ни «вредители... на содержании западных спецслужб» (А. Север) не имеют права на существование в публичных речевых практиках. Возможно, кто-то назовет это «цензурой», но это будет цензура против ненависти – чуть ли не доминирующего чувства современного мира. Пофантазирую: лишенные экспрессивных средств выражения, представители языкового коллектива, описывая отношение к мыслящим «инако», попытаются искать иные средства вербального мышления – логического и логичного(!). Библиография Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М.:Радуга, 1983. С. 306–349. Барт Р. S/Z. М.: Ад Маргинем Пресс, 1994. 303 с. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Вышинский А.Я Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. М.: Сов. законодательство, 1936. 64 с. Кассирер Эрнст. Техника политических мифов // Октябрь. 1993. №7. С. 143–163. Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М.: Прогресс-Традиция, 1998. 384 с. Кривицкий Вальтер. Я был агентом Сталина. М. : «Терра-Terra», 1991. 365 с. Лассан Э. Дискурс власти и инакомыслия в СССР: когнитивно-риторический анализ. Монография. – Изд. Вильнюсского ун-та, 1995. 232 с. Письмо сорока двух // «Известия» 5 октября 1993 год. Призыв Евразийского союза. Электронный ресурс: http://www.rosbalt.ru/moscow/2012/09/15/1034693.html. Прилепин З., Леонов Л. «Игра его была огромна» «Новый Мир» 2009, № 7. С. 55–103. Север А. Сталин против "выродков Арбата". 10 сталинских ударов по "пятой колонне". Издательство: Яуза-Пресс, 2010. 479 с. Харчиков А. Правда стоит за Сталина. Неофициальный сайт Александра Харчикова. Электронный ресурс: http://harchikov.com/home/28-stalinskie-represii

101


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Воздействующий потенциал английской колоронимики в Интернет-дискурсе новостей Лукьянец Галина Геннадьевна Киевский национальный лингвистический университет, Украина 03150 г. Киев, ул. Красноармейская 73 аспирант E-mail: galyalukyanets@gmail.com Аннотация. В статье изложены результаты лингвориторического анализа английской колоронимики с учетом ее влияния на читателей в аспекте способов воздействия, включающих этос, логос и пафос. Установлено, что этос как философское и морально-нравственное начало речи определяет использование устоявшихся колоронимических словосочетаний для создания образов событий; логос подчиняет употребление колоронимов как средства аргументации; пафос состоит в использовании исследуемых единиц для воздействия на эмоции читателя. Ключевые слова: риторический анализ, этос, логос, пафос, колороним, Интернет-дискурс новостей. УДК 811.111 Persuasive potential of English colour terms in Internet news discourse Galina G. Lukianets Kiev National Linguistic University, Ukraine 03150 Kiev, Chervonoarmiyska Str., 73 Post-graduate student E-mail: galyalukyanets@gmail.com Abstract. The article deals with the rhetorical analysis of English colour terms with respect to their impact on readers, taking into account the lines of persuasive appeal, which include ethos, logos and pathos. It is found that ethos as philosophical and moral speech foundation determines the use of set-phrases with colour terms to create an image of events; logos subordinates colour terms as argumantative means; pathos provides for the use of the units under study as a means of emotional appeal. Keywords: rhetorical analysis, ethos, logos, pathos, colour terms, Internet News Discourse UDС 811.111 Введение. Колоронимы как лексические единицы, денотативным значением которых является характеристика цвета [Ковальська: 2001, 5], широко используются в Интернет-дискурсе новостей для передачи информационно и эмоционально значащего жизненного опыта человека, авторского виденья событий [Crystal: 2011, 237], а также для влияния на читательскую аудиторию. Под Интернет-дискурсом новостей мы понимаем совокупность текстов информационных сообщений, т.е. текстовых и мультимодальных материалов, группируемых на основе содержательной специфики в тематические секции, напр., политика, технология, искусство и др. [Воротникова: 2005, 42]. Этот тип дискурса создается и распространяется с помощью Интернета как канала коммуникации и освещает актуальные события жизни общества. Интернет-дискурс новостей состоит из сжатых информативных текстов о событиях [Dijk: 2007, 34], подробностей и комментариев к происшедшему, представленных языковыми средствами. Изучение номинативных единиц, употребляемых в текстах Интернет-новостей, и колоронимов в частности, позволяет установить их воздействующий потенциал, т.е. возможность их влияния на понимание событий, описываемых текстами Интернет-новостей. Материалы и методы. Исследование воздействующего потенциала колоронимов в англоязычных текстах Интернет-новостей проводим с помощью методики риторического анализа, предполагающей рассмотрение функций колоронимов в Интернет-новостях с учетом риторической модели построения текстов, совмещенной со способами влияния. Риторическая модель текстопостроения состоит из пяти этапов: инвенции, связанной с выбором темы сообщения; диспозиции, направленной на расположение номинативных и структурных элементов текста; элокуции, т.е. отбора языковых средств для экспликации содержания, а также мемориа – запоминания, и акцио – воспроизведения сообщения [Encyclopedia: 2006, 410; Vorozhbitova: 2010, 185; см. также: Ворожбитова: 2014]. Два последних этапа слились в единую – перформативную – стадию презентации текстов вследствие интенсивного развития технических средств коммуникации, благодаря чему исчезла необходимость запоминать материал [Потапенко: 2012, 134]. При создании текстов Интернет-новостей выбор темы сообщения на этапе инвенции определяет особенности употребления колоронимов, отбираемых на стадии элокуции. Этап инвенции связан с формированием авторского замысла и не имеет языковой репрезентации, но он значим для выбора 102


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 языковых средств, воплощающих мысли, т.е. элокуции. Поэтому колоронимы в Интернет-дискурсе новостей рассматриваем как инвентивно-элокутивные средства воздействия на читателя. Обсуждение. Колоронимика англоязычного Интернет-дискурса представлена целой системой обозначений цвета: единицами прямой номинации, т.е. базовыми названиями цветов, напр., white «белый», black «черный», blue «синий»; образными обозначениями цвета с помощью производных колоронимов, напр., bright yellow «ярко-желтый», cherry red «вишнево-красный»; словосочетаниями с названиями цветов, напр., shades of blue «оттенки синего», orange tint «оранжевый тон»; устоявшимися выражениями и фразеологизмами, напр., white elephant «бессмысленный подарок». В составе свободных словосочетаний базовые, напр., blue sky «синее небо», и производные колоронимы, напр., stormy blue sea «темно-синее штормовое море», представляют цветовые характеристики объектов действительности, а поэтому используются в Интернет-новостях, посвященных описанию явлений окружающего мира. В устоявшихся словосочетаниях, представленных именами собственными, напр., Red Cross «Красный Крест», и фразеологизмами, напр., black and white «хороший или плохой», колоронимы теряют функцию обозначения цветовых характеристик окружающей среды, т.е. служат вспомогательным элементом. Фразеологизмы с колоронимами называют явления и абстрактные понятия, не имеющие прямой связи с цветом, в текстах Интернет-новостей о социальных явлениях и политических событиях, оценивая их в двух ракурсах: позитивном, напр., white lie «невинная ложь», или негативном, напр., blueeyed boy «любимчик, фаворит». Фразеологизмы-колоронимы также характеризируют в Интернетдискурсе новостей действия участников событий, напр., see red «быть в ярости», или реакцию общества на происшедшее, напр., have the blues «грустить». Использование в текстах Интернет-новостей колоронимических свободных или устоявшихся словосочетаний зависит от интенции автора оказать влияние на восприятие читателем информации и подчиняется трем риторическим способам воздействия: этосу, связанному с саморепрезентацией автора и установлением контакта с аудиторией; логосу, представляющему последовательность изложения мыслей; пафосу, т.е. эмоциональному влиянию на аудиторию [Leith: 2012, 47]. Этос как морально-нравственное начало речи, определяющее саморепрезентацию автора, предполагает употребление названий цветов для отражения того, как журналист воспринимает описываемые события, т.е. главным становится не столько имидж адресанта, сколько создание в сознании аудитории образа события, пропущенного через призму философских и морально-этических взглядов журналиста. В Интернет-новостях этос направлен на создание образа события с помощью колоронимических свободных или устоявшихся словосочетаний., напр., Ferrell is black, and Kerrick is white (Daily News, 17.09.3013). В приведенном примере колоронимы black и white, с одной стороны, указывают на принадлежность общественных деятелей, обозначенных именами собственными Ferrell и Kerrick, к разным расам: афро-американской и европейской, а с другой, характеризируют их как плохих и хороших, что обусловлено пониманием черного цвета как символа зла, а белого – как добра. Апеллируя к принятым в обществе ценностям и понятиям, журналист, как авторитетный источник информации, эксплицирует свое отношение к описанным событиям, оценивая происшедшее и влияя на его восприятие читателем. Свободные словосочетания с производными колоронимами, напр., rich green fibre «ярко-зеленая ткань», передают субъективные характеристики и оценивают описанные объекты с целью представления авторского видения действительности и воздействия на восприятие событий читателями, напр., his upcoming record, featuring the rapper against a cloudy blue sky (Daily News 20.08.2013). В приведенном примере cloudy blue sky характеризует цвет неба с целью привлечения внимания адресата к аутентичному звучанию музыки блюз, такой же естественной, по мнению автора, как и цвет неба. Устоявшиеся словосочетания с базовыми и производными колоронимами, напр., green belt «зеленые насаждения вокруг города», обозначают абстрактные понятия, напр., red card «запрет», или социальные и культурные нормы, напр., golden handshake «пакет социального страхования при выходе на пенсию». Так, в следующем примере устоявшееся словосочетание the golden opportunity «хороший шанс» позитивно оценивает событие, создающее новые возможности для радио WFAN после его отделения от бывшего бейсбольного партнера, и наряду с другими фактами (названиями цифр и дат) создает в сознании читателей четкий образ важного события в мире спорта: The golden opportunity came about this week when WFAN divorced its long-time baseball partner in order start a 10-year relationship with the Yankees that will cost CBS, which owns WFAN, anywhere from $15 million to $20 million per year (Daily News, 11.09.3013). Логос, в рамках которого оформилась теория аргументации, подчиняет употребление колоронимов как средства «логической апелляции» (logical appeal) [Wardy: 1991, 64], т.е. предполагает использование названий цветов для аргументирования заявленного в статье тезиса. Номинация в Интернет-новостях естественного цвета объектов действительности, напр., green grass «зеленая трава», где green обозначает природный цвет травы, выполняет роль доказательств выдвигаемого положения, т.е. аргументов, напр., The concrete jungle’s color palette rarely goes beyond brownstone brick and muddy grey – but New York turns over a new leaf in autumn. Cross the Hudson or traverse the boroughs for trees ablaze in red, orange and yellow 103


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 hues (Daily News, 13.09.3013). В приведенном аргументативном блоке тезис об атипичности цвета окружающей среды в Нью-Йорке (concrete jungle’s color palette rarely goes beyond brownstone brick and muddy grey) доказывается описанием цвета листвы в парке возле речки Гудзон с помощью колоронимов red, orange и yellow, воссоздающих красоту природы и служащих аргументами в пользу авторского тезиса. В соответствии со своим намерением повлиять на аудиторию журналист предлагает читателю аргумент, указывающий на цвет с помощью имен нарицательных colour palette, colours, hues, а затем в поддержку предложенной идеи обращается к аргументам–колоронимам, напр., At Jasper Conran's show, models wore multi-coloured print dresses, <…> all in yellow, green, blue and pink (Daily News, 17.09.3013). Приведенные примеры свидетельствуют, что автор апеллирует не к эмоциональному состоянию читателя, а к мышлению с помощью названий базовых и эмоционально нейтральных цветов: yellow, green, blue и pink. Пафос как способ эмоционального влияния на аудиторию проявляется в апелляции в Интернетновостях к чувствам и эмоциям читателей с помощью базовых и производных колоронимов. Намерение автора повлиять на восприятие и оценку адресатом описанных в статье событий обуславливает употребление колоронимической оценочной лексики, позволяющей характеризировать ситуации и их участников как положительно, напр., shiny green eyes «яркие, светящиеся голубые глаза», так и отрицательно, напр., dearth-coloured ground «окрашенная смертью земля». Так, колоронимы rich brick red «насыщенный кирпичный цвет», cobalt «цвета кобальта», lime green «лаймовый-зеленый», romantic powdery pink «романтический розовый цвет пудры», определяемые прилагательными rich и romantic, формируют у читателя позитивные чувства в высказывании Using rich brick red to cobalt, lime green and romantic powdery pink, Kate Middleton favorite Jenny Packham flooded the runway with her glimmertastic collection of red-carpet dresses (Daily News, 11.09.2013). Пафос также подчиняет употребление фразеологизмов-колоронимов, эмоционально окрашенных по своей природе [Ковальська: 2001, 8]. Так, идиома born to the purple «рожден в королевской семье» называет уважаемого человека высшего общественного сословия, привлекая внимание к его благородному происхождению. Поэтому колористический фразеологизм born to the purple называет нового наследника престола в примере The baby born to the purple now has name. Meet His Royal Highness Prince George Alexander Louis of Cambridge!. В новостных текстах Интернет-дискурса задействованы все три способа влияния на читателя, но в зависимости от тематики статей доминирует один из них. В сообщениях, посвященных политике и экономике, превалирует этос, т.е. создается образ общественных деятелей, стран или событий. В текстах новостей об окружающей среде, технологиях и здоровье доминирует логос, подчиняющий использование колоронимов для аргументации авторских тезисов. В сообщениях о культуре, искусстве и спорте чаще наблюдается апелляция к пафосу, т.е. к эмоциям и чувствам читателей. Рассмотрим более детально особенности использования колоронимики английского языка в статьях о политике, которые влияют на аудиторию через обращение к этосу при создании образов политических партий, их руководителей и событий, напр., Assad gives a green light to continue killing his people conventionally (Daily News, 11.09.3013); к логосу как средству аргументации авторской позиции через характеристику объектов, напр., coal black flag «угольно черный флаг», или описание внешности людей, напр., blue-eyed lady «голубоглазая леди»; а также к пафосу для создания эмоционального фона событий, напр., albuminous like the white of an eye or an egg «белый, как белок глаза или яйца». В англоязычном политическом Интернет-дискурсе новостей доминирующим способом влияния на читателей является этос, связанный с созданием образа политических событий через призму авторского видения происшедшего. Как риторическое средство влияния на аудиторию этос использован в 171 из 300 примеров употребления колоронимов в политических новостях (65 %), что проявляется в употреблении названий цветов в составе устоявшихся словосочетаний, называющих политические организации, напр., White House «Белый Дом», и абстрактные понятия, напр., white flag «белый флаг». Названия политических организаций, имеющие в своем составе колоронимы, помогают автору создать нужный образ события при помощи апелляции к надежным источникам информации, напр., Greenpeace «организация по защите окружающей среды», а также через привлечение внимания адресата к деятельности авторитетных политических структур, напр., White House «Белый Дом». Так, в начало следующего заголовка автор выдвигает название организации Гринпис с целью формирования отношения к бумаге, используемой в офисах: Greenpeace: Print green on to go (The Chief 22.05.2012). При этом журналист употребляет колороним green дважды: первый раз в составе названия организации, а второй – для номинации рекомендуемого действия print green, т.е. печатать экономно, акцентируя значимость выдвигаемого предложения для охраны окружающей среды. Колоронимические названия абстрактных понятий представлены в политическом Интернет-дискурсе новостей устоявшимися словосочетаниями, в которых колоронимы не имеют собственного денотативного значения, напр., green light «зеленый свет, разрешение действовать». Автор раскрывает свое видение политических явлений и событий, а также передает отношение к ним общества колоронимическими словосочетаниями, описывающими негативные социальные явления, напр., red tape «бюрократия»; социальные и государственные нормы, напр., greenback «государственный тендер на 104


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 закупки оружия в США», blue law «законы о моральных проблемах», white flag «белый флаг», напр., Even after they caught the 11th-grader red-handed, the investigators faulted Teitel for mishandling the aftermath (Daily News, 30.08.2013). В приведенном примере фразеологизм caught red-handed «пойманный на месте преступления» с колоронимом red привлекает внимание читателя к поведению школьника, уличенного в обмане, что привело к серьезным политическим последствиям происшедшего, проявившимся в предложении оппозиции принять закон об административной ответственности учащихся за списывание. Апелляция к логосу, выявленная в политических Интернет-новостях в 84 случаях из 300 проанализированных фрагментов статей (28%), обосновывает предложенные идеи и реализуется базовыми и производными колоронимами в роли аргументов. В этом случае колоронимы представляют цветовые характеристики объектов, напр., blue flag «синий флаг», и описывают внешность людей, напр., red-faced man «человек с красным лицом». Колоронимы привлекают внимание читателя к важным для понимания событий референтам, тем самым облегчая осознание читателем сути происшедшего, напр., At his Chinatown postelection event, volunteers sported orange T-shirts reading “John Liu for Mayor” as red, white and blue balloons filled the Grand Harmony Restaurant (Daily News, 10.09.2013). В приведенном предложении колоронимы orange, red, white и blue описывают детали встречи мэра с гражданами после предвыборной кампании, позволяя читателю «увидеть» происшедшее глазами автора, создавая целостный образ политического собрания избирателей и мэра города, что подтверждает значимость события, о котором пишет автор. Апелляция к пафосу как риторическому способу воздействия на эмоции читателя представлена в 45 примерах из 300 проанализированных фрагментов политических статей (15 %) базовыми и производными колоронимами, описывающими эмоциональное состояние участников событий, напр., standing as white as ghost «белый как привидение», и их реакцию на происшедшее, напр., turning red «смущаясь». В следующем примере фразеологизм green with envy с колоронимом green обозначает чувства восхищения и зависти, охватившие присутствовавших на открытии галереи при виде красивого, но очень дорогого платья Кейт Миддлтон: On Tuesday, Kate Middleton attended the opening of the London Natural History Museum’s new Treasures Gallery in a $2,200 Mulberry dress and wavy new ’do that surely made every one green with envy (Daily News, 28.12.2013). В политических Интернет-статьях словосочетания с колоронимами также служат средством эмоциональной оценки событий, явлений и объектов, напр., A controversial death-colored coloring book featuring scenes from terrifying horror movies has been pulled from sale (Daily News, 02.07.2013). В приведенном примере раскраска для детей сравнивается с цветом смерти (death-colored), поскольку книга иллюстрирована сценами из фильмов ужасов (scenes from terrifying horror movies). Колороним death-colored отражает эмоции страха и ужаса, охватывающие людей при виде издания, т.е. оценивает его негативно, что служит дополнительным аргументом в пользу его изъятия из продажи. Заключение. Воздействующий потенциал колоронимических свободных и устоявшихся словосочетаний, употребляемых в англоязычном Интернет-дискурсе новостей, проявляет определенную зависимость от тематики текстов, что обусловливает различную роль этоса, логоса и пафоса как риторических категорий. В политических Интернет-новостях колоронимы в большинстве случаев обращены к этосу как морально-нравственному началу, определяющему авторское видение событий и влияющему на создание его образа. Аргументы к логосу и пафосу менее распространены в политических Интернет-новостях, но также значимы для воздействия на читателя. Дальнейшее исследование будет направлено на изучение суггестивного потенциала колоронимов в Интернет-новостях о культуре и искусстве. Библиография Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: монография / А.А. Ворожбитова. 2-е изд., испр. и доп. М.: ФЛИНТА: Наука, 2014. 376 с. Воротникова Ю. С. Реализация новостного дискурса в электронных англоязычных СМИ: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. СПб., 2005. 192 с. Ковальська І. В. Колористика як перекладознавча проблема: Автореф. дис. … канд. філол. наук. К., 2001. 19 с. Потапенко С. І. Когнітивна риторика ефекту: в пошуках методу (на матеріалі інавгураційних звернень американських президентів Дж. Ф. Кеннеді і Дж. В. Буша) // Вісник Київського національного лінгвістичного університету. Серія Філологія. 2012. Т. 15, № 2. С. 131–140. Crystal D. Language and the Internet. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. 272 p. Dijk T.A. van. The study of discourse: An introduction // Dijk T. A. van. Discourse Studies. Vol. 3. L.: Sage, 2007. P. 19–47. Encyclopedia of Rhetoric / ed. Th. O. Sloane. Oxford: Oxford University Press, 2006. 837 p. Leith S. You Talkin’ to me? Rhetoric from Aristotle to Obama. L.: Profile Books, 2012. – 296 p. Vorozhbitova A.A. Lingual rhetoric paradigm as integrative research prism in philological science // European researcher. 2010. № 2. С. 183–190. Wardy R. Mighty Is the Truth and It Shall Prevail? // Essays on Aristotle's Rhetoric. Berkley: University of California Press, 1996. P. 64–72. 105


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Скажи мне, кто твой враг, и я скажу тебе, кто ты: враг/priešas в картине мира русских и литовцев (на материале пословиц о дружбе) Макарова Виктория Владимировна Вильнюсский университет, Литва LT-01513, Vilnius, Universiteto g. 5 кандидат гуманитарных наук, доцент E-mail: makarovavv@gmail.com Аннотация. В статье представлены результаты исследования русских и литовских пословиц о дружбе, в которых содержатся суждения о феномене не только дружбы, но и вражды. Предметом анализа являлись пословицы, в которых вербализована в соответствующих лексемах идея врага (враг, недруг и проч.). Сравнение русской и литовской культур сквозь призму содержательного наполнения понятия «враг» позволило выявить в картинах мира русских и литовцев как сходные, так и отличительные черты. Ключевые слова: враг, priešas, ключевое слово, картина мира, пословица. УДК 81 Tell Me, Who Is Your Enemy, and I Will Tell You Who You Are: Enemy in Russian and Lithuanian worldviews (A case study of Russian and Lithuanian proverbs on friendship) Makarova Viktorija Vladimirovna Vilnius University, Vilnius LT-01513, Vilnius, Universiteto Str. 5 Dr., Associate Professor E-mail: makarovavv@gmail.com Abstract. The article focuses on the research into Russian and Lithuanian proverbs on friendship which contain judgments of the phenomena of friendship and hostility. The proverbs verbalizing the concept of the enemy by particular lexemes – enemy, foe, and so on (Rus. враг, недруг) – are the object of the analysis in the article. The comparison of Russian and Lithuanian cultures through the prism of the content of the enemy concept allows todetect both similar and different features of Russian and Lithuanian worldviews. Keywords: enemy, враг, priešas, keyword, worldview, proverb. UDC 81 Введение. Одним из ключевых слов русской культуры является слово враг. Оно используется в названиях сериалов и фильмов («Смерть шпионам. Скрытый враг», «Близкий враг»), звучит в песнях и крылатых выражениях («Враги сожгли родную хату», «Враг навсегда остается врагом»). Для литовской культуры слово priešas (рус. ‘враг’) также значимо. Во-первых, тема вражды осмысливается в литовском песенном дискурсе: „Mylėk savo priešą“ (рус. ‘люби своего врага’), „Nematomas priešas“ (рус. ‘невидимый враг’). Во-вторых, литовское слово priešas характеризуется высокой частотностью, оно в 56 раз чаще востребовано говорящими на литовском языке, нежели субъектами русского дискурса [Макарова: 2013]. На русском языке работы, посвященные исследованию темы вражды в различных аспектах, появляются регулярно [Фатеев: 1999, Лунцова: 2007, Амиров: 2009, Хоруженко: 2010, Похаленков: 2011], организуются конференции и круглые столы по соответствующей тематике (Университет Париж-Запад, Нантер, 24–25.11.2011, конференция «Взглянуть в лицо врагу: Образ врага в культуре XIX–XX века»; 23.11.2012 круглый стол ВЦИОМ «Образ врага в стратегиях и практиках политической борьбы: политические дивиденды и социальные риски»). В литовской науке аналогичные исследования практически не ведутся. С интересующей нас темой перекликается лишь монография [Anglickienė: 2006], посвященная образу инородцев в литовском фольклоре. Автор данной статьи написал две статьи, частично посвященные исследованию понятия «враг» в картине мира литовского народа [Makarova: 2013, Макарова: 2013]. Данная статья написана на материале доклада, представленного на конференции “Linguistic, Pedagogical and Intercultural Challenges in Tertiary Education” (7–9.11.2013, Вильнюсский университет). Материалы и методы. Исследование направляла идея о том, что посредством изучения содержательного наполнения языковых знаков «можно проникать в концептосферу народа, можно выяснять, что было важно для … народа, а что оставалось вне поля его зрения» [Попова, Стернин: 2007]. Для сравнения русской и литовской культур сквозь призму содержательного наполнения понятия «враг» мы решили проанализировать пословицы – ценный источник культурологической информации, запечатленный в консервативном жанре. В круг наших интересов попали 245 русских и 258 литовских пословиц, подобных таким: Бойся друга, как врага. Neskolink draugui – priešą įsigysi (‚Не давай взаймы другу – наживешь 106


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 врага‘). Источниками послужили сетевые ресурсы (http://www.wisdoms.ru/ poslovizi_i_pogovorki/ ru/38_1.html; http://www.patarles.lt/ lietuviskos-patarles/ patarles-apie-draugus/). Для анализа были отобраны только те пословицы, в которых идея вражды вербализована, т.е. в которых употребляются родственные и синонимичные лексемам враг и priešas слова, а именно: недруг, неприятель, противник и др. В итоге для анализа были отобраны 21 русская пословица и 25 литовских пословиц. Обсуждение. Сопоставление результатов анализа содержательного наполнения понятия «враг» позволило выявить в картинах мира русских и литовцев 5 различий и 4 «совпадения» (слово «совпадения» дано в кавычках, т.к. при ближайшем рассмотрении оказывается, что совпадающие смыслы также в чемто разнятся). Обнаруженные различия между анализируемыми русскими и литовскими пословицами заключаются в том, что в русских пословицах: 1) наблюдается бескомпромиссное деление между своими и чужими; 2) субъект дискурса выражает равнодушие к несчастьям врага, низводит его до уровня неодушевленного объекта; в литовских пословицах: 3) субъект дискурса рисует такие ситуации, в которых предпочтительнее иметь контакты с врагом, нежели с другом; 4) ряд пословиц содержит информацию о том, по каким признакам можно распознать врага; 5) одна из проанализированных пословиц свидетельствует о возможности конструктивно воздействовать на поведение врага. Сходства между проанализированными русскими и литовскими пословицами заключаются в следующем. Как русские, так и литовские пословицы: 1) предписывают уважительно относиться к своим врагам; 2) содержат предупреждение о том, что с врагом нужно быть начеку; 3) описывают такие ситуации, когда «друг оказался вдруг» врагом; 4) дают получателю текста информацию о том, в каких сущностных моментах отличается поведение врага от поведения друга. Ниже мы детальнее останавливаемся на каждом из приведенных выше тезисов, приводя примеры пословиц, которые позволили нам прийти к изложенным выше выводам, и возникающие в связи с ними соображения. Итак, первое различие заключается в том, что в русских пословицах мир четко делится на своих и чужих, например: Либо друг, либо недруг. Скажись другом либо недругом. А. Вежбицкая в своих исследованиях русского мировидения такую категоричность в самосознании русских определяет следующим образом: «Абсолютизация моральных измерений человеческой жизни, акцент на борьбе добра и зла (и в других и в себе), любовь к крайним и категоричным моральным суждениям» [Вежбицкая 1996]. В лингвориторической парадигме речь идет о глобальной антитезе «мы (наши, советские люди) – враги» [Ворожбитова: 2000, 203–208], организующей универсум советского официального дискурса в ситуации военного противостояния [Ворожбитова, Хачецукова: 2007; Ворожбитова, Протуренко: 2009; Протуренко, Ворожбитова: 2012]; большевистский дискурс базируется на универсальной оппозиции «свой – чужой» [Кегеян, Ворожбитова: 2011]. Категоричность русского характера проявляется и во втором отличии, обнаруженном нами в результате анализа: субъект дискурса демонстрирует равнодушие к бедам своих неприятелей – В недруге стрела, что во пне, а в друге, что во мне. Данные «Национального корпуса русского языка» подтверждают данное наблюдение. В частности, в газетном дискурсе о враге может говориться примерно следующим образом: враг будет разбит / пока враг не будет сломлен / либо уничтожить его, либо взять в плен. Очевидно, насколько решительно русский язык предписывает говорящему взаимодействовать с врагом. В данном контексте невольно вспоминаются известное выражение Добролюбова об образе Катерины («решительный русский характер») и характеристика народного героя Штирлица («Характер нордический. Беспощаден к врагам Рейха»). Однако нельзя не отметить, что последний пример звучит несколько двусмысленно, т.к. образ Штирлица имитирует характерные особенности темперамента истинного арийца; в действительности же имеется немало свидетельств милосердного отношения русских к врагам – например, к пленным немцам1. То есть категоричность русского характера является элементом структуры более общего порядка, которую можно назвать «широта эмоционального диапазона русского характера». Как пишет А. Вежбицкая, для русских характерны «ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков [Вежбицкая 1996]. Субъект литовского дискурса не только не беспощаден к своим врагам, наоборот: иногда он предпочитает иметь отношения с врагом, нежели с другом. Например: Geriau su teisybe laimėt priešininką, nekaip su melu draugą (‘Лучше по справедливости добыть противника, чем по лжи – друга’); Nebijok priešo protingo, bijok draugo kvailo (‘Не бойся умного врага, бойся глупого друга’). Подчеркну, что данный вывод мы делаем, основываясь на анализе литовских пословиц о вражде. Любопытно, что осмысление ситуации вражды в экстремальных условиях войны не на жизнь, а на смерть в жанре пословиц в литовской культуре отсутствует – и этот момент тоже кое-что говорит о литовском характере. Известный литовский деятель культуры, наш современник, Томас Венцлова, повествуя об истории Литвы, литовцев, Вильнюса, неоднократно приводит примеры уважительного отношения литовцев к чужому. Например: «…Они присоединяли к себе христианизированные народы, как когда-то делали франки или древние англосаксы.

                                                                                                                      1 За данное наблюдение автор приносит благодарность профессору А.А. Ворожбитовой. 107  


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Правда, литовцы (будучи язычниками. – В.М.) не уничтожали тамошних христианских храмов, даже высказывали им уважение» [Венцлова 2012: 41]. «Именно в Литве (речь идет о жизни в Европе до начала XX в. – В.М.) евреев меньше всего ограничивали и преследовали; поэтому тут они превзошли любую другую диаспору – возможно, со времен Вавилона» [Там же: 116]. Среди литовских пословиц есть и такая, из которой следует, что на врага можно воздействовать так, чтобы добиться положительного результата: Daina draugus gimdo, daina priešus tildo (‘Песня порождает друзей, песня усмиряет/ делает тише врагов’). Такую особенность характера, которая позволяет конструктивно взаимодействовать с врагом, наверно, можно назвать толерантностью. Понятие «толерантность» (лит. tolerancija) вообще играет важную роль в литовском публичном дискурсе. В обществе ведутся дискуссии о том, где проходит граница между толерантностью и нивелированием исконных ценностных ориентиров литовского народа, не является ли преданность традиционным ценностям всего лишь ширмой, за которую прячется узость мышления, или, наоборот, не является ли декларация приверженности ценности толерантности примитивным равнодушием к происходящему. В Литве регулярно проводятся опросы, имеющие целью выяснить, насколько толерантны респонденты к разным социальным группам (или, возможно, целью является приобщение темных масс к т.н. европейским ценностям, одной из которых является толерантность). Результаты опросов публикуются в СМИ, например: «Жители Литвы думают, что они толерантнее, чем представители других стран» [Visuomenės nuomonės ir rinkos tyrimų centras „Vilmorus”: 2003]. Еще одной отличительной чертой литовского характера в рассматриваемом нами аспекте является следующая: ряд литовских пословиц содержит информацию о том, каким образом можно распознать врага: Tas ne draugas, kuris dvejopai su tavim elgiasi (‘Тот недруг, кто двуличен с тобою’); Ne draugas, kas už dviejų stalų sėdi, dvi kalbas kalba (‘Не друг, кто за двумя столами сидит, две речи говорит’). Осмелимся утверждать, что субъект литовского дискурса не спешит навешивать на кого-либо ярлык врага, ибо, впитывая с пословицами своего народа поведенческие нормы, приучается сначала определять релевантные признаки, по которым это можно было бы сделать. Что мы имеем в виду, говоря «не спешит навешивать на кого-либо ярлык врага»? Наши предыдущие исследования показали, что субъект русского газетного дискурса может называть врагов поименно (например: Навальный, Троцкий, Шамиль), в литовской речи среди ста проанализированных примеров из базы данных «Национального корпуса литовского языка» (публицистический дискурс) нам не встретилось ни одного случая, когда врагом была бы названа конкретная личность [Макарова: 2013]. Субъект русского газетного дискурса словно обладает правом присваивать кому-либо статус врага, руководствуясь собственными представлениями о добре и зле. Вот один характерный пример из «Национального корпуса русского языка»: Просто посмотрите этот фильм, и если же в вашей голове созреет какое-нибудь осознание и выводы – это говорит о вашем культурном образовании, ежели нет – вы мой враг навек… [Nobody: 2010–2011]. К обнаруженным нами сходным чертам в картинах мира русских и литовцев сквозь призму содержательного наполнения понятия «враг» в пословицах о дружбе можно отнести такие: и русские, и литовские пословицы предписывают уважительно относиться к врагу. Например: Другу дружи, а недругу не груби; Būk mandagus su priešais, nuolaidus su draugais, atsargus su visais (‘Будь вежлив с врагами, снисходителен с друзьями, осторожен со всеми’). И русские, и литовские пословицы предупреждают: бди, ибо «неугомонный не дремлет враг». Например: Не ставь недруга овцою, а ставь его волком; Nebijok vilko girioje, baidykis nedraugo namuose (‘Не бойся волка в лесу, бойся в доме недруга’). И русские, и литовские пословицы отражают печальный опыт человека, сталкивающегося с тем, что иногда друг может обернуться врагом: Раздружится друг – хуже недруга; С другом дружись, а как недруга берегись; Draugas gali padaryti tai, ko nesugebės padaryti priešas (‘Друг может сделать то, чего и враг не сумеет’); Netikri draugai blogesni už atvirus priešus (‘Ненастоящие друзья хуже явных врагов’). Интересным тут представляется следующий момент: согласно проанализированным пословицам получается, что если для русского друг может быть опасен точно в такой же степени как и враг, то для литовца друг может быть даже опаснее врага. И, наконец, русские и литовские пословицы содержат информацию о характерных чертах врага, о его поведении, например: Недруг поддакивает, а друг спорит; Враг силен, и горами качает; Priešas išmokys, draugas patenkins (‘Враг научит, друг удовлетворит’); Draugai parodo, o priešai pamoko (‘Друзья показывают, а враги поучают’). Отличительными чертами в данной точке сходства русской и литовской картин мира является то, что, во-первых, среди русских пословиц встречается несколько вариантов выражения мысли о том, что «враг силен», аналогичных пословиц на литовском языке нами обнаружено не было. Во-вторых, любопытным представляется то, что в русских пословицах враг характеризуется неискренностью, тогда как в литовской картине мира, наоборот, враг отличается от друзей своей искренностью. Заключение. Мы продолжим данное исследование в следующих направлениях: описание структуры и содержательного наполнения русского концепта «враг»; анализ семантики синонимов слова враг; описание структуры и содержательного наполнения литовского концепта „priešas“; анализ семантики синонимов слова priešas; анализ эвфемизмов в дискурсе русскоязычных и литовскоязычных СМИ для именования врага. Библиография 108


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Амиров В.М. Образ врага в российском журналистском дискурсе разных войн // Проблемы образования, науки и культуры. 2009. № 1/2(62). C. 156–161. Вежбицкая А. Русский язык // Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996. С. 33–88. Электр. ресурс. http:// philologos.narod.ru /ling/wierz_rl/ rl1.htm Венцлова Т. Вильнюс: город в Европе. Санкт-Петербург: Изд. Ивана Лимбаха, 2012. 262 с. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Монография. Сочи: РИО СГУТиКД, 2000. 317 с. Ворожбитова А.А., Протуренко В.И. Советская аргументативная модель в официальном газетном дискурсе периода Великой Отечественной войны // Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 14 / Под ред. проф. А.А. Ворожбитовой. Сочи: РИО СГУТиКД, 2009. С. 38–48. Ворожбитова А.А., Хачецукова З.К. Риторические фигуры советского официального дискурса передовиц «Правды» периода Великой Отечественной войны как средства языкового сопротивления // Язык. Текст. Дискурс. Научный альманах Ставропольского отделения РАЛК. Вып. 5. Ставрополь: Изд. ПГЛУ, 2007. С. 176–186. Кегеян С.Э., Ворожбитова А.А. Лингвориторические параметры политического дискурса (на материале текстов идеологов большевизма): Монография. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2011. 156 с. Лунцова О.М. Градиент-концепт «дружба-мир-вражда» в русской и английской лингвокультурах: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Магнитогорск: Магнитогорский государственный университет, 2007. Макарова В.В. Литовское слово “priešas” и русское слово «враг» // Res Humanitariae. 2013. № 2 (14) (в печати.) Попова З.Д., Стернин И.А. Основные черты семантико-когнитивного подхода к языку // Попова З.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика. М.: АСТ, Восток-Запад, 2007. 315 c. Электронная книга. Электр. ресурс. http://zinki.ru/book/kognitivnaya-lingvistika/ Похаленков О.Е. Концепт «враг» в творчестве Эриха Марии Ремарка и советской «лейтенантской прозе» 1950-60-х гг: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Иваново: Смоленский государственный университет, 2011. Фатеев А.В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. Монография. М.: Ин-т рос. истории РАН, 1999. 261 c. Хоруженко В.А. Концепты «война» и «враг» в современной русскоязычной публицистике: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М.: Московский гуманитарный институт им. Е.Р. Дашковой, 2010. Anglickienė L. Kitataučių įvaizdis lietuvių folklore (Образ инородцев в литовском фольклоре). Kaunas: VDU, 2006. P. 272. Makarova V.V. Priešo įvaizdžio formavimas Lietuvos žiniasklaidos priemonėse: lenkų klausimas (Формирование образа врага в СМИ Литвы: польский вопрос) // Respectus Philoligicus. 2013. № 24 (29). P. 213–221. Nobody Mr. А вы сделали свой Выбор? // Национальный корпус русского языка. Электр. ресурс. http://www.ruscorpora.ru/ 2010–2011. Visuomenės nuomonės ir rinkos tyrimų centras „Vilmorus” (Центр ислледовани общественного мнения и рынка «Вилморус»). Lietuvos tolerancijos profiliai: sociologinis tyrimas (Профили литовской толерантности: социологическое исследование). Kaunas: KTU. 2003. Электр. ресурс. www3.lrs.lt/owabin/owarepl/.../U0118271.ppt

109


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Модальные аспекты языкового сознания Малевинский Сергей Октябревич Кубанский государственный университет, Россия 350040 г. Краснодар, ул. Ставропольская, 149 доктор филологических наук, профессор E-mail: malevina9@mail.ru Аннотация. В статье рассматривается проблема разграничения модальных аспектов языкового сознания. Автор описывает основные типы модальных значений и коннотаций, связанных с различными элементами языка, заключенными в языковом сознании. Ключевые слова: языковое сознание, дискурс, модальное значение, языковая норма, стилистический принцип. УДК 81 Modal aspects of linguistic consciousness Sergey O. Malevinsky Kuban State University, Russia 350040 Krasnodar, Stavropolskaya Str., 149 Doctor of Philology, Professor E-mail: malevina9@mail.ru Abstract. The article explores the problem of distinguishing the modal aspects of linguistic consciousness. The author describes the main types of modal meanings and connotations associated with different elements of a language and incorporated by linguistic consciousness. Keywords: linguistic consciousness, discourse, modal meaning, linguistic norm, stylistic principle. UДC 81 Введение. Согласно традиционным представлениям отечественной лингвистики, категория модальности охватывает все языковые и речевые феномены, отражающие различные формы отношения говорящего к содержанию сообщения или сообщаемого к действительности. В зависимости от того, какие из этих двух типов отношений имеются в виду, в сфере модальной семантики различаются значения субъективной и объективной модальности. Однако и первые, и вторые мыслятся, прежде всего, как семантические характеристики речевых высказываний, выражаемые при помощи соответствующих языковых средств [Русская грамматика: 1980, 214–216]. Такое понимание языковой модальности представляется нам неоправданно ограниченным. Материалы и методы. Фактологической основой работы послужили наблюдения автора над модальными значениями, ассоциируемыми с самыми разными по природе элементами свойственного каждому человеку языкового сознания. Основной использованный в работе исследовательский метод – описательный, с элементами психолингвистического подхода. Обсуждение. Модальные значения могут быть присущи не только вычленяемым в потоке речи высказываниям и специализированным на передаче этих значений языковым единицам, с теми или иными смыслами модального характера могут ассоциироваться и различные компоненты и блоки человеческого сознания, начиная от самых примитивных и заканчивая самыми сложными. Такие формы субъективно-модальных значений, как представления о различных эмоциях, часто выступают в качестве непременных атрибутов тех понятий, которые отражают в своем содержании объекты определенных эмоциональных переживаний. Не входя в понятийное содержание соответствующих лексем, значения такого рода (как, например, сема «страх», ассоциируемая с понятием «змея») занимают свое законное место в концептуальном содержании слова, представляющем собой, как известно, сгусток индивидуального и коллективного опыта в сознании человеческого индивида. Подобно тому, как эмоциональные модальные значения вступают в ассоциативную связь с вербально выражаемыми понятиями, точно так же они могут ассоциироваться и с более сложными мыслительными образованиями – «свернутыми» суждениями, умозаключениями и даже целыми комплексами идей (научными теориями, религиозными вероучениями, политическими идеологиями), если те мыслятся как достойные восхищения, преклонения, уважения или, наоборот, осуждения или пренебрежения. Со сложными ментальными образованиями могут ассоциироваться и субъективно-модальные смыслы когнитивного характера – уверенность/неуверенность в истинности построений такого рода, согласие/несогласие с их содержанием, оценка их значимости для отдельного индивида и всего 110


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 общества, акцентирование каких-то элементов сложных ментальных комплексов как наиболее значимых по сравнению с остальными. Несомненным представляется то, что все упомянутые выше и прочие разновидности субъективномодальных смыслов являются для связываемых с ними ментальных образований совершенно необязательными (факультативными) семантическими компонентами. Иное дело значения объективной модальности, передающие отношение какого-либо мыслительного содержания к действительности. Независимо от того, насколько полно рефлексируются эти значения людьми, они (те или иные из них) выступают в качестве обязательных смысловых характеристик ментальных образований самой разной структуры и различной сложности. Традиционно объективная модальность рассматривается как категория, проявляемая на уровне структурных основ простых и сложных предложений в виде семантики предикативности и определенных лексико-грамматических средств ее выражения. Однако, на наш взгляд, объективно-модальные значения, фиксирующие реальность, возможность, желательность, императивность или долженствовательность того, что отражается в различных мыслительных формах, необходимо свойственны (хотя бы в виде сопутствующих смыслов) практически всем ментальным образованиям, хранящимся в декларативной памяти человека. Все это в полной мере относится, например, к таким формам человеческой ментальности, как понятия. Последние определяются обычно как формы мысли, отражающие в своем содержании те или иные существенные (идентификационно значимые) признаки определенных классов предметов и явлений, имеющих место в реальной действительности. Последнее обстоятельство представляется особенно существенным: раз понятия отражают что-то такое, что мыслится как реально существующее, значит для них свойственно (пусть даже как сопутствующий смысл) модальное значение индикатива. Правда, значение это, будучи как бы само собой разумеющимся, обычно не фиксируется нашей саморефлексией ни на уровне обыденного, ни на уровне теоретического сознания. Однако все, как говорится, познается в сравнении, и свойственное большинству человеческих понятий значение реальности существования их денотатов может быть проявлено на фоне других, ирреальных значений, ассоциируемых с некоторыми нашими понятиями. Наглядным примером в этом плане может служить такое некогда популярное в нашей стране понятие, как коммунизм. Ведь коммунизм, понимаемый как «бесклассовое общество, принцип которого: каждый по способностям, каждому по потребностям» [Словарь русского языка: 1983, 84], никогда и никем в мире не мыслился в качестве чего-то реально существующего, т.е. в модальности индикатива. С другой стороны, с этим понятием может в принципе ассоциироваться целый комплекс объективно-модальных значений ирреального характера. Поскольку коммунизм представляется общественным строем, хоть и никогда не существовавшим в действительности, но принципиально возможным, с данным понятием неразрывно связывается значение модальности возможности. Помимо этого, коммунистический общественный строй может видеться кому-то и как желаемый, и как долженствующий быть. Поэтому, попутно с модальностью возможного, понятие коммунизм может ассоциироваться и со значениями дезидеративной и деонтической модальностей. Модальные значения последних двух типов часто сопровождают и такие понятия, которые отражают вполне реальные денотаты и закономерно ассоциируются с модальностью индикатива. Так, понятия мирное сосуществование, взаимопомощь, добрососедство и им подобные, будучи ментальными отражениями вполне реальных вещей, тем не менее сопровождаются обычно и ирреальными модальными значениями желательного и долженствующего быть, что непосредственно обусловливает высокий ценностный статус отражаемых данными понятиями явлений. Обратимся теперь к тем ментальным феноменам, которые могут быть отнесены к числу составных компонентов сложного мемориального образования, именуемого языковым сознанием. Прежде всего, здесь следует отметить многозначность самого слова сознание, которое в современной русской речи может обозначать и состояние бодрствования (находиться в сознании), и совокупность психических переживаний текущего настоящего (поток сознания), и некое условное пространство, где локализуются человеческие переживания (окно сознания). Однако для большинства гуманитарных наук наиболее существенным и методологически значимым является то значение существительного сознание, в котором это существительное выступает средством обозначения контролируемого волей человека содержания его декларативной памяти. В данном случае под сознанием понимаются все мемориальные образования, которые согласно человеческой воле могут быть репрезентированы в окне сознания в виде каких-то чувственных образов или иных психических переживаний. Те же мемориальные образования, которые не могут быть извлечены из глубины памяти по воле человека, относятся современной наукой к сфере подсознательного [Современная психология: 1999, 65]. В соответствии с таким пониманием сознания вообще, под языковым сознанием следует подразумевать все подвластные человеческой воле содержания декларативной памяти, имеющие непосредственное отношение к языку как некоей абстрактной знаковой системе и к речевой деятельности как материальному воплощению этой системы. В лингвистической литературе языковое сознание трактуется обычно как простое знание языка, которое состоит в наличии в человеческой памяти 111


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 определенного набора обобщенных представлений о различных вычленяемых в речи коммуникативных единицах (сегментах речевого потока) – от представлений об отдельных звукотипах речи до идеальных моделей (структурных схем) различных синтаксических конструкций. Что же касается объективномодальных значений, сопровождающих эти представления, то и здесь, по-видимому, следует признать, что такого рода значений может быть несколько. Поскольку представления, образующие языковое сознание, отражают реальные факты, наблюдаемые в речевом потоке или в тексте, всем им вполне может быть приписано значение индикативной модальности как осознаваемой реальности отражаемого. Даже связь представления о каком-то речевом образовании с выражаемым последним семантическим комплексом (набором значений) осуществляется на уровне языкового сознания, прежде всего, в модальности индикатива, поскольку является ментальным отражением реально существующей в речи связи данного образования с выражаемым им «сгустком смысла». Характернейшей чертой языкового сознания является то, что оно представляет собой не только знание о различных речевых образованиях и их значениях, но одновременно и своеобразное «руководство к действию» – особый комплекс ментальных установок, направляющих и регулирующих процесс порождения речи. Как и любая другая форма сознательного человеческого поведения, деятельность речепорождения подчиняется определенным правилам, внутренним и воспринимаемым извне предписаниям, которые далеко не всегда адекватно рефлексируются нашим сознанием, но часто проявляются в форме оценочных суждений типа: «Так делать (говорить) неправильно, а так – правильно». В памяти человека предписания такого рода существуют как комплексы особых нормативных представлений, вербализуемых в виде логических суждений с предикатами типа нужно, можно, нельзя, необходимо, допустимо, запрещено. Поскольку модальность таких суждений определяется как деонтическая (дословно «долженствовательная»), все нормативные человеческие представления, в том числе и нормативно-речевые, могут быть охарактеризованы как деонтические. В языкознании деонтические представления, регулирующие и направляющие речевую деятельность, традиционно именуются языковыми или речевыми нормами. Они самым тесным образом связаны с теми лингвистическими представлениями, которые существуют в рамках простого «знания языка» и могут характеризоваться как гностические. Более того, именно гностические представления о различных коммуникативных единицах и речевых представлениях являются той ментальной (эмпирической) базой, на которой основываются деонтические (нормативно-речевые) представления. Психический механизм образования последних предельно прост: при наблюдении за использованием различных вербальных образований в речи окружающих у человека вырабатываются сначала знания о том, как люди реально говорят, а затем эти знания преобразуются в деонтические представления о том, как нужно говорить. Представления такого рода распространяются практически на все аспекты речепорождения (в традиционном понимании – на все уровни языка), начиная с произношения отдельных звуков и заканчивая построением сложнейших синтаксических конструкций. Однако в теории культуры речи далеко не все из них находят свое адекватное отражение, а некоторые даже и не упоминаются совсем. Современные учебники по культуре речи, предлагая нам детализированное описание орфоэпических, морфологических и синтаксических норм, не содержат никакой информации о семантических нормативно-речевых представлениях, связывающих план выражения коммуникативных единиц с планом их смыслового содержания. Хотя в теории языкознания давно уже определился конвенциональный, а следовательно, и деонтический статус связи звуковой оболочки языкового знака с его значением. Ведь любая конвенция представляет собой гласное или негласное соглашение о должном, долженствующем быть, а не о реально существующем. В числе тех модальностей, которые могут быть свойственны языковому сознанию человека, думается, следует назвать и модальность возможного. Ведь, помимо представлений о реально наблюдаемых в речи и долженствующих реализоваться в ней коммуникативных единицах, речевая деятельность, хотя бы в некоторых своих проявлениях, может предопределяться и представлениями о не существующих, но потенциально возможных способах и формах словесного выражения. Без наличия у людей представлений такого рода не были бы возможны никакие исторические изменения ни в структуре языка, ни в организации речи. Ведь любая инновация в сфере речевой деятельности начинается с мысли о том, почему бы вместо традиционного и привычного способа речевого выражения нельзя было бы выразиться по-иному, так как до этого никто не выражался. Исходя из того факта, что огромное количество речевых инноваций реализовывают потенциальные возможности (модели), заложенные в языковой системе, колумбийский языковед Э. Косериу предложил интерпретировать последнюю не только как набор коммуникативных средств, принятых к употреблению в определенном речевом сообществе, но еще и как «систему возможностей, координат», которые указывают «открытые и закрытые пути» речевого выражения [Косериу: 1963, 174]. Данное утверждение стало в настоящее время общепризнанным постулатом теории языка. А поскольку отмеченные Э. Косериу потенциальные возможности языковой системы так или иначе осознаются говорящими, человеческому языковому сознанию (хотя бы некоторым его блокам и компонентам) может быть приписано значение модальности возможного. 112


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Думается, что такое модальное значение может сопровождать и представления о тех потенциально возможных способах речевого выражения, которые изначально не предполагаются структурной организацией той или иной конкретной языковой системы. Речь здесь может идти, например, о тех потенциально возможных заимствованиях из других языков, которые изначально не вписываются в систему языка-реципиента и самим фактом своего появления так или иначе трансформируют эту систему, как, к примеру, русскую традиционную систему именного склонения трансформировало заимствование несклоняемых существительных, активно проникающих в русский язык начиная с XVIII века. Для нас особо важным здесь представляется подчеркнуть то, что, прежде чем утвердиться в качестве необходимого структурного компонента грамматической системы русского языка и обрести значения индикативной и деонтической модальностей, несклоняемость некоторых имен существительных появилась сначала как потенциальная грамматическая возможность, мыслимая в плане модальности возможного. В отличие от индикативной и деонтической модальностей, охватывающих все без исключения компоненты языковой системы, модальное значение возможности распространяется только на те из них, которые еще не стали нормативно обязательными. По этой причине модальность возможного является для языкового сознания феноменом не обязательным, а факультативным. Признак факультативности характерен и для еще одной разновидности объективной модальности, могущей сопровождать имеющиеся в языковом сознании представления о коммуникативных единицах речи. Это дезидеративная модальность или модальность желательности, характеризующая ту, в общем-то, необязательную, имеющуюся не у всех людей часть языкового сознания, которая может быть названа языковым (или, лучше, речевым) идеалом. Под идеалами в широком смысле слова подразумеваются свойственные людям представления о вещах, мыслимых в качестве наилучших (образцовых) представителей тех или иных предметных классов. Однако в применении к языковому сознанию слово идеал обозначает тот язык или стиль речевого выражения, который не только представляется кому-то образцовым, но и вызывает вполне осознаваемое желание подражать. Чаще всего в роли такого объекта сознательного подражания выступает индивидуальный стиль какого-либо популярного писателя, знаменитого поэта или общественного деятеля. Ведь не секрет, что многие профессионалы, чья деятельность была связана с искусством слова, начинали ее именно с желания писать, как Лев Толстой, или говорить, как Плевако, и потому сознательно копировали стиль кого-либо из классиков. Некоторые отечественные языковеды считали наличие возвышенного речевого идеала необходимейшим условием существования литературного языка как самостоятельной коммуникативной системы, принципиально отличающейся от всех остальных форм общенационального языка [Пешковский: 1959, 54; Горбачевич: 1978, 43]. Тем самым свойственному языковому идеалу значению дезидеративной модальности придавался статус модального признака, обязательного для высокоразвитого языкового сознания. На наш взгляд, полагать так было бы все-таки большим преувеличением. Для фрагментов языкового сознания, связанных с литературной речью, совершенно обязательными являются индикативный и деонтический модальные планы, причем особое значение приобретают здесь деонтические представления, связывающие использование различных коммуникативных единиц с теми или иными речевыми жанрами, сферами и ситуациями общения, – словом, все то, что принято называть стилистическими принципами и нормами. Понятие стилистической нормы редко встречается на страницах специальных исследований и учебных пособий по стилистике и культуре речи, хотя факт существования этих норм, безусловно, является одним из самых существеннейших моментов стилеобразования. В свое время Д.Н. Шмелев небезосновательно утверждал, что на уровне языкового сознания наши представления о том или ином конкретном стиле речи проявляются, прежде всего, как представления об определенной системе особых речевых норм [Шмелев: 1977, 46]. Правда, в общей теории стилистики сущность и содержание этих норм еще не определены даже в самом общем виде. Общеизвестно, что в человеческом обществе существуют определенные поведенческие (правовые и моральные) нормы, осуществляющие деонтическую привязку некоторых форм человеческого поведения к строго определенным условиям жизни людей и жизненным ситуациям. И среди языковых норм, конечно, должны иметь место какие-то нормативные предписания, жестко привязывающие употребление тех или иных языковых средств к определенным условиям общения и речевой деятельности вообще. Думается, что именно эти предписания и заслуживают наименования стилистических норм. Так, характернейшей чертой официально-делового стиля является жесткая нормативная привязанность строго определенных лексических и фразеологических средств к каким-то конкретным документальным жанрам. К примеру, документ, официально фиксирующий акт дарения чего-либо кому-либо, может называться только договором дарения и никак иначе; лица, участвующие в этом акте, должны именоваться словами даритель и одаряемый; в тексте документа в качестве обязательных должны использоваться словосочетания передача в собственность, отчуждаемое имущество, инвентаризационная оценка и т.п. В подобных случаях нормативная обязательность строго определенных лексических и фразеологических единиц 113


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 обусловливается требованием предельной, не допускающей никаких разночтений точности в формулировках. Отмеченные нами и подобные им стилистические нормы, являясь жесткими правилами использования конкретных коммуникативных единиц в тех или иных ситуациях общения, появляются, существуют и реализуются в речи людей благодаря действию более общих законов стилеобразования, которые, будучи осознаваемы и так или иначе рефлексируемы носителями языка, обретают характер осознанных стилистических принципов. Происходит это аналогично тому, как в этике конкретные моральные нормы, регулирующие человеческое поведение в определенных жизненных ситуациях, могут выступать в качестве производных от каких-то более общих, надситуативных этических принципов. Однако далеко не все стилистические принципы, даже из числа ясно осознаваемых как общие речевые установки, порождают те строгие, общеобязательные и детализированные нормативные предписания, которые мы называем стилистическими нормами. Данные принципы могут реализовываться и в не нормативно обусловленных, а чисто узуальных закономерностях словоупотребления, выбора грамматических форм, построения синтаксических конструкций и фраз. Такого рода закономерности хоть и выступают в качестве характерных признаков каких-то типов текстов и форм речевой деятельности, однако никем не мыслятся как общеобязательные речевые установки. Важнейшим стилеобразующим принципом, характеризующим практически все формы научного дискурса, является принцип «подчеркнутой логичности», заключающийся, прежде всего, в требовании предельной точности при передаче причинно-следственных и условно-следственных отношений между описываемыми явлениями, при аргументировании и доказательстве тех или иных теоретических положений. В узуально-речевом плане действие данного принципа проявляется, в частности, в наблюдаемом во всех научных текстах широком употреблении сложноподчиненных предложений с причинными, условными и следственными союзными скрепами. Хотя это отнюдь не означает, что применительно к научной речи могут быть сформулированы какие-то особые нормы, предписывающие выражать причинно-следственные и условно-следственные отношения только при помощи перечисленных выше конструкций и запрещающие использовать для этой цели какие-то иные синтаксические средства – сложные предложения с бессоюзной связью, причастные и деепричастные обороты, вводные слова и т.п. Одним из основных стилистических принципов, определяющих специфику художественной речи, является принцип изобразительной образности, для создания которой применяются самые разные речевые приемы, среди которых не последнее место занимает использование разнообразных лексических образных средств. Однако, признавая этот бесспорный факт, вряд ли кто-то станет говорить о существовании каких-то особых норм, указывающих писателям и поэтам, сколько и каких эпитетов, сравнений и метафор им необходимо применять в тех или иных прозаических и поэтических текстах. Существование принципа образности как некоей общей типологической установки художественного дискурса оставляет за каждым литератором полную свободу в выборе конкретных словесно-образных речевых средств, вплоть до полного отказа от использования таковых. Заключение. Подводя итог сказанному в статье, еще раз подчеркнем следующее. Категории субъективной и объективной модальности, будучи фундаментальными категориями мышления и речи, распространяются и на сферу человеческого сознания, в том числе и на языковое сознание. Для языкового сознания каждого человека обязательными (конституирующими) являются индикативные и деонтические модальные значения: первые создают то, что называется знанием языка, а на базе вторых формируются регулирующие речевую деятельность принципы и нормы. Кроме того, факультативными (необязательными) модальными значениями языкового сознания могут быть значения дезидеративной модальности и модальности возможного. Это актуально также в аспекте исследования коллективного языкового сознания – «регионального» [Ворожбитова: 2011], «общественного» [Ворожбитова, Пермякова: 2010] и т.п. Библиография Ворожбитова А.А. Событийный медиаконцепт «Олимпиада в Сочи» как инновационная доминанта регионального языкового сознания: лингвориторический подход // Когнитивная лингвистика: новые парадигмы и новые решения: сб. статей / отв. ред. М.В. Пименова. М.: ИЯ РАН, 2011. С. 123–133. Ворожбитова А.А., Пермякова Н.И. Общественное языковое сознание и инновационный медиаконцепт: лингвориторические параметры анализа // Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 15. Сочи: РИЦ СГУТиКД, 2010. С. 32–37. Горбачевич К.С. Вариантность слова и языковая норма. Л.: Наука, 1978. 233 с. Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. 3 / Пер. с исп. М.: Изд-во иностр. лит., 1963. С. 143–343. Пешковский А.М. Объективная и нормативная точка зрения на язык // Избранные труды. М.: Учпедгиз, 1959. С. 50-62. Русская грамматика: В 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1980. 709 с. Словарь русского языка: В 4 т. Т. 2. М.: Русский язык, 1983. 736 с. Современная психология: справочное руководство. М.: ИНФРА-М, 1999. 687с. Шмелев Д.Н. Русский язык в его функциональных разновидностях. М.: Наука, 1977. 168 с. 114


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Массовая коммуникация и культура речи Мальцева Раиса Ивановна Кубанский государственный университет, Россия 350040 г. Краснодар, Ставропольская, 149 доктор филологических наук, профессор E-mail: evamalts@mail.ru Аннотация. В статье обращается внимание на некоторые стилистические особенности языка массовой коммуникации. Медийные тексты являются проводниками иностилевых единиц разного уровня в литературную речь вследствие диффузности границ между книжными стилями. Ключевые слова. Массовая коммуникация, жаргон, субстандарт, аксиологическая шкала дискурса масс-медиа, культура речи. УДК 81 Mass communication and speech culture Raisa I. Mal’tseva Kuban State University, Russia 350040 Krasnodar, Stavropol’skaya Str., 149 Doctor of Philology, Professor E-mail: evamalts@mail.ru Abstract. The article highlights some stylistic peculiarities of the language of mass communication. Media texts are treated as conductors of linguistic alien style units belonging to different levels into literary speech as a result of vague boundaries between book styles. Keywords: mass communication, jargon, substandard, axiological scale of media discourse, speech culture. UDK 81 Введение. Тема проникновения в медийные дискурсии единиц просторечия, арго и жаргонов эксплуатируется российскими лингвистами в сотнях работ, поскольку активная инвазия сниженной лексики в литературную речь свидетельствует не только о разрушении полного публицистического стиля, но и об изменении баланса между системой и нормой языка. Последнее не может не вызывать опасений, поскольку лексический состав и сама литературная речь подвергается резким мутациям. Материалы и методы. Настоящая работа основывается на наблюдениях употребления жаргонной и сниженной лексики в материалах массовой коммуникации, охватившей все сферы публичной социальной деятельности и изменившей качество литературной речи. Преобладание просторечно-разговорного образца масс-медиа свидетельствует об инволюции современной языковой и общей культуры. СМК как объект междисциплинарных исследований характеризуется сложностью онтологии и требует использования общефилософских методов, многих обще- и частнонаучных подходов, которые позволяют выявить закономерности контентообразования в наблюдаемой сфере и определить стилистический статус дискурсообразования. Обсуждение. Проникновение субстандартных номинаций в нормативную лексическую систему – процесс обычный и исторически достоверный, тем более что на определенных исторических срезах, к примеру, в условиях русско-церковнославянской диглоссии, само понятие кодифицированной лексики отсутствовало или было весьма условным и соотносилось с тем или иным типом языка. Лишь постепенно в континууме национального языка развиваются и выкристаллизовываются антиномии «система – норма», «социалект – литературный язык», «полный стиль, стандарт – язык массовой коммуникации». Дискретизация лексического континуума осуществляется в пространстве национального языка под давлением множественных эволюционных сдвигов, экстралингвистических факторов, социополитических и культурологических процессов. Ведь языковая норма – явление не панхронического, а строго синхронического порядка и не предполагает исторической презумпции константности литературных или внелитературных образцов любого уровня. Новые лексемы и семемы всегда формировались в русском семантическом континууме в соответствии с языковой картиной мира, отражающей наши географические, климатические, психологические, конфессиональные, социокультурные и прочие особенности. Приоритет массовой коммуникации повлек за собой формирование культуры потребительской массы, последняя же изменила функциональностилистические свойства литературной речи, расширив ее семантический спектр и лексический состав. Причиной языковых изменений оказался широкий набор факторов. 115


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Главнейший из них – преобразование СМИ в СМК. Отрасль журналистики как общественно значимый институт трансформировалась в ряд коммерциализованных структур, отвечающих новым экономическим отношениям. Цель отрасли – извлечение максимальной коммерческой выгоды из медийных источников (кино, видео, радио, ТВ, газет, Интернета). 1. В русистике установилось мнение: массовая коммуникация изменяет речевые стратегии коммуникаторов и – соответственно – качество самой литературной речи. Многие авторы все чаще говорят о кодификации просторечно-разговорного образца масс-медиа [Акуленко 2008: 360]. В самом деле, таблоидизация традиционных медиа повлекла за собой негативные последствия, и это не цензура и не давление со стороны властей, а цинизм и амбиции, заложенные в основе этого типа журналистского труда, который подчинен только коммерческим интересам. Корпоративная медиаполитика сейчас требует искусства эпатажа и вульгарности [Акуленко 2008; Верещагин, Костомаров 1990; Волков 2007: 368–369; Костомаров 1994], нормативная же стилистика с этим не справляется. Стилистические изменения текстов медиа отражают разрушение ранее устойчивых границ разговорного и книжных стилей, более того, весьма активный проявляющий себя фактор моды сказывается на употреблении некодифицированных единиц просторечно-диалектного и жаргонного происхождения, а неумеренное увлечение говорящих и пишущих американизмами приводит к появлению чуждых системе русской речи грамматических образцов и словообразовательных моделей. Прямые заимствования, кальки, полукальки, гибриды, композиты, экзотизмы и жаргонизмы на основе американизмов сегодня нас уже не смущают: хот-дог, драйв, гейм, хит-парад, гаджет, файл, сейлзменеджер, аська, аськать, вау, хэппи-энд, крезанутый, паренсы и многие сотни подобных им новых слов активны в речи даже тех, кто никогда не изучал английский язык. По приблизительным подсчетам, уже тысяча американизмов закрепилась в публицистической и профанной речи [Захватаева 2013]. Благодаря сообщениям информагенств Лента. Ру, Газета. Ру, их количество неуклонно растет и адаптируется в других СМК. Ср.: коворкинг-центр, копипаст, байбэк, айдентика, инфографика, спойлер, спойлерство, бэби-бокс, фотосет, прайвеси, фандрайзинг и краудфандинг, драфт, афтершок мелтдаун, маржа. Некоторые из них, претендующие на статус неологизмов, употреблены правильно, другие – с нарушением правил сочетаемости: автомат-фломат, (Газета.Ру), VIP-персона (Very Important Person) «привилегированная персона-персона» (Лента.Ру). На многих сайтах Рунета журналисты, лингвисты, публичные персоны активно выступают против неумеренного заимствования и высмеивают выражения типа известный хедхантер, с которым я френжюсь на фэйсбуке [Гаревой 2013]. Однако результаты ряда диссертационных исследований позволяют говорить уже о новом статусе современного английского языка, который претендует не только на роль lingua franca, но и на роль языка перстрата [Захватаева 2013], потому что, сколько бы ни был самодостаточен национальный язык, в условиях глобализации он постоянно изменяется, и, в первую очередь, это касается его лексического уровня. Американские заимствования и возникающие на их основе русифицированные производные дополняют пласты субстандартной лексики: свыше тысячи арготизмов и сотни сленгизмов из «общего жаргона» регулярно употребляются коммуникаторами, и их ненормативность уже не ощущается говорящими. В 90-е годы XX века лексикон общего жаргона насчитывал не более 2 тысяч единиц [Мальцева 1998], к настоящему времени, по нашим данным, словник «молодежного» субстандарта только южнорусского варианта, который активно используется молодой частью общества Краснодарского края, вырос примерно на 2,5 тысячи новых наименований. Ср.: Эта бомбита опять фотки в инстаграм выложила, сделала губки «пю». Не надо мне мозг выносить! Правильно заполняй дойман! Сегодня форумчане будут жабить на площади, пойдем? Кенты, забучаним хаванину! Мой парень – задрот. Я его вчера «Вконтакте» так славно затролил. Я пошел в качалку. Ты себе клямы еще и на швабре наставил? Теперь мы крю. Я вчера весь вечер со своей девушкой вотсаппился. У него кавайные глазки, и вообще он няша! Разумеется, на страницах прессы, в в том числе в онлайн-источниках, в последнее время сленгизмы малозаметны, все-таки авторы соблюдают коммуникативные нормы, однако экспрессивы, грубые модальные слова, слова категории состояния негативной окраски превышают все дозволенные границы. Ср.: Ты себя помещаешь в зону тотальнейшего дискомфорта, заслушивался этим помойным трэшем, записями сумасшедших группа Pan Sonic, которая нашла частоту, которая заставляет двигаться кишки («Русский репортер», 19 августа 2013 г., автор – Николай Овчинников); официальная пропаганда делает ставку на самые агрессивные и реакционные слои населения, подпитывая ксенофобные и гомофобные настроения, я тоже скажу три минуты в порядке вхождения в ту тему («РР», 9 августа 2013г., авторы – Александр Морозов, Алексей Левинсон); В Москве – коррупция и насилие, единственная власть здесь – ментовская. Это мгновенно понимает дембель Антон, приехавший в столицу к подруге по переписке. Начав службу под руководством сержанта Чахлова, типичного живоглота, крышующего все – от автосервисов до борделей («РР», 9 августа 2013г., автор – Алена Сойко). Как видим, сферу массовой коммуникации обслуживает просторечно-разговорный функциональный вариант с ограниченным набором публицистической лексики. По степени варваризации медийного языка современная ситуация отчасти напоминает лингвистическую ситуацию двадцатых-тридцатых годов 116


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 прошлого века, когда новый язык советских газет, оказавшийся языком «третьей» культуры, творили рабкоры и селькоры – носители диалектно-просторечных форм речи [Толстой: 1991, 5–23]. Новая экономическая и культурологическая реальность, связанная с жесткой конкуренцией радио-телеканалов и печатных изданий, показывает, что продажная стоимость текстов с необычными, например неприличными, эпатажными формами выражения значительно выше материалов с нейтральной или стандартной стилистикой. Так, в том же журнале «Русский репортер» встречаем заголовки: Бяка-милиционер или Кровопускание и социальные сети. Под свист и улюлюканье мужиков контролеры гонятся за зеком, а тот перебирается на запретку, хватает бондяк и бежит обратно (автор – Али Саидов, материал от 9 июля 2013). Не секрет, что высоких рейтинговых показателей достигают телевизионные передачи, в которых интрига сводится к скандалам с употреблением, несмотря на запрет, обсценизмов и средств нарочитой аффектации и диффамации [Смирнова: 2008; Топильская: 2012]. Трэш-журналистика [Николаева: 2009, 157] отвергает корректность и уважение к человеку, в современных медийных мирах, где царит фарс, осуществляется низведение лингвистики до уровня просторечия [Хазагеров 2007: 416], совмещаемого с жаргонными выражениями, инвективами, ингерентноадгерентными сниженными экспрессивами, которые призваны создавать нужный эмоциональный эффект. Как говорят на телевидении, «Не переключайтесь – будет жарко!». Используемые коммуникаторами выразительно-оценочные средства аффективного характера нацелены на убеждение и воздействие, сарказм и иронию. На первый взгляд кажется, что все предпринимаемые пишущими усилия призваны придать текстам достоверность и объективность, в действительности же их намерения сводятся к повышению дискурсивной эмоциогенности, к стремлению вызвать у коммуникантов сильное эмоциональное напряжение [Шаховский 2007; Он же 2008: 40]. К этому массовый потребитель привык. Массы получают однородную информацию, которую готовят соответствующие предпринимательские институты, коллективные авторы последних стилизуют материалы под новый гибридный конвенциональный идиом, отвечающий ожиданиям и запросам широких слоев населения. С другой стороны, снижение уровня культуры речи в разных речевых жанрах говорит и о том, что сами ценностные ориентиры в социуме изменились [Акуленко 2008]. А. А. Волков небезосновательно отметил, что сегмент просторечной и субстандартной коммуникации неумеренно расширился, в то время как количество носителей кодифицированного литературного языка стремительно уменьшилось [Волков 2001:185–231; Он же 2007: 368–369]. Языковая игра в массовой или личной коммуникации – это легализация процесса демократизации языка, который приводит к коммуникативному равенству адресанта и адресата речи, на что указывал еще пятнадцать лет назад М.Ю. Федосюк [Федосюк 1998]. Логика же стилистической парадигмы СМК отражает тенденции либерализации общественных отношений, а культурно-социальное равенство говорящих оказывается мнимым. Языковая игра давно является признаком непринужденной и веселой речи молодежи, социальнопрофессиональных групп и объединений. Привлекательна она и в журналистских текстах [Костомаров 1994]. Как писал в свое время В.Г. Костомаров, «газетчику, настроенному на поиск экспрессии, во что бы то ни стало непреодолимо хочется построить парадокс, игру слов» [Он же 1971]. Заключение. Журналист желает понравиться и запомниться публике – и способы интерпретации событий, аксиологическая и эмоциональная лексика и фразеология в его материале служат целям обличительного свойства. Такая тональность публицистической речи заведомо направлена на подчеркивание антагонизма читательского и, например, чиновничьего интересов, и часто провоцирует конфликтность [Смирнова 2008]. Культура общения в условиях массовой коммуникации отражает специфические черты русского человека, для которого более характерно эмоциональное общение, нежели рациональное. Так устроен наш язык, и в нем, по сравнению с другими мировыми языками, накоплено избыточное количество изобразительно-выразительных ресурсов. Это связано с особенностью русского характера и историей российской культуры. Об этом подробно писали Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров [Верещагин, Костомаров, 1990]. Словарь любого языка в большом количестве содержит аффективы и обсценизмы [Жельвис 2008]. В.И. Шаховский полагает, что они коммуникативно необходимы и потому законны [Шаховский 2008: 41]. Именно поэтому дискурсивные ситуации, сопровождаемые отрицательными эмоциями негодования или презрения с элементами инвективизации, нравятся массовому потребителю больше, чем правильные и пресные. Состояние психологической тревожности общества, которое вызвано экономической и политической неустойчивостью, слишком велико, миллионные массы не удовлетворены собственным образом жизни, который резко контрастирует с условиями жизни представителей артистического мира или крупного бизнеса, популяризируемыми самими же СМК. Последнее ущемляет достоинство простого человека, подрывают его уважение к самому себе. Как потребитель специализированных продуктов массовой коммуникации, он жаждет разоблачений своих антагонистов, должностных лиц, по вине которых творятся беззакония, снижается уровень жизни, и журналист поставляет ему материалы нелицеприятного характера, которые хотя бы виртуально компенсируют психологические затраты. 117


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 В результате система языка довлеет над нормой и приток субстандартных ресурсов в медийные дискурсии продолжает возрастать. Другое дело, что бравирование обсценизмами в СМК не оправдано и не мотивировано [Шаховский 2007; Он же 2008: 41–43], но такова реальность. Не случайно в науке активно обсуждаются проблемы лингвоэкологии и снова и снова поднимается вопрос о защите русского языка. Свой ракурс в данном аспекте разрабатывает и Сочинская лингвориторическая школа [Ворожбитова 2011:77–83; Она же 2012:77–84; 2002], в том числе в педагогическом аспекте [Ворожбитова, указ. соч. 2002] – в русле концепции формирования речемыслительной культуры сильной языковой личности диалогического, демократического поликультурного типа [Ворожбитова 2010:144–149]. Библиография Акуленко Н.-Л. M. Роль культуры речи в современном российском обществе // Балканская русистика. Београд, 2008. С. 360. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. М., 1990. Волков А.А. Риторика как научная дисциплина и учебный предмет// Секция XIII. Функциональная стилистика русского языка/// Русский язык: исторические судьбы и современность. III Международный конгресс исследователей русского языка. МГУ, 2007. С. 368–369. Волков А.А. Курс русской риторики. М., 2001. С. 185–231. Ворожбитова А.А. Лингвориторическое образование как инновационная педагогическая система (принципы проектирования и опыт реализации): Дис. ... докт. пед. наук. Сочи, 2002. Ворожбитова А.А. Сочинская лингвориторическая школа: программа и некоторые итоги // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2011. № 1. С. 77–83. Ворожбитова А.А. Теория и практика лингвориторической парадигмы: Сочинская школа // Вестник Российского университета дружбы народов Серия, «Вопросы образования: языки и специальность». №4. 2012. С. 77–84. Ворожбитова А.А. Филолог как профессиональная языковая личность в инновационном потенциале Федерального государственного стандарта третьего поколения (ФГОС-3): лингвориторикосинергетический подход // Вестник Сочинского государственного университета туризма и курортного дела. 2010. № 4. С. 144–149. Гаревой Габ. Сочинения на незаданную тему. 29.03.13. Русский язык, 21 век: новые заимствованные слова. Режим доступа: http://gab-garevoi.narod.ru/inoslova_v_russkom.html Жельвис В.И. Грубость: проблемы классификации лексики// Вопросы психолингвистики. М. 2008. № 7. Захватаева К. С. Английские заимствования в современном русском языке: семантический аспект// Автореф. дисс…канд. филол. наук. Ростов-на-Дону, 2013. Костомаров В.Г. Русский язык на газетной полосе, М., 1971. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи, М., 1994. Мальцева Р.И. Словарь молодежного жаргона. Краснодар, 1998. Николаева А.В. Трэш-журналистика как новый стандарт публицистического текста // Средства массовой информации в современном мире: Петербургские чтения: тезисы межвуз. науч.-практич. конф. СПб., 2009. С. 157. Смирнова, А. А. Диффамация как правонарушение и злоупотребление правом: Конституционноправовой аспект: Автореф. дисс… канд. юр. наук. Специальность – 12.00.02 – Конституционное право; Муниципальное право. М., 2008. Толстой Н.И. Язык и культура (некоторые проблемы славянской этнолингвистики) // Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русистики. Ч.1. М., 1991. С. 5–23. Топильская Е.Е. Заключение лингвистической экспертизы. Воронеж, 3 сентября 2012 года. Режим доступа: http://lib.gendocs.ru/docs/146800/index-188.html Топильская, Е.Е. Журналистский текст: в зоне конфликта. Режим доступа: http://lib.gendocs.ru/docs/146800/index-188.html Федосюк М.Ю. В каком направлении развивались стили русской речи XX века // Филология и журналистика в контексте культуры. Матер. Всерос. научн. конф. Выпуск 4. Ростов-на-Дону, 1998. Хазагеров Г.Г. Декларативная риторика как вызов культуре// Русский язык: исторические судьбы и современность. III Международный конгресс исследователей русского языка. МГУ, 2007. С. 416. Шаховский В.И. Какими словами «оплодотворяют» людей российские СМИ? // Русистика. Киев. Вып. № 7. 2007. Шаховский В.И. Энергетическая мощность эмоций и дискурсивные нормы// Вопросы психолингвистики. М., 2008, № 7. С. 39–43.

118


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 Лингвокогнитивная специфика генерирования парадоксальных поэтических смыслов в современной англоязычной поэзии Марина Елена Сергеевна Киевский национальный лингвистический университет, Украина 03680 г. Киев, ул. Красноармейская, 73 кандидат филологических наук, доцент E-mail: olenamarina@ukr.net Аннотация. В статье определяются лингвокогнитивные механизмы создания парадоксальных поэтических образов и генерирования парадоксальных смыслов в современной англоязычной поэзии. Выявлено, что основным процессом формирования анализируемых образов является концептуальная трансгрессия, которая сопровождается когнитивными механизмами концептуальной интеграции и концептуальной амальгамы. Доказано, что последняя, в свою очередь, реализуется через операции концептуальной абсорбции или концептуальной экструзии. Особенности генерирования парадоксальных поэтических смыслов проявляются в их тенденциях к четкости и размытости. Ключевые слова: художественная категория парадоксальности, мобильность границ, концептуальная трансгрессия, концептуальная абсорбция, концептуальная экструзия. УДК 801.631.5+81'42+81'38=111 Cognitive linguistic specificity of generating paradoxical poetic senses in modern Anglophone poetry Yelena S. Marina Kiev National Linguistic University, Ukraine 03680 Kiev, Krasnoarmeyskaya Str. 73 Candidate of Philology, Associate Professor E-mail: olenamarina@ukr.net Abstract. This article focuses on defining linguistic and cognitive mechanisms of paradoxical poetic imagery creation and paradoxical poetic senses generation in modern Anglophone poetry. It is revealed that the conceptual transgression is the key process of the analyzed imagery formation, which is accompanied by cognitive mechanisms of conceptual blending and conceptual amalgam. It is proved that the latter is implemented via the operations of conceptual absorption and conceptual extrusion. The specificity of paradoxical poetic senses generation is displayed in their tendencies towards precision and diffusion. Key words: belletristic category of paradoxicality, mobility of boundaries, conceptual transgression, conceptual absorption, conceptual extrusion. UDC 801.631.5+81'42+81'38=111 Введение. На рубеже ХХ–ХХІ веков происходит кардинальная ломка культурно-эстетических стереотипов, существенная переоценка ценностей [Эпштейн: 2005, 4] под влиянием новых артефактов, идей, непривычных конфигураций, что, в том числе, обусловливается и всплеском информационной гипернасыщенности, переходом к цифровой среде коммуникации постинформационного общества. Основными характеристиками социального и художественного сознания сегодня видятся его парадоксальность [Тощенко: 2009], катахрестичность [Смирнов: 2000], трансгрессивность [Тимошевский: 2001]. В свою очередь, на современном этапе культурно-исторического развития человечества парадоксальность, отражая вышеуказанные тенденции, основывается не на категориях единства и борьбы противоположностей, а на феноменах «другого», иноположного, не подчиняющегося законам существующего порядка [Эпштейн: 2005, 12]. Отличительной чертой новых форм творческой деятельности становится синтезированость и симбиотичность. В результате наблюдается взаимопроникновение музыки, поэзии, живописи, кинематографии и архитектуры в русле, с одной стороны, использования техник живописи или музыки в поэтическом тексте, а с другой – применения понятийного аппарата одного вида искусства для объяснения другого. Возникают новые формы художественности и поэтичности, как например, фларфпоэзия (англ. flarf-poetry) и спам-поэзия (англ. spoetry) [Chelgren: 2011]. Фларф-тексты монтируются из результатов поисковых запросов, в основном взятых из поисковой системы Google. Актуальность статьи обусловлена общей междисциплинарной направленностью сегодняших лингвистических разведок, что в нашей работе выражается в осмыслении категории парадоксальности в современной англоязычной поэзии с позиций зарождающейся парадигмы – мобильной стилистики – и когнитивной семиотики, ориентированной на выявление когнитивно-семиотических механизмов формирования различных типов и видов образов в художественном и поэтическом дискурсе. Основной целью нашего исследования является выявление лингвокогнитивных механизмов генерирования 119


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 парадоксальных мобильных смыслов в современной американской поэзии. Объектом изучения выступает категория парадоксальности в ее различных манифестациях, образной в частности, в современном англоязычном поэтическом дискурсе. Эмфатизируя именно образную ипостась рассматриваемого явления, мы руководствуемся тем, что поэтический текст толкуется, прежде всего, как контейнер словесных поэтических образов, посредством чего реализуется его основная эстетическая функция – служить эмоциональному удовольствию читателя [Якобсон: 1975, 195]. Материалы и методы. В контексте статьи проводится анализ поэтического материала эпох модернизма и постмодернизма, когда прослеживается переход от «революционности» модернизма к «гиперреальности» постмодернизма [Эпштейн: 2005, 22]. Теоретико-методологической основой статьи стали положения когнитивной поэтики (см., напр.: R. Tsur, M. Freeman, P. Stockwell, О.П. Воробьева, Л.И. Белехова), мультимодальной когнитивной поэтики (A. Gibbons), теория концептуальной метафоры и концептуальной интеграции (см., напр.: M. Johnson, G. Lakoff, G. Faucounnier, M. Turner) и идеи новой парадигмы – мобильной стилистики, направленной на выявление способов и механизмов актуализации разных типов мобильности в разнообразных дискурсах, художественном в частности [Busse: 2013, 1]. Обсуждение. Изучение явления парадоксальности зарождается в античной поэтике. Уже тогда осмысление данной категории не замыкается в одной точке, а именно, не объясняется только как высказывание, противоречащее доксе – общепринятому суждению или его отрицанию. В частности, Аристотель рассматривает парадоксальность как высказывание, противоречащее ранее пробужденному ожиданию [Аристотель: 1998, 54], Цицерон добавляет элемент странности в интерпретацию парадоксальности, подчеркивая, прежде всего, что парадокс – это странность, вступающая в контрадикторные отношения с традиционным мнением. В целом парадоксальность осмысливается в наши дни как ментальная потребность языковой личности, а именно онтологическая склонность мышления человека к опровержению очевидных фактов, что является результатом реакции сознания человека, базирующегося на столкновении противоречивых мыслей, идей и понятий [Ляпон: 2001, 93]. Мы предлагаем рассматривать категорию парадоксальности как художественную, исходя, прежде всего, из ее классического понимания как логического конструкта [Аристотель: 1998, 12], который, в свете нашего подхода, реализуется в четырех измерениях: онтологическом, гносеологическом, эпистемологическом и знаковом. Нами установлено, что анализируемая категория обладает прототипическими эффектами (в терминах М. Джонсона). Среди ее основных категориальных признаков выделяем противоречивость, алогичность, странность, аномальность, пограничность, динамичность, невозможность, инконгруэнтность. Квинтэссенцией парадоксальной мысли, образа, смысла считаем понятия противоречивости и отклонения – от стереотипного представления, законов логики, предвиденного ожидания, поэтической компетенции [Белехова: 2004, 63]. Данные признаки лежат в основе выявления нами критериев отнесения того или иного поэтического образа к разряду парадоксальных. Исходя из положения о том, что словесный поэтический образ толкуется как трехмерная структура и состоит из предконцептуальной, концептуальной и вербальной ипостасей [Там же, 147], мы определяем парадоксальный поэтический образ как когнитивный мультимодальный конструкт, который структурируется, помимо заявленных, визуальной и аудиальной сторонами, характеризуется вариативностью и динамичностью концептуально-семантической структуры. Такой образ становится результатом актуализации парадоксальных смыслов посредством их «трансляции» в разных семиотических измерениях – поэтическом и аудиовизуальном / визуальном текстах. Иными словами, мы видим его в печатном тексте, в сценической постановке и кинематографе, в музыке, а также в живописи. В данном определении мы руководствуемся положеннями мультимодальной когнитивной поэтики, в рамках которой исследования направлены на взаимодействие и интеграцию разных семиотических ресурсов в процессе знакопорождения, где язык является только одним из них. Т.е. проводится анализ способов конструирования значений и порождения смыслов, генерирующихся не только словесным, но и другими семиотическими кодами – визуальным, аудиальным, мимическим, графическим и др. В данной статье мы не останавливаемся на этом аспекте, но исключить его из определения не можем, поскольку парадоксальные поэтические образы рассматриваем и в роликах, снятых по мотивам поэтических текстов, и даже фильмах. Кроме того, под скрытой мультимодальностью (в терминах О.П. Воробьёвой) поэтического текста понимаются случаи, когда поэтический текст написан по вдохновению от увиденного полотна (картины) и т.д. Осмысливая специфику формирования парадоксальных поэтических образов и генерирования парадоксальных поэтических смыслов в свете мобильной стилистики, объясняем формирование парадоксальности сквозь призму мобильности ее границ. Сегодня мобильность становится одной из основных характеристик существования общества [Sheller, Urry: 2006, 207]. Вездесущая мобильность современного мира служит отправной точкой и концептуальной основой анализа широкого спектра явлений, процессов, связей, объектов и т.д. Быть мобильным – означает идти в ногу со временем. Классическая теория мобильности возникает в социологии, где под ней, прежде всего, понимается передвижение субъекта в социальном пространстве [Mincke: 2009]. В свете современной парадигмы это явление приобретает новое звучание, а именно: предлагается изучение разнообразных видов мобильности людей, объектов, образов, информации в их взаимодействии, взаимозависимости и создании ими ряда социальных эффектов 120


Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. 2013. № 18 [Sheller, Urry: 2006]. Более того, идет речь о доминировании тотальной идеологии мобильности [Там же]. Мобильность выступает процессом культуроконструируемым, разворачивающимся в различных темпоральных и пространственных измерениях [Adey: 2006, 82]. Так называемый «мобильный поворот» (в терминах Дж. Урри) проникает и в филологическую науку. Под мобильностью границ парадоксальности мы предлагаем понимать подвижность, изменчивость, гибкость, видоизменяемость и адаптируемость границ парадоксальной поэтической образности в ракурсе границ текстовых миров, границ образов, концептуальных границ: доменов, концептосфер и т.д., воздействующих на специфику воплощения парадоксальности в современном англоязычном поэтическом дискурсе. С целью объяснения основного когнитивно-семиотического процесса создания парадоксальности в современном англоязычном поэтическом дискурсе применяем понятие трансгрессии. В постмодернизме оно занимает одно из основополагающих мест и обозачает переход границ между возможным и невозможным [Фуко: 1994, 114]. Кроме того, данный феномен осмысливается как процесс пересечения границ табуированного и/или невозможного [Фуко: 1994, 118]. В результате трансгрессивного действия наблюдается причудливое скрещение явлений, объектов, событий реального мира, существующее только в данной конфигурации. В художественном тексте одним из приемов реализации трансгрессии считается металепсис. Последний рассматривается как парадоксальный прием нарративного письма, в основе которого лежит вторжение повествователя или экстрадиегетического адресата в диегетический мир (или диегетических персонажей в метадиегетический мир), что порождает эффект причудливости или комичности [Женетт: 1998, 54]. В нашем исследовании процесс трансгрессии приводит к концептуальной интеграции [Fauconnier, Turner: 2002] или концептуальной амальгаме (в терминах Л.И. Белеховой). Концептуальная амальгама заключается в обмене значений, не смешивании, а одновременном сосуществовании, благодаря чему возникает сопричастность текстовых миров [Белехова: 2011, 21] в результате подвижности их границ того или иного рода. Данный механизм сопровождается когнитивными операциями концептуальной абсорбции или концептуальной экструзии границ парадоксальности. Термин когнитивная абсорбция появляется в нескольких дисциплинах: психологии личности, химии, экономики и информационных технологиях. В нашей работе трактуем концептуальную абсорбцию как когнитивно-семиотический механизм поглощения тех или иных составляющих, структурирующих единицы концептуального уровня (концептуальные домены, концептосферы), являющиеся когнитивной основой парадоксальных образных средств. В результате этого имеет место искажение границ текстовых миров, которое сопровождается когнитивной операцией компрессии. Механизм концептуальной экструзии, наоборот, заключается в вытеснении или выталкивании концептуальных составляющих, вследствие чего происходит расширение границ текстовых миров или образов. Специфика генерирования парадоксальных поэтических смыслов определяется особенностями опредмечивания парадоксальности в том или ином поэтическом тексте. Так, например, в стихотворении поэта-модерниста Э. Каммингса (E. Cummings) «Love is more thicker than forget…» («Любовь – сильнее чем забыть…» (здесь и далее пер. Л. Черткова)), центральным парадоксальным обр