Page 1


Сборник произведений лауреатов Второго международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А. Н. Толстого


Праздник слова

Том 3 Москва “Российский писатель” 2009


УДК821.161.1-93 ББК 84(2Рос=2Рус)6-5,44 А53

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ

А53

“Праздник слова”

Сборник произведений победителей Второго международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н. Толстого (в 3-х томах) Состав: И.В. Репьева, Л.А. Сычёва. Москва, «Российский писатель”, 2009 г., 400 с.

Стихотворения и проза для подростков и старшеклассников. Призёры и дипломанты толстовского конкурса — новое собрание блистательных имён современных писателей России. Эти жизнеутверждающие произведения помогут в воспитательной работе педагогам, библиотекарям, родителям. Рисунок на обложке Сергея Репьёва. В оформлении титула использован рисунок Даниила А. Кузьмичёва.

Литературно-художественное издание

ISBN 978-5-91642-018-0

© АНО РИД “Российский писатель”, художественное оформление, 2009


Михаил БОНДАРЕВ Дмитрий ВОЛОДИХИН Вера ГАЛАКТИОНОВА Сергей КОЗЛОВ Анна КОЗЫРЕВА Валентина КОРОСТЕЛЁВА Марина КОТОВА Светлана КУРАЧ Владимир ЛАНГУЕВ Дмитрий МИЗГУЛИН Григорий САЛТУП Леонид СЕРГЕЕВ Наталья СОЛОМКО Лидия СЫЧЁВА Николай СИТНИКОВ Борис ЧЕРНОВ Александр ЩЕРБАКОВ


Дорогие читатели! Трёхтомник «Праздник слова» – замечательный подарок Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени Алексея Николаевича Толстого, который организаторы смогли сделать благодаря финансовой поддержке Правительства города Москвы. За четыре года своего существования конкурс выявил и отметил творчество около 70 русскоязычных прозаиков и поэтов, имена которых мало известны современному читателю. Наши лауреаты живут и работают в десятках городов Российской Федерации, Содружества Независимых Государств, на Украине, в Израиле, в Англии. Но, где бы они ни трудились, даже если между ними половина Земли, их объединяют общие духовно-нравственные ценности, уважение к русской культуре, творческий подход к традициям российской литературы. И что особо хочется подчеркнуть: этот новый пласт детско-юношеской литературы, правдиво отражая реалии жизни, отличается жизнелюбием, светлым, поэтическим отношением к своим героям, бережностью к Слову, верой в завтрашний день страны. Уже трижды толстовский конкурс проходил под девизом «Жизнь остановить нельзя». Эти слова выдающегося русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова справедливы и по сей день. Именно поэтому конкурс имени А.Н. Толстого был поддержан Шестнадцатыми Рождественскими образовательными Чтениями, что отмечено в отчёте «Церковь и культура» словами: «Отдельный и весьма интересный разговор состоялся о детской литературе, о проблемах писателей, работающих для детей. Был поддержан Международный конкурс книг для детей и юношества имени Алексея Толстого, который выявил ряд талантливых писателей из провинции и, что отрадно, тема целомудрия и нравственности для многих оказалась принципиально востребованной». Целомудрие в его истинном, древнем для России смысле — цельности и чистоты души, ещё не разбитой, не расколотой, не замутнённой, не ослабленной грехом. Читателям будет интересна маленькая повесть прозаика Сергея Козлова «Первозванный» (г. Ханты-Мансийск), которая рассказывает о том, что целомудрие чистого человека спасительно не только для него, но и для окружающих. Герой истории, пятилетний мальчик, получил чудесный дар – видеть Ангелов, разговаривать с ними и, благодаря этому, смог спасти родную деревню от губительного для её жителей наводнения. Воистину, спасёшься сам – спасутся тысячи вокруг тебя. Православной тематике посвящены и трогательные короткие рассказы московского прозаика Анны Козыревой «Мамочка, не 6


умирай!» и «Троицкий подарок», а также очерк автора о жизни и подвиге равноапостольной княгини Ольги – предтечи Крещения Руси. Можно сказать, все произведения третьего тома в той или иной степени раскрывают тему Любви. Любви русского человека к Родине, к семье, к родной природе, к святоотеческим традициям и заповедям. Повесть тольяттинского прозаика Бориса Чернова «Борискина война» не просто освещает давние события Великой Отечественной, но и ёмко показывает, что многодетная семья главного героя спасла себя в страшные годы фашистской оккупации именно любовной сплочённостью родителей и детей. Так, старший брат Бориски, подросток, дважды угонялся немцами в Германию, но и дважды сбегал, каждый раз терпя немалые невзгоды, но возвращаясь к своей семье. Исторический очерк Дмитрия Володихина о герое борьбы с Русской Смутой начала семнадцатого века, князе Дм. Пожарском, доказывает, что сопротивление нашего народа польско-шведской интервенции не завершилось бы успехом, если бы не пламенный спасительный дух патриотов – организаторов целого ряда сражений. Сегодня, когда существует широко распространённая практика создания новых исторических мифов, подчас клевещущих на нашу страну, читателям не просто отличить фальсификацию от фактов реальности. Кандидат исторических наук Дм. Володихин передаёт те давние события без искажения, объясняет необходимость введения в жизнь российского общества нового праздника 4 ноября – Дня народного единства. Прозаик Наталья Соломко (Москва) в повести «Небесные разведчики» по-своему раскрывает тему Любви. Она рассказывает о двух мальчишках, братьях, мама которых устраивает своё личное счастье и долгое время держит детей вдалеке от себя, считая их всего лишь «ошибками молодости». Но если выросший младший сын приспосабливается к жизни без любви, устремляясь к успеху и карьере, душа старшего постепенно гаснет, и он погибает. Тем самым Наталья Соломко доказывает читателям, что Любовь – основа самой Жизни. Повесть другого московского автора, Веры Галактионовой - «Со всеми последующими остановками», - открывает юному читателю российскую глубинку, в которой из поколения в поколение живут ссыльные, осуждённые законом. Дети вырастают и встают на путь отцов и матерей, становятся ворами. Здешние нравы грубы. Попасть в тюрьму считается делом «обычным», рядовым. Но и здесь есть своя черта, через которую человек переступить не желает. Любовь. Когда, шутки ради, молодая заезжая режиссёр советует бабе Мане опоить маком мужа-паралитика, оказывается, эту черту бранчливая старуха перешагнуть не может. Тут своя стародавняя вековуха-любовь. Да и в дряхлом паралитике умерли не все чувства, жива способность к благодарности. Хотя догадывается об этом только пятилетний мальчик с чистой душой, Никита. 7


В рассказе московского прозаика Лидии Сычёвой «Святые ключи» Любовь выступает как основа творчества. Герой рассказа молодой художник. Он добился успеха, его картины в Третьяковской галерее, его работы хорошо оплачиваются. «А внутри у него давно жила пустота», потому и писать больше не хочется. Деньги, слава не явились новым источником вдохновения. Молчанов желает вернуться к истокам своей былой силы. Святой легендарный ключ с родниковой водой дал лишь временное успокоение, освежил, но вскоре тяжёлые ощущения вернулись: «На душе было так одиноко и так больно!» Умение высокого духовного рассуждения — этот призыв к работе, столь необходимый творческому человеку, не пришёл как чудо сам по себе, ведь художник подошёл к святыне без покаяния о прошлой жизни. Начало же покаянию может положить Любовь – Любовь одухотворяющая. У Любви много чудотворных свойств. В третьем томе читатели познакомятся и с большим разделом современной поэзии для подростков и юношества. Именно высокая поэзия своими образами приводит душу в движение, порождает в ней лучшие чувства и устремления. Она побуждает замечать красоту, учит созерцанию духовного, зажигает сердца, помогает читателям осознать своё место в мире святоотеческих понятий, хорошо известных нашим предкам, но подзабытых в веке двадцатом. Неслучайно открывает этот раздел стихотворение Сергея Козлова, посвящённое Пасхе: «Христос воскрес! Иссякла смерть! И обновилось мирозданье!» Это напоминание о том, что воскреснуть может любая душа, если встанет на путь Истины. «Богатство, слава – всё тщета, Коль смерть всему итогом. Согреет душу простота, Дарованная Богом», – пишет Дмитрий Мизгулин (г. Ханты-Мансийск). В стихотворении «В храме» Валентина Коростелёва (Московская область, г. Железнодорожный) признаётся: «Едва войдёшь – уходят будни, И нет следа от мелких бед. Тут всё простишь и всё забудешь – За этот дивный высший свет». Уверенно вошла в современную поэзию и поэтесса Марина Котова (Москва). Она объясняет разор семей, домов, душ, сердец таким откровением: «Ветшает дом. Повсюду грязь и сор. Хозяин стар, а детям – горя мало. В углу — бумажная иконка в маках алых. И Божья Матерь горько и устало, Прижав Младенца, смотрит на разор». Наша слабость в том, что мы этот разор допускаем. А ведь до сих пор, напоминает поэтесса: «На Руси что ни тропка, то к чуду ведёт прямиком». Есть такая тропка и в твоём городе, в селе, читатель. Только сумей её найти! Не обходят вниманием поэты и тему Великой Отечественной войны, и тему Любви к родной природе. Марина Котова: «И ради роз, песчинок, муравьёв, Благоухания июля ради, Я вышла сад с не начатой тетрадью, Чтоб переплавить в Слово Бытиё». Дмитрий Мизгулин: «Ничего теперь уже не надо… Тихо шепчет влажная листва, И плывут 8


во мгле ночного сада Русские начальные слова». А когда читаешь стихотворения Александра Щербакова (Красноярск), сразу же вспоминаешь школьные уроки литературы, на которых изучалась тема «поэты о красоте человека труда». «Эх, что за день! Сходить бы за грибами Да поваляться бы в тени берёз… Но мы с отцом перекрываем баню…», – говорит поэт от лица своего лирического героя-подростка. И всё же, именно эти впечатления и станут лучшими воспоминаниями о прошлом. Как и другие: «И вот отец ушёл на Запад, Ушёл на тот свинцовый бой И горьковатый хлебный запах Крестьянских рук унёс с собой». Красота жизни не полна, если в ней не хватает этих мелких чёрточек, если жизнь не скрашивает труд, если человек не наработался вволю. Ибо из множества таких «негромких слав», как жизнь крестьянки Александры Фёдоровны, о которой пишет Валентина Коростелёва, и слагается, в конечном итоге, большая слава России. «Жилось ей, крестьянке, несладко. Одной только в гору воды Сносила не чан и не кадку, А целые, может, пруды. И всё ж, не грубел её голос, и, всё ж, не черствела душа, И не было в смехе иголок, И песня была хороша». Из таких скромных и необходимых судеб и душ и складывается красота народа, красота целого государства. А поэты и прозаики – лауреаты конкурса имени А.Н. Толстого не устают её подмечать!

9


П О ЭЗ ИЯ


Сергей КОЗЛОВ Родился 28 мая 1966 г. в Тюмени. В 1983 г. поступил на исторический факультет Тюменского государственного университета. С 1984 по 1986 гг., после окончания первого курса, служил в армии. В 1990 г. окончил ТГУ. Работал учителем истории в школе, текстовиком в рекламном агентстве, директором таёжной школы. Вместе со знаменитым сибирским поэтом-песенником М.Федосеенковым играл в музыкальной группе “Нефть”. Сейчас главный редактор газеты “Новости Югры”. Лауреат еженедельника "Литературная Россия" за 1998 г. С 1999 г. - член Союза писателей России. Лауреат премии губернатора Югры в области литературы по номинации “проза” за 2004 г., лауреат Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н. Толстого. Автор книг “Ночь перед вечностью”, “Последний Карфаген”, “Скинькеды”, “Мальчик без шпаги” и других. По повести Сергея Козлова “Мальчик без шпаги”, отмеченной Первым толстовским конкурсом, кинорежиссёр Константин Одегов снял художественный фильм для подростков “Наследники” (2008).

*** На берег выйду: синь и ширь, Иртыш готов расправить плечи. Почти оттаяла Сибирь И навострила сосен свечи Вглубь, в позолоченную высь, Расчищенного к Пасхе неба. И гнёзда птичьи завились, И плыл с пекарни запах хлеба... Земля вот-вот вздохнёт травой, А сердце – нераскрытой тайной. Как хорошо, что мы с тобой Так долго жили на окраине! Имперских будней круговерть Нас не лишила созерцанья. Христос Воскрес! Иссякла смерть! И обновилось мирозданье!

12


Сергей КОЗЛОВ

*** По сибирским просторам немало, Ах, немало ходил-колесил... Эх, Сибирь, моя хвойная мама, Я с рожденья тебя полюбил. Продолжение русского поля – Хмурь тайги и дыханье болот, Здесь продолжилась русская воля, Ермака продлевая полёт. Опускаясь с седого Урала, Средиземьем легла под снега, Умываясь волною Байкала Да баюкая в кедрах века. И в тебе изумрудно-мохнатой Не одна потеряется рать... И спасибо Сибири, однако, Что пока ещё есть, где дышать.

ПОЛИФОНИЯ ДОЖДЯ Словно перкуссии неравные доли С серого неба слетают бемоли И обращаются в водовороты. Крупные капли как целые ноты. Ветер записан в скрипучем ключе Парой бекаров на чьём-то плече. И под стаккато пружинится зонт. Долгим легато размыт горизонт. Брызгает солнце сквозь паузы тучи И разбавляет мажором могучим – Длинным лучом – водянистый минор. Краном подъёмным стоит дирижёр. Струны – летящие вдаль провода... А партитуру уносит вода.

***

Всё та же роща, та же осень, Печально золотом звеня, Качает русские берёзы, Кидает зелени огня. Всё та же ива над рекою 13


Стихи

Ей что-то шепчет не спеша. Всё те же строчки под рукою, Всё также мечется душа. Всё то же, так же, там и снова Всё повторяется опять!.. На языке горчило слово, И я не мог его сказать.

*** Под небом, низким и седым, Тайга от края и до края, Здесь нет тепличной красоты, Отсюда далеко до рая. В болотах топчутся века, Камлает ветер бубен Солнца, Вечнозелёные снега, Озёр блестящие оконца, Великих рек извечный спор, Пожар брусничный на полянах, Забытых деревень укор, И эхо первого фонтана, Июньской ночи белый цвет, И поздний взрыв черёмух в мае, Зимою – солнце, летом – снег... Отсюда далеко до рая... Здесь сердце тихое Югры, И сквозь него течёт дорога Во все концы на край земли, И в небо чистое – до Бога.

14


Валентина КОРОСТЕЛЁВА Валентина Абрамовна родилась в городе Кирове (Вятке). Отец поэтессы погиб в 1943-м под Киевом, мать воспитывала трёх дочерей одна. Первая подборка стихотворений автора была напечатана в 1962 году в областной комсомольской газете. В 1971 году Валентина Абрамовна окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Её стихотворения и рассказы публиковались во многих “толстых” журналах страны, звучали на радио. К 2008 году у автора издано около 15 книг. Член Союза писателей России, лауреат Международного литературного конкурса имени Андрея Платонова, конкурса им. Николая Рубцова “Звезда полей”. Заслуженный работник культуры РФ. Живёт в подмосковном городе Железнодорожном. Валентина Коростелёва всегда писала для взрослого читателя. Но на Международном конкурсе детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А. Н. Толстого выступила со стихотворениями как для самых маленьких, так и для подростков и была удостоена второй премии.

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ ПОЭТЫ Живут по глубинкам поэты, Призванья хлеб чёрствый жуют. Товарищи солнца и ветра, Не пустят на ветер свой труд. Живут в городишках и сёлах Во имя земной красоты. Слова их, как зёрна, весомы, А мысли, как небо, чисты. Высокое званье поэта Не криком куют, а судьбой. И Русь, и большую планету Коль надо, прикроют собой...

СУББОТНЯЯ ГРОЗА Эх, на улицу и мне бы! Шум, деревья чуть стоят. Это ливень хлещет с неба, Настоящий водопад! Эх, серебряные гривы! (Все забыли про обед). 15


Стихи

Ну и ливень, ай да ливень, Ай да молний жгучий свет! И грохочет не пустяшно, И сверкает не шутя, И немного даже страшно, Хоть и вместе вся семья. Даже пёс, доселе храбрый, В подворотне хвост поджал, – Будто кто-то с мокрой шваброй По посёлку пробежал... Травы голову подняли, Взмыли к солнышку стрижи... Ай да ливень, ай да баня, Ай да радость для души!

НА ПРАЗД НИКЕ ПРИРОДЫ Дышит свежестью царство лесное, Снег сверкает в просторах земных... Я не знаю, что было б со мною, Если б не было русской зимы! Незаметный вчера перелесок, Что от города в сотне шагов, Нынче так незнакомо чудесен От сиянья богатых снегов! Вот она, то ли быль, то ли небыль, То ли явь, то ли сказка, пойми! И такое высокое небо, Что огонь пробегает в крови!

ПОЭЗИЯ Поэзия, берёзовый листочек, Средь холода весны так дорог он! Кто первым написал четыре строчки – Достоин поклонения времён. Когда подступит к сердцу проза жизни, Да так, что и в полон его возьмёт, Открой стихи, и зелень строчек брызнет, И, может быть, растает в сердце лёд. Однако погодим с любезной одой, 16


Валентина КОРОСТЕЛЁВА

Не всякие стихи – целебный свет. Иные – словно высохший колодец: И есть он будто, и как будто нет!

РАД ОСТЬ Ах, сколько можно маяться И день-другой уже, Когда открыто тянется Опять душа к душе! Да словушко хорошее, Да взглядов тёплых власть – И снова сердце ожило И задышало всласть! Не зря звонками-письмами Сама зима цвела… Ну, здравствуй, мой единственный, Как я тебя ждала! И расступились заросли, И вспела синева, И воздух полон радости, И молодость жива!

СВИДАНИЕ С ЛЕСОМ Вышло солнце, и пахнуло раем, И зима, оправясь от тоски, Засияла, будто извиняясь За глухие серые деньки. Распахнула ледяные створки, Одарила далью – просто ах!.. Ельничек пестреет на пригорке, Будто веер в ласковых руках! Хоть ещё по-утреннему зябко, Но – на самом солнце, дурачок! – Греет свои беленькие лапки Молодой и робкий соснячок. Тропка пробирается на ощупь В звонкой и прозрачной тишине, И такая синь за юной рощей, Что и в счастье верится вполне! 17


Стихи

АЛЕКСАНДРА ФЁДОРОВНА У самой тропы и в низине Схоронена бабка моя – Негромкая слава России, Недолгая песнь соловья. Жилось ей, крестьянке, несладко, Одной только в гору воды Сносила не чан, и не кадку, А целые, может, пруды. И всё ж не грубел её голос, И всё ж не черствела душа, И не было в смехе иголок, И песня была хороша, И к ней за нехитрым советом И просто за чистой водой Тянулись, как будто за светом, А, может, за верой святой…

В НАРОДЕ Сквозь ненастья, что лихи, И разбой, и дистрофию Прорываются стихи, Как весенняя стихия. И срывают с выси тень, И летят они, как птицы, И уже не отчим – день, И уже светлеют лица. И спадает грязь трухи, И опять светла природа, Если здравствуют стихи На Руси, среди народа!..

В СТОЛИЧНОМ МЕТРО В очумелости разных погонь Мы забыли о чём-то весомом. Пой, гармонь, заливайся, гармонь, Позови к деревенскому дому! Стали гордыми так, что не тронь! А в душе – холодней и пустее. Пой, гармонь, заливайся, гармонь, Мы пока ещё слушать умеем. 18


Дмитрий МИЗГУЛИН Дмитрий Мизгулин родился 10 сентября 1961 г. в Мурманске. Окончил Ленинградский финансово-экономический институт им. Н.Вознесенского (1984) и Литературный институт им А.М. Горького (1993). Служил в армии. Кандидат экономических наук, академик Петровской академии наук и искусств. Печатался в журналах: “Литературный Азербайджан”, “Молодая гвардия”, “Наш современник”, в еженедельнике “Литературная Россия” и др. Автор книг стихотворений “Петербургская вьюга”, “Зимняя дорога”, “Скорбный слух”, “О чём тревожилась душа”, “Две реки”, “География души”, “Избранные сочинения” (2006), “Духов день”, сборника рассказов “Три встречи” (1993). Автор поэтического сборника для детей “Звёзд васильковое поле” (2002). Лауреат премии им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2004), премии “Петрополь” (2005), Всероссийской премии “Традиция” (2007), Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н. Толстого. Живёт в г. Ханты-Мансийске.

*** Я весело и ново На жизнь смотрю. Из щепочки сосновой Кораблик смастерю. Пущу его по водам Стремительной реки. Лети, мой милый, с Богом, От бед и от тоски. Лети гонимый ветром В далёкие края, Где от пустых наветов Свободна жизнь моя. И щепочкой сосновой По волнам бытия К неведомому морю Летит душа моя. Развеются напасти, Исчезнет грусть и страх, Ни зависти, ни страсти На дальних берегах. 47


Стихи

И я опять – в начале, Куда ни бросишь взор: Неведомые дали, Неистовый простор. И солнце ярко светит, И синь слепит глаза, И осторожно ветер Колеблет паруса.

*** Живём в виртуальном пространстве. Газета. Компьютер. ТВ. И ветер познаний и странствий Давно не шумит в голове. Живём в ограниченном мире, Неиствуя и мельтеша. И в тесной и тихой квартире Твоя обитает душа… А ей И– И– И–

бы, а ей бы в дорогу к небу, к звёздам, к Богу!

*** Когда всё валится из рук, Когда душа скорбит в тревоге, Тогда мы как-то сразу, вдруг Задумываемся о Боге. И безнадёжно одинок Застынешь пред вратами ада. И веришь, что лишь только Бог – Твоя надежда и отрада. Но лишь минует срок, опять Во власти суеты и пьянства… Не расплескать бы благодать, Не впасть бы снова в окаянство! Пока душа ещё жива, Спеши, спеши под своды храма! И благодарности слова Не забывай твердить упрямо. 48


Дмитрий МИЗГУЛИН

*** Куда ни бросишь взор – равнина. Равнина здесь, равнина там. Реки крылатая стремнина Скользит по заливным лугам. В туманной дымке тают дали, Алеет сумрачный рассвет. Здесь что-то новое едва ли Произошло за много лет. И век идёт на смену веку, На смену счастию – беда, И невозможно человеку С природой слиться навсегда.

***

В полнеба снега кутерьма Вчера. И вдруг дожди. Вот и ещё одна зима Осталась позади. Но снежной хмари хоровод Не устаёт кружить. Подумалось: на целый год Осталось меньше жить. Покров печали ледяной Растает не спеша. И пусть ещё одной весной Согреется душа.

***

Весна. Смешение погод: То дождь, то снегопад. А я уже который год Весне совсем не рад. Природа, радостно смеясь, Вершит привычный бег. Меня же раздражает грязь И чёрно-белый снег. Смятенье чувств. Смешенье дум. Тревожится душа... И пусть листвы зелёный шум Обрушится спеша! 49


Стихи

Но это завтра. А пока Апрель не тронул льды, Молчат крутые берега В предчувствии беды.

*** Весна. Раскисшие дороги. Чернеет снег. Мутнеет даль. Мои привычные тревоги Вернул оттаявший февраль. Привычно сердце разболелось И раздражает птичий гам. И вдруг внезапно захотелось На время очутиться там, Где откружившие метели К утру сугробы намели. Где спят рождественские ели, Склоняя ветви до земли...

*** В эпоху лжи и суеты В преддверии упадка Не потерять бы простоты Как главного достатка! Иду, сбивая сердце в кровь, Судьбы не проклиная, Но счастлив, что нашёл любовь, А не ключи от рая. Хвала пророку и вождю, Внемлю журчанью речи, Но больше радуюсь дождю Летящему навстречу. Смеюсь и плачу невпопад Когда введёт в смятенье То мимолетный женский взгляд, То яблони цветенье. Богатство, слава – всё тщета Коль смерть всему итогом. Согреет душу простота, Дарованная Богом. 50


Александр ЩЕРБАКОВ Родился в 1939 г. в селе Таскино Каратузского района Красноярского края. В 1961 г. окончил педагогический институт, позднее – годичный экономфак Красноярского сельхозинститута и отделение журналистики Новосибирской ВПШ. Работал учителем-словесником, корреспондентом краевого ТВ, радио, газеты «Красноярский рабочий», редактором книжного издательства. В 80е годы был собственным корреспондентом газеты «Известия» по Красноярскому краю и Туве, потом представителем издательства «Известия» в Красноярске, с 1992-го по настоящее время – собственный сибирский корреспондент журнала «Российская Федерация сегодня». Издал более 20 книг стихотворений, прозы, публицистики. Член Союза писателей России с 1981 года. Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат Первой премии Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н.Толстого. Награждён медалью «За трудовую доблесть», Памятными знаками «100 лет Шолохову», «Меценаты столетия», «300 лет российской прессы», Почётными грамотами Правительства России, губернатора края, краевого Законодательного собрания. Академик Петровской академии наук и искусств.

БЫЛИНКА Протрубила осень журавлями. Побелели пашни и луга. Ходит-бродит ветер над полями, Вороша шуршащие снега. Солнце спит, укутанное дымкой. Дремлет степь, уставшая от вьюг. Но не спит дрожащая былинка, На снегу вычерчивая круг.

ПЕРВЫЙ СНЕГ Мне было радостно и грустно, Когда я раньше, чем петух, Вскочив, увидел их, так густо В окне рябящих белых мух. Вдали огонь мерцал, как бакен. В столбах скулил спросонья гуд. 63


Стихи

Играли чёрные собаки На белопенистом снегу. Дома стояли в белых шапках. И я свой заячий треух Надёрнул, чтоб с горы на санках Нырнуть скорее в зимний дух.

СЛЕПОЙ ДОЖДЬ Только что, в лучах переливаясь, Частокольно прям и полосат, Дождь хлестал… И вот уж, улыбаясь, Смотрит солнце на умытый сад. Книги бросив, на крыльцо я вышел. Остро пахнут лук и сельдерей. День так чист, что видно, как на крыше Хлопает глазами воробей. Радуги расцвеченная арка Встала над просветом голубым. Дождь весёлый, солнечный и яркий, Кто назвал тебя дождём слепым?

СТЕПНОЕ БЕЗМОЛВИЕ Пшеница шумит, наливая Колосья парным молоком. Пристроив на лист наковальню, Кузнечик стучит молотком. Снуют веретёна-стрекозы, Сухою слюдой шебарша. Склонились к дороге берёзы – Ведут разговор по душам. Там чикает суслик в заполье, Здесь птица свистит надо мной… И это – степное безмолвье? И это зовут тишиной? 64


П РО З А


Дмитрий ВОЛОДИХИН Володихин Дмитрий Михайлович родился в 1969 г. в Москве. Окончил исторический факультет МГУ, кандидат исторических наук, член Союза писателей России. Автор 8 романов, ряда сборников, научных исторических сочинений, всего - 25 книг. Печатается в газетах и журналах: "Если", "Книжное обозрение", "Москва", "Знамя", "Fантастика" и других. Один из основателей литературной группы фантастов “Бастион” и “Карамзинского клуба”. Сейчас работает заместителем главного редактора в журнале “Свой”. Лауреат Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н. Толстого.

КНЯЗЬ ПОЖАРСКИЙ — СЛАВА РОССИИ Имя Дмитрия Михайловича Пожарского окружено всевозможными мифами. Введение же государственного праздника 4 ноября, прямо связанного с освобождением Москвы земцами Пожарского и Минина, активизировало мифотворцев. Но чтобы понять, до какой степени московское правительство при молодом царе Михаиле Федоровиче ценило заслуги князя Пожарского, надо взглянуть на первые ступени в его карьере, определить, с чего он начинал и кем стал. Дмитрий Михайлович родился в 1578 году, и о детстве и молодости его почти ничего не известно. Он принадлежал к роду, не относившемуся к числу особенно знатных и богатых, но и не захудалому. Пожарские были Рюриковичами из древнего семейства князей Стародубских. Но в XVI веке этот род пришёл в упадок. «Захудание» приключилось от их относительной бедности, и ещё того больше – от опал, наложенных на них при Иване IV. Этот факт обнародовал в своё время Л.М.Савелов, замечательный дореволюционный специалист в области генеалогии. В те времена показателем высокого положения рода были назначения его представителей воеводами в полки и крепости, наместниками в города, пребывание на лучших придворных должностях, а также в Боярской думе. Для того чтобы попасть в Думу, требовалось получить от государя чин думного дворянина, окольничего или боярина. На протяжении всего XVI столетия десятки аристократических родов добивались «думных» чинов, сотни – воеводских. Но у Пожарских ничего этого не было. Их назначали на службы более низкого уровня – не воевод, а «голов» (средний офицерский чин), не 80


Дмитрий ВОЛОДИХИН

“Князь Пожарский - слава России”

наместников, а городничих (тоже рангом пониже). Не вышли они ни в бояре, ни в окольничие, ни даже в думные дворяне, несмотря на свою знатность. И когда кого-то из них судьба поднимала чуть выше – например, делала наместниками, то они гордились и этим, хотя служба могла проходить где-нибудь на дальней окраине державы, в Вятских землях. Ничуть не исправилось положение рода и при сыне Ивана IV – царе Фёдоре Ивановиче. Как и все дворяне, или, словами того времени, «служилые люди по отечеству», Дмитрий Михайлович с молодости и до самой смерти обязан был служить великому государю Московскому. Начал службу он с небольших чинов как раз при царе Фёдоре Ивановиче (1584– 1598). Затем его приветил Борис Годунов (1598–1605). Как тогда говорили, молодой Пожарский и его мать Мария были у царя «в приближении». Мария Пожарская заняла видное место в свите царевны Ксении – дочери царя Бориса. Энергичная, она способствовала продвижению сына. Но потом Пожарского постигла опала, отдаление от престола и переход на рядовые армейские службы. Все эти перипетии судьбы незначительного и невлиятельного рода остались малозаметными событиями для современников. Государев двор того времени включал в себя огромное количество титулованной аристократии, куда выше знатностью и влиятельнее Пожарских. В Смутное время князь Дмитрий Михайлович вступил с полученным при Борисе Годунове чином стольника, уступавшим по значимости боярину и окольничему. Если перевести на язык современных воинских званий, стольник представлял собой нечто среднее между полковником и генерал-майором. Карьера по тем временам хорошая, но без особенного блеска. Ни в Боярской думе, ни в воеводах Пожарский не бывал, наместничества не получал. Зато в Смутные годы он стал одной из самых заметных фигур Московского государства. При Василии Шуйском (1606–1610) Пожарский, наконец-то, выбился на воеводскую должность. Он активно ведёт боевые действия, защищая столицу от польско-литовских шаек и бунтовщиков. Под Коломной (1608) Дмитрий Михайлович осуществляет в ночное время стремительное нападение на лагерь вражеского войска. Противник разбегается, в панике бросив армейскую казну. Это опытный и решительный военачальник. Именно тогда, в разгар Смуты, самым очевидным образом проявляется воинское дарование Пожарского. Годом позже князь разбил в жестоком сражении отряд мятежника Салькова. Замечательный дореволюционный историк Иван Егорович Забелин сообщает, что Пожарский за заслуги перед престолом награждён был новыми землями, а в жалованной грамоте, среди прочего, говорилось: «...против врагов стоял крепко и мужественно и многую службу и дородство показал, голод и во всем 81


Проза

оскуденье... терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твёрдости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякия шатости...» В 1610 г., будучи на воеводстве в Зарайске, Дмитрий Михайлович дал отпор буйной толпе изменников, желавших сдать город одному из Лжедмитриев. Запершись в мощном каменном кремле и не пустив туда стихию измены, Пожарский выстоял, а потом и принудил бунтовщиков к покорности. Русская служилая аристократия, решив править страной самостоятельно, отдала царя Василия Шуйского полякам, а затем и самих интервентов пригласила в Москву. Это было страшное, нестерпимое унижение для России. В южные города на помощь новой власти призваны были украинские казаки. Против них поднялись Пожарский и знатный рязанец Прокопий Ляпунов. Вместе они очистили Рязанщину от казаков и устремились к столице. Пожарский поспел туда первым. В марте 1611 года в Москве разразилось восстание: москвичи не смогли стерпеть насилия, грабежей и оскорблений со стороны польского гарнизона. Бой за великий город отличался необыкновенным ожесточением: поляки штурмовали русские баррикады, а их защитники расстреливали толпы интервентов из ружей и пушек. Неся огромные потери, поляки решили зажечь Москву, лишь бы не потерять её. Страшный пожар уничтожил большую часть российской столицы. Последним оплотом сопротивления стал острожек (деревянное укрепление), выстроенный по приказу Пожарского близ церкви Введения Богородицы на Сретенке. Поляки не могли ни взять острожек, ни устроить вокруг него пожар: бойцы Пожарского метко отстреливались и контратаковали. Дмитрий Михайлович был едва живым «от великих ран». Поэтому дело всего восстания рухнуло. Вскоре к Москве прибыли полки Первого Земского ополчения, собравшиеся из разных городов Московского государства. Год с лишним они простояли на развалинах столицы, сражаясь с оккупантами. Дмитрий Михайлович не мог участвовать в этой борьбе: ему не позволили это тяжелейшие раны. Осень 1611 года была ужаснейшей порой в русской истории. Государство как бы исчезло, высшая власть сгинула. Во главе страны встала шайка предателей, засевших в Кремле и пытавшихся править при помощи иноземных солдат. Воровские казаки жгли города и сёла, грабили и убивали. Шведы захватили весь русский Север по Новгород Великий. Войска польского короля стояли под Смоленском и посылали подмогу московскому гарнизону. Из последних сил стояла на пепле столицы малая земская рать, да и начальники той умудрились переругаться. Ещё бы шаг в этом направлении, и пропала бы Россия, рухнула бы в пропасть, не возродилась бы никогда. Но случилось иначе. 82


Сергей КОЗЛОВ Родился 28 мая 1966 г. в Тюмени. В 1983 г. поступил на исторический факультет Тюменского государственного университета. С 1984 по 1986 гг., после окончания первого курса, служил в армии. В 1990 г. окончил ТГУ. Работал учителем истории в школе, текстовиком в рекламном агентстве, директором таёжной школы. Вместе со знаменитым сибирским поэтом-песенником М.Федосеенковым играл в музыкальной группе "Нефть". Сейчас главный редактор газеты “Новости Югры”. Лауреат еженедельника "Литературная Россия" за 1998 г. С 1999 г. - член Союза писателей России. Лауреат премии губернатора Югры в области литературы по номинации проза за 2004 г, лауреат Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н. Толстого. Автор книг “Ночь перед вечностью”, “Последний Карфаген”, “Скинькеды”, “Мальчик без шпаги” и других. По повести Сергея Козлова “Мальчик без шпаги”, отмеченной Первым толстовским конкурсом, кинорежиссёр Константин Одегов снял художественный фильм для подростков “Наследники” (2008).

ПЕРВОЗВАННЫЙ

Маленькая повесть о необычном мальчике А ещё было небо. Серое, как мамины глаза. И у Андрейки они тоже были серые. А ещё были Ангелы. Никто не знал, что Андрейка видит Ангелов. Ангелы же умильно радовались, что он не видит страшного рычащего сонма бесов, заполняющего пространство в поисках лёгкой добычи. Андрейку бесы боялись и держались в стороне, потому, как и по возрасту, так и по состоянию души, мальчик был безгрешен. В свои 5 лет он слыл в посёлке блаженным и потому долго смотрел на небо, наблюдая, как «работают», а правильнее сказать, служат Ангелы. Одет он был в вечное драное пальтишко, из-под которого, словно вериги, торчала грязная, изношенная футболка. И не потому, что мать, Алевтина Сергеевна, не следила за сыном, просто ничего другого одевать он не хотел. Зимой и летом – в кедах и спортивных штанах. Стирала она ночами, украдкой, но менять одежду Андрейка не хотел. Уж вырос давно из всего, но упрямо надевал прежнее. Сменить согласился только кеды. 87


Проза

– Давай обновы купим? – уговаривала мать. – Зачем? – удивлялся мальчик с такой искренностью, что на глаза матери наворачивались слезы. Она отворачивалась, уходила шепча: «Горе ты мое луковое! Или радость?» Андрейка же выходил на крыльцо любоваться Ангелами, и ничего большего в жизни ему не хотелось, ничто не радовало. – Эй, Андрейка, юродивый! – смеялись, пробегая мимо, пацаны. – Канешно, – соглашался мальчик, – меня же родили. И слово «юродивый» теряло свой уродливый смысл. Что ему до смысла, если смысл происходящего больше абсурден, чем разумен? А вот Ангелы, они серьёзную службу несут, как солдаты. Каждый на своём посту. – А вон тот бережёт колокольню старого храма. Надо её отремонтировать, подновить, – говорил Андрейка окружающим, – а то Ангел печальный, и плачет. Мать Алевтина Сергеевна, женщина лет сорока, но уже сломанная современной рыночно-райской жизнью и преждевременной смертью пившего последние годы мужа, удручённо вздыхала. Андрейку она наивно считала Божьим наказанием, точно Бог может и хочет кого-то наказывать. Она не ведала, что любовь Божия выше наказания, ибо и Своего Сына Он пожертвовал ради спасения людей. Зато Алевтина Сергеевна знала, что Андрейку надо вовремя забрать с улицы, накормить, защитить от насмешек часто чёрствых, а то и жестоких сверстников, и особенно подростков. Потому что в этом мире нельзя быть не как все… И нельзя видеть Ангелов. Во всяком случае, простому смертному. Но всколыхнулся весь посёлок, когда упала-таки заросшая травой колокольня. Услышали тогда в жуткой тишине Андрейкин лепет: – Ангел всё равно остался, и он плачет. Ему это место беречь надо. И вспомнили вдруг, что не раз уже предупреждал мальчик про колокольню, стали вспоминать, о чём ещё говорил. Ангелы же печалились: не знал Андрейка, какой тяжёлый дар ему достался. Святые от такого отмаливаются, просят Бога забрать его. А тут младенец невинный. Но и бесов Андрейке видеть случалось. Редко, правда. Как-то у сельского ларька Андрейка грыз леденец, подаренный сердобольной старушкой, и увидел, как подходит за очередной бутылкой водки сосед, что жил через улицу, Иван Петрович – мальчик даже отпрыгнул от него. – Дядя Ваня, не ходи сюда, за тобой чёрт идёт и радуется. Страшный такой. – А как же твои Ангелы, чего они его не прогонят? – вполне добродушно ухмыльнулся пьяница. 88


Сергей КОЗЛОВ

“Первозванный”

– Не могут, вы же сами туда идёте. Сейчас бутылку травленой водки купите и пойдёте помирать. Ангел-то вон, далеко идёт, плачет. – Так уж и плачет? – Так и плачет. Сильно. Как мама говорит, когда про папу. Безутешно. Иван Петрович вдруг остановился, задумался, красные глаза его заметно увлажнились. Он стал смотреть на грязные свои резиновые сапожищи. Крупные слёзы оставляли на них заметные пятна. – Не понимаешь ты, Андрейка, – в сердцах вскричал он, – душа просит! Рвёт душу! Никакого житья! Одна-й только боль и осталась. И пустота поганая… – А вы, дядя Ваня, Ангелов слушайте. – Так это только ты у нас можешь. А я глухой, слуха у меня с детства нет. Даже под гармошку не могу… Продавщица недовольно высунулась в окно: – Эй, малец, ты мне клиентов не отбивай. Ваня и вчера эту водку брал. Не помер, как видишь. – Так это вчера было, тётя, а сегодня… Сегодня за ним сам чёрт идёт. Пойду я подальше, пахнет от него. – Ещё бы не пахло, – по-своему поняла торговка, – уж какой день запой у него. А вечером Иван Петрович умер прямо на крыльце своего дома. Не дошёл за очередной дозой. Тут уж продавщица Антонина на весь околоток завопила, что смерть ему Андрейка «наговорил», «да и колокольню он уронил», стояла ведь сто лет; ну, мало ли, что коммунисты из неё клуб делали да забросили. Остановили Антонину благообразные старушки, что собирались вечерами в молельном доме, потому как ни храма, ни священника в посёлке не было. – Уймись, оглашенная, – цыкнули на неё, – парень не в себе, но без зла он. Его слушать надо. Не купил бы Петрович твоего пойла, сейчас бы жил и здравствовал, а завтра его на деньги администрации зароют, и всё, никакого спасения. Как самоубийцу хоронить будем, мы уже письмо руководству написали. Неча ему делать в одной земле с православными христианами. На окраине зароем, и на том пусть радуется, что земле предадим. Антонина смутилась. – Да я ничего. Блаженный ваш Андрейка, точно блаженный. А водка, бабы, может, и действительно палевая. Откуда её и везут! – То-то! – бабы отступили. – Пожгём ещё твоего сообщника. А ты без работы не останешься! В собесе, вон, место есть, за стариками ухаживать. Уж и платить будут не меньше, и работа богоугодная. Уходя на работу, Алевтина Сергеевна оставляла Андрейку именно на этих бабулек – Божьих одуванчиков. И знала, наверняка: если не в тепле (где ж Ангелов смотреть, как не на улице?), но накормлен. 89


Проза

– Андрюша помолись с нами? – звали старушки. Мальчик охотно шёл к ним и первым начинал молитвы, причём правильно и по канону. Хотя кто его учил? Видимо-таки Ангелы. Бабульки почти рыдали, подпевая: «Ангеле Божий, хранителю мой святый…». Затем шёл к иконе каждого святого, пропевая: «Моли Бога обо мне, святый угодниче Божий…». Бабка Серафима всё его спрашивала: – Андрюша, а какие они, Ангелы? – Разные, – рассудительно отвечал мальчик. – Светлые? – Светлее солнца. – Ой, чудно! – А Михаила-архистратига ты видал? – акнула в конце. – Ну, вон же, на иконе, – с улыбкой кивал Андрейка. – Так на иконе я и сама угляжу, а вот увидеть бы наяву! – Нельзя. – Отчего? Ты же можешь? – Не-а... И я не могу. Очень он большой. Ему небо держать надо. Он по сторонам смотрит, как Илья Муромец: а вдруг враг откуда. Меч у него огненный… А то и копьё, как у Георгия Победоносца. – Ну вот, а ты баешь, что не видел. – Целиком нет. Только частичку. Или меч, а то всего глаз один или крыло… Огромный он! – А смотреть на них страшно? – А ты, баба Фима, побоялась бы в зеркало на свои грехи смотреть? Скоких ты детишек... заморила… у докторов? Когда-то… Всё об этом переживаешь, маешься. Я твои мысли слышу, не обижайся только, баб Фим. Бабуля хваталась за сердце. – Так исповедовала вроде этот грех я. – Ага. Исповедовала. У Ангела и вычеркнуто в книге. Исповедовала, но грехи всё равно видно. Как в зеркало. Ну, ты спросила – я ответил. А на Ангелов смотришь – так на душе светло, что и солнышку темно рядом. Знаешь, баб Фим, от них добром пахнет. Ну… Как ладаном. Я вот только, когда Ангела вижу, понимаю маму… кода она плачет и говорит, что меня любит. После такой беседы Андрейка принимал домашнего изготовления просфору, а то и кусок пирога (ежели не было на тот момент поста) и убегал смотреть на своё любимое небо. Небо бледного цвета. Такое бывает только в русской глубинке. В один из непогожих осенних дней, когда небо над селом тянулось серее-серого и ползло, цепляя макушки деревьев, словно обозлилось на грешную землю, Андрюшка выкатил в своих потрёпанных кедиках на крыльцо и замер. 90


Анна КОЗЫРЕВА Анна Александровна Козырева родилась в г. Краснокамске на Среднем Урале. Детство и юность прошли в Перми. Окончила Литературный институт им. М. Горького и сценарный факультет ВГИК. Работала редактором, литературным консультантом, журналистом. В 2007 г. в издательстве “ОНИКС” у прозаика вышла книга для детей “Тайны крещения Руси”, которая была отмечена Международным конкурсом детской и юношеской литературы им. Алексея Толстого и Литературной премией благоверного князя Александра Невского. Живёт в г. Видное Московской области.

МАТУШКА ВСЕЯ РУСИ Из книги “Тайны крещения Руси” Ежевечерне, изо дня в день, из года в год, из века в век, звучит в православных храмах молитвенное обращение к просветительнице земель Русских и нашей заступнице пред Престолом Господним: «Святая равноапостольная княгиня Ольга, моли Бога о нас!» Так кто же она такая – далёкая, почти сказочная княгиня Ольга, которую до сего дня помнит и превозносит русский народ? Матерью русской государственности названа историками великая княгиня Ольга. Святое имя её находится в самом истоке многовековой русской истории и напрямую связано с судьбоносными событиями в период самого начала могучего государства Российского. И сколь же символично и значимо, что первое великое имя нашей истории – женское! Святая Ольга есть само олицетворение Родины-Матери, а мы, далёкие потомки – такие же точно её любимые дети, как и все прошлые поколения русских людей. Именно с неё начинается наша христианская цивилизация, наша национальность и наша слава. Вспомним, что, согласно летописи, в 903 г. Игорь женился на девушке из села Выбуты, что на Псковщине. Девушка была не только красива и хороша собой, но и обладала доброй и отзывчивой душой. За что, якобы, и была прозвана Прекрасой. А после замужества она будто бы приняла имя Ольги, в честь любимого наставника Игоря, Олега. Однако всё далеко не так просто, и романтическо-назидательная пастораль о псковской умнице-селянке является скорее желанной сказкой, нежели конкретной истиной. О национальности Ольги существует несколько гипотез. Её называли не только славянкой из 109


Проза

Псковских краёв, определяя родство с забытыми древнерусскими княжескими династиями, но называли и болгаркой, и литовской княжной, приписывали даже кельтскую родословную. Но была она из рода варяжских викингов, и, видимо, ближайшей родственницей самого Олега. … Задумываясь о будущем князя-малолетки Игоря, Олег, вероятнее всего, обручил его с Ольгой, когда та тоже была ещё дитёй. И вряд ли, выбор этот был случайным. Издревле о политической выгоде и, тем более, о чистоте династических браков задумывались серьёзно. Власть – дело более чем ответственное. Существует понятие «легитимности», или законности. И далеко не всякая власть законна. У власти своя мистика и своя сакральность. И то, что Ольга оказалась во власти неслучайно, подтверждается всей её судьбой. Причиной тому не столько дальновидность и прямой расчёт Вещего Олега и его ближайших сподвижников, сколько воля совершенно иного порядка; это выбор Того, Кто свыше. Известно, что кому много даётся, с того много и спросится. И в то же время Господь не даёт человеку испытаний сверх его сил и возможностей. Даёт только тот Крест, который ты способен поднять. Властной и самостоятельной правительницей великая княгиня проявила себя сразу после насильственной и страшной смерти мужа. Княжич Святослав, сын Ольги и Игоря, был ещё мал, и княгинявдова, как мать-регентша и опекунша, берёт бразды правления в свои руки. Ровно двадцать лет она уверенно и разумно правила Киевской Русью. Все эти годы явились для молодого государства благодатными годами мира и спокойствия. Они стали временем собирания сил и мощи, которые скоро Руси потребуются. Однако само восхождение Ольги во власть началось с акта отмщения за смерть мужа. Жестоко расправившись с Игорем, древляне поспешили похоронить его без всяких почестей под городом Искоростенем, а к вдове обратились с предложением брака с их князем Малом. «И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге, и пристали в ладье под Боричевым подъёмом… И сказала им Ольга: «Говорите, зачем пришли сюда?» Ответили ж древляне: «Послала нас Деревская земля с такими словами: «Мужа твоего мы убили, так как муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья хорошие, потому что ввели порядок в Деревской земле, – поди замуж за князя нашего Мала»… Сказала же им Ольга: «Любезна мне речь ваша, – мужа моего мне уже не воскресить; но хочу воздать вам завтра честь перед людьми своими; ныне же идите к своей ладье и ложитесь в ладью, величаясь, а утром я пошлю за вами, а вы говорите: «Не едем на конях, ни пеши не пойдём, но понесите нас в ладье», – и вознесут вас в ладье»… И понесли их в ладье. Они 110


Анна КОЗЫРЕВА

“Матушка всея Руси”

же уселись, величаясь, избоченившись и в великих нагрудных бляхах. И принесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили их вместе с ладьёй в яму. И, приникнув к яме, спросила их Ольга: «Хороша ли вам честь?» Они же ответили: «Пуще нам Игоревой смерти». И повелела засыпать их живыми; и засыпали их». «И послала Ольга к древлянам и сказала им: «Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди»… Когда же древляне пришли, Ольга приказала приготовить баню, говоря им так: «Вымывшись, придите ко мне». И разожгли баню, и вошли в неё древляне и стали мыться; и заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь её от двери, и сгорели все». Дважды отправлялось посольство из древлянской знати к киевской княгине, и оба раза Ольга расправлялась с послами. Однако, убиты они были не просто жестоко и бессмысленно. Нет, это были самые настоящие массовые жертвоприношения, по языческому закону полагавшиеся при погребении знатного и важного славянина, в данном случае – Игоря. Ольга была не просто язычницей и не просто овдовевшей женщиной. Она, согласно своему имени, по-скандинавски звучавшему как Хельга (а Хельга – это «святой», «вещий», «мудрый»), прекрасно знала, что князь Игорь погиб не дома, а в пути. Поэтому, когда первые послы были убиты, их похоронили в ладье: пусть плывут вслед за князем, где и будут служить ему верой и правдой. Сожжение второго посольства в бане также было совершено с точным соблюдением языческого ритуала, когда умершего сжигали вместе с так называемыми «смердами», или «надёжными людьми», убиваемыми при погребении князя. Слово «смерд» прочитывается как «совместно умирающий», «совместно приносимый в жертву». Смердов изначально готовили к этому. Эти «надёжные люди», вероятно, были из сыновей погибших воинов или круглых сирот. И тех, и других воспитывало племя, оно же распоряжалось их судьбами. И в третий раз оказала Ольга посмертные почести мужу, когда приказала во время погребального пира на кургане, воздвигнутого над могилой Игоря, убить огромное количество лучших древлянских мужей. Конечно, исполнив погребальный ритуал по древнему обычаю, Ольгу, наверняка, меньше всего заботило сохранение традиций. Скорее это было жестокое и продуманное возмездие. Но это был и охранительный обычай, сродни правосудию. Месть за родного человека по языческим законам не только оправдывалась, но и почиталась благородным, смелым поступком, ибо мстящий и сам подвергался потом опасности. Язычников-древлян, веровавших «только в свой меч» и поклонявшихся, среди прочих стихий, Огню как божеству, Ольга огнём и мечом и усмиряет. 111


Проза

Когда княгиня с дружиной осадила город Искоростень, она обратилась к древлянам с лукавой просьбой выдать ей в качестве дани «от двора по три голубя да по три воробья», что те с радостью и сделали. Птиц Ольга раздала своим ратникам, приказав привязать к ножке каждой птахи по труту. «И когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьёв. Голуби же и воробьи полетели в свои гнёзда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись – где голубятни, где клети… – загорелись все дворы… И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. И так взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань». Однако не этим скорбным эпизодом сохранилась княгиня в русской истории. Она восстановила единодержавие, усмирила страсти и спасла от неминуемой смерти погибающее молодое государство. Народом она названа Мудрой за годы мирного правления, за целомудрие и мужество, за ум и прозорливость. Она, без преувеличения, подобно Иоанну Крестителю, – предтеча будущего Святого Крещения всего русского народа. Именно с Ольги род варяжских конунгов по-настоящему становится русской династией Рюриковичей: её сын назван славянским именем, славянскими именами будут позднее названы и внуки, Владимир и Ярополк. Многое было сделано Ольгой для устроения Русского государства. В летописях рассказывается о неустанных «хождениях» княгини по Руси. С целью защиты она обустраивала и укрепляла города; при ней развивается каменное строительство: городской и загородный княжеские терема стали первыми каменными зданиями Киева, свидетельством чему раскопанные археологами фундаменты. Ольга первая из князей принялась за мирные, чисто хозяйственные походы. Она обустраивала свои земли культурно. При Ольге впервые устанавливаются чёткие границы на западе с Польшей, на южных рубежах появляются пограничные заставы, оберегающие киевлян от народов Дикого Поля. Расширяется международная торговля: всё больше чужеземных купцов – «гостей» прибывает на Русь с самыми различными товарами. И появляются на Руси «Ольгины погосты» – центры торговли и обмена, вокруг которых кипела жизнь. Погосты разрастаются, увеличивается население, и вскоре они становятся как бы административными центрами. Она учится сама и учит других служить государству, привлекая к устроению и управлению государством своих дружинников. Со временем, когда Ольга станет христианской, она будет возводить по погостам первые храмы. И понятия «погоста» и «храма» станут на долгое время неразрывными. И лишь много-много спустя, когда вокруг храмов станут возникать обширные захоронения, слово 112


Анна КОЗЫРЕВА

“Матушка всея Руси”

«погост» обернётся привычным нам понятием «кладбища». И в том есть своя определённая суть: кто мы есть на этой земле? Гости! Вот погостили и ушли в жизнь вечную… Святое Крещение княгиня Ольга примет в 957 году. Академик Б.А. Рыбаков, однако, точной датой её Крещения указывает 946 год. Это не было делом просто случая или каким-то политическим решением. Уже более ста, а то и больше лет Русь знала о христианстве. Христиан, исповедовавших не таясь, открыто свою святую веру, немало проживало в русских землях. Многие россы, прослужив при греческом дворе, возвращались домой людьми крещёнными. Они первыми рассказывали своим близким и родным об истинной вере и о благодати её. Причём число христиан росло не только в Киеве, где уже к принятию известного договора Игоря с греками, упоминается церковь святого Ильи Пророка, которую называют соборной, или главной. Раз были храмы, то были и священнослужители. Явно, что вопрос о вере давно стал вопросом важным, однако, крестить целое государство Ольге ещё не под силу: язычество как религия большинства, ой, в какой силе-силище! В решении княгини было много личного и выстраданного, и она осознанно порывает с язычеством. В «Истории Русской церкви» митрополита Макария читаем: «Ольга достигла уже тех лет, когда смертный, удовлетворив главным побуждениям земной деятельности, видит близкий конец её пред собою и чувствует суетность земного величия. Тогда истинная вера более, нежели когда-нибудь, служит ему опорою или утешением в печальных размышлениях в тленности человека. Ольга была язычница, но имя Бога Вседержителя уже славилось в Киеве. Она могла видеть торжественность обрядов христианства, могла из любопытства беседовать с церковными пастырями и, будучи одарена умом необыкновенным, увериться в святости их учения. Пленённая лучом сего нового света, Ольга захотела быть христианкою и сама отправилась в столицу империи и веры греческой, чтобы почерпнуть его в самом источнике». К слову, в свите русской княгини был и свой священник, Григорий, – явно лицо для Ольги неслучайное. В Царьград княгиня явилась торжественно, как и подобает правительнице великого государства. Появление русского флота у берегов Византийской столицы произвело впечатление и ощутимо повлияло на будущие переговоры. Царьград с его великолепными по архитектуре и красочными по оформлению храмами поразил Ольгу, однако, она не растерялась и сумела показать себя вполне достойно и уважительно. В главном храме Святой Софии княгиня отстояла сорок литургий подряд! Это, вне всяких сомнений, был подвиг. Отстоять и одну-то службу, совершаемую на незнакомом языке, нелегко, а тут целых сорок! Это 113


Проза

фактически было «оглашением», которое в древней церкви проходили те, кто должен был принять Крещение. И чистое сердце княгини Ольги открылось, чтобы принять Божественную Истину. Таинство Святого Крещения совершил над русской княгиней сам Царьградский Патриарх Полиевкт, а восприемником, или, по-русски, крестным отцом, стал император Константин Багрянородный. По окончании обряда патриарх сказал: «Благословенна ты в женах русских, ибо оставила тьму и возлюбила Свет. Благословят тебя русские люди во всех грядущих поколениях, от внуков и правнуков до отдалённейших потомков твоих». «Она же склонила голову и стояла, словно губа напаяемая, внимая учению, и, поклонившись Патриарху, промолвила: «Молитвами твоими, Владыко, да сохранена буду от сетей вражеских», – эти её слова приводит Нестор Летописец. Крещение княгини Ольги зафиксировали не только русские летописи. В современной ей рукописи Хроники Иоанна Скилицы есть красочная и тонкая миниатюра с изображением Ольги: она стоит со слегка склонённой головой, в особом головном уборе, «как новокрещённая христианка и почётная диакониса Русской Церкви». Рядом – надпись по-гречески, где Ольга названа «архонтессою Руссов», «женой Эльгою по имени, которая пришла к царю Константину и была крещена». «Архонтесса» переводится как владычица. В Крещении она получила имя Елена, в честь святой равноапостольной царицы Елены, трудами и стараниями которой в своё время было обретено (найдено) Честное Древо Креста Христова в Иерусалиме. И со временем русская Елена, потрудившись во благо христианского просвещения, станет также святой и равноапостольной. Однако не следует забывать, что в Царьград явилась не просто знатная княгиня, возмечтавшая принять Святое Крещение и оттого совершившая религиозное паломничество, – в столицу Византии во главе дипломатической миссии прибыла правительница большого государства. Делегация именно мирная, а не войско отважных и смелых воинов, явившихся огнём и мечом решить очередной вопрос по совести. Память об Олеговом щите на царьградских вратах продолжала жить в сердцах не только русских, но и греков. Принятие Святого Крещения Ольгой – духовный акт и более личностный, поэтому большого влияния на общественную и политическую жизнь Руси поначалу не имел. Всё это проявится позднее, а пока Ольге необходимо провести дипломатические переговоры с императором Константином Багрянородным. Ольгу со свитой в более ста человек принимали в императорском дворце. В сочинении «О церемониях византийского двора» Константин Багрянородный подробно описал торжественный приём в честь великой русской княгини Ольги. Император описывает красоту и 114


Анна КОЗЫРЕВА

“Матушка всея Руси”

великолепие своего дворца, не забывая рассказать о пении бронзовых птиц и рычании медных львов. Роскошь и парадность не могли не поразить прибывших из далёкой, варварской, как верилось, страны. Да и сам император предстал перед гостями во всём великолепии и роскоши. Все пали перед ним ниц, так полагалось по протоколу; и лишь Ольга в не менее гордом величии продолжала стоять, как равная с равным. Следом шло описание торжественного обеда с обилием и разнообразием самых изысканных и диковинных яств в парадном зале Юстиниана. Описана и беседа императора с русской княгиней. И совсем неслучайно, Ольга в «Повести временных лет» сравнивается с легендарной царицей Савской, поразившей своею красотой и мудростью библейского царя Соломона: «Се же быть, яко же при Соломане, – Приди царица Ефиопьская к Соломану… Тако же и си блаженная Ольга…» Бытует легенда о том, что император Константин настолько был очарован русской княгиней, что без ума влюбился в неё и тут же предложил ей руку и сердце. Летописец Нестор приводит, якобы, последовавший на это предложение ответ: «Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и называл дочерью? А у христиан не разрешается это – ты сам знаешь». И сказал ей царь: «Перехитрила ты меня, Ольга». Любопытно, что в неканоническом «Житии Святой Ольги», из «Степенной книги», также приводится эта легенда, причём роль императора-обольстителя отводится Иоанну Цимисхию. Вероятно, не следует особо удивляться тому, что в «Житии» возникает вдруг имя Цимисхия, ибо изустное предание надолго сохраняло память о лживом и вероломном императоре, сыгравшем, как покажут последующие события, весьма губительную роль в судьбе князя Святослава. Письменность относительно широко была распространена в тот период в Византии, и хроникёры донесут память о тех или иных событиях в фактах, более достоверных, нежели в исключительно устной форме, как на Руси. Впрочем, а почему бы и не быть такой сказке-легенде? Домыслить в сказах-пересказах о любимом герое, представляя его в самых выгодных и выигрышных ситуациях, не жалея для изображения самых ярких и великолепных красок, допускается. Правда же в том, что величие и мудрость Ольги, как женщины и правительницы, явно поразили византийского император. А вот предлагать руку и сердце княгине, которой было уже за шестьдесят, конечно же, нереально, да и сам он давно был человеком женатым. Итак, о переговорах. Вновь был подтверждён мирный договор по вопросам русской торговли в пределах империи, заключённый её мужем, князем Игорем. Вроде как договорились и относительно военной помощи в случае необходимости друг другу. Но главным и 115


Проза

изначально тайным желанием княгини был вопрос, решить который ей не удалось. Ольга пыталась склонить императора на решение о династическом браке её сына Святослава с византийской царевной. На это Константин ответил категорическим отказом. Не без оснований существует предположение, что с Ольгой в поездке в Царьград инкогнито был и сам юный князь. Так при перечне русского посольства после самой княгини на втором месте упоминается некий её очень близкий родственник (по-гречески – «анепсий»). Отдельно упоминается и несколько «людей Святослава». Некоторые историки предполагают, что император знал о присутствии Святослава, но, согласно договоренности с Ольгой, хранил это в тайне. Не удалось решить Ольге и вопрос об условиях восстановления православной митрополии, когда-то существовавшей в Киеве при Аскольде. А раз так, то явно была неудовлетворённость дальней поездкой у Ольги-политика и досадная обида Ольги-матери, ибо по скором возвращении домой, она через прибывших за ней следом византийских послов с просьбой оказать военную помощь, резко и категорично ответила императору Константину: «Если ты так же постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, тогда дам тебе воев в помощь». Мудрая и проницательная Ольга понимала и предвидела, что будущее крепкого и единого государства невозможно создать без общей религиозной идеи как объединительной скрепы. После того, как Византия отказалась восстановить митрополию в Киеве с тем, чтобы укрепить христианство в политическом аспекте, Ольга обращает свой взор на запад. В немецких хрониках под общим названием «Продолжатель Регинона», под 959 годом, записано:«Пришли к королю послы Елены, королевы руссов, которая крещена в Константинополе, и просили посвятить для сего народа епископа и священников». С современной точки зрения, может показаться странным уже само это обращение. Как так, приняв Крещение в церкви восточной, Ольга как бы переметнулась к западной. Но, во-первых, в середине Х века, когда жила Ольга, восточной и западной церквей ещё не было, а была Церковь Единая и Неразделённая, а вникать в богословские тонкости греческого и латинского вероучения вряд ли даже мыслилось. Соперничество же Востока и Запада, прежде всего, виделось политическим. Поэтому на просьбу княгини король Оттон 1, основатель Германской империи, откликнулся охотно. Он понимал выгоды оттого, если вдруг Русь, набирающая мощь и величие, станет не столько союзником, сколько, как мечталось, попадёт под его вассальное влияние. На Рождество следующего, 960, года на Русь был определён Либуций из монастыря святого Альбана в Майнце, но в марте 961 года, 116


Анна КОЗЫРЕВА

“Троицкий подарок”

Когда девочка вернулась и подала старухе яйцо, та тут же с размашистой силой ударила его о ребро деревянной скамьи, очистила, белая скорлупа упала у ног. Прямым окостенелым пальцем, как тяжёлым штырём, врезалась в варёную мякоть и мелко раскрошила. Бело-жёлтые осколки падали вниз, терялись в траве, а цыплёнок, быстро освоившись на новом месте, раз за разом втыкал клюв в мягкую ткань зелёного ковра, ловко извлекая сытные крошки… Нина тихо поднялась и, подтолкнув к выходу девочку, спустилась с крыльца. Она уходила к своему дому, а Светка, спрятавшись невдалеке, осталась на своём посту. – Нина! – женщина оглянулась на зов. – Ты у лавку пойдёшь? – она согласно кивнула в ответ. – Купи-ка мне пашена. – Сколько? – Возьми килограмму три. Дитё-то кормить надоть! – голос старухи радостно дребезжал и влажно вибрировал.

131


Леонид СЕРГЕЕВ Родился в Москве в 1936 году. Главной темой творчества Леонида Анатольевича стали Москва и москвичи. Взгляд автора на московский характер, как пишут о нём литературные критики, “обусловлен двойственной и оттого загадочной, заколдованной природой русского человека – европейски-азиатской”. Его книги – взгляд умного человека на других людей, тоже, по мнению писателя, далеко не глупых и потому страшно интересных. Ведь ум, по выражению Леонида Анатольевича, “всегда талантлив”. Автор перебрал много профессий и знает жизнь с разных её сторон. Работал грузчиком, шофёром, почтовым агентом, чертёжником, фотографом, декоратором в театрах. Литературой занимается с начала семидесятых годов. Сразу стал писать для детей. Его прозу отличает внимание к человеческим судьбам, лирический тон и юмор. А выбранный им стиль письма сближает его прозу с русской классической литературой, с произведениями Ивана Бунина и Антона Чехова. Его герои тянутся от пошлости окружающей их жизни к свету, доброте и милосердию. Однако признание пришло к писателю не так уж и давно. Повесть “Железный Дым”, о путешествии старика с собакой по рекам России, получила первое место на Всероссийском конкурсе на лучшую детскую книгу о животных. К юбилею прозаика издан трёхтомник его произведений. А Первый международный конкурс детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени Алексея Николаевича Толстого отметил его прозу первой премией.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ Рассказы

ТАЙНА Подростковый возраст – замечательное время, когда зарождается первая влюблённость, когда пустяковые, по мнению взрослых, переживания достигают такого накала, что порой переходят в серьёзную болезнь. Понятно, ведь загадочное чувство возникает впервые, и потому всё воспринимается особенно остро: каждый взгляд полон значения, каждое прикосновение имеет важный смысл, не говоря уж о словах – они могут поднять в небо или сразить наповал. Наш маленький посёлок, как каждое место, где прошло детство и отрочество, навсегда остался для меня дорогим. Помню точно – 132


Леонид СЕРГЕЕВ

“Замечательное время”

тот тихий мирок я считал самым лучшим на свете, и до десяти лет мне не было никакого дела, что где-то есть огромный шумный мир. В посёлке имелось всё для мальчишеского счастья. Перед нашими домами росли высоченные берёзы, на их нижних ветвях мы устраивали качели, а на верхних – «жилище Тарзана». С одной стороны за посёлком простирался луг с петляющими тропами к городской окраине. На лугу мы запускали змея, играли в футбол. С другой стороны к домам примыкал заросший кустарником овраг, на дне которого протекала мелководная речушка; большую часть её русла заполняли коряги с бурой гнилью, но попадались и чистые бочаги с песчаными отмелями – местами наших купаний. На противоположной стороне оврага начиналось редколесье, где были грибные поляны, малинники и россыпи земляники. Посреди самого посёлка стояла колонка, от которой бежал ручей в пожарный водоём – в нём летом мы катались на плоту, а зимой гоняли на коньках. Ко всему, наши дома окружали сады и огороды – то есть, фруктов, овощей и ягод мы ели сколько влезет. Ну а с общением нам повезло особенно – нас, мальчишек десяти-двенадцати лет, было семь человек, а девчонок однолеток всего три, что нас вполне устраивало, поскольку в том возрасте мы считали девчонок никчёмным сословием. Например, когда мы всей нашей смешанной ватагой строили шалаши, девчонкам отводили роль всего лишь подсобных рабочих – они что-нибудь подавали и поддерживали, а во время футбольного матча мы ставили их вратарями. У наших девчонок были обычные имена и они, естественно, имели прозвища: Ленку Козлову звали Коза, любительницу сладких плюшек Катьку Запольскую – Плюшка, тихоню Машку Полякову – Мышка. Коза и Плюшка участвовали во всех наших играх, в том числе и в войну, и не пропускали ни одной вылазки в лес, и даже забирались в «жилище Тарзана». Как и мы, они ходили в синяках и ссадинах. Мышка избегала наших игр. Она вообще не отличалась общительностью, с девчонками дружила, а нас, мальчишек, вроде и не замечала. Бывало, играем в футбол, Коза с Плюшкой, само собой, – в «воротах», а Мышка безучастно наблюдает за игрой или вообще сидит на склоне оврага и читает книгу. Но именно Мышка однажды сделала наше времяпрепровождение «более интеллектуальным». Обычно с наступлением темноты мы всей командой сидели на брёвнах и болтали о пустяках. Однажды Мышка предложила новую игру «в слова»: кто-нибудь называл первое, пришедшее на ум слово, сидящий рядом называл слово, которое начиналось на последнюю букву предыдущего и так далее. Чтобы усложнить игру, Мышка придумывала определённую тему: например, «предметы» или «животные». Побеждал тот, кто произносил последнее слово, после 133


Проза

которого всеобщий словарный запас иссякал. Как ни странно, в большинстве случаев побеждали девчонки, чаще всех – начитанная Мышка. Как только все смолкали, не в силах вспомнить ничего подходящего, она тут же спокойно выдавала нужное слово. Однажды и я, будучи в ударе, вышел в «финал» и некоторое время пикировался с Мышкой на равных, но всё-таки мне выиграть не удалось. После этого поединка я разозлился на Мышку и, когда мы расходились, подошёл к ней и процедил: – Много строишь из себя, воображала! А в футбол с нами слабо играть?! Мышка поджала губы, а потом произнесла: – Сам воображала! Футболист называется! Я видела, как ты по мячу мажешь! Это обвинение просто взбесило меня, я готов был треснуть её по голове, но сдержался и только бросил: – Дура! – Сам дурак! – хмыкнула Мышка и ушла, задрав нос. Тихоня Машка оказалась зубастой Мышкой, и даже Крысой. Знать бы мне тогда, что нередко крепкая дружба и даже любовь начинаются с жёсткого противоборства! Но я не знал этого, и не упускал случая нагрубить строптивой девчонке. Она отвечала мне злыми насмешками. Так продолжалось, пока мы не повзрослели – всего на два года, но наши отношения круто изменились. Как-то мы с Мышкой оказались у колонки – оба с вёдрами пришли за водой. Пока наливалась вода, я молчал, ждал от «Крысы» очередной колкости. Но она вдруг кивнула на забор, увитый усами тыквы, и сказала: – Тыква – моё любимое растение. Такие большие жёлтые граммофоны. И вначале за ними только маленькие шарики, но с каждым днём они растут и превращаются в огромные шары. Прям чудо! – Я люблю пшённую кашу с тыквой, – буркнул я. – Я тоже люблю, – тихо проронила Мышка. – И жареные тыквенные семечки тоже. Так, на любви к тыкве мы и помирились. Со временем наше примирение переросло в дружбу. А повзрослевшие Коза с Плюшкой в один прекрасный день заявили, что больше не будут играть в футбол и демонстративно вышли из «ворот» в самый разгар матча. На все наши уговоры Коза тянула: – Надоело. Неинтересно. И потом болят руки и ноги. Плюшка высказывалась ещё жёстче: – Футбол – глупая игра. А буквально через неделю «бывшие вратари» со значением объявили, что придумали себе новые имена – Изольда и Виолетта, и 134


Леонид СЕРГЕЕВ

“Замечательное время”

потребовали называть их «по-новому». Экзотические имена звучали как музыка, но мы долго не могли к ним привыкнуть, то и дело срывались на привычные прозвища, чем вызывали гнев наших новоиспечённых «королев» – так их в шутку назвала Мышка. – Хотите стать королевами, – усмехнулась она. – А мне и моё имя нравится. Вместе с новыми именами «королевы», как и положено, изменились и внешне: Ленка-Коза-Изольда стала украшать себя искусственными цветами, а Катька-Плюшка-Виолетта закручивала около ушей волосы в некие спирали – Мышка их называла «завлекалки». Но главное, каким-то странным образом, эти красотки вовлекли нас в новую игру, точнее – ввели в нашу забаву «со словами» романтический уклон. Игра называлась «Садовник» и заключалась в том, что каждый выбирал какой-нибудь цветок и во время игры был не Вовкой и Сашкой, а, например, Ландышем и Колокольчиком. Ведущий – «Садовник» после слов «все цветы мне надоели, кроме…» называл один из цветов, тот откликался и переадресовывал свой выбор другому цветку и так далее. Было очевидно: если кто-либо постоянно выбирает один и тот же цветок, он испытывает тайную симпатию к этому игроку. Чаще всего ребята становились цветами, которые росли в наших палисадниках: пионами, георгинами, ирисами. Изольда непременно была лилией, а Виолетта – розой. Мышка, конечно же, – цветком тыквы, а я – репейником (мне нравились эти колючие лиловые цветы). И вот однажды я замечаю, что Виолетта-роза всё время выбирает репейник и при этом как-то загадочно смотрит на меня. Понятно, игру Виолетты заметил не только я, и ребята начали хихикать. Мышка даже фыркнула и вышла из игры. Спустя несколько дней мы с Виолеттой столкнулись на городской окраине у продмага, куда меня мать послала за продуктами. Я только что вышел из магазина, как она появилась неизвестно откуда, в её руках был букет васильков. – Вот сейчас один молодой человек подарил, – пояснила она, кивнув на цветы. Мне было совершенно всё равно, кто чего ей подарил, но она продолжила: – Он сказал: «Вы такая красивая»… А ты как считаешь? – она кокетливо тряхнула «завлекалками». А я никак не считал. Некоторые ребята уже проявляли кое-какой интерес к Изольде и Виолетте, но для меня они были всего лишь товарищами, ну ещё бывшими игроками футбольной команды, к тому же – самыми худшими. Естественно, на её вопрос я просто пожал плечами и пробубнил что-то невнятное. 135


Проза

– Ничего ты не понимаешь, – скривилась Виолетта и быстро направилась к посёлку. Но, видимо, моя небрежность всё же задела её, она решила доказать мне, тупоумному, что является не только красивой, но и «необыкновенной». На следующий день я зашёл к Мышке за книгой, которую она обещала дать мне почитать. Мышка с Изольдой и Виолеттой сидели на скамье в палисаднике и, щёлкая тыквенные семечки, что-то обсуждали. Не успел я открыть калитку, как Виолетта вскочила со скамьи: – Ну, что я сказала?! Сейчас он придёт! И точно! У меня волшебное чутье, могу даже угадать, что произойдёт завтра! Я подивился способностям Виолетты, а Мышка хмыкнула и пригласила меня в дом: – Пойдём, дам тебе книгу. Сняв книгу с полки, Мышка вдруг сказала: – Всё Плюшка выдумывает, она увидела тебя ещё издали… И васильки ей никто не дарил, она сама в этом призналась… Я мало что понял из всех этих «штучек» Виолетты. Понял одно – она просто морочит мне голову. Но вскоре Виолетта по-настоящему поразила всех нас. Как-то «на дровах» она вдруг заговорила с Изольдой… на «иностранном языке». – На-бас ши-бас маль-бас чиш-бас ки-бас ду-бас ра-бас ки-бас, – произнесла Виолетта. – Ду-бас ра-бас ки-бас, – откликнулась Изольда, и обе «иностранки» рассмеялись. Это было впечатляющее выступление, мы все оцепенели, разинув рты. Загадочные фразы сразу возвысили Виолетту и Изольду над нами. Стало ясно: они знают такое, что нам и не снилось. – Мы изучили один очень трудный иностранный язык, – пояснила Виолетта нам, ошарашенным. Но внезапно Мышка повернулась к «иностранкам» и проговорила: – У-бас нас-бас в-бас клас-бас се-бас так-бас дав-бас но-бас гобас во-бас рят-бас, – и, повернувшись к нам, «перевела: – У нас в классе так давно говорят. Никакой это не иностранный, это тарабарский язык. Надо просто к слогам прибавлять «бас». Уже через час мы все освоили «новый язык» и чуть ли не до полуночи изъяснялись исключительно «по-тарабарски». И в последующие дни продолжали коверкать наш «великий и могучий» язык. Только Мышка говорила «нормально». И всё реже участвовала в наших сборищах: всем своим видом она давала понять, что ей надоели наши игры, что ей попросту неинтересно с нами. Зато Виолетта с Изольдой чувствовали себя героинями нашей компании. Они «тарабарили» без умолку, а Виолетта ещё и пела 136


Леонид СЕРГЕЕВ

“Замечательное время”

какие-то весёлые мелодии, и ужасно жалела, что мы не можем устроить «танцы под радиолу». Похоже, она не понимала, что её партнеры ещё не доросли до танцев, а такие, как я, и вовсе презирали всякие «танцульки». Как-то при встрече Виолетта сказала мне: – На-бас до-бас по-бас го-бас во-бас рить-бас. Встре-бас тим-бас ся-бас ве-бас че-бас ром-бас у-бас ов-бас ра-бас га-бас, – и, чтобы до меня дошла вся важность предстоящей встречи, прошептала на «чисто русском»: – Но это тайна, никому ничего не говори. Меня охватило любопытство и некоторое смятение: какую тайну собиралась сообщить Виолетта я никак не мог предположить. Около часа в беспокойном ожидании я ходил взад-вперёд вдоль оврага. Наконец, показалась «носительница тайны». Подошла и, глядя мне прямо в глаза, спешно выпалила: – Ты-бас мне-бас нра-бас вишь-бас ся-бас. Я растерялся от такого признания, стоял и тупо пялился на Виолетту. А она вдруг приблизилась и еле слышно выговорила: – По-бас це-бас луй-бас ме-бас ня-бас! Наверняка, со стороны такая просьба, высказанная «по-тарабарски», выглядела смешно, но мне было не до смеха, я струсил так, что у меня затряслись ноги. Не знаю, откуда появились силы, но я припустился к дому, словно заяц, за которым гнались собаки. С того дня Виолетта стала обходить меня стороной. Я тоже не стремился общаться с ней, но однажды всё же спросил: – Так про какую тайну ты хотела сказать?

СВЕPЧОК И СВЕТЛЯЧОК Одно лето мы снимали комнату за гоpодом. Пеpед нашим окном в палисаднике было пиpшество цветов. А высоких, спутанных тpав пpоизpастало такое множество, что казалось: в них войдёшь и исчезнешь навсегда. Тpавы стелились вдоль земли, тянулись ввысь, обвивали изгоpодь и ниспадали с неё, а вьюнки пpямо ввинчивались в кустаpник. Кто мне особенно нpавился из обитателей палисадника – так это свеpчок и светлячок. «Музыкант» и «фонаpщик». Оба таинственные: кого бы я не спpашивал, никто ничего толком о них не знал. Каждое утpо я пpосыпался от стpекотанья. Где-то под окном невеpоятно весёлый музыкант без устали игpал на pазных инстpументах. Когда стpекотанье становилось особенно громким, до звона в ушах, я был увеpен: он кpутит тpещотку, а когда стpёкот стихал и пеpеходил в тонкое пиликанье, мне казалось – он даёт концеpт на 137


Проза

скpипке. Заслышав эти звуки, я вскакивал с кpовати, вылезал чеpез окно в палисадник и, pаздвигая высокую тpаву, подползал к невидимому музыканту. Увлечёенный игpой, он забывал пpо остоpожность и подпускал меня совсем близко – игpал где-то в тpавах пpямо пеpед моим лицом, но где, я так и не мог pазглядеть. «Фантастика! – думал я. – Музыкант невидимка!» Отец был в командиpовке, и я спpосил о свеpчке у матеpи. – Не знаю, не видела, – сказала она. – Говоpят, он поселяется только у семейных людей, у одиноких почему-то не живёт. Такая pазбоpчивость свеpчка сделала его ещё более загадочным. И эта загадка не давала мне покоя. Светлячка я пpедставлял стоpожем, котоpый по ночам зажигает кpохотный фонаpик и освещает им тpавы и цветы – охpаняет pазных букашек или летает и pисует в небе светящиеся зигзаги. Каждый вечеp я подбегал к окну и вглядывался в зеленоватую темноту: всё хотел увидеть светлое пятнышко, но мне это никак не удавалось. – Ну, а светлячок, – спpосил я у матеpи, – он какой? – Не видела, – сказала она. – Знаю только, что он живёт у доpоги. Это была втоpая загадка, не менее сложная, чем пеpвая. «Что за палисадник?! – думал я. – Сплошные загадки! И тpавы как джунгли – какие-то цепкие капканы!» Я был в полном смятении. Однажды поздно вечеpом, возвpащаясь с pыбалки, я заблудился в пеpелеске. Долго ходил взад-впеpёд, никак не мог отыскать тpопу к посёлку, как вдpуг заметил в тpаве синеватый огонёк, меpцавший, точно маленькая звёздочка. Подошёл ближе, нагнулся и увидел жучка со светящимся бpюшком. Взял его в pуки и тут же чуть дальше заметил дpугого. Напpа-вился к этому втоpому жучку и внезапно заметил, что иду по тpопе. Пеpедо мной зажигался один светлячок за дpугим – целая pоссыпь огоньков освещала мне путь. Так и подошёл к дому по светящейся цепочке. А чеpез несколько дней из командиpовки веpнулся отец, и стpекотавший под окном свеpчок сpазу пеpебpался к нам в дом – он оказался кузнечиком с длинными усами. Тепеpь целыми днями «музыкант» стpекотал и «дpинькал» в комнате за шкафом. – Почему свеpчок живёт только у семейных людей? – спpосил я у отца. – Не в каждой семье, – засмеялся отец. – Только в семьях, где уют, и покой, и во всем согласие. Ведь он музыкант, а для музыканта главное что? Хоpошее настpоение!

138


Леонид СЕРГЕЕВ

“Замечательное время”

Мы забегали по берегу, наши длинную корягу и, протянув её Юрке, закричали: – Хватай Молекулу! Он за твоей спиной! Юрка успел схватить Вовку одной рукой, другой вцепился в корягу; с немалым трудом мы выволокли их на берег. Вовка ещё долго лежал на песке, откашливался, выплевывал воду, а когда окончательно пришёл в себя, разревелся. Юрка лишь упал на колени, но его руки тряслись, а губы дрожали. – Спа-а-сибо, что выта-а-щили, – сбивчиво пробормотал он, и неожиданно, вслед за Вовкой, стал всхлипывать: – Я тоже… не умею пла-а-вать. Через неделю родители увозили Юрку в Москву. Накануне отъезда он попрощался с нами и каждому подарил одну из своих бесценных вещей. Генке вручил пистолет, Вовке – перочинный ножик, мне – сигнальный фонарик. Его подарок я храню до сих пор – он подает мне сигналы из детства.

151


Борис ЧЕРНОВ Борис Владимирович Чернов родился в 1934 году в Харькове. С 1982 года живёт в Тольятти. Член Союза журналистов СССР (России) с 1967 года, пишет стихи, прозу, публикуется в газетах и журналах. Работал редактором и журналистом в городских и районных газетах. Первая книга, “Азбучные истины”, вышла в свет в 1999 г. “Борискина война” – повесть о трудном детстве на оккупированной фашистами территории – третья книга автора, издана в 2007 году. Второй международный конкурс детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени А.Н.Толстого отметил творчество автора Первой премией.

БОРИСКИНА ВОЙНА 1. СТРАШНЕЕ СКАЗОК Двор у нас большой. И дом, хотя и одноэтажный, тоже большой и длинный. В нём целых пять квартир. Улица тоже немаленькая. Она так и называется – Большая Ивановская. Многоэтажных домов на ней нет. Зато пылищи! Правда, это посередине улицы. А ближе к заборам – трава. Хорошо на ней кувыркаться! Забор со стороны улицы высоченный, из толстых досок. Пацанам его не перелезть. А ворота... О-о! Танком не пробьёшь! А по верху толстенных дубовых столбов, что и не обхватишь, крыша из досок. Мы с Юркой Козаковым, дружком моим из соседнего двора, видели танки. За противоположным от улицы забором – железнодорожные пути, что ведут на паровозоремонтный завод. Высоченная кирпичная ограда его краснеет сразу за Юркиным домом. Только переходный мост с Холодной горы на нашу улицу отделяет их дом от завода. Там не только паровозы ремонтируют. И танки тоже. Иначе, зачем их завозить туда? Мы с Юркой часто подолгу наблюдали за поворотным кругом на путях, что около въезда на завод. Такой большущий, что паровоз вмещается. А поворачивал его один человек. С помощью ворота, как 152


Борис ЧЕРНОВ

“Борискина война”

на колодце на нашей улице. Правда, из колодца воду редко доставали. Зачем это нужно, когда колонка прямо во дворе? В одной из квартир нашего дома жила баба Нюся. Никого у неё не было. Зато кошек – целый зоопарк. И белые, и серые, и полосатые. И даже чёрные-пречёрные. И Дружка нашего совсем не боятся... Дружок ласковый, не злой. Как мы вернулись в Харьков из Чкалова, он сразу нас всех признал. Меня даже облизал на радостях. И мы с ним сразу подружились. Ленка – это моя сестра – говорит, что такие чёрные кошки только у ведьм бывают. Она знает. Потому что старше меня на два с половиной года и уже второй класс окончила. Но баба Нюся – не злая ведьма. Ещё Ленка знает много всяких страшных сказок. Когда рассказывает, интересно, прямо мурашки по коже. А однажды так напугала – два часа не мог разговаривать. Вечером загулялся до темноты, а когда вошёл в сени, кто-то схватил меня крепко за рукав да как закричит страшным голосом: “Отдай мою руку!” – я так и обомлел... После этого стал страшиться темноты. Пока бегаешь на улице, ничего. А как домой идти, бабушку зову. Вдруг опять кто схватит? Отец поздно приходит с работы. Он прораб на тракторном заводе. А там, я знаю, тоже танки делают. И потом, он ругает меня, если я ему на что жалуюсь: “Ты уже большой. Обидели – не хнычь, а дай сдачи!” Мамке всегда некогда. Нас у неё целая орава – пятеро. Да отец с бабушкой. Успей-ка всех обиходить… И потому нередко вечерами весь двор слышит, как я кричу: “Ба-буш-ка! Ба-буш-ка!” Это чтобы встретила меня в сенцах. Бабушка добрая. Хотя и притворяется сердитой. Выйдет встречать, а сама ворчит: “Эх, разве сказки страшны? Жизнь страшнее...” Она-то уж знает! Две войны пережила. Ещё при царе и Гражданскую. Но мы войны нисколечко не боимся. Часто играем в неё. Все мальчишки из ближних дворов. Мы с Юркой – всегда красные. Красные побеждают. А битым я не люблю быть. Да и попробуй побить! У кого ещё есть двустволка?! Почти как настоящая, только пробками стреляет. Как даст... Ни один не выдержит, чтоб не зареветь. Жалко вот, папка пробки привязал, чтоб не стрелял по людям. И чтоб не растерял. Они теперь недалеко летят. Всё равно бьют здорово! Но вот и к нам настоящая война пришла. Неожиданно. Гитлер напал на нас. Вероломно. Так по репродуктору сообщили. Все только и говорят, как это плохо. А нам с Юркой интересно. Все окна позаклеили накрест полосками бумаги, чтоб стёкла не повылетали при бомбёжке. С темнотой – светомаскировка. Во дворе щель вырыли (яму), чтобы прятаться при бомбёжках. Хорошо в ней в войну играть! 153


Проза

А скоро немцы начали бомбить город. Почти каждую ночь невидимые самолёты гудят-завывают, аж забор дрожит. По небу многомного прожекторных лучей туда-сюда бегают. Красиво! Отец говорит: “Они самолёты ловят”. Как попадёт какой в перекрестье лучей, тут ему и конец... А недалёкие зенитки без перерыва: бух, бух! Но никто больше в щель не лазит, как в первые дни. Как-то и мы вышли посмотреть. Бомбили паровозоремонтный. Зенитки вовсю заливаются, отгоняют немецкие бомбовозы. Многие снаряды рвутся в небе прямо над нами. Осколки то и дело сыплются на крышу, на улицу. Мы с Ленкой спрятались под воротами. А бабушка смеётся: – Не бойтесь! Это наши... Нам с Ленкой не смешно. Комком земли и то зашибить можно так, что шишка будет. А осколки железные, тяжёлые... Очень все переживали, что наших бьют и что они отступают. А тут и эвакуация началась. Шурка уже большой совсем, в ремесленное поступил недавно. Женька тоже большая. Их отдельно хотели вывезти. А отец должен был ехать с заводом, но мама не согласилась. Если уезжать куда, то только всем вместе. А то растеряемся, как их семья в Гражданскую. Когда её мать умерла от испанки*, отец запил с тоски, не зная, что делать с десятью детьми, которые мал мала меньше. Так все и разлетелись по стране. До сих пор мама никого не нашла. И не знает даже, есть ли кто из них живой. Так что, нет! Если погибать, то хоть похоронят свои. И бабушка тоже воспротивилась: “Куда мне ехать? Все косточки растеряю в дороге”. Отец хоть и относился к комсоставу, но незадолго да начала войны получил “белый билет”. Поэтому в армию не взяли его. Так мы остались в городе. Я видел, как пришли немцы. Настил переходного моста через железнодорожные пути с Холодной горы разобрали наши перед самым отступлением, и немцы по одному перебирались по железным балкам. Почему не пошли через пути?.. Тихо было в этот день, никакой пальбы. Зато вскоре началось... Хотя очень много народа эвакуировалось, уже через несколько дней в городе стало не хватать еды. Раньше в это время к празднику все готовились. В магазинах много народа бывало. Запасались к Октябрьскому дню. Теперь же магазины не работали. А запасы мало у кого были. Стали по сёлам за продуктами ходить. Менять на разные вещи. Мама ходила то с Женькой, то с Ленкой. С Ленкой ей больше нравилось. Она бойчее. И сельчане её привечали... Но разве легко прокормить такую ораву – восемь ртов?! По ближним сёлам очень быстро все продукты повыменяли. Да и не на что менять стало. И не154


Борис ЧЕРНОВ

“Борискина война”

редко бывало, что приносили только несколько стаканов немолотого зерна. Его и варили. Бабушка невесело шутила: “Вот вам и кутья*... Поминки по прежней жизни”. Отцу особенно туго приходилось. Ему с больным желудком нужна лёгкая пища. А тут никакой не хватало. Но он ещё и нас подбадривал. Однажды мама где-то раздобыла немного конины. Незадолго до войны мы два года жили в Чкалове. Там было много башкирцев. Они конину любят. На Украине её не ели, брезговали. И поначалу, хотя с прихода немцев мяса мы ни разу не пробовали и вообще досыта не наедались, с опаской брали в рот непривычную пищу. А отец посмеивался: – Киевский князь Святослав никакой еды с собой в поход не брал. Нарезал полосками конину, клал под седло и потом, подвяленную, ел сырой. А вы варёную есть опасаетесь. Да конина – самое чистое мясо! Правда. Распробовали, и всё уплели за милую душу. В городе поползли страшные слухи: кого-то немцы застрелили прямо на улице; какого-то паренька повесили за то, что украл у немца пачку сигарет. А всех евреев начали сгонять куда-то на Холодную гору. А тут и осень пришла с занудливыми дождями. Вообще-то не очень весело, когда есть всё время охота. Даже и на поворотном круге уже не интересно кататься. А раньше так мечтал! На улице грязь, не поиграешь даже в прятки. Да и что за прятки днём? А с темнотой – немедленно домой. Комендантский час! Ещё пристрелят... Кошек у бабы Нюси поубавилось. Разбежались, наверное. Голод. Дружок тоже целыми днями где-то шастает, поесть ищет. Боюсь, как бы его самого кто не съел. Или не убили. Немцы почти всех собак перестреляли. Правда, на нашей улице фрицы редко появляются. Что им тут делать? Пусто. Ни души. Вон, подальше от завода, через десять дворов, раньше всегда люди толпились. Церковь там большая. В ней нас с Лизанькой бабушка крестила, когда мы из Чкалова приехали. Лизанька плакала, когда её в воду окунали. Ещё б не плакать! Ей годик всего был, а вода холодная... Мне тоже не понравилось при всех голым красоваться. А рядом с церковью склад. Был. Когда наши ушли, его растащили. Потом кто-то из пацанов угощал меня и Юрку повидлом. Густым-густым, как мармелад. Вот бы сейчас хоть кусочек! Уже подходя к бывшему складу, услышал, как около нашего двора вдруг яростно залаял Дружок. И тут же – выстрел. Оглянувшись, увидел жалобно визжащего Дружка и рядом немца, норовящего ударить его прикладом винтовки. Когда подбежал, наша весёлая и дружелюбная собачка дёргалась в грязи, скалилась, пытаясь увернуться от тяжёлых ударов немца. Но встать мешала ей перебитая 155


Проза

нога. А из дырочки повыше ноги тонкой непрерывной струйкой текла кровь, смешиваясь с грязью. – Дружок! Дружочек... Ах ты... дурак! Фашист! Но немец на мои истерические крики никак не реагировал. И тогда я метнулся домой, схватил свою двустволку и в ярости пальнул прямо в туго обтянутый землисто-зелёной тканью зад немца, который всё продолжал бить прикладом уже не шевелящегося Дружка. Фриц едва не подпрыгнул от боли. А может, от неожиданности. Резко крутнувшись на месте, наставил винтовку на меня: – Цурюк!* Но, рассмотрев нападавшего, издевательски засмеялся: – Пук, пук, – сделал вид, что стреляет. – Капут*... Потом вырвал у меня игрушечное ружьё, с силой ударил им о дубовую стойку наших ворот... Парализованный ужасом, что и со мной сейчас может случиться то же самое, что с Дружком, еле передвигая ноги, я попятился во двор. И потом несколько дней вообще не выходил из дому. Вот такая получалась война... *Испанка – так называли эпидемию гриппа, свирепствовавшую в нашей стране в Гражданскую войну *Кутья – каша из целых зёрен пшеницы или риса, которую едят на поминках. *Цурюк (нем.) – назад. *Капут (нем.) – конец.

2. КАК МАМА РОДНАЯ Передние санки тянут попеременно мама и Женька. На них Лизанька, укутанная с головой во всё, что нашлось. Холодина! Крещенские морозы, лютовавшие в первые дни нашего похода, сменились пронизывающими февральскими ветрами. Февраль поукраински называется “лютый”. Такой холод и стоит. Встречный ледяной ветер продувает насквозь тяжёлое пальто, вышибает слезу. А за щеками и носом только и смотри! Не то побелеют быстро. Немцы ещё сильнее боятся холодов. Но так им и надо! Никто их не звал к нам. Сидели бы дома. А то на свои кургузые сапоги понаденут какие-то корзины верёвочные. И топают, как бегемоты. А то ещё голову бабским платком повяжут... Тоже мне, вояки... Я и то отказался платком укутываться. Что я, девчонка, что ли? Позади нас тяжело нагруженные санки везут то Шурка, то отец. На них – самое ценное. Инструменты. Когда-то давно, до окончания рабфака и даже до Гражданской, отец работал столяром. Не про156


Борис ЧЕРНОВ

“Борискина война”

стым, а краснодеревщиком. Не только раму с форточкой или дверь может сделать. Но и стул красивый, стол и даже шкафы умеет с разными загогулинами... – С этим набором не пропадём, – уверял нас отец, пакуя инструменты перед уходом из города. – Людям всегда что-нибудь нужно по дому смастерить. Среди его инструментов чего только нет. Тут тебе и пилы разные: лучковая продольная и лучковая поперечная, ножовок три штуки разных; тут рубанок, фуганок, шерхебель... И отборники, подругому – калёвки. И рейсмус, и угольники*, и ещё всякая всячина. – Это хлеб наш, – часто повторяет отец. – А своя ноша не тянет. Она-то не тянет. Её тащить нужно. Мы с Ленкой пробовали. Вдвоём и то тяжело. Нас не заставляют санки везти. Мы ещё маленькие. И как бы ни устали в дороге, а каждый раз перед остановкой на отдых и ночёвку в очередном селе мы с ней уходим далеко вперёд. Ленка всегда старается первой в село прийти. Она нюхом чует, где её без лишних расспросов пустят погреться и накормят. Я не отстаю. Знаю, что и мне перепадёт... В каждом селе, где находились столярные работы, мы останавливались на несколько дней. За работу сельчане расплачивались не деньгами, а продуктами. И мы в таких местах хоть немного отъедались. В одном селе в хату, где мы остановились на отдых, на третий день пришли муж и жена. Принаряженные. Долго расспрашивали, кто мы да откуда, да почему ушли из города, и как там жизнь. А потом, похваставшись, какие они справные хозяева, предложили нам два мешка пшеничной муки... в обмен на Лизаньку. – Надо ж такое придумать! Она что, вещь?! – возмутились наши взрослые. – Как это можно даже сказать такое! – Да у вас детворы и так целая куча! Вон, скоро ещё будет... Новая обуза! – не оставила своих надежд незваная гостья. – Для вас, может, и обуза! А для меня кровиночка родная! – возразила мама, действительно, ожидавшая прибавки в наше семейство. – И для нас она будет родной!!! Ничего для неё не пожалеем... Нам Бог не дал ребятишек – всё ей достанется после нас... Уж больно она нам приглянулась... Ещё б не приглянуться! Такая куколка! Щёчки красненькие, сама пухленькая... Ведь ей каждый из нас последней крошки не жалел. Такая смешная она. И разговаривает смешно, и ковыляет по комнате... А волосики... Густые, чёрные да кудрявые! А глазки! Настоящая куколка. И не плакса. Нет, нельзя её отдавать. Не хватало, чтоб у Лизаньки мачеха была. Правильно мама сказала: нет! Но эти люди не отставали, приходили ещё и ещё. И хотя в этом селе нам было сытно, мама настояла идти дальше. Что интересно: 157


Проза

после этого ещё в двух местах нас просили оставить Лизаньку. Ну, разве можно?! Как-то день выдался безветренный, солнечный. И мороз не такой злой. Дорога была расчищена от заносов снежных. Немцы заставляли следить за этим. Спрашивали строго. У них ведь машин всяких полно. Как им без дорог? Но нам только лучше. И Ленка, а за ней и я весело бежали впереди семейного обоза из двух санок. Дорога неширокая, но чистенькая да гладенькая. Видно, незадолго до нас здесь протащили специальное приспособление, чтобы заносы убирать. Отец его “стругом” называет. Срезает струг всё как ножом. Санки по такой дороге легко тащить: чуть ли не сами катятся. А бежать нам ещё легче. Далеко мы опередили своих, еле видно. А тут от дороги повернула другая, не такая гладкая. Она вела в показавшееся невдалеке село. И Ленка на неё свернула. Село раскинулось в широкой долине. К нему шёл такой крутой спуск, что дорога, шедшая наискосок по склону, несколько раз сворачивала то в одну сторону, то в противоположную. До вечера было ещё далеко. И мы не сильно устали. Но знали, что на ночёвку здесь остановимся. Потому что шли всегда от села до села. Ленка, как всегда в таких случаях, припустила изо всех сил. И я быстро отстал. А потом, решив спрямить путь, побежал ей наперерез по крутому склону. Но зацепился то ли за крепкий стебель сухой травы, то ли за куст, упал и покатился кубарем по снегу. Остановился только шагов через тридцать, на дороге. Снег, конечно, набился не только в ботиночки и за ворот, но и в рот, и в нос. Хорошо ещё, что шапка на тесёмочки завязана была... Ленка видела, как я кувыркался. Но когда я встал на ноги, она не подождала, а засмеялась и припустила ещё быстрее. Погнался, было, за ней, но куда там! Так мне обидно стало. А тут ещё снег начал таять, холодные капли побежали по лицу, по спине. Чулочки тоже промокли. Запыхавшись, я остановился и заревел от обиды. На Ленку, на холод, на село, до которого ещё топать и топать... Это бы летом вмиг долетел. А в тяжёлом пальто не разгонишься... Но скоро противная дрожь прошла, по телу разлилось приятное тепло, и меня потянуло в сон. Что было потом, знаю только из разговоров родителей с хозяевами хаты, с заказчиками на отцову работу. Оказывается, как раз в это время наши остановились передохнуть. А меня, сидевшего на краю дороги на жиденьком клочке сена и уткнувшего нос в воротник пальто, обнаружили двое жителей села, направлявшиеся куда-то по своим делам. На лице моём застыла блаженная улыбка, а изо рта на подбородок стекала слюна. Замерзающего, меня быстренько принесли в село. Отходили как раз к появлению родителей. Досталось Ленке “на орехи” за то, что убежала от меня! 158


Борис ЧЕРНОВ

“Борискина война”

В ответ на мамины расспросы послышались рыдания. А, немного успокоившись, всё ещё всхлипывая, тётка Одарка охрипшим голосом запричитала: – Что Петру скажу?.. Мишеньки нет больше... Не уберегла... Эта проклятая чёрная туча... Снег... Замёрзли пастушата... А в костре одни будылля*... Вот и сообразили толом* оживить... Начали из мины вытапливать... От двух только кусочки остались, одному руку оторвало... Мишеньки нет больше... Четырнадцать ведь только... По частям собирали... Да, чем тут утешить? Пересиливая всхлипывания, тётка Одарка села на подставленный Женей стул, долго развязывала всё ещё вздрагивающими руками узелок, который не выпускала всё это время. – Вот, Мишенька хотел... крестнику. Куличёк, крашаночки.* Христос воскрес, кума... Пасха ведь... Воскресение... Хри... Христово... И её снова сотрясли рыдания. А мне подумалось глупое: “Куда Витюшке яички? Он только сиську сосёт... И потом, какая Пасха?! Пасха в воскресенье была. А сегодня среда...” Таким остался в нашей памяти первый День Победы над фашистами – 9-е мая 1945-го года. Долгожданный день... * Тендер – прицепная часть паровоза, в которой хранится уголь и вода. Будылля (укр., местное) – сухие стебли подсолнечника и вообще толстой травы-бурьяна. Тол – взрывчатое вещество. Крашанка (укр.) – пасхальное яичко.

201


Вера ГАЛАКТИОНОВА Галактионова Вера Григорьевна родилась в г. Сызрани. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Работала в редакциях газет, студий телевидения, издательств и журналов в Уральске, Аркалыке, Западной Сибири, Алма-Ате, Москве, Караганде, в Министерстве культуры Российской Федерации. Автор книг прозы: “Шаги”, “Зелёное солнце”, “По мосту - по мосточку”, “Слова на ветру опустевшего века”, “Крылатый дом”, романа “5/4 накануне тишины”. Рассказы, повести, романы В. Галактионовой опубликованы так же в журналах: “Дружба”, “Юность”, “Простор”, “Даугава”, “Московский вестник”, “Новая Россия”, “Проза”, “Москва” и других. Лауреат ряда международных литературных премий. В публицистике занимается исследованием исторических и современных механизмов раскола общества, вопросами его консолидации на постсоветском пространстве. Живёт в Москве.

СО ВСЕМИ ПОСЛЕДУЮЩИМИ ОСТАНОВКАМИ Повесть Раньше всех в доме просыпался Никита. Он долго тихонько лежал, разглядывая на зелёных обоях белые цветы. Никите уже хотелось обводить их пальцем, но ещё не хотелось вынимать руку изпод тяжёлых одеял; по утрам в избушке было холодно. Мышь в кухонном углу за шкафом не успевала угомониться после ночи, и всякий раз, когда включался холодильник, затихала ненадолго, тогда казалось, что она задумалась о чём-то над своей коркой. Около остывшей печи стоит папина чертёжная доска. Её видно с маленькой кровати. По ночам папа чертит и курит, приоткрыв печную заслонку, будто беззвучно говорит в трубу букву "у". Никите виден краешек слепого окна, покрытого снаружи толстым бледным слоем льда. Из-за этого нельзя рассмотреть ни дощатый монотонный забор, ни обледенелые ветки, ни небо, похожее на завьюженное поле, опрокинутое над окоченевшей улицей. 202


Вера ГАЛАКТИОНОВА

“Со всеми последующими остановками”

В Ленинграде в их комнате тоже было одно окно. Только прозрачное и серое. И когда папа начинал подолгу смотреть в него, то потом непременно говорил: – Работать в нашем НИИ – всё равно, что тянуть кота за хвост. Или: “Вкалываешь на чужого дядю... А своё откладываешь. И дооткладываешься. Пока тебе не сыграют Шопена. Нет, брошу всё к чёртовой матери”. Папа стонал, задумчиво выпятив нижнюю челюсть, ходил от стены к стене и принимался рассуждать, глядя в потолок. – Жил в детдоме – думал: вот закончу школу, вот уеду. Туда, где на свет появился. В Сибирь. Буду электропоезда водить. На землю смотреть, которую и запомнить не успел. Которую и не видел толком... А сам сижу. Сижу! – он хлопал себя по бокам и опять стоял. Тогда Никита ничего не делал, чтобы не мешать ему тосковать, только смотрел снизу и сидел возле паровоза. Папа опускался на четвереньки, заводил Никитин паровоз и объявлял строгим голосом: – Наш электропоезд отправляется со станции! Со всеми последующими остановками! Паровоз бежал по игрушечным рельсам, всё время – по кругу. А папа снова расхаживал от стены к стене. – ...За Уралом – Сибирь! За Уралом – Сибирь! За Уралом – любовь!.. – натужно и сильно пел он. Вета-мама морщилась. Гремела посудой сильнее обычного. И, наконец, говорила: – Будь добр, возьми со стола нож и зарежь меня. Но только не пой. И жаловалась: – Когда ты поёшь, у меня гортань от напряженья болит. Но однажды она ничего не сказала про нож, а посмотрела на папу как на чужого. – А ты брось. Брось всё. И папа опешил. И испугался. – ...Как это – “брось”? ...Ты про что это, Лизавета? ... А вы? И тогда Вета-мама некрасиво усмехнулась: – А не можешь поступать так, как считаешь нужным, тогда молчи. Тогда и ныть нечего... Ты не грозись. Делай. Или делай – или молчи... Слово произнесённое обязывает всё-таки к чему-то. Иначе оно обесценивается. Просто терпеть не могу носящейся по свету словесной шелухи. Дышать от неё нечем, – и поругалась немного: – Весь мир захламили, ёлки-моталки. Папа обиделся. Он попробовал сначала молчать, и молчал долго, до вечера. А через три дня они уехали. В Сибирь. Вета-мама у Никиты совсем маленькая. И чёрная. Все говорят, что она похожа на японку. 203


Проза

Однажды они втроём шли мимо афиш, взявшись за руки. И папа с Никитой задержались, а мама нарочно не остановилась, чтобы пошагать совсем одной. И к ней тут же подошли два кудрявых парня. И спросили: – Девушка! Вы из Шарпс энд флэтс? А мама бодро ответила: – Ага! Потом папа всю дорогу посматривал на маму искоса и курил. – Что это к тебе на улицах вечно пристают? – спросил он потом совсем недобро. – Подмигиваешь ты, что ли, всем тайком? А мама смеялась. ...Никите нравится лежать и всё вспоминать. Ему кажется, что тогда он смотрит цветное кино, в котором красное гораздо краснее красного, а зелёное значительно зеленей, чем зелёное. Вспоминать можно всегда, даже если взрослые разговаривают. С любого места и сколько захочешь. Потом Никите скучно привыкать к настоящему. Оно бледнее и медленней прошлого. Никита широко позёвывает – так, что в углах глаз становится мокро. И начинает вертеть головой. – Поспал уже, – говорит себе Никита. Он приподымается на локте и говорит всем: – Поспал уже я! Мама спит, отвернувшись к стене, а папа – уткнувшись в мамину макушку. Никита ждёт, когда Вета-мама откинет одеяло, двумя руками уберёт тяжёлую папину руку со своего плеча и сядет на постели. Кровать у них чужая – широкая, деревянная и старая. Она была в избушке всегда. Наверно, поэтому сюда не надо было везти ленинградскую. Никита давно уже улыбается Вете-маме, а Вета-мама только ещё начинает улыбаться Никите. И тут, не думая про холод, Никита торопливо сползает на выстуженный пол и без тапок, босиком, бежит к Вете-маме, и холод овевает его ноги как ветер. Но Никита быстро перелазит через спящего отца, проворно втирается между ним и Ветой-мамой. – Привет, – сонно говорит она. И Никита тоже говорит: – Привет! Мама быстро прикрывает Никиту одеялом и прижимает к себе. Мама под одеялом поглаживает Никите живот. – Замечательный живот, – бормочет она. Никита знает, что живот у него хороший. Ещё у Никиты хорошая голова. Даже его дедушка Митя часто удивлялся и с уважением говорил: – Вот уж голова – так голова. Всем головам голова! Хоть сковородку ставь. 204


Вера ГАЛАКТИОНОВА

“Со всеми последующими остановками”

Никита сильный и умеет сам заколачивать гвозди. Молоток и гвозди от Никиты прячут в жёлтый фанерный шкаф, на такую верхнюю полку, до которой не дотянуться, даже со стула. Потому что Никита вколотил уже много гвоздей – в табуреты, в поленья для растопки и в половицы. А дедушка Митя молоток и гвозди от Никиты не прятал. И даже подарил огромный тяжёлый брус, в который Никита вколачивал столько гвоздей, сколько хотел. Теперь дедушка и бабушка остались далеко, в своей деревне под Ленинградом. А Никита любит вспоминать брус, утыканный сплошь блестящими шляпками. И ещё вспоминает, как дедушка, растрёпанный и седой, выбегал на терраску и звал бабушку с огорода: – Валя! Валя! Никита выбегал за ним следом и тоже кричал очень громко: – Валя!.. Бабушка спокойно вырастала из-под земли с мотыгой в руках. – Ну? – спрашивала она, смуглая и морщинистая. – Я понял, почему Лизаветка вышла за Него замуж! – кричал дедушка, поджимая ногу в шерстяном носке. – Она вышла за него назло Кольке Дубинину! Он ей не угодил, а она – ну и вот тебе! У Ветки не характер, а спичка! Спичка! Спичка! Ещё хуже, чем у тебя. – Конечно! – согласно махала мотыгой бабушка. – Разжалобил Он её, и весь сказ. Детдомовский! Сиротка!.. Пожалела она его. Лизаветка-то. Вот и вышла. – Вот я что и говорю – назло Дубинину! – успокаивался дедушка, и они тут же расходились в разные стороны, довольные друг другом. Папу дедушка и бабушка называли “Он”. А Никиту заставляли называть бабушку “бабушкой”, а не Валей. А Вету – “мамой”. Но даже когда Никита сильно старался, у него выходило только “Ветамама”. А “мама” выговаривалось редко и случайно. Потому что он знал: её звали вовсе не “мама”. Папа поднимает взлохмаченную тяжёлую голову, невнятно спрашивает: – Притопал? – Поспал уже! – объясняет Никита и стискивает под одеялом шею отца изо всех сил. – Ой! – испуганно улыбается папа, – и кто это на меня так навалился? – Это я! – говорит Никита, – это я, дядя Витя-француз! – ...Что ещё за дядя Витя? – не сразу спрашивает папа. Он перестаёт улыбаться и подозрительно смотрит на маму. Мама пожимает плечами и смеётся. А Никите просто хочется, чтобы он был какой-нибудь дядя. Или даже дядя Витя. А француз – это для красоты. 205


Проза

Папа задумывается, мрачнеет и говорит: – Ну что – топить надо... Лежите под одеялами, пока в комнате не нагреется. А то попростываете тут с вашими ангинами. – Ты опять на работу опоздаешь. Я сама затоплю. Вета-мама торопливо поднимается, но папа сразу сердится: – Прекрати! – ...Уволят, – поразмыслив, говорит Вета-мама, – теперь точно уволят. И поскорей ложится. Папа ходит по комнате, тяжёлый, косолапый и серьёзный. Папа часто ворчит: – А эту тряпочку класть на место нет никакой возможности? Всё ж таки, часть дамского белья. – В самом деле? – мама удивлённо смотрит с постели, как папа прибирает всё в шкаф. Но вообще Вета-мама не любит, когда папа ворчит. – ...Ты у меня как свекровь! – иногда говорит она с досадой. – Ни за что бы за тебя замуж не вышла, если бы у тебя кровь из носа не полилась. Папа сразу начинает улыбаться и спрашивает: – Разве? Что-то не помню. Мама возмущённо всплёскивает руками: – Ах! Не помнит он! И опять рассказывает: – Не помнишь, конечно, как пришёл и стал выговаривать, будто у себя дома: “Что это в твоей комнате вечно люди толкутся? У меня руки чешутся перекидать отсюда всех этих долгогривых меломанов и фальшивых лицедеев, с голосами любителей своих голосов”... А я тогда ужас как рассердилась: “А на каком это основании ты позволяешь себе тут возмущаться?!” ...А ты сразу озлился-озлился! Побледнел-побледнел!.. И нос платком зажал: “На том основании, что я тебя люблю”. Я и не ожидала вовсе... Платок от носа отнял, а платок весь в крови. И вот ты платок этот внимательно разглядываешь, на носу у тебя висит капля крови, и говоришь: “Ты бы могла выйти за меня замуж?” ...А я с перепугу сказала “да” ... Не помнит он. Тогда папа веселеет и снова говорит: – Разве? Надо же!.. И подхватывает Никиту на руки, и подбрасывает его к самому потолку. Потолок начинает страшно раскачиваться, пол – перекашиваться. Никита молча подлетает вверх несколько раз, втянув голову в плечи. – Что? Страшно тебе? – смеётся папа. – Нет, – зажмурившись, отвечает Никита. – У меня только ноги боятся. 206


Вера ГАЛАКТИОНОВА

“Со всеми последующими остановками”

Он открывает глаза, но мелкие сияющие солнца ещё долго плавают перед ним. Потом они дробятся и гаснут, если смотреть на светлое, а если на тёмное – то ещё нет. Никита и мама, укрывшись до подбородка, слушают, как папа нарезает ножом лучинки, как в печи начинает неровно гудеть пламя. Мокрый чайник на плите фыркает и шипит. Никита крутит головой. – Уже чайник сердится... – шепчет он Вете-маме. – Слышишь? – Слышу. Всё равно лежи. Ещё холодно, – тихонько отвечает Вета-мама. И приговаривает, прижимая Никиту к себе: – Хороший какой. Совсем, совсем неплохой. Хороший. Но Никита огорчается. Он вздыхает, потому что не умеет драться. Вчера, повязанный поверх шапки и пальто маминой шалью крест-накрест, он вышел во двор. Соседская Света уже давно карабкалась на высокий сугроб под их окном, забиралась, упиралась в стекло красными-красными варежками. И мама сказала, стоя перед ней в избушке и в тепле: – О, Господи! Да она нам сейчас окно высадит. Высадит и рухнет с улицы на кухонный стол. Собирайся-ка ты гулять. Иди, поиграй с ней, пока не поздно. Сначала Света и Никита молча поразглядывали друг друга во дворе. У Светы крошечные, будто только что вылупившиеся на свет, чёрные выпуклые глаза. И острый влажный нос. – А мне лыжи купили, – сказала просто так Света. – ...А наш папа двустволку себе купит, когда рак на горе свистнет, – похвастался Никита. – А у нас мама хромая! – закричала на него Света. – Она около колонки вчера на два ведра упала!!. – А у меня папа теперь ма-ши-нист!!! – переспорил её Никита ещё громче. И тогда Света рассвирепела. Она поддёрнула штаны и ткнула Никиту в грудь кулаком. Закутанный Никита шлёпнулся на снег и заорал, а Света убежала, подпрыгивая, довольная собой. Дома папа сразу же поругал Никиту: – Сейчас же, как следует, надавай тому, кто тебя обидел! И слушать ничего не захотел. Взял Никиту за плечи и выпроводил за порог. И сказал вслед: – Позор какой! Ревёт!.. Здоровенный парень! Никогда, никому не позволяй себя обижать. Хватай, что подвернётся под руку, и бей! Бей изо всей силы. Или из тебя сделают тряпку. Никита ещё немного поревел во дворе. Потом подобрал половинку кирпича и поплёлся за ворота. На улице он стал соображать, где искать Свету. Но тут из-за угла вышла мама, в полушубке и с полными вёдрами на коромысле. 207


Проза

– Ты чего озираешься? – сразу насторожилась она. – Вот. Свету иду бить, – вздохнул Никита. – Папа велел. – Да вы что, мужики? Совсем угорели? – Вета-мама, расплёскивая воду, пригнулась и отняла у Никиты половинку кирпича. – Марш домой! – …Девочек бьют только очень низкие люди, – сказала Ветамама, ставя Никитины валенки на край печи. – Запомни: самые мерзкие и самые низкие. Никита ещё раз подумал, и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. – Один раз побью! – без особой охоты решил он, поглядывая на отца. – Потом буду высокий всегда. – Один раз в жизни ничего не случается, – толковала мама, краснела и сильно волновалась. – Если это случится один раз, случится и в другой. И в третий тоже. Любую границу человек переступает лишь однажды. А после этого она уже перестаёт существовать. – Не понимаю! Ты кого всё-таки растишь? – устало раздражился папа. – Альтруиста?!. Для альтруистов ещё время не приспело. И не приспеет никогда... Никита радуется, что всё это уже прошло, и что всё это уже стало “вчера”. А сегодня папа торопливо ест вчерашний суп с фасолью и кладёт в маленький чёрный чемодан бутерброды. Никите кажется, что бутерброды дразнятся: из каждых двух ломтей высовывается по розовому язычку колбасы. Папа надевает толстый свитер и форменный пиджак. Никите нравятся металлические эмблемки с молоточками. И ему тоже сегодня хочется быть машинистом. Папа ходит мимо кровати, и от его пиджака пахнет железной дорогой. Железная дорога лежит совсем близко от их дома. Когда мимо мчатся поезда, набирая скорость, избушка подрагивает едва заметно – в ней становится тряско, как в вагоне. Соседская Света уводила Никиту летом в овраг к самой насыпи. Она уводила его потому, что это запрещалось. И об этом никто не знал. Вдоль насыпи дул горячий ветер, срывая чёрный запах со шпал. А от домов сбегала в овраг тропа, по которой никто и никогда не ходил. Но однажды они увидели, как по ней стремительно спускается длинный-предлинный человек... На дне оврага, в кустах задубевшей кривой полыни, Света и Никита нашли проволочный ящик из-под молочных бутылок и начали на нём сидеть. Они сидели смирно, потому что ящик шатался. И тут они увидели его. Предлинного. Стремительно спускающегося по тропе, по которой не ходят... Мужчина с грохотом швырял ногой попадавшиеся на пути консервные банки. Вдруг он остановился и прислушался, сильно вытянув шею. Он остановился, прислушался и бросился бежать со всех ног прямо к ним. 208


Вера ГАЛАКТИОНОВА

“Со всеми последующими остановками”

Наконец мужчина увернулся от неё совсем, встал, шатаясь, и пошёл. И сразу стало видно, какой он высокий. И тут Никита узнал его! Это он карабкался летом на четвереньках в своём новом чёрном костюме по насыпи, а потом успокоенно лежал на рельсах. И плакал потом в пыли, и снился страшно. А теперь просто шёл, как обыкновенный. Никита узнал его и обрадовался тому, что узнал, и замер, подняв голову вверх и не давая мужчине пройти. Мужчина равнодушно разглядывал Никиту. Потом осторожно обошёл его и лениво зашагал прочь. Тогда Никита обежал ряд скамеек, торопливо зашёл с другой стороны и снова встал перед мужчиной, запрокинув голову и широко ему улыбаясь. В недоумении мужчина остановился. Затем резко повернулся и ушёл за билетные кассы. Но Никита уже сообразил, что мужчина выйдет с другой стороны полукруглого коридора, и снова вприпрыжку побежал ему навстречу. А когда увидел знакомую высокую фигуру, то встал в самом узком месте прохода, раскинув руки в стороны. Он стоял, раскинув руки крестом, и смеялся от радости. А мужчина приближался шаг за шагом, всё медленней и медленней... И встал. Лицо его покривилось, и мешочки под глазами дрогнули. Мужчина хотел сказать что-то Никите. Но молчал и боялся ступить вперёд.

245


Григорий САЛТУП Григорий Борисович Салтуп родился в Петрозаводске 29 декабря 1952 года. В 1972 году окончил художественно-графическое отделение Петрозаводского педучилища. Служил в Советской Армии. В восьмидесятых годах ХХ столетия получил высшее образование на факультете теории и истории искусства Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина. В 1993 окончил ещё и Высшие литературные курсы при Литинституте им. A.M. Горького. Работал экскурсоводом в музее “Кижи”, художником-реставратором, художником-оформителем, учителем черчения и рисования, маляром, искусствоведом в Союзе художников Карелии. Пишет прозу и печатается в журналах России. Автор сказок, рассказов, повестей для детей. Лауреат первой премии конкурса 2003 года Союза журналистов Республики Карелия. Финалист Горьковской литературной премии за 2005 год в номинации “По Руси”. Обладатель диплома “Серебряное перо Руси” Международного литературного конкурса (2005 год) в номинации “проза” и третьей премии Первого международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы имени Алексея Николаевича Толстого.

ВЫСТРЕЛ МИЛОСЕРДИЯ Повесть о настоящей собаке Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак. П.Пилат, прокуратор Иудеи.

СТАРШИЕ БРАТЬЯ… Гай появился у нас в семье, когда мне от роду было лет восемь, а ему две недели ровно. Происхождения он был весьма благородного: его мамаша – выжловка Тайга, чистокровная русская гончая – 246


Григорий САЛТУП

“Выстрел милосердия”

вела свой род, наверное, со времён Алексея Михайловича Тишайшего. Гоняла зайцев, лис. Боровую дичь – косачей, глухарей – держала, уток из-под ружья таскала и даже, как восхищённо сказал мой папа, подняв Гаюшку за шкворник и дунув ему в полуслепые глазки: – Двух волков на ружьё хозяина своего выгнала! Иван Васильевич по десять рублей за щенка берёт. Каждый год в помёте по шесть – восемь щенков! Конечно, Иван Василич делится доходом с хозяином пса, с которым суку вяжет. Двух щенков ему обязательно отдаёт. За работу, так сказать. В этом году папашкой поработал Бой. Ничего, справный кобелёк. Чистокровка. Я его в поле видел, когда осенью на зайцев с его хозяином ездили... И папа с восхищением поднял щенка к абажуру. Не всякая русская гончая волчатница – это дар борзых. Видать в минувшие времена одна из Гаевых прабабок крутила роман с борзым кобелём из великокняжеской своры. Гай, как потом оказалось, наследство предка сохранил. Проявил дар волчатника – злобно-вязкого, настырного. Отец мой был заядлым охотником. В сезон охоты он редкие выходные оставался дома и редко когда без добычи домой возвращался. Грязь ли, слякоть, снег ли, мзга – до свету, во тьмах, пропадал из дому. (Я просыпался и слышал сквозь тонкую перегородку, как он кашляет, сопит, одевается, вбивает в сапоги ноги в портянках и снимает со стены ружьё, подвешенное с вечера). Затемно, а то и за полночь домой возвращался. С добычей. До Гая у нас два пёсика-выжлеца были, погодки, друг за другом – Варнак и Рогдай. Старшие Гаевы братья, от той же матери – Тайги. За год и за два года до рождения Гая. Но не прижились у нас. Слишком вольные… Отец в те годы снимал летнюю избу у знакомого рыбака из карельской деревеньки Тишкайлы, что на Сямозере. Мы всем семейством со всем скарбом на всё лето туда перебирались. Избушка маленькая – бывший амбар, только печь с трубой поставлена, да окно прорублено. Амбаром избушка служила до коллективизации, когда хозяин свой хлеб и горох сеял, когда лошадь у него была, две коровы, пять овец, баран, сено косил на себя, а не на «дядю лысого», как он однажды обмолвился… Я понял, кого хозяин, Пётр Авдеевич, имел в виду, упомянув “дядю лысого”. Осенью нас, первоклассников, всем скопом принимали в октябрята, и над сценой в актовом зале, чуть ниже и левее портрета Ленина, висел лысый портрет Хрущёва, Никиты Сергеевича. Самого главного в стране. Не приняли в октябрёнки только Димку Богданова, за то, что двоечник, и ногти у него всегда грязные, и белые подворотнички не умеет пришивать. Димка обиделся на всех и рос хулиганом… 247


Проза

– Э, – сдвигая на затылок кепчонку, сказал хозяин, Пётр Авдеевич и присел на ступеньку крыльца. – Как в шесят четвёртом паспорта колхозникам дали, так и колхоза не стало. Разбежались все. Все… Даже председатель уехал. Его ругали райкомовские: “Партбилет выложишь!” – “Паспорт есть. А партбилет – вот вам!”. И кукиш им соорудил: “Не вы давали, не вам забирать. Я его на фронте третьей кровью заработал”. После третьего ранения, значит… А без паспорта никуда. Было время, в город даже на два дня за керосином, за спичками не сунешься… Нельзя. Колхозник и сиди в своей деревне… Ровно крепостной при барах. – Э-э-э-э, пойка*! – сворачивая из газетного лоскута «козью ножку», продолжил хозяин Пётр Авдеевич. Мой папа присел наискось от него, на колоду для рубки дров. Пётр Авдеевич набил самокрутку махоркой, прикурил. – Мне корову кормить. Иначе сам голодный. В год три стога, три тонны сена. А косить надо девять. Оброк колхозный. Иначе нельзя. Стог себе – два “дяде лысому”. Осенью приедут на грузовике, заберут. Оброк колхозный. От-оно! Шатану-перкеле! Иначе нельзя! Стог себе – два “дяде лысому”. “Зачем Хрущеву так много сена надо? Наверное, для Первой Конной Армии! Будённому!” – с гордостью подумал я. – Э, пойка, – взял в руки хозяин Пётр Авдеич свежеструганную доску, щёлкнул жёлтым ногтем по жёлтому сучку, сучок выскочил из круглой норки. – Это знаешь, как его зовут? – Не-а! – я стоял на одной ноге «самолётиком», раскинув руки по сторонам, и старался не упасть. – Его зовут “табачный сучок”. Его мы во время войны курили, ёкогда махорки не было. Высушишь, растолчёшь и куришь. Глотку дерёт – страх! А что делать? Махорки-то нет! Дерёт глотку, а куришь… – Э-э-э-э, пойка, – Петр Авдеевич недоверчиво посмотрел на отцовские яловые сапоги. Папа поймал его взгляд и объяснил: “Офицерские. Привык с фронта к сапогам. Весной, на рынке купил. С рук”. Хозяин разрешающе кивнул и продолжил: – Та-а-а! Вот, до колхозу было, до тридцатого… НЭП называлось… А потом… Пётр Авдеич приумолк, посмотрел на семь домов, которые в ряд выстроились вдоль берега. Семь домов, у которых окна были заколочены досками… – Э-э-э-э, пойка! Горе помогло. Лошадь пала. Сдохла... Может, змеюка ужалила. Хорошая лошадь. Работящая… И меня в середняки прописали. А так бы на канал угодил. Как брат... Брата в тридцать втором забрали… 248


Григорий САЛТУП

“Выстрел милосердия”

У Петра Авдеича получилось: “П,рата в ритцать т,ором сапрали”. Он всегда говорил с сильным карельским акцентом. – А с канала возврату не было... От брата только од… – На какой канал? На какой? На Суэцкий? – подпрыгнул я. – С империалистами воевать? – Нет… – отвернулся Пётр Авдеевич, искоса посмотрел на меня, как на лягушку, и отошёл от нас с отцом сутулясь, словно порядочную копёнку сена с дальней пожни на своих плечах волочил. – А ты не лезь в слово старших! – обрезал меня отец и, откинув “беломорину”, зло затоптал её в землю. – Ну, папа, по радио же говорили про Суэцкий канал, что его империалисты отобрать хотят. А мы Насеру* помочь должны. Вот я и подумал, что брат деда Пети ... – Насер-Насер! – передразнил меня отец, – Ещё раз перебьёшь чужое слово, я тебе так насер вздую – неделю на свой насер не сядешь. Иди отсюда. Лучше матери да бабке помогай, если с мужиками не умеешь себя прилично вести… Я, конечно, обиделся, потому что не понял ни про канал, ни про смерть лошади. Почему смерть лошади была для Петра Авдеича удачей? Потом я узнал, что брата его взяли не на Суэцкий канал в Египет, а на наш Беломорканал… Избушка наша на мыску стояла, на самом ветродуе, и потому комары нас почти не донимали. Днём мы с мамой и бабушкой чистили рыбу, которую отец на утренней зорьке поймал. Крупных окуней – на засолку, щук – натереть солью, сквозь глазницы протолкать проволоку и подвесить вялиться под крышу, а мелочь всякую: плотичек, окушков, ёршиков – обвалять в соли и на щепках в духовку. На сущик. На вечернюю зорьку меня брали рыбачить как большого. Кроме рыбных забот, были заботы ягодные и грибные. Малину я любил собирать, и меня за ловкость всегда бабушка хвалила. А всё потому, что малину я не очень любил. Вот со сбором черники у меня получалось плохо: поляна от кустов черничных аж сизая, ступить некуда! Ягодины крупные, как виноград на рынке. Но так тяжело отдоенную горсть ароматных черничин мимо рта до ведра донести! – мочи нет! Пока сам допьяна черникой не наемся, толку от меня, как от сборщика, никакого... Ха! Собрался я о собачьей жизни рассказать, а всё о своей болтаю. Хоть тоже жизнь, ничем не лучше… Непорядок... До Гая Боевича, – отец его Бой; значит, по батюшке он Боевич, – жили у нас, как я уже говорил, два его старших брата: Варнак и Рогдай. Варнака я смутно помню: сам ещё щенком был, даже в школу не ходил. Рогдая помню лучше; помню, как верхом на нём 249


Проза

катался, и он хапал меня мокрой пастью, но не больно, понарошку. Не прижились у нас ни тот, ни другой. Двухмесячными недопёсками, почти щенками, приезжали они в Тишкайлу, на волюшку, в поля, леса. Бегали, прыгали, на ворон лаяли, с деревенскими собаками общались. Ни цепи, ни ошейника не знали; словом, жили, как свободные люди, по-человечески, как должно. Лето пролетало, – чихнуть не успеешь! – и надо было всем семейством в город возвращаться. Со скарбом больше прежнего: с кадушкой солёной рыбы, с двумя наволочками сущика, с большой, литров на десять, бутылью солёных грибов, с тремя вёдрами варенья и ещё с бесчисленными кульками, свёртками, сумками, банками... Надо было привыкать к ошейнику городскому – без ошейника среди людей нельзя! Надо было обживать будку, отмерять свой круг жизни, в размер цепи. Надо было учиться брехать на прохожих – не по злобе, а так, для порядка. Надо было находить развлечение в поисках блох у себя под хвостом. Чем не хобби для законопослушного?! Но ни Варнак, ни Рогдай к размеренной городской жизни не смогли привыкнуть. Варнак неделю выл на цепи жалобными руладами и с такой глубокой душевной мукой, что соседи сначала спрашивали: “Что у вас, умер кто в доме? Или болен тяжело?”. Потом советовали маме: “Да отпустите вы его побегать на полчасика! Слышать нельзя!” Потом даже ругались с мамой, она не вытерпела соседских упрёков и жалобного воя Варнака и, против воли отца, отпустила пёсика на полчаса побегать. И он пропал. Совсем пропал. На следующий год мы приехали в Тишкайлу с молоденьким Рогдаем. Пётр Авдеевич рассказал отцу, что минувшей осенью Варнак в деревне появился. Это значит, что он больше восьмидесяти километров от города отмотал. Как и дорогу нашёл? Варнак пообщался с деревенскими псами, подкормился у деда Пети два денька и пропал окончательно. “Волки съели”, – сказал старый карел. Судьба Рогдая не многим отличалась от судьбы Варнака. После вольного лета в Тишкайле, в городе он выл на цепи только два дня. На третий день оборвал цепь у ошейника и пропал. Ни в городе, ни в Тишкайле Рогдая больше не видели. Пропал. – Это я виноват! – сказал отец через месяц после побега Рогдая. – Меа кульпа! Меа кульпа! Меа максима кульпа... – Это что? По-карельски? – спросила мама. Она накладывала отцу на тарелку ужин: жареных свежепросольных окуней. – Нет. Латынь, – угрюмо ответил папа и перевёл: – Мой грех. Мой грех. Мой тяжкий грех. Слишком много воли я дал ребяткам. Моя вина. Достань-ка мне, Тонюшка, чекушку из заначки.… Пожалуйста. Я знаю, у тебя есть. Надо помянуть собачьи души. – Тебе лишь бы повод для выпивки найти! – привычно хотела отнекнуться мама. 250


Григорий САЛТУП

“Выстрел милосердия”

Хоть я знал, что она сама переживает пропажу Рогдая, как и прошлый год переживала исчезновение Варнака. – А хоть бы и так! – чуть повысил голос отец: – Доставай! Тебе говорят! – и в тембре его голоса приказной жестянкой прозвучали командирские ноты. Такого отцовского тона в нашем доме все побаивались. И не любили. Командирский тон у отца выработался за двенадцать лет службы в Армии: с тридцать шестого по сорок восьмой. От рядового красноармейца до старшего лейтенанта, командира комендантской роты. Мама спорить не стала. Отец на треть налил в стакан водки, приподнял его, посмотрел на просвет как-то недоверчиво и сказал поминальное слово никому и в никуда, глядя в кисейную дрожащую тень от абажура в кухонном углу: – Ну, ребятки, Варнак и Рогдай, прощайте и простите. Воли вам дал нанюхаться, а к свободе не приручил. – Папа загрустил, налил себе ещё раз, посмотрел недовольно на свою скрюченную от ранения руку и пробурчал почти не слышно: – Да-а-а, как в жизни: то ли земля пухом в общей братской, то ли волчьей сытью в тёмном лесу... – Отец надолго замолчал, выпятил нижнюю губу и как-то раздумчиво и грустно стал покачивать головой, словно слушал длиннуюдлинную, грустную-грустную песню. Я выждал, когда он захочет поговорить, и спросил: – Папа, пап, неужели Варнака и Рогдая волки съели? – Волки, сынок, волки... – Но ведь волки овечками и зайчиками питаются! – Это, сынок, по книжкам и сказкам... – А по-настоящему? Откуда ты знаешь, что их волки съели? Может они сильней волков! – Статистика, сынок, статистика... – отец открыл форточку, и мама с бабушкой поняли, что он будет курить, и ушли в комнату. Они не хотели мешать мужскому разговору. И нюхать дым “Беломора”. Папа закурил, отодвинул от себя пустую тарелку. – Понимаешь, сын мой, собака, стайное животное. Сначала она жила в своей, собачьей стае. Так им проще было выживать. Потом человек её в свою стаю принял. Десять тысяч лет назад, а то и больше. И если собака отбилась от своей новой стаи, от человека, то против волчьей стаи ей не устоять. И главное, читал я тут в одном журнале специальном, для охотников, в зимнее время у волков основная пища – собаки. Охотоведы исследовали волчий помёт и подсчитали: до семидесяти процентов остатков собачьей шерсти. Так-то. Статистика. Мать её. – А почему ты себя виноватым считаешь? Ведь Варнак и Рогдай сами сбежали... – И-эх! Сбежали. Конечно, сбежали. Потому что не знали, что настоящая собачья жизнь не просто воля и бегай, где хочу, а служба. 251


Проза

Служба! Я то их совсем не учил. Службе… Нет, вот следующего щенка у Тайги возьму, – сразу к делу приставлю. Его волки не сожрут! Приучу к свободе! – А разве можно к свободе приучить? – спросил я. – А чёрт его знает… Понимаешь… – призадумался мой отец, налил себе на донышко, проглотил эту малость как лекарство, аккуратно поставил стакан на стол и вдруг, неожиданно распахнул руки вверх и в стороны. – Воля – это ВО!!! А свобода… Свобода, – отец приложил руку к груди и ласково отнял, раскрывая ладонь, словно что-то драгоценное вынимая из себя. – Вот, что такое свобода… Свобода… И вот он, следующий брат, щенок из третьего помёта, по-маоцзедуновски щуря глазки, вдруг вякнул тоненьким голоском, как тряпичная кукла, и серебристой струйкой сиканул отцу на фланелевую рубаху. – Ах ты, щенок! – засмеялся папа. – Ах, какой молодец! – улыбнулась мама. – Ну, уж этот приживётся, отметился, – сказала бабушка. – Пап, можно он пока у меня поживёт? – попросил я. – Ладно! – отец на вытянутую руку поднял Гаюшку за шкворник, тряхнул и: – Лови! Я едва успел поймать на лету маленький и тёплый визжащий комок. Так у нас в доме появился Гай Боевич. * пойка (poika) – мальчик, парень, (карельск.). * Насер – Гамаль Абдель Насер – (1918 – 1970), президент Египта с 1956, национализировал Суэцкий канал (награжден званием “Герой Советского Союза” и Золотой звездой).

ГАЙ… Остальное детство без Гая я не помню. Он был всегда. И всегда был со мной. Умный, весёлый, обаятельный. Первый месяц он жил в моей комнате, в картонной коробке, под кроватью. На улице ещё было холодно, выли мартовские метели. Каждое утро перед школой я выносил его прогуляться около крыльца. А после школы мы вместе с ним бегали с ребятами. В наших мальчишеских играх Гай был незаменим! Как играть в пограничников и шпионов без собаки? Как играть в немцев и партизан без Гая? Даже в мушкетёров и рыцарей без Гая играть было неинтересно! Он с лёту угадывал свою роль, и мог быть и мушкетерским 252


Григорий САЛТУП

“Выстрел милосердия”

конём, и пограничниковым Джульбарсом, и злобной фашисткой ищейкой. Пытался Гай играть и в футбол, но только путался под ногами. Тогда я кричал ему: “Место!”, “Сидеть!”, “Нельзя!” – и он в одиночку разыгрывал переполненные фанатами трибуны стадиона. Орал! Лаял! Подпрыгивал! Пытался вмешаться в игру, хоть ничего в ней не понимал: ну, совсем как настоящий болельщик! Без Гая и в футбол скучно играть, так ребята говорили. Как-то раз я строгал себе деревянный меч, чтоб в русских витязей и крестоносцев играть, и порезался. Дело обычное. Прибежал домой, а бинты все кончились. Чистой тряпочкой обмотал ладошку, но кровь не унимается. Бабушка тогда и присоветовала: – Дай свою царапину Гаюшке понюхать, да чтоб лизнул! У доброй собаки слюна живая. Мигом заживёт. Как на собаке! Я послушался, и точно! С тех пор все футбольные и велосипедные ссадины, – мальчишка ведь, как без них обойдёшься? – все мелкие порезы мне Гай аккуратно и старательно залечивал. Выражение морды у него было тогда серьёзным и строгим. Девчонки с нашей улицы кривились брезгливо, отворачивались, если оказание первой медицинско-сабачей помощи происходило на их глазах. А ребята даже завидовали мне. Гай всегда сопровождал меня до школы, в магазин и на родник. Тогда в нашем районе не было водопровода, и за водой я ездил на тележке или на финских санях (если уже был снег) за полтора километра, к лесу. С двумя большими молочными бидонами на четыре ведра каждый. И, конечно же, я впрягал в тележку Гая, и мы вдвоём работали водовозными клячами. Весёлого мало. Упирались изо всех собачьих и мальчишеских сил. Я на полусогнутых, и у Гая язык на боку. Гай понимал, что одному мне будет ещё тяжелее, и хоть ему не нравилось быть водовозной лошадью, но он помогал мне тащить до дому родниковую воду. Отец обучил его трём командам: “Нельзя!”, “Сидеть!”, ”Рядом!” – остальные собачьи знания он получил от природы. В тот же год в нашем доме появился ещё один член семьи – кот по имени Кисман. Папа однажды пришёл из гостей и принёс за пазухой котёнка. Сначала мы решили, что это маленькая кошечка, и назвали её Машенькой. А через три месяца выяснилось, что у кошечки имеются в наличии все мужские (котярские) достоинства, и потому за хитрость и умение маскироваться решено было Машеньку переименовать в Кисмана. Если сказать, что Гай и Кисман подружились, это не сказать ничего. Вероятно, Гай принимал Кисмана за младшего брата. Вылизывал Кисману шерсть, позволял ему по себе ползать. Когда в Гаеву миску выкладывали пищу, Гай терпеливо ждал, пока Кисман насытится, и лишь потом жрал сам. Они даже жили в одной будке, если погода была тёплая, и Кисману не хотелось идти в дом. 253


Проза

Весело было наблюдать за ними. Частенько бывало: прихожу со школы после уроков, а они на крыльце вдвоём хозяев поджидают. Гай возлежит величественно, как лев. Шея гордая, голова высоко посажена, морда чуть горбоносая, как у древнего римлянина. Недаром его в честь Гая Юлия Цезаря назвали. Глазами улыбается, а толстым тяжёлым хвостом по дощатому крыльцу: бух! – бух! – бух! – колотит, словно гвозди забивает. Мне обрадовался! Кисман сидит в тепле, между Гаевых лап, жмурится лукаво, словно вот-вот о самом новейшем уличном происшествии промурлычет. Собачье-кошачья идиллия...

ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ УЛИЦЫ И ЖИВОДЁРЫ… – Да-а!… Собачья жизнь. “Собачья жизнь”... Призадумаешься. Я всегда не понимал, почему люди в словосочетания: “собачья жизнь”, “жизнь как у собаки”, “собаке – собачья смерть” – вкладывают отрицательное, негативное значение. Что? У людей жизнь лучше? Чем? Больше жрут? Чище миски? Будки теплее? Хозяева добрее? Цепи легче? Невидимые? Намордники с лицом сросшиеся? Суки ласковее? Понятливее? Щенки памятливее? Ну, чем, скажите мне, чем собачья жизнь хуже человечьей?.. Зато я знаю, чем собачья жизнь лучше человечьей. Она честнее! Вот – самое главное! Настоящая собака может лукавить, но никогда не будет врать! Это я от Гая узнал. Наблюдая его жизнь и даже участвуя в ней. Гай прожил, по собачьим меркам, долгую, полную приключений и почти праведную собачью жизнь. Ему было четырнадцать лет, когда жизнь его пресеклась (о чём позже). В переводе на один к шести, дожил до восьмидесяти четыре лет от роду: один год собачей жизни равен шести годам людской. Нынче у нас люди (мужского рода) до пятидесяти трёх в среднем доживают. Кому тут завидовать? Псам или мужикам? Гай всегда помнил, знал и исполнял свой собачий долг. Охотник, сторож дому, верный друг хозяевам. Выжлец. Даже тогда, когда по отношению к нему свершалось предательство… Но рассмотрим всё не торопясь и по правде. …В собачьей юности своей, не щенком, а недопёском – по человечьим меркам подростком лет пятнадцати – поддался Гай тлетворному влиянию улицы… 254


Лидия СЫЧЁВА Лидия Андреевна Сычёва - главный редактор Интернет-журнала руских писателей “МОЛОКО”. Родилась в Воронежской области. Выпускница Литературного института им. А.М. Горького. Педагог, журналист, писатель. Живёт в Москве. Печаталась в журналах: “Наш современник”, “Москва”, “Слово”, “Очаг”, “Сельская новь”, “Новый мир”, в газетах: “Московский литератор”, “Российский писатель” и других. С октября 1998 года - член Союза писателей России. Лауреат премии журналов “Москва”(1999), “Сельская новь” (2000), премии имени Петра Проскурина. Книги: “Вдвоём”, “Уже и больные замуж повыходили”, “Блокпост” и др.

САМОРОДОК – Марина Вербицкая, к доске! Она была единственной отличницей в классе. Школа стояла на самом краю райцентра, там, где город становился совсем низеньким, одноэтажным, превращался в село; улицы прерывались пустырями, рощицами, старыми оврагами, на лужайках перед домами бродили козы на длинной привязи или лобастые, крутобокие телята. В стороне от проулка, где жили Вербицкие, простиралась вечная лужа, не пересыхавшая даже в самую отчаянную жару; края её заросли осокой, тонким, быстро желтевшим камышом, здесь бултыхались соседские утки, а однажды, летом, Марина увидела задумчиво покачивающегося на мелководье аиста. Школа находилась много дальше лужи, через два порядка домов, и, чтобы к ней подойти, надо было обогнуть выработанный песчаный карьер, молочную ферму и машинный двор бывшего колхоза “Партизан”, а нынче ООО “Рассвет”, где люди работали как и прежде, только годами не получали зарплаты. В школе, рассчитанной на триста мест, давно уже училось пятьсот детей, тупики коридоров были отгорожены фанерными стенами и превращены в комнаты для занятий. В младших классах сидело под сорок человек, шумные орды с дикими криками вырывались из тесных дверей на перемену; во дворе уже несколько лет не вырастало ни одной травины, а деревья, посаженные ранним выпуском “на память”, постепенно засохли. Марина сразу, с первого класса, стала лучшей ученицей. В кого бы, удивлялись педагоги, собираясь на вечеринки по случаю чьего-либо дня рождения (разговоры у них, независимо от степени 305


Проза

опьянения неизменно сворачивали на детей). Мать Вербицкой работала сначала уборщицей в районной аптеке, потом сторожила склад “Партизана”, теперь... Кто-то видел её торгующей на рынке; говорили, что в сезон она нанимается полоть свёклу, рубить капусту, чистить кукурузные початки... Это была худая, как горбыль, некрасивая женщина в криво повязанном платке (летом он был ситцевым, зимой шерстяным), в каких-то линялых платьях – все они шились на один фасон. На родительские собрания она почти не ходила – только когда требовали сдавать деньги “в фонд класса”. Она являлась позже других, ныряла крючковатой, коричневой рукой под платье, достав из лифчика завязанные в мужской носовой платок “гроши”, торжественно их отсчитывала и вручала с таким превосходством, что учителя долго чувствовали неловкость. Отца Марина не помнила. С фотографии в рамке смотрел чужой, насупленный мужчина со сросшимися бровями, тяжёлым взглядом, в лице его читалось явное недовольство жизнью: умер он от перитонита, всё терпел и терпел боль, а когда привезли в больницу и разрезали, сделать уже было ничего нельзя. А может, его раздражала посмертная память: увеличивая снимок, мастер, по просьбе вдовы, нарисовал вместо свитера, в котором был сфотографирован передовой тракторист Вербицкий, костюм и пижонский, цветастый галстук. И эта деталь туалета затмевала своим великолепием всё остальное изображение. Она не походила ни на отца, ни на мать. Довольно высокая, худощавая девушка с тонкой талией, длинными ногами и руками, с продолговатым лицом, обрамлённым чуть вьющимися каштановыми волосами, с немного размытыми, непрорисованными чертами лица – ещё и не красавица, но уже и не дурнушка. Яркость выражения была лишь в глазах, тёмно-зелёных, с большими чёрными зрачками, с чёрными же бровями и ресницами. Глаза она, впрочем, старалась опускать, стесняясь пристальности своего взгляда, этой её особенностью часто попрекала мать. Отличница во всём, она прилежно занималась физкультурой, и тело её, с первого взгляда немного нескладное, было гибким, тренированным, собранным, в одну секунду готовым к движению. Но как это иногда бывает с благополучными, здоровыми и симпатичными девочками её возраста, она чувствовала себя глубоко несчастной. “Вербицкая, к доске!” – призывала её, допустим, математичка, “пиковая дама” с игральных карт: чёрные волосы волнами, нос горбинкой, губы – тёмно-бархатные розы. Значит, всё – лимиты исчерпаны, спрашивать больше некого. Отличница выходила к доске; кроша мел, писала формулы, комментировала трудные места; класс подавленно молчал, тупо-уважительно слушая абстракции. Наконец, она ставила последнюю точку, победно завершая дело. 306


Лидия СЫЧЁВА

“Самородок”

– Светлый луч в тёмном царстве, – демонстрировала межпредметные связи “пиковая дама”, ненамеренно перевирая крылатое выражение: думы её были о выпускных экзаменах, аттестации, математических “светилах”: Балуеве, Болотной, Косоногове, Попикове. – Садись, “пять”... Её жизнь состояла из почти ежедневных школьных успехов, которые для неё ничего не значили. И упивающаяся иронией “пиковая дама”, и восторженная русичка, и страдавшая рассеянностью химоза (почти все опыты у неё проходили со взрывами, происшествиями, халат был прожжён в нескольких местах, а однажды на урок она пришла в разных тапочках); и биолог, беглый турок-месхетинец, по прозвищу “Звэрь”, – все они, со своими “пятёрками” и похвалами, жили где-то на окраинах её внутреннего мира. Марине казалось странным, что её, гораздо более удачливые одноклассники путаются в каких-то интегралах. Она давно поняла, что в учебниках нет никаких тайн. Всё пережёвано и пройдено, разбито на урокипорции, и часто учеба представлялась ей ходьбой по железнодорожным шпалам: такой путь слишком нормировал и укорачивал шаг; хотелось идти вольней и быстрее; она опережала школьную программу, забегала вперёд, но и дальше были всё те же “рельсышпалы”, приходилось тормозить, дожидаясь отставшего класса. Эти ожидания и были для неё самым мучительным временем. Может, потому, что мать, пугаясь “учёности” Марины, не смела заставлять её чистить у свиней, доить корову, воровать ночами у полуразрушенных базов ООО “Рассвет” силос, т.е. приучать дочь к простому и грубому труду, без втянутости в который деревенская жизнь кажется бессмысленной и невыносимой. Марина много читала, служители районной библиотеки разрешали ей беспрепятственно копаться в фонде, вывезенном из университетского города во время войны, да так и застрявшего здесь, в глуши. И в толстых томах собраний сочинений мир был гораздо больше насыщен красотой, чем реально существующая Подкопаевка (так называлась их окраина). От всего: пьяного скотника Каныкина, нетвёрдо шагающего к дому с проводами от плейера в ушах, обычных разговоров матери и соседок о нехватке денег, ценах, болезнях, от незаасфальтированной улицы, замусоренной битым стеклом, бумагой, строительными отходами, – от всего этого веяло неизбежностью и будничностью: так есть сегодня, будет завтра и во веки веков. Выгоны, выбитые скотом, были лысыми, почти без травы; речка, далеко за городом, – мелкой и грязной, лес по берегам – низкоросл, кривоствол, и никогда здесь не видели ни лисы, ни зайца. Беда и страдание, тяжёлая работа, несчастная судьба, покорность ждут человека – Марина знала, но не понимала, почему всё это лично с ней должно случиться на фоне такой удушающей обыденности. 307


Проза

Она хотела любви. Это желание, такое естественное в её возрасте: в начале июня ей исполнилось шестнадцать, казалось постыдным, унизительным и лишенным гордости. Кто-то из одноклассниц уже сделал первые аборты – у неё никогда не было ни “дружбы” с мальчиком, ни свиданий, ни поцелуев, ни даже поклонника, о котором можно, смеясь, рассказывать подругам. Почему? Она старалась не думать об этом, и всё равно думала, последнее время почти беспрестанно. “Золушке не в чем отправиться на бал”, – школьные дискотеки она под разными предлогами пропускала. Бедность казалась ей ужасным, невыносимым несчастьем, даже большим, чем физическое безобразие, которое она видела, глядя на себя в зеркало. Ночами она воображала себя принцессой, утром просыпалась всё на том же обтерханном диване, на штопаной бязевой простыне; в окне, в сильно подсинённой гардине, билась уличная муха... Из прихожей, которая так же была кухней и столовой, – запах варёных картофельных очисток: мать готовит корм поросятам. В их редкий по бедности дом она стеснялась приводить подруг. Но дело было даже не в деньгах. Она с ужасом осознавала свою отделённость и удалённость от других, когда вечерами молодежь собиралась “гулять” на длинной лавочке у дома Балуевых. Ей было нестерпимо скучно, тягостно в “компании”, состоящей из вполне благополучных сверстниц, ребят-одноклассников и тех, что были на два-три года постарше. Вечера все проходили одинаково: грызли семечки, слушали, в который уже раз, одни и те же записи, смеялись над сто раз рассказанными анекдотами... Она вся внутренне сжималась от пошлости, мата, сальных шуток, сигаретного дыма в лицо, но каждый летний вечер, словно бы стараясь приучить себя к подобному времяпровождению, притерпеться, упорно шла “гулять”. Даже само слово было ей противно: обгуливают коров, коз и другой скот; но она боялась остаться совсем одна. И здесь, на лавочке, ни Сеня Матросов, отсидевший по малолетству два года за хулиганство, ни Костик-шестёрка, заглядывающий ему в рот, ни коротенький конопатый Боря Рёва, ни кто-нибудь ещё из ребят – никто не решался за ней ухаживать. Почему? Всех её блестящих школьных способностей не хватало, чтобы найти ответ на этот мучащий её вопрос. Возвращаясь домой поздно, в два-три часа ночи, она всё смотрела и смотрела на звёзды, светившие в такую пору удивительно ярко, близко, и не понимала, как может в одном мире, в одной жизни сочетаться такое великолепие, как звёздное небо, и такое безобразие, как никчёмность человеческого существования. Зачем жить? Чёрное, бархатное полотно ночи молчало, свежие струи воздуха холодили лицо, и даже дневной запах большой, необустроенной деревни пропадал: темнота словно гасила, скрывала 308


Лидия СЫЧЁВА

“Самородок”

всю бестолковость мироустройства, в котором хозяйничали люди. Ей, конечно, хотелось бы принадлежать небу, а не земле, но она понимала всю глупость и необоснованность подобных мечтаний. Человек – червь. И её жизнь как-нибудь установится, пыталась внушить себе Марина, всё равно кто-то в неё влюбится, она выйдет замуж, родит двоих детей, жить будет не хуже других: борясь с мужними запоями, копя денежку, справно работая на огороде, в доме... Она всё пыталась приноровиться к этой лжи, приучить себя к ней, – и ничего не получалось! “Что же есть жизнь? – размышляла она, не замечая, что говорит вслух. – Что же есть жизнь в болезни, в старости, в беде, если лишённая всего этого, она такая пытка?! И зачем ждать продолжения? Если я родилась такой ненужной, – слёзы обиды уже бежали по щекам, – то зачем жить? Зачем всё? Зачем я?” ...Вдруг она полюбила бывать на кладбище. Погост находился в стороне, на отшибе, на высоком месте. Металлическая оградка коегде рухнула, в углах были свалены ржавые венки с выцветшими до серости лентами, старые гниющие деревья, пустые банки из-под масляной краски, бутылочное стекло... Кладбище было заселено беспорядочно, без определения “улиц” и “переулков”: хоронили, где хотели, благо место ещё позволяло. У Марины здесь никого не было, отца, после смерти, отвезли на родину, в Краснодарский край, бабушка и дедушка, с материнской стороны, лежали в своей деревне. Но, может, потому что мир усопших не состоял с ней ни в каком родстве, не знал её при жизни, ей нравилось здесь бывать. Жаркими июльскими полднями она бродила между могил, читая таблички, всматриваясь в фотографии. Люди – младенцы, старики, молодёжь, мужчины и женщины в расцвете лет – все они были красивы на могильных портретах своей беспомощной и уже невозвратной красотой. И всех их Марине было одинаково жаль. И девяностолетнюю бабушку, и паренька, которого сбил машиной пьяный милиционер (“Родненький Слава! Спи спокойно. Пусть земля тебе будет пухом. Мама, папа, сестрёнка, бабушка”, – было выбито на граните). И младенцев, которые выражениями лиц походили друг на друга, как близнецы. Но к жалости примешивалось другое чувство – удивления над тихим сном и покоем, что были разлиты над обычным сельским кладбищем. Стрекотание сухих кузнечиков; запах сизой, гладкой на ощупь, как мулине, травы, что застилала пространство между могилами; рясные, слегка тронутые птицами кусты смородины; дерева, выраставшие на кладбищенской земле крепкими, но невысокими; белая лень облаков в жарком небе – всё успокаивало, убивало мысль, оставляя только чувство растерянности перед неведомой силой, которая вершит ходом светил, круговоротом вод, жизнью людей и никогда не будет повержена... Она возвращалась с кладбища словно с другого света, голова, перегревшаяся на солнце, трещала. 309


Проза

Но ей казалось, что именно так она может обрести желанную бесчувственность к жизни. …Уже вывесили на школе объявление, чтобы ученики и родители приходили мыть классы для “Первого звонка”, уже по вечерам без куртки нечего было делать на улице, уже редкий день выдавался ясным и тёплым, и лимонный лист летел с клёнов, и огороды, освобождённые от картошки, чернели перекопанной землёй, и птицы слышны были не поющие, а кричащие, – август подходил к концу. На бывшей киноплощадке – фильмы не показывали со времён перестройки – завклубом, находясь под угрозой сокращения, “развернул работу” – устроил дискотеку. Тускло качался на столбе единственный фонарь, допотопные усилители несли хриплый, ритмический шум. Молодёжь азартно, надеясь пробить старые доски, топала по настилу, по углам с визгом носилась малышня. Марина немного постояла среди тех, кто не танцевал, – среди любопытствующих и стесняющихся. Собралась уходить. – Куда же ты? – мужской голос, мягкий, сочувствующий, заставил её вздрогнуть, она уже стала привыкать к тому, что никому не нужна. – Всё думаешь, думаешь, – понимающе продолжал незнакомец, – грустишь. – Она молчала. – Был бы помоложе, никуда бы тебя не отпустил, – сознался он. – Ну, давай, хоть провожу, чтоб волки не съели... Она могла сколько угодно рассказывать историй про маньяков, которые входят в доверие, а потом убивают жертв, про венерические болезни, СПИД, девичью осторожность, но всё это вдруг опрокинулось, поплыло от простого человеческого слова, сочувствия. Этой же ночью на краю заброшенного песчаного карьера, подстелив на землю его куртку, они целовались до одури, до хмеля, до безумного, всеохватывающего желания, и она удивлялась родству, которое чувствовала к совершенно незнакомому ей несколько часов назад человеку. Она и теперь знала о нём немного: что зовут его Николаем, что ему тридцать два, работает шофёром, с женой нелады, а дети растут охламонами... Он него пахло машинным маслом, дымом, водкой, но всё равно он был родным, единственным. “Да, выпивши, с ребятами после работы. От хорошей жизни, думаешь? Ну и правильно, что выпил. А трезвый бы и не насмелился к такой молоденькой подойти. Ты ведь ещё ребёнок... Знаешь, сразу мне понравилась, с первого взгляда. Я давно за тобой наблюдал, стою, думаю: хорошая девчонка – не то, что эти крашеные соски, – а чего-то тоскует, мается. Может, с матерью поругалась? Или в школу идти неохота? Или обидел кто? Я в центре живу, мне ребята говорят: поехали, в Подкопаевке сегодня дискотека. “Да идите вы”, – говорю. Почти силком притащили. Я тебя и увидел. Думаю: чего она скучает?! Молодая, красивая...”. А у неё текли слёзы по щекам. Было уж, наверное, час 310


Лидия СЫЧЁВА

“Самородок”

или два ночи, окрестности стихли, месяц и звёзды, двоящиеся от беззвучных слёз, светили рассеянным серебром, и всё: его усталый профиль, кромка далёкого леса, пустота выбранного карьера, песчаная лента дороги по его дну – всё отражало серебряный свет, и, казалось, этой счастливой ночи не будет конца. – Ты меня любишь? – она обнимала его так крепко, словно хотела в него вжаться, вжиться, а метеоры чертили небо красными гаснущими полосами, и впервые звёздный свод казался ей совсем близким. – Люблю. Они целовались и ласково боролись, перекатываясь по земле, и все разговоры между ними теперь свелись к одному – последней близости. Он старался быть с ней бережным и всё просил её, уговаривал, настаивал, умолял. – Ну, чего ты, глупенькая? Ведь у вас, у молодёжи, всё стало просто! Господи, – почти плакал он, – да за что мне такая мука?! Она жалела его, ласкала, обнимала ещё крепче, но разрешить ничего не могла. Почему? Она не знала. Этому противились не её чувства, или разум, или тело, а что-то другое, чего она не могла в себе понять и объяснить. “Нет”, – твердила она уже почти механически, и он, в конце концов, отступился. Прошла осень, потом зима. Осенью было много туманов, дождей, распутицы, зимой – гололёда, снежных заносов. Николай водил тяжёлый, ревущий “Урал”, увозил её из Подкопаевки в лес, в поле, к реке. Дороги были плохие и осенью, и зимой; машина тяжело перебирала рубчатыми колёсами по грунтовке, давя грязь, трамбуя снег; и больше всего в их отношениях ей нравилось это упрямое движение вперёд, грозовой гул мотора, “уральская” сила, мощь. Всё остальное было ужасным. Жизнь её окончательно потеряла цельность: будущего у них не было, а “роман”, отягощённый мучительной незавершенностью первой ночи, длился и длился. Она никогда не влюблялась ни в артистов, ни в певцов модных групп, ни даже в литературных героев, вроде Печорина, и каким должен быть её избранник, не знала. Брюнет или блондин? Штатский или военный? Принц или нищий? Ей было не то, что всё равно, но она не понимала, какое отношение к такому стихийному чувству, как любовь, имеют её личные желания. Теперь она изводила себя размышлениями: почему он был совсем, совсем чужим?! Неужели она заслужила такую любовь? Два письма “до востребования”, присланные им из командировки, причинили ей почти физическую боль своей глубочайшей безграмотностью. Но ещё больше её угнетало его апатичное безволие, равнодушная готовность к любому несчастью, беде (радости, чуду); неисчерпаемая терпеливость, вдруг прерываемая водкой, диким, 311


Проза

агрессивным запоем. А пил он часто и по любым поводам: то “для храбрости”, то “с горя”. Каждый день, отправляясь в школу, она останавливалась у широкоствольной ивы, основание которой поросло плотным, каменной прочности, грибом. И она чувствовала себя таким же деревом, несчастным в своей недвижимости и навсегда слитым с болезненной нарослью. Выхода не было: она жалела Николая (за то, что он когда-то пожалел её); ненавидела – за страх перед разоблачением их преступной, позорной связи; и всё равно тянулась к нему, как тяжелобольной к наркотическому лекарству. Развязаться, расстаться, уйти, избавиться – и ни на что не хватало сил! ... А в школе для выпускников провели вечер-диспут “Существует ли настоящая любовь?”. Марина, по просьбе русички, красивым шрифтом написала на ватмане: “Любовью дорожить умейте”, – и прочее, из Щипачёва. Она будто жила в двух измерениях, и второе – тайное – теперь намного перевешивало явное, вся её жизнь, день за днём, катилась под горку в тёмный тупик, в смертельную, бетонную стену. Странно было: так же блестяще, как и прежде, отвечать на физике и геометрии, возвращаясь из школы, вешать на плечики в шкаф одежду, вечерами, таясь, обманывать мать, бежать на свидание с Николаевым “Уралом”, и в промежутках между этими логичными, осмысленными действиями, слышать, как истончается твоё время. Разве что некоторая замедленность, суховатая педантичность появилась в её движениях, всё чаще перед тем, как заговорить с кем-нибудь, она поднимала на собеседника тёмно-зелёные, с большими чёрными зрачками глаза и всё смотрела, смотрела... Стояла середина марта, весна рождалась из грязи, остатков просевших, серых сугробов, какой-то болезненной бескормицы; худые воробьи копались в кучах навоза, перезимовавшие вороны без конца каркали – уныло, приглушённо; ни в небе, ни на земле не было ни одной яркой краски, всё сливалось в пасмурную, размытую муть. Вечером она достала из ящика шкафа целлофановый пакет с лекарствами, аккуратно разложив их на столе, принялась изучать аннотации. Химию она знала (усмешка скривила её губы) не хуже Базарова, да. Мгновенная, лёгкая смерть. Вечером – жизнь, ночью – сон. Она не чувствовала страха, а лишь взрослую, мудрёную усталость, и всё прикидывала на бумажке, как бы отобрать всё точно, ничего не перепутать, не ошибиться. Об умерших – хорошо или никак, пусть лучше никак после смерти, чем плохо при жизни. Она ни о чём не думала, ничего не хотела, голова раскалывалась, и она с радостью вспомнила, что отравившись, попутно избавиться и от этой боли. – Захворала чем? – мать стояла рядом, тревожно заглядывая в её лицо. – Нет. 312


Наталья СОЛОМКО Соломко Наталья Зоревна родилась в г. Свердловске. Весной 1972-го пришла в отряд “Каравелла”, руководимый Владиславом Крапивиным. Занималась редактированием альманаха “Синий краб”. В 1975 поступила в Литературный институт (проза). Автор журнала “Костёр”, “Пионер”, “Аврора”, “ Парус” и др. Окончила Литинститут имени М.Горького. Первая книга - сборник повестей и рассказов “Если бы я был учителем” - вышла в 1984 г. в издательстве “Детская литература”. В 1993-96 г.г. главный редактор детской газеты “Жили-были”. В середине 90-х редактировала для “Детской литературы” подростковую серию “Опасный возраст”, для “Дрофы” – серию “Сказки нашего двора”. Лауреат Международного конкурса детской и юношеской литературы им. А. Н. Толстого.

НЕБЕСНЫЕ РАЗВЕДЧИКИ Повесть Горбунов ходил тогда уже в школу, в первый класс, когда брат, недосягаемо старший, обратил на него своё царственное внимание и открыл своё настоящее имя. Была осень, брат вывел его на балкон, показал в ещё тёплом, прозрачном небе семь раскинувшихся в вышине звёзд. А половину неба загораживал старый тополь, и оттуда слетали на балкон прохладные листья, жёлтые, с зёленым крапом на исподе. Это созвездие называлось Большая Медведица. Горбунов глядел, обомлев от встречи. Оказывается, звёзды – не просто светящиеся точки в тёмной вышине. Они складываются в созвездия, и у них есть имена. – Видишь: средняя, в ручке ковша? Горбунов кивнул. – А над ней – выше и левее – видишь? Выше и левее Горбунов ничего не увидел, но снова кивнул, боясь рассердить брата. – Мы – оттуда. – Кто “мы”? – не понял Горбунов. – Ты и я. Горбунов испугался: – А мама? 339


Проза

Брат качнул головой: – Мы подкидыши. Горбунову стало холодно от этой тайны и страшно. Он чувствовал: брат ждёт, что он скажет, но молчал. Он не знал, что говорить. – Только об этом никому, – шёпотом сказал брат. – Зови меня Алькор. Запомни: Алькор. Так называется наша звезда. – Аль-кор, – повторил Горбунов, запоминая. Новое имя брата понравилось ему. Теперь у них была тайна, одна на двоих, и это давало смутную надежду на что-то. На что, Горбунов не знал, но сразу почувствовал: что-то изменилось, и из этого можно попробовать выкрутить что-нибудь для себя. Он уже знал, что окружающий мир жаден на подарки и зловреден. Просто так никто тебе ничего не даст и не разрешит. Он сказал: – Алькор, а можно, я пойду погулять? И получилось – Алькор отпустил его. “Здоровски! – подумал Горбунов. – Теперь я всегда буду звать его Алькором”. Он вышел во двор, но там темно и пусто, всех уже загнали домой. Горбунов огляделся во тьме: песочница, щелястый, с выломанными досками забор хоккейного корта, старая яблоня... Всё знакомое, привычное. Но это, оказывается, была чужая планета, и, поскитавшись в одиночестве по двору, Горбунов с ногами залез на скамейку у подъезда и задрал голову. Там сентябрьское небо ломилось от звёзд, и сперва он заплутал в этой незнакомой чащобе, но потом отыскал-таки Большую Медведицу (сразу за тополем), смотрел, смотрел – и разглядел свою родину. Она мерцала вдали, едва заметная. Отца Горбунов не помнил (он был лётчиком-испытателем и погиб, выполняя задание), а мама почему-то всегда была на работе. Потому, если его обижали во дворе, он ревел и обещал позвать брата. За это ровесники не любили Горбунова. Но не трогали. Так всё малолетство он жил в тени брата и любил эту тень, дарующую спасение. Брат был большой, семь громадных лет отделяло его от Горбунова. Звали его по-разному: мама – Бориской, во дворе – Бобом, а в школе он носил незатейливую кличку Горбунок. Горбунов не звал его никак, для него это единственное, главнокомандующее существо долго оставалось безымянным; просто брат, могущественный ангел-хранитель (которого, впрочем, тоже следовало опасаться: он мог дать щелбана, запереть в тёмной ванной или, сдвинув редкие рыжие брови, так глянуть со своей высоты, что Горбунов обращался в камень). Мир в ту пору делился для Горбунова на три чудовищно неравные части. Самая ничтожная из них привычно отражалась в стареньком, с трещиной, трюмо в виде трёх лопоухих худеньких мальчиков с жидкими 340


Наталья СОЛОМКО

“Небесные разведчики”

тёмными чёлками, в любой миг готовых заплакать. Вторую часть составляли остальные люди, в большинстве своём неразличимо чужие, таящие опасность (зачем они? что у них на уме? и с какой целью их так много?). Третья же часть, самая громадная, громаднее всего мира, была брат. Великанская его тень лежала на всей земле от горизонта до горизонта и уходила дальше, куда-то туда, за тёмные леса, за синие моря, за высокие горы, которые Горбунов, будучи городским ребёнком, никогда не видал, однако знал из сказок и телевизора, что они есть... Однако, оставив в стороне детское мироощущение Горбунова, нетрудно представить, как они жили, два полузаброшенных мамой (она не смирилась с одиночеством и всё искала своё счастье) мальчика в однокомнатной квартире облезлого пятиэтажного дома, на окраине большого рабочего города. Как питались, в основном макаронами и картошкой, как ходили в неглаженых рубашках с оторванными пуговками, и как каждый был сам по себе среди домашнего неуюта. Малолетний Горбунов всё время пропадал во дворе, где хоть и не любили его, но иногда принимали в игру. А брат, в очках, косо съехавших на кончик носа, валялся на продавленной тахте, уткнувшись в книгу и позабыв обо всём на свете. В ту осень, когда Горбунов узнал, что они с другой планеты, жизнь изменилась: теперь они стали вдвоём, теперь вечерами, забравшись с ногами на подоконник, они подолгу просиживали рядом, глядя в небо, разговаривая о своём доме там, в вышине. Горбунов-то по вполне понятным причинам ничего из той жизни не помнил, разве что большую чёрную собаку... – Её звали Пират, она тебя очень любила,– уточнял Алькор, – никого к тебе не хотела подпускать... – Она сейчас там? – Ну, конечно, – отвечал Алькор. – Наверно, скучает по тебе. Ему повезло, он многое знал и помнил о той жизни. – Там все добрые, – рассказывал он, – все любят друг друга. – Все-все? – удивлялся Горбунов. – Ага. – А какие там люди? – Они смелые и честные, – припоминал Алькор. – Там так хорошо... – И зачем мы потерялись? Почему мы здесь? Вон ведь как далеко... – вздыхал Горбунов, и близкие слёзы подступали к глазам. – Ой, ну, перестань! – морщился брат. – Слёзки на колёсках! Если хочешь знать, там никто не плачет, там... Там, там о них помнят, там по ним, потерявшимся, тоскуют и когда-нибудь – о, непременно, не сомневайся! – разыщут! Наговорившись, навспоминавшись, братья замолкали на подоконнике, сидели, прижавшись друг к другу, а над ними громоздилось 341


Проза

небо со всеми своими звёздами. Если смотреть на них долго, становится так страшно и холодно душе, но хочется смотреть ещё, ещё, ни о чём уж не думая, ничего не помня. Зная только, что и там, за этой холодной звёздной пустыней, с другой её стороны, сейчас кто-то вот так же глядит, глядит сюда, пытаясь отыскать чужбину, где они потерялись. По малолетству и неучёности своей Горбунов ещё не понимал, что тот, кто глядит сюда из-за звёзд, далеко. Так далеко, что будто и нет его вовсе. И даже если взглядам их – о, только взглядам – суждено встретиться, где-то там, среди звёзд, то, ох, как нескоро! Вот Горбунов сейчас ляжет спать, а утром проснётся, пойдёт в школу, вернётся, сделает уроки, побежит гулять, а потом они с Алькором поужинают и опять заберутся на подоконник. И ещё один день пройдёт, они снова уснут и снова проснутся, наступит новый день, и ещё, и ещё. А потом наступит зима – снег, санки, Новый год – но и она кончится, и снег растает, и – неужели это случится! – будет весна. А потом лето, каникулы, Горбунов перейдёт во второй класс, потом в третий, в четвёртый, вырастет, кончит школу, наверно, женится, и у него родятся дети. Потом внуки, потом, когда-нибудь, Горбунов сделается совсем старый и умрёт, и дети его тоже состарятся и умрут, и внуки, и всевсе умрут, и Земля остынет – вот только тогда взгляды их встретятся… А вдруг там… никого нет? Ни-ко-го. Пусто. Даже страшная мысль о своей смерти, про которую Горбунов уже знал, что она будет обязательно (может, у него не будет детей, жены, счастья, может, в жизни Горбунова вообще ничего не будет, может, и жизни-то не будет, а так только – течение времени, тоска и скука, но смерть всё равно придёт, она будет; раз уж ты родился, то умрёшь непременно), – даже эта тоскливая мысль не пугала так, как подозрение, что там никого нет. – Ты такой глупый, – пожимал плечами Алькор. – А откуда тогда мы с тобой? Не бойся, отец нас найдёт, Но Горбунов боялся. А вдруг он просто позабыл о них, ну, женился на другой женщине и теперь ему и так хорошо?.. – Там так не бывает, – строго отвечал Алькор. – Там не забывают и не бросают в беде, это здесь так... – А вдруг он умер? Ведь и там всякое бывает. – Там никто не умирает, там живут вечно! – объяснил Алькор. – Мы вернёмся туда, мы обязательно отыщем друг друга. Только такому дураку, как ты, может прийти в голову, что там никого! Посмотри, сколько звёзд! Для чего они тогда? Или ты думаешь, что это всё просто так? Мы там живём, во Вселенной, это наш дом. Думаешь, почему она бесконечная? – А она – бесконечная?.. – почему-то похолодел Горбунов. 342


Наталья СОЛОМКО

“Небесные разведчики”

– А ты как думал! – У неё нет конца, всё звёзды, звёзды, звёзды?.. – Ну. Горбунов глянул в окно на бесконечную Вселенную. Это было непонятно. А за ней что? И откуда она взялась? – Она везде, она была всегда, – сказал брат. – Понимаешь? Горбунов кивнул, боясь обидеть его своей тупостью. Наверно, он потом поймёт. Когда придёт время. Ведь Алькор же понимает и говорит об этом спокойно. Наверно, это нестрашно: бесконечная так бесконечная, подумаешь! Он тогда уже всё решил. Ну, что он обязательно вернётся домой. Горбунов станет космонавтом. Он вырастет и обязательно отыщет свою родину среди звёзд. А сейчас он тосковал по ней и часто плакал. Ну да, он знал, что там никто не плачет. Но домой хотелось до слёз. Во втором классе он от корки до корки прочитал учебник по астрономии и даже, поборов лень, начал делать утром зарядку (говорят, в космонавты без этого не берут). Но что такое вечность и бесконечность, по-прежнему не понимал. Нет, не понимал. – Где она, эта бесконечность? Ну, скажи, Алькор? И что за ней? – Ничего. Говорю же тебе, она везде. – Где – везде? Брат сердился, отвечал непонятно. Горбунов, у которого глаза были на мокром месте, плакал от страха и неясной обиды. Чего он боялся? На кого обижался? Он не знал почему, а только не давала ему покоя бездна над головой. Откуда она взялась? Кто там? Раньше было просто, раньше было над головой небо, голубое – с облаками, серое – с дождём, чёрное – со звёздами. Было оно близко. Было оно просто так, не требовало внимания: небо – само по себе и Горбунов – сам по себе, не так уж часто мы подымаем голову. А когда ты знаешь, что это не небо вовсе, а вечность и бесконечность, и ты – оттуда, попал как-то сюда непонятно зачем, то возникает масса вопросов. Горбунов задавал их всем: соседям, учительнице своей, Зое Васильевне, маме, когда она появлялась дома. Но никто не мог ему ответить. Ни про вечность и бесконечность, ни про то, откуда Горбунов взялся и зачем. – Тебе ещё рано это знать! – строго говорила мама. Остальные взрослые удивлялись, пожимали плечами, сердились, что пристает со всякими глупостями. Были и такие, что умилялись, хвалили Горбунова за любознательность. Но всё равно не отвечали. Обещали: “Вырастешь – узнаешь”. Тайна это была, что ли, которую детям знать не положено? И опять же по малолетству Горбунов не предполагал во взрослых неосведомленности. Он, как и положено в его возрасте, думал, что взрослые всегда всё знают. Тогда пусть скажут! 343


Проза

Горбунов стал совершенно несносен, всё приставал и приставал – и нарвался однажды: старенький физик из старших классов честно сознался, что на эти вопросы ответов нет. – Видишь ли, мальчик, этого никто не знает. Пока. Даже самые великие учёные... – А потом? – прошелестел Горбунов, собираясь зареветь. – Не плачь, – вздохнул старик, намерение это угадав. – Всё впереди, мы обязательно всё узнаем, не сомневайся. – Выцветшие, поскучневшие за долгую и, наверно, не шибко счастливую жизнь, глаза его вдруг заблестели юной надеждой. – Может, именно ты и узнаешь, мальчик... И пока не кончилась перемена, он торопливо и жадно говорил любознательному второкласснику что-то о человеческой жажде познания, о прогрессе, который не остановим, и ещё о чём-то, Горбунову столь же непонятном, но как-то его успокоившем. О том, что за страсть к познанию он в своё время отсидел семнадцать лет, старик, разумеется, смолчал. “Вот вырасту и во всём тут разберусь”, – решил Горбунов. Он долго не догадывался, что Алькор не видит их звезду. В Древнем Египте воины проверяли по ней зрение, а когда Горбунов тайком примерил очки брата, мир расплылся, расползся, глазам стало больно, будто их потянули под лоб суровой нит-кой, потом долго ныли виски. В детстве брату попали в глаз железной пулькой – ну, на уроке баловались, – и уж это не глаз стал, я так, одно название. Вслед за левым стал слепнуть и правый, так что ночное небо давно было для него пустынной тьмой. Это для Горбунова оно становилось по-домашнему ясным со всеми звёздными окрестностями и закоулками: нашёлся в школьной библиотеке старый, изрядно изодранный звёздный атлас. Пах он пылью и мышами и выглядел как вещь позабытая, никому не нужная, и всё-таки был это тайный знак Горбунову, дружественный намёк на то, что они с братом не одни тут: ведь кто-то листал эти жёлтые, растрёпанные по краям страницы с ёрами и ятями, искал дорогу к дому. Не сразу научился он отыскивать в ночной путанице неба созвездия, и дорога от Большой Медведицы до Малой казалась неблизкой и опасной, ведь звёздную тьму там сторожил Дракон, караулил, чтоб не шлялись чужаки. Вдруг да не признает Горбунова? Пожив на этой трудной планете, он и от неба ожидал унижений и каверз. Но мироздание, хоть и обдавало царственным холодом, не обижало, открывалось тёмными далями. Где догоняли и не могли догнать Большую Медведицу бедолаги Гончие Псы. Где рядом с Волопасом притаилась огромная Змея (но звезда Арктур, как светофор, горела красным светом, предупреждала странников об опасности). Где брёл по Млечному 344


Наталья СОЛОМКО

“Небесные разведчики”

Пути Персей и, чтоб разогнать мрак, нёс пред собой звезду Алголь, и она то разгоралась, то гасла, будто свеча на сквозняке. Горбунов смотрел, смотрел, привыкая. Сперва – с опаской, боясь заблудиться, не отходя далеко от дома, но это прошло, и всё там стало знакомым Горбунову, своим. Каждую ночь созвездия медленно, важно вставали над горизонтом, проплывали над полуночником Горбуновым, как облака. Как жалко, что брат не видит, как обидно... А брат не грустил, запоем читал книги, чудесные книги с драными, рассыпающимися страницами: Жюль Верн, Сабатини, Стивенсон, Грин – а потом рассказывал Горбунову об океанах и штормах, о «ревущих сороковых» широтах, и о зыбких огнях святого Эльма, пророчащих гибель, и о том, как посвистывает в снастях свежий ветер. Рассказывал он и о том, как грохает на рассвете о каменный берег мерный прибой. А какие чарующие, непонятные слова знал он! Бомбрамсель. Крюйт-камера. Фор-марсель. Все с черточкой посередке – для простора, в котором явственно всплёскивала волна, и прощально кричали чайки. В большом заводском городе, где они жили, никакого моря не было, но и вычитанное из старых книг, оно было таинственно и прекрасно, звало брата к себе, может быть, даже пуще, чем настоящее. Неоткрытыми (неправда, что их уже нет, что-нибудь всё равно да и осталось) землями, грозным простором, в котором играют (если что, они обязательно спасут) дельфины, и, уж конечно, парусами, влажно хлопающими на ветру... В общем, после десятого слепой мечтатель собирался в мореходку. – Боря, ты спятил! – рассердилась мама, узнав про этакие бредни. – Слезь с небес и разуй глаза. Алькор сидел, уткнувшись в книгу, делал вид, что ничего не слышит. Когда мама приходила домой, он становился угрюм и упрям, глядел мимо. А Горбунов ей радовался, ластился. Хоть он давно знал, что на самом деле они не родные дети, а подкидыши, он всё равно маму любил, скучал, когда её долго не было. – Какая ещё мореходка, с твоим зрением даже в армию не берут! И учишься едва-едва, лентяй бессовестный. Всё книжки свои читаешь. Чтоб они сгорели, эти книжки! Сколько раз я тебе говорила: перестань! Ведь совсем ослепнешь... Иди в пединститут, бездельник, и не выдумывай глупостей. Там, говорят, мальчиков и с троечками берут... Алькор вскочил с пятнами на щеках, закричал на маму злым, срывающимся голосом: – Не твоё дело, отстань от меня! Иди к своему Толику и его учи, как жить! Мама заплакала, Алькор тоже, и всё бормотал, что не пойдёт он ни в какой пединститут, он отлично всё видит, он выучит наизусть 345


Проза

таблицу, по которой проверяют зрение, он поедет в Одессу к знаменитому врачу и ему сделают там операцию. Он поступит, поступит, поступит в мореходку! Это зимой было, а летом, кое-как сдав экзамены в школе, он отнёс документы в пединститут, на географический факультет, и провалился на географии. Горбунов заплакал от такого горя, а брат только пожал плечами: – Ну и подумаешь. Даже лучше, год поработаю в школе вожатым, опыта наберусь. Забежавшая домой мама эти намерения не одобрила: – Что ты там заработаешь? Вон учеником продавца пошёл бы. Но Алькор был непоколебим: только в школу. Зачем он решил стать учителем? У него изменился голос, построжал, поскучнел, ни смешинки в нём не осталось, ни хмурой ласковости, и глаза сделались чужие за стёклами, всё время что-то бдящие. – Ты уроки сделал? – Не-а. – Немедленно садись, сколько можно говорить одно и то же? Не понимаю, чего ты добиваешься! – А я погуляю и сделаю. – Никаких гуляний, ты тройку получил. Учи уроки, лентяй! – Вот примерно так они теперь разговаривали. Брат наставлял, заставлял, прорабатывал, а Горбунов молчал в тоске. Но хуже всего было, когда Алькор садился с ним за уроки и пытался объяснить то, что Горбунов не понимал. Непонятное от этого делалось ещё непонятнее, брат смурнел, начинал свои объяснения вновь, а Горбунов, испуганный его раздражением, не понимал, не понимал, погибал от сознания собственной тупости, каменел от ужаса перед школьной наукой... – Ну, понял теперь? – Горбунов молчал в отчаянии. – Отвечай! – взрывался Алькор, Он обзывал Горбунова “придурком тупоумным”, кричал, что он нарочно не понимает, назло. Горбунов начинал хлюпать носом, но это не смиряло брата. И вот, хоть и был Алькор с дальней звезды, где все добрые, в такие минуты ничем не отличался от здешних учителей. Четвероклассник Горбунов учителей не любил и боялся: это были люди, карающие и чинящие расправу. Ещё малышом будучи, Горбунов уяснил для себя, что тётеньки на этой планете добрее дяденек, и, если что, искал у них защиты. Но эти тётеньки из школы были совсем другие. Безжалостные, с громкими голосами, они кричали, приказывали, наказывали, будто были не тётеньками, а только притворялись. Или заколдовывали их школьные стены ? Вот и брат стал таким. Однажды, захлебываясь от слёз, Горбунов крикнул ему: – Не хочу, чтоб ты был учителем, не надо! Ты стал злой! 346


ОГЛАВЛЕНИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6

СТИХИ Сергей КОЗЛОВ . . . . . . . . Валентина КОРОСТЕЛЁВА Марина КОТОВА . . . . . . . Светлана КУРАЧ . . . . . . . Владимир ЛАНГУЕВ . . . . . Дмитрий МИЗГУЛИН . . . Николай СИТНИКОВ . . . Александр ЩЕРБАКОВ . . Михаил БОНДАРЕВ . . . . .

.. . .. .. .. .. .. .. ..

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

12 15 22 34 38 47 56 63 70

ПРОЗА Дмитрий ВОЛОДИХИН КНЯЗЬ ПОЖАРСКИЙ – СЛАВА РОССИИ . . . . . . . . . . . . . . . 80 Сергей КОЗЛОВ ПЕРВОЗВАННЫЙ Маленькая повесть о необычном мальчике . . . . . . . . . . . . . . 87 Анна КОЗЫРЕВА МАТУШКА ВСЕЯ РУСИ Из книги “Тайны крещения Руси” . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 109 РАССКАЗЫ Мамочка, не умирай! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 122 Троицкий подарок . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 124 397


Леонид СЕРГЕЕВ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ Тайна . . . . . . . . . . . . . . Сверчок и светлячок . . . Мост над обрывом . . . . . Давай дружить . . . . . . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

132 137 139 147

Борис ЧЕРНОВ БОРИСКИНА ВОЙНА Повесть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 152 Вера ГАЛАКТИОНОВА СО ВСЕМИ ПОСЛЕДУЮЩИМИ ОСТАНОВКАМИ Повесть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 202 Григорий САЛТУП ВЫСТРЕЛ МИЛОСЕРДИЯ Повесть о настоящей собаке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 246 Лидия СЫЧЁВА РАССКАЗЫ Самородок . . . . . . . . Старые и молодые . . Осень в Москве . . . . Святые ключи . . . . . Тополь серебристый

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

305 314 317 321 335

Наталья СОЛОМКО НЕБЕСНЫЕ РАЗВЕДЧИКИ Повесть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 338

398


Издательская программа Правительства Москвы Литературно-художественное издание

«Праздник слова»

Сборник произведений победителей Второго международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н. Толстого (в 3-х томах) Состав. И.В. Репьева, Л.А. Сычёва. Москва, 400 с. «Российский писатель», 2009.

УДК821.161.1-93 ББК 84(2Рос=2Рус)6-5,44 А53

ISBN 978-5-91642-018-0 Главный редактор Николай Дорошенко Редактор Ирина Репьёва Художественный редактор Сергей Репьёв Технический редактор Андрей Соколов Корректор Ирина Репьёва Сдано в набор 1.07.2009г. Подписано в печать 11.07.2009г.Формат 60Х84\16 Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура “NewtonС” Печ. л. 25 Тираж 3000. Издательская программа Правительства Москвы АНО РИД «Российский писатель», Свидетельство о регистрации № 773567 от 31.5. 2000 г. 119146, Москва, Комсомольский проспект, 13. Отпечатанов полном соответствии с качеством предоставленного издательством электронного оригинал-макета в ГУП “Брянское областное полиграфическое объединение” 241019 г. Брянск, пр-т Ст. Димитрова, д. 40


"Праздник слова" (том 3, в сокр.)  

Сборник произведений победителей Второго международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н....

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you