Page 1


Лідія ЯЦЕНКО п о е з і я Дніпропетровськ

2012


© Яценко Л. І., 2012 © Ковика-Алієв С. Я., уклад., дизайн, 2012


Від автора

Оскільки мої вірші ніде не друкувалися після 1966 року, коли мій друг Володимир Кулешов зробив сам одну маленьку «раритетну» книжечку у трьох примірниках (за винятком двох публікацій у «Порогах» Івана Сокульського та московській газеті «Искусство народов мира»), всі вони фактично є одним віршем, укладеним в основну частину життя, який я весь час повторюю і виправляю.


Кольори року. Свята рокові. Різдвяне срібне надвечір’я. Синь благовісна. Зелених свят спокій та спомин. Спас Вогнеликий. А далі – тихе, ясне прощання, Світ трьох Пречистих.

1993-2000


Готов венец. Восторженные речи, Согласно свыше указаньям, Ученики, успевшие отречься, Читают по бумажке со слезами. Как водится в Ершалаиме, Вмиг переклеив ярлыки, Его оплеванное имя Нам возвращают знатоки. Чудес подделка и прокат. Христопродавцы для натуры. Явленья уникальный кадр Отредактирован цензурой. Весь ход пришествия предписан. А чтобы тайно не проник, Есть вездесущие статисты, Готовые вопить: «Распни!» И обозренья телестудий Ждет свежевыкрашенный крест. Только Христа не будет. «Радуйтесь! Он не воскрес». 1966

11


Как стража на дороге короля, Дождь разогнал прохожих и зевак. Мои теперь асфальтные поля, Где зонтик – королевской власти знак. Я думала всегда, что осень – дрянь, За резкость и колючий холодок В слепящих золотисто-синих днях. Но жесткий мир размяк, Когда размок. Всю пыль и грязь, и лязги укротил. Вон даже рынок, крытый жестью, Как детский санаторий, тих, И как аэропорт, торжествен. Ничьи не могут снимки и мазки Сгустившуюся смутность обыграть. Ни неба, ни деревьев, ни реки,– Один туман, осевший в берега, Разбухших веток черная мокреть, Двоящихся огней цветная дрожь. Не радуюсь. Но чтоб не умереть, Достаточно любить хотя бы дождь. 1966 12


Стихи настолько прекрасны. Музеев для них не строят. Пыль на них не садится. Не трескаются холсты. Стихи – это просто праздник С птицами и травою, И на котором не надо Сидеть с девяти до пяти. Ни копии, ни подвалы, Ни время стихов не портят. Их не усовершенствуют С фетром карандаши. Стихи – это как подарок Без платы и отработок. Им ничего не надо. Только бы – от души. 1966

13


БА З А Р

Базар, как сад, Меняет по сезонам цвет и запах. Завален изобилием зеленым И сливками лилейными закапан. Житейским бурям неподвластен Его исконный календарь: Июля солнечные сласти, БелÓ посоленный январь. О, ветхие шатры «клинков» И корпуса центральных рынков, Всегда прохладные, как крынка Из погреба под молоко. Изголодвшийся, смирись Пред этим всем открытым входом. Здесь жизни возвращает смысл Дух очага и огорода. Сгубили миражи, Одно спасенье – здесь: Необходимость жить, Необходимость есть. Без выбора уравнивает нас Единая возможность возрожденья, Не впитывая липнущую грязь И не боясь быть проданной за деньги. 14


Кому судить, победа иль просчет, Когда на грунте, вместо подмалёвка, Взойдут глаза и голос прорастёт Зелёным стеблем с красною головкой. В сырой глуши бессчётный тает профиль. Но, безутешность горькую презрев, Как уродили свёкла и картофель На мёртвыми откормленной земле. 1967

15


ДЕКАБРИС ТЫ

Гул бала и брани умолк. Сник голос речей полунощных. Московский лейб-гвардии полк Идет на Сенатскую площадь. В одном ледяном декабре, На обух обрушенном плетью, На горле затянется в петлю Одно роковое каре. Ле тюник, валансьон кружева. Лицо акварельно и свято. Чего же вам было желать, Заблудшие аристократы? И так ли уж страшен позор Бессмысленно злой укоризны, Что бросит огрызком на тризну Грядущего века позёр? И правнука выведут к стенке, Как прадеда сбагрят под лёд. И станет глазеть, как на Стеньку, Опять не спасённый народ. И ляжет проклятьем монаршим, Чугунным беспросыпным сном На смертные подвиги ваши Казённых газонов сукно. 16


Закат, как знаменье, кровавый, Тюремная сырость реки. И черные гении славы Терновые тянут венки. И желтые стены, как прежде, Священный порядок хранят, Ты будешь растоптан, мятежник, Державной пятой колоннад. Но пыл отсыреет, как торф, И смелость сойдет, присмирев. Завидовал бы Бенкендорф Сегодняшнему Мажаре. Мудрее мы стали иль плоше, Какой в демонстрациях толк? Не выйдет на Красную площадь Московский лейб-гвардии полк. 1967

17


К картине Якова Калашника «Вечно живые»,1965г.

Стена и свет. Стена. И свет – сквозь камень. Бьёт под ноги И падает, остыв, Неясный свет. Видение листвы Так светится весной над тополями. В стеклянный март Сбегают с высоты Ручьи лучей из облачных проталин. Но, мир на свет и камень упростив, Расстрелянные огненно восстали. Вселенский свет над темью тщетной, Амфитеатром – горизонт, Где разливается крещендо Малиновый закатный звон И музыка зарев и вспышек оконных Впивается в небо, как марш похоронный. Всё выше свод. Синеют альты. Покатится туманный Воз, Разорванный строкою смальты. 18


В тьму темноты, в ночь всех ночей Ушедший свет моих очей. Сравняли с бренностью бессмертье Игрой единой светотени. Как будто представленье света, Даётся светопредставленье. И в бесконечном зале актовом Над скопищем незрячих упырей Разверзшаяся лестница Иакова, Ступени ледяные фонарей. 1967

19


ЮБИЛЕЙНОЕ

Памяти художника Якова Калашника*

Всё пятидесятилетье великое ваше Наваливается бетонно. Молотят меня оркестры. И церемониальным маршем По мне, упавшей не к месту, Проходят колонны. Окурки, огрызки, плевки торжества, Зашарканных истин зараза. Трещат на зубах, как жерства, Избитые фразы. Рекламы бессмертия броски. Герои почиют во славе. Ах, только б они не воскресли, Всем памятники поставят И мемориальные доски Убийцы убитым повесят. Оформленный празднично город Украшен бродячим сюжетом. Своим персональным Ван-Гогом, Своей гениальною жертвой. *

20

Яків Петрович Калашник (1927–1967) – худож-

ник, 1959–1962 викладач ДХУ.


Под лаврами поминальными, Рассказами и вопросами Откапываю воспоминание, Светлоглазое, темноволосое. И я неподдельность, как краску, свела, В цитатах раздав громогласно. Кощунственны слёзы, фальшивы слова. И небо, как из плексигласа. Глуха юбилейная осень. Молчания мерзлого глыба Лежит на гранитном подносе У пламени, ставшего дыбом. О, ваша звериная точность погонь, К любой правоте нетерпимость. Плюю в этот газовый вечный огонь, Священный не больше, чем примус. 7.XI.1967

21


ВСТРЕЧА

Молчу, посматривая искоса, Смутясь, что мнения совпали, Что все мои он мысли высказал, Мне ни полслова не оставив. А разговор наш опоздал. Тесна безвыходно палата. Уже нездешний, как звезда, Он светится голубовато. В себя ушедший, как во мглу, Чужой восторгам и грызне, И ничего я не могу, Ни даже умереть взамен. 30.VIII – 7. IX 1967

22


Апрельский дождь накрыл, Как поцелуи, – Бесшумные, невидимые капли Лица касаются Отрывисто и медленно. Отставлены пасхальные миракли, Явленья зелени. Тобою полон город. О, струнами натянутые струи, О, нежностью остуженное горло.

23


ПАМЯТЬ О ЛИС ТОПАДОВЕ*

Над Листопадовым – вечная осень. С веток стекает огонь, как вода. Над Листопадовым ветер наносит Хрупко шуршащее НИКОГДА. Над Листопадовым – небо студёно. Смутны деревьев нетленные нимбы. Как в парадоксе гравитационном, Остановилось время над ними. Ведь что ни будет, что ни настанет, Но постоянно лишь Никогда больше. И только дальше уйдёт расставанье, Только разлука – дольше и дольше. Да на пределе, в самом начале, Там, где ещё неотчетливы знаки, Светит неузнанный символ печали, Символ печали – дикие маки. 1968

* Село Листопадове на Кіровоградщині, в якому народився Я. Калашник.

25


«Другу-благодетелю»

Уже была такая легкость. Звезда блеснула, как блесна. И подсекала, и несла Меня невидимая леска, Всё было так отрешено: Мой дольний дом, Мой гнев недавний. И небо ангелов следами, Утешное, испещрено. И ниспосланьем благодати Пролился щедрою рекой Мерцающий, голубоватый Покой. Деревья плыли белым паром, Оттаявшие купола. И тишина перед ударом Уже была. 1968 – 1972

26


Памяти Яна Палаха*

Горох голов в провале кинозала, В гнилушечном свечении экрана, Где промелькнет мгновенно крупным планом Пылающий Палах. Что же вы, дети Божьи! Снова не погасите? Опять на камнях осторожных Горящая кровь гуситов. Лишь время не прокрутится назад, Когда по-настоящему хоронят В земле январской, твердой, как базальт, За кадром нашумевших кинохроник. Куда от этой истины деваться? Кого проймешь внеплановым концом И стоит ли не выйти подлецом Перед лицом всемирных девальваций! Но времени не хватит на вопросы. Ответы не успеют испугать, Когда волной воздушною подбросит Отчаянье последнего «ура». Пастух играл, и пахарь все пахал. Никто не видел над запретной зоной, Как падал новоявленный Икар, Испепелен ракетной обороной. 1968 * Ян Палах – чеський студент, який 1968 р. вдався до самоспалення, протистуючи проти збройного тиску Москви.

27


28

Все, кого я люблю, Все должны умереть. Вот в чём смысл поученья Христова. Возлюби, как себя самого, И повымрут враги До колена седьмого. Стоит только сказать: «Ты моё утешенье». Меч карающий рухнет, Как дервиш, неистов, Даже если то будет Всего лишь котёнок, Не поняв, в чём его прегрешенье, Игравший осенними листьями. Тех листьев растоптанный ворох, Тот вымерший город, Как перед облавою гетто. Шуршанье бинтовых оборок: Танцует безумная Грета – Колье из чешуйчатых бляшек, Слепые наставлены пальцы, Над жалкой тщетой трансплантаций Смеётся и пляшет. Всех, кого я люблю, Всех оплакать должна,


Чтоб потом до конца убедиться, Как незыблемо небо, Как зелень нежна, Как весна наступает Безмятежна буддистски, Как целительно время И – от Леты ничем не спасти. О, инстинкт обновленья, Каннибалов инстинкт. Сколько новых забавок, Сибирских, ангорских. Сколько новых обьектов Утешенья испечено. А на улицах сколько старушек С благородно седыми причёсками, Со вставными зубами, Со здоровыми сердцем и печенью. Всё плодоносит, прежних заглуша. Чу, жалобно мяукнет половица – То белая пушистая душа С небытием не может примириться. Котёнок плачет, а Грета пляшет. 1968 29


Чего ж ты хочешь, товарищ зюйд-вест? А. Ахматова

Всех тактов пароль – строевое «раз-два». На дробь барабана ложатся слова, Дыханьем и шагом размеренный лад. Не слог совпадает, – судьбы плагиат. Равно гениально забритые лбы. Равно не хватает отваги не быть. Крыла и уродство равно не стандарт. И не с кем бороться, воинственный Сартр. С игрушечной бомбой, чтоб сбыться совсем, Последняя фронда, великий месье. Ни дня не осталось из тысячи завтр. И пеной сдувало ребячий азарт. Бессмысленность бунта страшней, чем Бурбон Бумажному тигру восставших Сорбонн. Никто вместо хлеба не подал пример, Мы сами примерим умерших размер. Кто в петлю, кто в пепел и в порох – на прах. Но стих прорастёт, как трава – в черепах. Как залпа команда, короткое «Арт». Чего же ты хочешь, товарищ де Сартр? 1968 30


Д Р У Г У- Б Л А Г ОД Е Т Е Л Ю

Начиталась, как накурилась До тошноты, до одуренья, до угара. И мальчики чернильные в глазах. Включаюсь в черное скольженье тротуаров И голубую уличную сырость Пью, как успокоительный бальзам. Не хватает чужого ума В смутном мире, где святость и свинство Нераздельны, как дым и туман В этом воздухе мглистом. В переплётах мирских отупев, Растворяюсь и дальше теку Ручейком незаметным в толпе. А деревья в клубничном соку. И звенит синевой непочатой Уготованный мне лабиринт, Тот, который не перемудрить Штабелям бумаги печатной. 1969

31


УС П Е Н И Е

Так затихает осень, Как сердце останавливается, Внезапно и постепенно, Пугающе и незаметно. Я застываю в студенистых её туманах, Не чувствуя себя, не осязая, Во тьму времён невольно глянув, Как в мертвые глаза Елиазара. Так умирает осень, Умиротворённо, Теченья улиц драмой не нарушив, И от стволов возносятся, как души, Их писанные дымом кроны. И тем же дымом жертвенно пропах Элизиум теней, осенний парк. В бесстрастном эпилоге мятежа Стоит бесшумен, сумрачен и ржав, Не допуская просьб слезливых В хранилище чужого сна, Где, как воронка после взрыва, Образовалась тишина. Так падает, бессмысленно звонка, Речь вымершего языка. 32


O tenebrae*. Как зов неизреченный, Обугленные ветром тополя. Одним надгробием, наивно золоченым, Укрылась кроткая осенняя земля. Так вот о чем холодный жар аканта И руки, вознесённые горé: Ты осень в украинском октябре, Защита беззащитная – Оранта. 1969 – 1970

*

сутінки (лат.)

33


Л орелі ї Ларисі Загнітко*

Нащо мені слово – тверда криця? Озовись до мене словом, що мов квітка. Бо у нас з тобою одне літо, Запашне і затишне, мов Трійця. І один над нами – Зором України – Оболок ланами, зоряний барвінок. Озовись до мене та й назви Щире слово чебрецю і м’яти, Те, що вміли гарно вимовляти Прадіди, пророслі в цій землі. А я не вмію, Наче хто язик закляв. Не знаю звука, Що горлиця, мов немовля, Все гука, Що вітер хвилі колихає, Що листя промовляє стиха, Той мовою мого кохання, Що я навчитися не встигла.

34

* Лариса Миколаївна Загнітко, (1942 – 1989) бібліотекар ДХМ.


І в пісні, і на образах Єдиний сум і спів єдиний. Дівчина плаче, а козак Покинув чи загинув. А вона все вбирає Свої шати святкові У калини коралі, В дукачі осокорів. Єдина кров засолонила Затоки лагідні Дніпрові. Озвись до мене, сестро мила, Споріднена тією кров’ю. Запекла кров голів відтятих, Голів, насаджених на палі. То лють козацького завзяття Нас захлинає у запалі. То мова рідної землі, Що в серце жар, мов меч, встромила. Святою мовою її Озвись до мене, сестро мила. Мене з полону трясовин Вона не владна врятувати. А ти не вмреш. Їй стане сил. І буде син. І буде мати. 1969 35


Н а спомин Л ореліЇ

Деревья, застывшие в трансе, От жару спиралями свиты, И с небом в кричащем контрасте Их кроны слепят, как софиты. На постную мину наклейся, Восторг, как косица из пакли, Мы тоже участники действа В прощальном спектакле, Пока не потухнет Вертоград картонажный. Взовьются и рухнут Пылающей готики башни. И ломкие ярусы солнечных пагод Под кобальтовою глазурью Все станут кружиться и падать, Вздыхая, как зурны. Пока проводов не коснутся Граненые люстры акаций И кончится час декораций Природы, сыгравшей в искусство. 20.Х.1969

36


Приятелю В. К. Холодная черная твердь Над городом, выжженным стужей, Затменье охоты на ведьм, А может, и хуже. Угроза ползет, как обвал, С толчками и гулом, Наощупь шагнул – и молва Зевнула, глотнула. И вместе с ретивой толпой, Бумажной продажною братьей, То ловит на мушку, то целит в упор Приятель-предатель. Воочию зная, как ставят мишень, Как выстрелы жалят вслепую, Как бьют приговоры свинцовым клише, Уж он-то чего торжествует, Когда по-стервячьи учуяв конец, Мразь лезет в пробитые бреши? А я не борец, я только скворец, Зимою не улетевший. 1969

37


Как про себя ни лукавим, Не по плечу благодать. Всё заросло облаками В райских осенних садах. Заросли райского крина, Что не ухожен никем. В райском краю голубином, Как на осенней реке. Неколебимая высь. Ирий пречистой воды. И обрывается лист Чьей-то падучей звезды. Звуки эоловых арф, Тени небесных тел. Где-нибудь астронавт, Вспыхнув, не долетел. И, замутивши сень, Влип, как мошка в янтарь, Шустренький фарисей, Не обойдя врата. 38


На мировых часах Светит который век, Как опадает сам Яблочный фейерверк. Хрупок наш дольний дом, Дикой ордою трав Скоро и мы взойдём, Смертию не поправ. Геенны огненной пасть Или холодный Стикс, Как же тогда не пасть, Если не вознестись. И ни добра, ни зла. Мудрый недаром Змий, Душу – нет! – не возьми. Яблоня отцвела. 1970

39


П Е С Е Н К А П А Л АЧ А

Последний порешен. Окончены заботы. Снят черный капюшон. Палач идёт с работы. Бежит трактирщик живо, Потея от усердья, Чтоб хорошо служилось, Отличный нужен сервис. И премии, и льготы За труд столь эффективный Ударникам гарроты, Кнута и гильотины. Для них побольше песен, О них побольше пьес. К древнейшей из профессий Не меркнет интерес.

40


Ведь связаны навечно, Как нос ни воротите вы, Властители, блюстители И мастер дел заплечных. Под сенью конституций Вздохни попробуй чуть, Свидетели найдутся. Дорогу – палачу. 1970

41


В . А . Тк а ч е н к о

Не встретишь, не взглянешь, не вспомнишь. Но в час растерзанья разгромом Всего лишь знакомый знакомых, В гостях у тебя не бывавший, Не пивший с тобою, не спавший, Приходит на помощь. Грехов и заслуг не тревожа, Не выяснив искренность SOS, Какой-то всего лишь случайный прохожий Вдруг выхватит из-под колес. Не смею звонить просто так. Про черные дни экономя Возможность набрать этот номер, Другим доверять перестав.

42


Признательность как выражать? Хочу, чтоб и мне удавался Единственный вид платежа За щедрость участья авансом. И в чей-то черед экзекуций, Когда не поспеет семья И дружно друзья отрекутся, Пришла незнакомая «Я». 1970

43


Памяти Елены Камардиной

Три траурных строчки да имя. Над твердью распятое тело, Ты бросилась и полетела. А мертвые сраму не имут. И больше уже не разбиться. А дальше не будет, не будет. Есть снежная птица, январская птица С кровавою грудью. «Под насыпью, во рву некошенном» Ни плакаться вам, ни рожать. Лежат они в шахтах заброшенных И в омутах черных лежат, Чьи алы уста онемели И голос сорвался и сник. Лепечет, сказать не умея, Сквозь сердце проросший тростник. Но бойся той вещей свирели, Подлец, остающийся жить. Пред нею равны, кто в постели, Кто друга в ГБ заложил.

44


Завоет свирель, как сирена. Кто станет ряды замыкать Последним в шеренге, Где право........ Весело спится убийце, Покуда его не разбудит Январская птица, Кровавая птица С разъятою грудью .................................... И грозно взывает из тлена Погибшая лебедь с кровавым пером, Которую звали Елена.

45


В последний день отпуска Перед увольненьем Я написала стихотворенье Над Днепром, покрытым зелёной ряской. И наяву, как в страшном сне, перед ударом, В страшное время, в страшной стране Жили мы даром И умирали напрасно. 31.VII.1970

47


Из цик ла “Лю би ть и жа ле ть”

Но при чем здесь искусство? Природа, рассчитавшись на первый, второй, третий, равно беспомощно-равнодушна. Все, написаное за это время, жаль, что не получилось ни стихов, ни ребенка, посвящаю тебе, как маньяк свой перпетуум мобиле, под названьем «Любить и жалеть».

Прощаний проклятье Висит над душой, Как побудка в казарме. Ну, разве не хватит Последних лобзаний? И ртов, искривлённых От крика до боли, Еще не довольно? Вновь руки отнять По щемящему звуку И падать опять Из разлуки в разлуку. И так до конечной Дощатой ограды.

48


Прощаться не надо. Долой расставанья! Я их ветераном Бастующим стану. Вся в огненных шрамах Прощальных увечий, Давай, я тебя поцелую На встречу. 1970 - 1974

49


Отбросим бижутерию сравнений, А с нею – бутафорию метафор, А с ними – сочность снеди огородной В подробностях чужих живописаний. Останется осенняя свобода, Конструкция названий обнажённых. Мир, как японский танка, Прозрачен и краток. Всех прочих слов ненужная доплата К залапанному словосочетанью «Люблю тебя». 1970

50


Второе стихотворение о Б осокоре

Тянет заревом грозным. И осокорь танцует тысячерукий. Капище, скопище, кладбище истуканов, Жертвенной кровью крытых. И очищает пламя В заупокойном храме С небом из лазурита. То осокорь танцует, червлённый, косматый, Всё не сдвигаясь с места. Как ритуал заката и осени торжествен. Древком над степью древней Корявый рог буй-тура, А прочие деревья – одна архитектура. 1970

51


Черный день мой и черная болесть. Мой подспуд тупиковый и тёмный, Нет, не раб я, а твой доброволец, Я твой каторжник вольнонаёмный. Не чудовище и не садист, Как ругаю, терзаясь тобою. Ты сама кругом правая жизнь, С лицемерьем, тоской и разбоем. Постарев от тычков и укусов, Я горжусь, что тебе не отнять Суверенное небо искусства Над седой головой у меня. И ничтожно службистское рвенье, Весь твой быт регулярно оседлый Перед светлым пришествьем весенним, Воскресеньем воды и деревьев.

52


Пересилив лихую годину, Признавая лишь солнцеворот, Как последний поэт Украины, Сизокрылая птица поёт. Сытый дом содрогнётся и канет В оный миг аварийного часа, Но останется истинный Канев Под зелёною кроной Тараса. А пока набирай в янычары, Наступай, надувайся и целься В расцветающий тополь, молодой и курчавый, Как воскреснувший Пушкин лицейский. 1971– 1972

53


ОСЕНЬ

Яркость цветов осенних, Красок горящих ярость. В муке стволов согбенных, Тяжестью крон палящей, Строем лаокоонов Ломятся в небо чащи. Крик под корой корявой Заживо замурован. Стелется тротуаром Бедствия знак багровый. И вместе с огненными кущами И я в великое Ничто Срываюсь, впутана в моток Моих возможностей упущенных. И надо мной он, гром небесный, Cбор трубящий Dies irae*. Но вселяются, как бесы, Бесполезность и бессилье. А изгородь из винограда Увенчана багряной плетью, Окаменелая менада, Недвижное великолепье.

54

*

День гніву (лат.)


Нет ничего страшнее, чем лежать. И ноги обезумеют без дела. Душа уже смиряется, но тело, Ещё живое, жаждет мятежа. Святая высочайшая немилость, От собственного рвенья озверев, Скупая и голодная, как Мидас, Царит на остановленной земле. И никакой последовательности нет. Ведь только исключение из правил Коварно, как отравленный стилет. Так на кого же ты меня оставил? 1969

55


Колыбельная За патераном цыган плыви, где зори гаснут, туда. Джон Брейн. «Пу ть наверх»

Поплывём за патераном, За не встреченным ни разу, За созвучьем, губ обманом, Мимолётным, неотвязным. За протяжною строкою Нашумевшего романа. За протянутой рукою, Лёгким знаком из тумана. Просто лечь и оттолкнуться. Ну, пойми, прибоя пленник, Правоту преодоленья Истин мелких, словно блюдце. От насущного хожденья, Отболев и охладев, Поплывём за отраженьем Рыб, порхающих в воде, Волн, плывущих над волнами. Никаких огней сигнальных.

56


Только зори, только зори В небе, в море и во взоре. Ересь глаз, фата моргана, Руки радуг, пены пояс. Поплывём за патераном, На земле не успокоясь. 1972

57


Исполать тебе, исполать На полян зелёных полях И на кручах, рудых волах, Голубому дому хвала. Золотая моя земля, Золотая твоя заря. Купы верб золотых парят Над седой водой из Варяг. До могилы милая твердь, Мне одною мерой отмерь. Возлюбив, возлюби и впредь. Дав родиться, дай здесь умереть. 1972

58


Глухое равенство двух сфер. Затиснуты среди двух твердей, Где равносильны низ и верх, Равно враждебны. Стреножены, как на убой, Оледенением тотальным, Глазок пространства голубой Оттаем тайно. Вернем плакучим вербам таль. В ладоней лунку подыши-ка. Так предки, прячась от татар, Дышали в камышинку. Одно дыхание – рот в рот. Одно касанье – из рук в руки. И голос твой, как кислород, Тяну из телефонной трубки. 1973

59


Пожалей меня, не гони. Город замкнут и ополчен. Некуда голову преклонить, Кроме как на твоё плечо. Воет время, как на пожар. И у висков свистит. Только бы до тебя добежать Или как-нибудь доползти. Грома грохот и рёв «ату» Грянут, а ты погоди. Дай, хоть дух я переведу На тихой твоей груди. 1973

60


Выпьем за чудеса. Р. К и п л и н г

Выпьем за чудо, А больше ничто не поможет. Чтоб не предавал Иуда, Сжалься над ним, Сын Божий. Чтоб не убивал Каин, Раскаясь над «Песней песней». Чтоб друг друга мы отыскали, Великих чудес чудесней. 1973

61


« Д Р УЗ Ь Я М »

Горячо опекают пока. Но когда ты придёшь к ним однажды, Отупев от тоски, как от жажды, Не окажется вдруг ни глотка. И каких бы духовных богатств Кладезь мудрости их не вмещал, Здесь никто ни гроша не подаст, Если вправду придёшь, обнищав. Простирается их интеллект Не далече, – до слова «всерьёз». И погаснет игры фейерверк Под слепой безусловностью слёз. И тогда, умилять перестав, Обмину самый ласковый дом. Да пребудет в нём совесть сыта Сотворённым для смеха добром. 1973

62


В рассчётном возрасте Христа Мучительно воспринимаем Движенье времени и мест, Весны касаясь только краем, Где стрельчатый древесный срез, Как обозначившийся крест, В латунном небе неприкаян. Затрагивает нас весна Лишь холодеющей границей, Где так бессолнечна заря, Как зарево от багряницы У Тржебонского алтаря. 1973-1974

63


Есть недвусмысленность плевка И прямота удара. Коль не по милу, то плоха, Когда постыла, так бездарна. И все уродства и пороки На нелюбимую меня Накинулись, как скачут блохи На шелудивого коня. А ты, судьбы моей немилость, Резона с пошлостью гибрид. Тебя упрашивать, что вирус, Как бомбу клянчить «не убий». О состраданье палача, Как нищего о подаянье. В неведении кирпича Свалившегося оправданье. Не виноват несчастный случай, Безвинно действие отрав.

64


И правотой змеи гремучей Ты, ухмыляющийся, прав. Не уличить тебя в обмане И умысла не усмотреть. Ты истина, что пониманью Чужда, как собственная смерть. 1973

65


Без продолженья. Тайно и однажды. Без поцелуев, вбитых кляпом в рот. Без торжества, без лавров флердоранжа, Как без ограды дерево растёт. Без умысла, как льётся ключ сирени, Перевести лукавые слова Горчащими губами, как листва, В бесхитростную речь прикосновений. Как вольны от болтливой кутерьмы Деревья в сумерках, похожие на кисти, Он выстрадан – язык слепонемых, Ваяния, любви и евхаристий. И, ореол срывая ирреальный, И схему, словно схиму, сокруша, Отчаясь в бестелесности, душа Наощупь открывается. По Брайлю. Химерной, как ещё ей побороть Разумное устройство автомата. Зачем ты разрываешь дух и плоть, Безгрешный, но безбожный препаратор?

66


И разве не подлей не согрешить С беспочвенною горнею кувшинкой И для спасенья собственной души На крик другой, как на котёнка, шикнуть. От мёртвых и живых отлучена, Уравнена с бесчувственною вещью Твоим пренебрежением она. Но сам ты душегубством обесчещен. Как все благочестивые, спесив, Мне ныне отпущаеши слащаво. В который раз прощенья попросив, Не ты меня, а я тебя прощаю. 1973

67


Край Украина. Звёзды на кронах. Красной калины рдяное гроно. Зелень простая. Цвет ярый вкраплен, Где прорастали алые капли. Путь безымянен. Стёрты курганы. Застлана память красным туманом. Убран калиной свод летописный. Ратная киноварь. Cтяги да списы. Край Украина. Славы червлёной Отблеск былинный вдоль небосклона. Там, на приколе, в поле лазори Красные кони, ясные зори. Пламень купины неопалимой, Сполох калины над Украиной. Радостью малой правнукам сирым, Непродаваемой на сувениры. Кровная крона. Матерью в горе. Вечным покровом твой рдяный мафорий. 1974

68


Это дуэль. Ближе барьер. Шпагу мне дайте. Жмёт нетерпенье, как жгут. А секунданты стоят и ждут. Ах, секунданты! Палит партнёр в упор, Остервенев. Это дуэль, дуэль или расстрел. Мимо меня, прямо в меня. Бьёт рикошетом. Падает павшим героем дня, Н-ная жертва. Перекрывая мощным заслоном мелкость атак, Кронос грохочет, ворочает Кронос по головам, как танк. Это война. И я одна, Одна до ужаса. В долгой цепи расправ. Только бы стало мужества, Умереть, проиграв. 1974 69


С убботнее

Услаждение дам За субботним столом. Сам реб Йосл Мандельштам Украшает салон. Тост изыскан и остр. Блещут фразы-ножи. Словно агнец пасхальный, реб Йосл Возлежит. Свежерезанный текст, И дымятся куски, Словно с кровью бифштекс От строки до строки. В чем искусства секрет, Как дожить до поры, Когда купит эстет Тебя из-под полы И всеядная спесь Племени торгашей Всунет имя в реестр, Где Христос и Эйнштейн.

70


О последний успех! Богом избранных штамп. Популярнее всех Нынче реб Мандельштам. Зряшный переполох. Разве он фарисей, Написавший «не волк Я по крови своей»? 1974

71


С ер ф инг

А море, как во времена, Народов свирепых и юных. И парус врезает волна В ревущее стадо бурунов. А море, как во времена Могучего бога Нептуна. В отарах его белорунных Мотает клочок полотна. А небо, как после дождя, Раскрыто, свежо и наивно. А пена, как будто вождя Седая раскудлана грива. Запеченный прах городов Хранит полуострова урна. А море играет веселой грядой, Встаёт и идёт на котурнах.

72


Там родина ритма и пенья оплот, Там музыке верная крепость. Там древнее море, как первый рапсод, вершит нескончаемый эпос. Там моря и паруса длится дуэт, До-наша не кончена эра, Чтоб снова услышал опальный поэт Два моря – своё и Гомера. И жив он, и здрав он, певец моряков, Что волнами высказал сушу. Античное море во веки веков Нарёк восклицаньем пастушьим*. 1974-1975. Алупка ­­­

*

Эгейское море

73


С неба ничего не падает И з по у че н ий

Без пасти собачьей сегодняшний страж Господнего гнева. Не жжет сочиненья. Он копит багаж, Который не падает с неба. Сегодня к художествам он приобщён, Просижено место в худвузе. И нынче певец с подлецом совмещен В профессиональном союзе. Да он преуспел бы, рачитель зарплат, Во рвении иезуитском. Но падают ливни и листья, И перья бросает закат. Служить бы и впрямь до скончания лет Купцом и товаром, Но чистое что-то, как маковый цвет, Вливается даром. Ему не указ указующий перст, Как сверху ни жали. Вбит заповедей безусловный рефлекс В генах, как на скрижалях. Ученый грядёт нувориш, Скупая и вирши, и прозу. 74


Но нищего ты осенишь, Искусство, как Мать Долороза. Скотам отрабатывать хлев, Рот, жвачкой забитый. А с неба летят, пожалев, Бродячие ритмы. То мерность воды кочевой, То взрыв озарения светом. Насущного нет ничего. Всё падает с неба. Пусть звезд не срывая, под нос Мурлычем, а все же поем. Но пишется только донос Иудиным вечным пером. Начитанный нравоучитель, Всю мудрость списавший в блокнот, И эту из истин учтите, Что с неба вам не упадет. 1974 – 1978

75


Из цикла «любить и жалеть» В ольные хутора Пал мне на память листок Из станционных страниц. Там на перроне растёт Дерево, полное птиц. Плетиво кровель и гнёзд. Воздухом мазаный дом. Грянет, рассыплется гроздь Звонких пушистых плодов. Певчая пра-Украина, Горлинок говор глубок, Словно под снегом залёг Вечнозелёный барвинок. Ласковый зов вознесён В гулкое марево жнив. И повторяет подсолнухов сонм Солнца калёного нимб.

76


Над журавлями криниц, Над тетивой проводов Отзвуком пересеклись Родина и любовь. И, не кончаясь на лире, К сердцу привязана нить, Что птицы тянут «у вирій» Вить бесконечное «вить». Выткано имя твоё Горлом степных мастериц. А на перроне поёт и поёт Дерево, полное птиц. 1974-1975

77


Пусть прогорает прокат Лент с обручами. Под разливанный закат Степь обвенчает. Красным осыплет и нас Для довершенья обряда Прикосновенный запас, Фонд золотой листопада. Солнца пятак или древних обол, Катится бренности вено В щель горизонта. Любовь Любая благословенна. И молодою луной На величанье увенчан Сам Милосердный, кому все равно – На вечер или навечно. 1974

78


О сенний сонет

Лёт листьев, первый, церемонный. Синее синь, чем витражи. Сонета лавр традиционный Пора на память возложить. То превращение лозы В акант, не нарушая ритма. Так плавно отлетает жизнь, Посмертной бронзою отлита. Так абсолютно возведён В сан непоколебимых истин Заката нашего канон, Час сретенья плодов и листьев. Под золотым дрожаньем света, Приостановленным в пыли, Чтоб пальцы, балуясь, сплели Заветный перстенёк сонета. 1975

79


ПЕРВОЕ С Т И ХО Т В О Р Е Н И Е О Б О С О КО Р Е

Кто серебрян, как Днепр на Самарском разливе, Чья искристая крона сравнима с рекой? Кто сливается листьев расплесканным ливнем С полосканьем волны о песок? – Осокорь. Кто, играя, застыл на скаку, точно вкопан, «Мамаев» белогривым козацким коньком? Это он, Приднепровья вечно плещущий тополь, Осененный тумана ковыльным венком. Это пьяных намыст разбежались дукаты. Это пленных панянок холодеющий шелк. Это пыль на базарах невольничьей Кафы. Это наледь на камне тюремных «мешков». Это заводь движенья, где ветер стреножен. Вросший в землю, под кровлей крылатою крон. Он с тобою отмечен тем же перстом Стрибожьим И на сруб предназначен одним топором.

80


Это плата за корни. Долг отчему дому. А пришельцам не ведать подобных наград. Кануть вместе, когда опускается в омут Твой, ордою обложенный град. Все спокойно под сомкнутой ряской. Долгой осени многая скорбь. И звенит на разливе Самарском Запорожский собор – Осокорь. 1975

81


Смерен космос от края до края И галактики наперечет. Лишь одна бесконечность течет – Беспредельная подлость людская. Наперёд твой исход предрешен Жизнестойкой породою выжиг. Что ж так тщетно пытается выжить Тот, кто подлости гена лишен? Вымирания горький удел Испивай, устарелый, как ящер. Ах, зачем мягкотелый твой пращур Каннибала другого не съел? Им другой закусил, первородство По талмудам себе приписав. Почему в дураках остаётся И в Писаньи нехитрый Исав? Только ветхого предка не трогай, Неповинных костей не вини, Исключенный из своры двуногой, Став растеньям и зверю сродни. Как сообщества тайного знак, Умоляющий голос котёнка. И глаза твои стянуты плёнкой, Словно очи бездомных собак. 82


Трижды предан, променян и продан, Кто там, верный, хвостом шевелит? Чей на фальши не знающей морде Проступает реликтовый лик? Страстотерпскую участь колосьев Исполняющему – исполать. Оделять так, как делится осень Милосердная каплей тепла. Так бренчи, обреченный сверчок, Ломким голосом стену ломая. А вокруг бесконечность течет, Непроглядная, глухонемая. 1971-1975

83


С О БА К И В Г О Р ОД Е

I Выброшенные тотемы. Ненужные первые боги. Псины раздавленной тело – Прогресс на большой дороге. Кто больше раба бесправен? Подлее младенца брошен? На грохочущей магистрали К тебя затравившим жмёшься. II Нищие среди сытых. Пешие между машин. Храбрые божьи твари, Не веря, что будет с ними, Играют, свадьбы играют В самой запретной зоне – На привокзальном газоне, Под вербами проливными. Сыграй со мной, мальчик божий, Раньше, чем расплатиться, Скорее, чем безнадежность Сомкнётся, как воды Стикса. 84

Памяти...


Благословенна в жёнах, В небе над Вифлеемом Зеница новорождённых В созвездии убиенных. Там её звали Лия. Под ивами Вавилона. Раньше, чем смерть провыть, Вспомнится, как любили В краткое время оно Под вербами проливными С испариною травы. 1977

85


Ласточкой не зови меня. Ласточки нынче вымерли. И подтвержденьем живучести тьмы Бродит ворона – привратник зимы. В мире бесцветья – черным по белому – Галичью Дикое Поле возделано. Где Райский сад за оградою вешней? Под снегопадом ряд головешек. Не вознесли задубелые крылья, Клетки контейнеров их погубили. Средь стоеросовых, к холоду стойких, Зябкие особи певчей прослойки. Кончились розы да купоросы, Но на помойке хватает отбросов. Друг пышнокудрый, ужо не взыщи. Каркнет премудрый вран-гробовщик. 1976

86


М узей I Щепка, забитая в мутную заводь, Бьюсь и кружусь в закупоренных залах. Гаснут и жухнут попеременно Краски, разъеденные пиненом. Гибрид химерный. Склеп со складом. Isi, музей, мучитель мой. Вбивай приказом, как прикладом, Свой смысл искусства прикладной Спеши. Сегодня я одна. Молчат холсты, застенок занавесив, Бессильные, как в «Страшной мести» Сонм мертвых душ у колдуна. И немо ближних поголовье, Вздыхая – только б не меня. Ах, не моей взалкали б крови Для притираний и румян. С курком, наставленным в затылок, И я не тщусь смеяться гордо. Но слаще приторных ухмылок Врага оскаленная морда. 1969

87


II

То не бабы заядлой тычок, Мой недолгий попутчик. Это черная туча сечёт, Это время нас жучит.

В. С.*

Полунощное время убийц, Когда правду карают, как ересь, Когда задние не дорвались, А передние не наелись. Почернее столетий чумных Этот час торжествующей черни. Так на что понадеемся мы, Прикоснувшись друг к другу в кочевье? И что мир шумит, что звенит Сильнее, чем лязг оков? Глядят на нас с пирамид Искусства сорок веков. 1974

88

* В. С. – Віктор Соловйов (1943–2004) – мистецтвознавець, працював у ДХМ.


III

Мы выйдем из этого ада Последним усильем любви. И прахом рассыплется банда, Чьи руки по локоть в крови. Сегодня скотинеют рыла, А завтра всех уравняет Скоро и справедливо Последняя мировая. На губы наложена пломба, И выслан по душу наряд, Так что нам нейтронная бомба, Раз рукописи не горят. Последних лесов «Аллилуйя», Последнего солнца разлив. Мир зелен, и голуби гулят, Последние дети Земли. 1978

89


IV Дама Как будто вздохнул Колизей, Чуть палец согнут предрешенно. И слышно шипение змей Над пышным шиньоном. Ступай, устаревшая нечисть, Знахарь захолустный да леший. На промысел вышла премьерша, Потом она нервы долечит. И жрицей изящных искусств Опять обратится парадно. И примут зловещий укус За след поцелуйной помады. Той шкуре, от кремов гусиной, Не совести слабый укор. Такой не висеть на осине. Осиновый нужен ей кол. Приветствую, рыцарь панельной удачи, Ну, что же, теперь обними меня. Как щелкают зубы твои вурдалачьи В моём уменьшительном имени. 90

1974


ДЕКАБРИС ТЫ – II

Стоять. Команда «Всем стоять». Железный рупор приказал. Нажаты мы, как рукоять, Но полк выходит из казарм. И конь играет в шенкелях, И ментик алый льёт с плеча. Стоять! Команда «Всем стоять!» Молчать! Команда «Всем молчать.» Всё твёрже каменная стужа. Оледенели небеса. Зажаты мы. Античный ужас. Так позже кто-то приписал. Висел с табличкой партизан. Мятежник камеру топтал. Сам Император – «В железа»– Собственноручно начертал. И пятый полз. И сотый полз. Житьё-бытьё переползал. Но первый снова станет в рост. И полк выходит из казарм. Как конь играет в шенкелях, Движенья бешеный азарт. Стрелять! Команда «Всех стрелять». Но полк выходит из казарм. 1977

91


К И Е В С К И Й П Е Р И ОД Т В О Р Ч Е С Т ВА М . А . В Р У Б Е Л Я

Весь в бархате черном повеса, Заезжий маляр и позер. Счастливый соперник, профессор, Читает ему приговор. Предмет изученья буховый, Я выброшу этот абзац. Соперницы сытое воло И мне застилает глаза. Себя до копейки протратив, За куклу душой уплати. А им все равно – в Богоматерь Иль в дьявола их обрати. Потомки все спишут на хворость. Мол, бредит бродячий актер, Пока современники хворост По малости сносят в костер. И раны твои замусолив, И вынюхав горестей яд, Шедевры нутром обусловят: «Голодные лучше творят». 92


А это она сотворила, И напастям не одолеть Тот киевский вечный период С названьем «Любить и жалеть». Измерили ложе Прокруста, И жизни склевали изюм. Слезою помянем искусство, Терновую нашу стезю. Глухую тропу партизана. Не выйти нам из окруженья. И рвется горящяя Жанна Бессильным бессмертным движеньем. Весь в бархате черном повеса, В любви уличенный, как вор. Счастливый соперник, профессор, Ему подписал приговор. 1977

93


«Прoстіть мене за те, що так несвоєчасно передаю Вам своє вітання. Ми всі перелякалися, а ви постраждали за всіх. Ваша боржниця Л. Яценко».

К аменяру

І. Сокульському Я бачив дивний сон. Іван Франко

Калиновая вышиванка, Как цвет под Ивана Купала. Иванко, Иванко, Иванко! А доля зарею опала. Чьи сурмы трубят с полуночи Осеннего ветра призыв? Заплаканы ясные очи, И родины вырван язык. Как чистая правда, велики. Как чистая совесть, легки. Укажут эпоху улики, Растерзанные дневники. А было всего криминала, Что родины проданной плач.

94


Зозуля своє одкувала, Куёт нам свободу палач. Кирзовый закон оккупанта. Не кайся. Тебя не простят. Иванко, Иванко, Иванко! Взвивается песня, как стяг. И требует без промедленья Отчизна, судьба, полонянка. Такое нам было виденье, Иванко, Иванко, Иванко! 1974-1976-1988

95


А. С.* Были беды велики. Что ж ты не поопасся, Неумелый политик С ликом русского Спаса? Все больные вопросы. Об одном не подумал, Неумелый философ С посохом Аввакума. По острогам имперским, Отстояв правежи, Снова вскинув двуперстный Бунта клич: «Не по лжи». Только снова обманет Та, что в далях милей, Образ осени ранней, В небе дрожь тополей. Та, что не предавали, Но предаст тем больней, Образ родины дальней, Облак белый над ней, Что во поле курится.

96

*

А. С. – Олександр Солженіцин.


А оно за шеломянем еси. От столба на границе Прямо в штат Тенесси. В мировом океане Цвет васильков и жит. Беглый или изгнанник, И о чём затужил. Все глядишь – возгорится ли От Карпат до Кремля. А она не горит под убийцами, Лицемерная эта земля. 1977

97


С Л О ВУ

Озаренье моё, зарница. А за то, что запретный плод, Не дано тебе обратиться В кровь и плоть. По всем правилам конспирации Нас с тобою никак не хотят. Суждено тебе оставаться Нерождённым, моё дитя. Растворяешься, неосязаема, Нераздельна со мной, как кровь, Ты, которую называю Про себя: »Моя любовь». Этим именем всеблагим, Словом тем, что было в начале, Облечённая, помоги, Утоли ты моя печали. І . 1977

98


Ти, как неизлечимая болезнь, Поставил мой предел. Дни вспять бегут от грани, Где будущего нет. Там я, двумерная, как силуэт, Рисунок или отпечаток чей-то, На камне Хиросимы серый след. Не будет неба светлого сквозь ветви. Как счётчик Гейгера, Отстукивает время. И вырастают, набухая кровью, Два сторожа кладбищенского входа – «Прощай» и «Никогда». ХІІ. 1977

99


С ЛОВО В. Л.* Предковіцька – древняя, исконная С л о в н и к Б . Гр і н ч е н к а

Безмовне слово словникове Гуде пророцтвом ясновидця, І німоти спадають кови – Земля се наша предковіцька. І Подніпров’я, і Волинь, І Переяслав до-Хмельницький, Подол і Змієви вали – Земля се наша предковіцька. Каміння дике вздовж Дніпра, Де на кістках у Половиці Постав нахабно «Катькин град» – Земля се наша предковіцька.

100

*

В. Л. – Володимир Лобода.


Не третій Рим, вона за нами У сяйві руж та чорнобривців Нас осіняє знаменами – Земля се наша предковіцька. Та, за яку колись Тарас Надів солдатську амуніцью, Хто нині закликає нас – Земля се наша предковіцька. 1977

101


Д О Р ОЖ Н О Е

Старушке

Северный свет невечерний! Бледных черёмух прелесть. Смутных небес свеченье, Белых берёз величанье В сумрачных соснах и елях. Но кучерявым «клечанням» Предки меня увенчали. Что ни напрядено Долей служивой, В отчину предедов Вросшие жилы. С первою истиной Спорить ли зря? Мой разъединственный, Словно родная земля. Мерь хоть на дюжины, Сколько ни перебирай, Есть только суженый С тополем во поле край.

102


Еду из пояса в пояс, Меряю веси и град. Как встречный поезд, Думы додому летят. Стая гусей-гусеняток Рвёт моё сердце назад. Ясные белые хаты, Яблочный майский закат. 1.06.1977

103


Послесловье, посмертье, Последний полёт тополей Над осеннею скверной, Над скорбью осенних полей. Здесь под небом безбрежным, Где родные уставшие спят, И последний мятежник У дороги распят. А иные провидцы Коротают года В сонных дебрях провинций, Как затёрты во льдах. Затуханье империй И судьбы безымянной закат. К после нашего эре Проплывают века. Золотистые звоны. А вокруг – ни души. Здесь в глуши межсезонья, Безвременья глуши. 1977

104


ПЕЙЗАЖ

Явленье инея в тумане. Затменье белое. Мираж цветенья. Призрачные дебри. Узоры на стекле. Скани изысканность. Шитьё по пелене. Прах мороси. Скопление червей Над остовом ствола. Оледененье Проволоки колючей. О, гроб повапленный! Вопль осокорей С незамерзающей Зелёной кровью. І.1978

105


СОНЕТ

Разве использован злостно был, Как заверяешь, грубя, Если орудием Господа Стать попросили тебя? Есть ли услуга безгрешнее, Чем, испустив благодать, В миг Благовещенья Сблизиться и предать. Разве найдётся запрет, Чтоб возвестить про сына, Тихо сойдя на заре, С белыми звёздами крина, Чистым цветком Украины Даром криниц в Назарет? 1978

106


Я зык цветов Рай-дерево – сирень. Люби-мене-не-покинь – ночная фиалка. С л о в н и к Б . Гр і н ч е н к а

В словес бесчувственном лесу Рай-дерево родного языка. Воздушной кроны облака – «Осоння й осінь, синь і сум». В чужом лесу, сухом и голом, Джерельный лепет соловья – То колыбельная твоя, Язык ласкательных глаголов. Сбор заповедный от тоски, В нем любжа, любочки, любисток И зелье золушки душистой – «Люби-мене-не покинь». 10. 10. 1978

107


ЗАГОРСК

Буквицей алой На снежной странице Солнце за Лавру Плавно садится. С грустью спокойной Вечерню запели. А с колокольни Каплют капели. Сед и эпичен Снег этот талый. Горлицы кличут Над Русью, над Лаврой. Лет безудержный, Лад карусельный Теплит надежду На воскресенье. 1978

108


Л авра (Троице-Сергиева)

Чиновники в рясах Спешат с «дипломатами». Работает касса. Духовная пища. Умеренна плата. Входи, заправляйся. Туристы в автобусах липнут, как мухи, И мёдом сусальным помазаны главы. Кому я отдам свои муки, Музейно-торговая Лавра? Кому понесу свои слезы, Что щёлкает гость иностранный, Мечась меж «Березкою» И рестораном? В музей превращенная ризница. Каких мне даров причаститься? Огромное синее близится Со звездной на всех плащаницей. И только хватило б отваги нам. Пойду приложусь к экспонатам. На крыше «Фольксвагена» Художник распятый. ІІ.1978 109


Ц Е Р КО В Ь В Д Ь Я КО В О

Тайным укором Ты пребываешь со мной, Церковь в Дьяково – Белая лебедь над тьмой. Сень одичалая, Выбитые кирпичи. В сводах отчаянно Бьётся и кричит. Чует орды времена. В стены, как черная брань, Врезанные имена Люд, Николаев и Тань. Пустоши прежних святынь. В грамоте поднаторев, На сердце выжгли пустырь Тем же костром в алтаре. Вышибли ломом Память до дна. Там, где Коломна Погребена. 110


Но, над погостом Встав неубито, В войнах и просто, Так, динамитом, Светит пресветло Веры юдоль. Неутомимая и беззаветная, Словно любовь. Что ещё проще Правды твоей? Талая роща Да соловей. Высь белоглавая. Тихо и хмарит. Осока плавает, Как на Самаре. Даль моя русская, Равною милостью, Долею грустною Здесь породнились мы. Бором порубленным, Речкой замутненной. Храмом поруганным, Песней замученной. 1976

111


ПАМЯТ И ЛОРКИ А. В. Крик протяжный и рваный, Словно кричит сирена. Гицелей полк ударный Затемно выезжает, Заря ещё не серела. Кто не надел намордник, Нынче его пристукнут. Завтра он станет модным. Чтимого вами Лорку, Безномерную суку. «Весь золотой тот город, Не Вифлеем ли это?» Первенцев первых гетто. Цокает по бульварам Чёрный фургон облавы. Всех попереиздавали. Некого издавать. Тех, кого добивали Головой об асфальт. Нет, не тревога это. Спите спокойно, дети. Это собак и поэтов Отстреливают на рассвете. 112

1978 – 1980


О сенний романс

Свои законы отложи На час осеннего отлива. Так недоказанно правдивы Волнистых далей миражи. Не приводи свои резоны, Пока вершины опадают С холодным золотистым звоном И красной зыбью увяданья. Все – смутность отмелей песчаных, Так смутно светятся листы. Сонм облучённых на прощанье Смертельной дозой красоты. Так мир неясен и уклончив, И невместим от сих до сих. Так непорочно счастлив псих, Что шепчет из кустов: «Я кончил». Но чьей судьбы на нём багрянец? Не извращенье ль бытия Исполнить, как венецианец, За взгляд благодаря тебя? Х.1978

113


СВЕЧА Д О С Т О Е В С КО Г О А. Солженицыну

Славных традиций преемственность, Каменный гроб равелина. Смотрят глаза Достоевского В прорези мешковины. Те заблужденья великие, Подвиги бесполезные. Стало сидеть за политику Доблестью русской словесности. Между досье и допросами Кто ещё думает думу? Смутного века философы С посохом Аввакума.

114


Не сбережённые кассами, Не защищённые визами, Славные русские классики Сосланы, высланы, изгнаны... Вечные правдоискатели, Разве душа не погасла? Честного слова писатели, Трудники слушного часа. 1978

115


ВЕК

Век на ущербе последней трети, Наш век короток. И, убыстряясь, как время треплет Перед конечным водоворотом. Устало топая по планете, В рубцах и шрамах, Тысячелетье подходит к Лете, Старо, как мамонт. И в пыльном грохоте НТРов И прочих всяческих революций – Морей межзвездных каравеллы... Они вернутся На эту землю, где мы с тобою Вдохнули небо единым мигом. Как Шлиман Трою, И нас отроют По мифам. 1979

116


БА Л Л А Д А О Л ОЖ К Е

В глухих рудниках Джезказгана, Где старые срыты бараки, Где прошлое скрыто во мраке, Чья ложка всю правду сказала? Забытая ложка на дне Заброшенного котлована Моряцким прощаньем в морской глубине, Бутылкой со дна океана. В глухих рудниках Джезказгана, Когда ограждения срыты, Чья ложка всю правду сказала: «Мы были убиты»? Ни даты, ни имени нет, Оборван наш сказ безымянный, Как крик оборвался в глухой тишине, В железной глуши Джезказгана. Мы были убиты. Заровнена яма. И новых везли по этапу. Мы были убиты. То стих Мандельштама Последний гвоздём процарапан. 117


Следы нашей крови замыты, Но ложка всю правду сказала. Мы были убиты В глухих лагерях Джезказгана. В застенках подземной тюрьмы, В забитых товарных вагонах, В пудовых снегах Колымы, В бетонных волнах Волго-Дона, Гвоздём прокарябавши наспех Поверх триумфальных гранитов Прощальную надпись: «Мы были убиты». Мы были убиты. И прошлое ваше кроваво. Мы были убиты. Мрачна ваша слава Мы были убиты. Лежат наши кости, Где шла пятилеток победная поступь, Где ваши рубины во тьме Над летописью полувека, Наш братский встаёт монумент, Могила забытого зека.

118

Чьё тело давно затонуло На дне Беломор-канала. А душу, как контру, изъяла Истории вашей цензура.


И ваши отцы-ветераны, Почётные отставники, Спокойно спустили курки В железной степи Джезказгана. Мы были. Венки не носите На прах бутафорским солдатам. Про наши могилы спросите Песок Джезказгана проклятый. Мы были убиты. Набросьте Венок на обугленный сук Той самой высокой из сосен, Где вечно висит Ивасюк. И розы залогом возмездья Поставьте тому, кто убит Сегодня в столичном подъезде Чугунным обрезком трубы. Мы были убиты. Затоплены ложью. И новые сложены враки. Но правду, как ржавую ложку, Найдите о нас в буераке. 1979 После смерти Мих. Ивасюка 119


У рамы, как на берегу, Прислушиваюсь изумлённо, И красок синих и зелёных Волнами набегает гул. Музейной спячкой не приручена, Под лаком не окостенев, Бежит и плещет на стене Мазков мозаика певучая. Не омрачённый чернотой, Край идеальный, рай до змея, Где не стареют, не болеют, Спасён условности чертой. Ах, смелость детская рапиры. Беспечный клич: »Иду на вы». Сияет вызов роковым Зависимостям энтропии. В оглохшей комнате звонок Рассыпался, а кисти высохли. Лишь полотно озарено, Озвучено прозрачным дискантом.

120


Как мартовский ручей подспудный, Как в раковине шум морской, В забывшей голос мастерской Звучат тихонечко этюды. По-человечески грустят, Как-будто знают: тот, кто создал, Им, кроме краски и холста, Невыдышанный отдал воздух. Похвал, сочувствия и прочих Попыток вежливо соврать Она одна простить не хочет, Отчаянная синева. Как крик, щемяще и пронзительно, Взмывает цвет, взывает цвет. А мы, ценители и зрители, Ну, что придумаем в ответ?

121


два стихотворения о любви I Заставляешь меня молчать, А я говорю с тобой. Так мёртвые взывают к нам ночами Дерев зимы безмолвными речами И языком заброшенных стихов, Чья рукопись – кричащее молчанье, Я говорю с тобой. Произношу неслышней, чем свеча Подносит своё плачущее пламя, Слово «люблю».

122


II

И книги, и прах рукописный Без страха вали в долгий ящик. Бессмертны и песни, и письма. Всё вечно – лишь мы преходящи. И мраморы, ветхие деньми, И глиняник первой Венеры Пребудут, но миг эфемерный – Твоё и моё совпаденье. Кто плачется каплею сдутой, Отброшенным прикосновеньем? То я ­­– твоё падшее время, Сметенная в лету минута. 27. 01 1979

123


Когда её вызвали и спросили, Что случилось, скоро очень Она ответила, что за сирых, За всех труждающихся и прочих, Как по евангельскому тексту. С тех пор судьба её известна, Дела, как водится, плохи. Она – душа в глуши небесной – Высвистывает, как разносчик, Стихи-стихи, стихи-стихи. 1979

124


Б Е Л Л Е А Х М А Д УЛ И Н О Й А к вечеру мороз окреп.

В пристрастье любых позиций Один критерий неложен. Есть точка зрения птицы, Что в стужу лететь не может. Пускай поэтесса нежится, Пошли ей кофе в постель, Но жаворонки, как беженцы, На набережной в метель. И мне уже не забыться Ни от какого богатства. Старушки мои, как птицы, Так же зимы боятся. 1979

125


БА А Д Е Р И М А Й Н ХО Ф * Кто не погибает, тот похоронен заживо.

Последние слёзы утрём. Баадер и Майнхоф. Положен последний патрон Вам, детям последнего райха. В программе «Последних известий» Прорвёт комментаторский вой, Что мы отстрелялись, ровесник, Ровесник второй мировой. Уйдете, как мода «ретро». Что сами, докажут юристы. Положен последний патрон Тебе, террористка. И перед Богом не повинитесь, Фрау Роте Армее Фракцион. С бронебойным огнём правительств Автоматам твоим тягаться ль.

126

* Фракція Червоної Армії – німецька ліворадикальна терористична організація міських партизанів, що діяла в ФРН та Західному Берліні. Засновники Андреас Баадер та Ульрика Майнхоф


И залпом последним на тризне Ударит последний патрон. По маме, по воле, по жизни Последние слёзы утрём. Осеннее ясное утро, Высокое «Аve Maria». И вы улетаете, «ультра», Небом ультрамарина. 1978-1979

127


ДОМ

Дедов дом неспасенный. Кров укромный, но шаткий, Что будет завтра снесенным Для какой стройплощадки. Истинно нелукавый И неподдельно родной. Мертвыми держит руками Ветхий покров надо мной. Выморочные святыни, Где в ожиданье конца Любочки золотые Ждут меня у крыльца. Родина, выйди навстречу, Чтоб от души отлегло. Кошки, старушки и вечер – Серая горлинка-вечер Свет заслонила крылом. Спит мой покой ненадежный, Лунной укрыт сиренью, И приложив подорожник К ране-стихотворенью. 1979 128


С М Е Р Т Ь Н Е Г Е Р ОЯ (Ма леньк ая поэм а) I Убийцы кричали: «Ура!» И в тюрьмах была пересменка. Уже наступала пора Большого застенка. Ещё богдыхан отдыхал. Двуспальные спали кровати. Но соль запасал обыватель, Боясь за свои потроха. Герои-интеллектуалы Поспешно сходили со сцены. Иная пора наступала. Великий застенок. Незнамо, какая по счёту, Порочь её или пророчь, Пещерная двигалась ночь Под грохот трещоток.

129


Где мрут, задыхаясь поэты, Над спаленной грудой бумаг. Где Гойи, что «видели это», Сидят в сумасшедших домах. То было страшней, чем война, – Глухое и дикое «Óно». И всадника вновь поглотила волна. О, горе рабу фараона.

II К тому ж ещё, не он, она. И не жена, и не метресса. Ошибкой Божьей, поэтессой С рождения обречена. «Без умысла, как льётся ключ сирени, Перевести лукавые слова, Горчащими губами, как листва, В бесхитростную речь прикосновений». (Обрывок из её стихотворенья) Позвольте Пушкину не верить, Певец, что в бурю уцелел, Как рыба, выброшен на берег, Уже не пел он, а хрипел. 130


Мертвее мёртвых дезертир, Пропавших без вести безвестней, Зане, что собственною песней Чужую жизнь себе купил. Чтоб пережить, уйти в подполье, Как с крысами в сырой подвал. На что он гибель в чистом поле, Певец безумный, променял! Какая смертная тоска, Чтоб быть, как все, Не стать совсем. И нет блокнотного листка, Чтоб написать: «Погибли все».

III Поэт, хотя и мало ел, Но всё ж тому он надоел, Кто хлеб и воду подавал В его убежище, подвал. И благодетель, друг и брат, Единственная с миром связь, Он ей сказал: «Какая грязь». И про себя добавил... 131


Ни к чему эти слёзы и крик. Им не выправить первопричины, Что поэта проклятой личины Даже личиком кротким не скрыть. ––––––––––––– Он оставил ее среди тьмы. И она умирала без звука. Поделом тебе, вору, и мука. Раз мы немы, то это не мы. 1980

132


И дым Отечества...

Розовый свет Отчизны – Родиною крещенье. То, что делает жизнью Просто круговращенье. Малиновое – на ветер – На заходе и на рассвете Тающее сиянье. То, что делает смертью Просто существованье. Розовый свет Отчизны – Зори ее и воды. С горсти ее пречистой Пронзительный вкус свободы. В истине – соучастье, Светлой, как птичье пенье. То, что делает счастьем Просто совокупленье. То, что дороже хлеба, – Воздух души насущный. Что небом делает небо От вдоха и до удушья.

133


КРЫМСКАЯ ЛЕГЕНДА

В. Илюткину* И снова Старый Крым откроет новый Улисс, Степная сушь и горные химеры. Я тоже там была, до нашей эры, В том времени, где с вами разминулись. Еще курортных не было лавин. И я в раю укромном проживала, Пока душа, смиряясь, заживала От несмертельной все-таки любви. Как соль в горсти, белелся город Над зачарованной долиной, И россыпью ультрамарина Вокруг него синели горы. Как моря замершего волны, Клубилась ветхая земля, И в пейсиках библейских овны Шли, колокольцами звеня. И по степи испепеленной Горели траурные маки Кровавым шляхом полоненных, К коням привязанным ясаком.

134

* Віктор Ілюткин – реставратор, художник. Трагічно загинув 1980 р.


И заскорузлый, и неловкий Рос тополь среди туй понур, Как тот земляк из Тополевки, Что церковь выстроил в плену. Был, как ванильная халва, Былой Салхат благоуханен. Но чьи-то мертвые слова Вились на высохшем фонтане. И что-то помнила природа – Родник гортанно лопотал, В руинах медресе, у входа, Татарник ярый прорастал. Был дачный быт благоустроен, И платный воздух розой пах. Но кралась тайная тропа Прочь от задворков самостроя. Вела куда-то в горный бор В обход туристского маршрута, Был битых плит ее узор, Как речь незнаемая, спутан. 9. Х. 1980

135


Из цикла «Рабы Фараона»

Не сейте ему барвинок, Сами взойдут голубые, Те, что долгую зиму Снегом и глиной были. Через барьер дощатый Кладбищенского усердья Пробьётся цветок крещатый, Голубой вьюнок бессмертья. Вольётся в ствол тополиный Его молодое тело, И песнею соловьиной Взовьётся душа, что пела. И звёздный узор нетленный Морзянки серебряной дрожью Расскажет о жизни мгновенной И о том, что он был художник.

136


И слезами глаза наполнят Те, что его любили. И сделают вид, что не помнят, Те, что его погубили. Ни к чему им святой барвинок, Раскормленной этой черни. И дочь, вундеркинд, Марина Бренчит на виолончели. 1980

137


...И становилось все темней, И наконец отстали птицы. Лес от верхушек до корней Загромыхал, как колесница, Рев моря, грохот камнепада Иль безымянной бездны рокот, Секретных взрывов канонада Иль то, что называли роком? Но не хватило мне азарта Пойти по громовому зову, А говорят, в горах есть зона, Та, из которой нет возврата. Мы повернули. Было поздно. Спал городок, умильно кроток. Но что, окликнувшее грозно, Осталось там, за поворотом? В преддверье ада, к чьим могилам Вела забытая дорога? О чем судьбина затрубила, Как глас карающего Бога? Он есть, тот лес, глухой и отторженный. Беги его, с планидой не шутя. Ах, мальчик мой, мой хиппи нерожденный, Чужое, белокурое дитя. 138

9 .V. 1980


ПАМЯТИ В. ИЛЮТКИНА

Не надо к себе привязывать И – привязываться ни к кому. Спит мальчик голубоглазый В не впору тесном дому На цвынтаре придорожном Среди стариковских могил. Не начался, как художник, А конец его повторил. Его невольную волю И золото на власах, А рядом поникло поле – Несжатая полоса. 20.XII.1980

139


П лач за старою П етриківкою Оришці Пилипенко

Накрита баба хусткою, Насмертною хустиною. І стала хата пусткою, Пустелею остиглою. Вклонився їй над марами Востаннє кущ калиновий. Заплакала між хмарами Душа над Україною. Над вербою дорожною, Над шляхом загазованим, Над скринею порожньою, Що по полю вазонами. Над тою, над домівкою За луками, за плесами. Над тою Петриківкою, Що вже їй не воскреснути.

140


Лежить вона, заквітчана Хрещатим цвітом зоряним, Над тою, що скалічена, Над тою, що розорена. Спить баба під ряднинкою, І руки навхрест складено. Торбинку з материнкою У голови покладено. 1980

141


АКАЦИИ Е К АТ Е Р И Н О С Л А ВА

Объявлены неценною породой И отданы на поруганье свалок, Порубленные на колоды. Акации Екатеринослава. О древа вымерших родов, Гербы исчезнувших фамилий, Которых во цвету сгубили Для очищенья городов. Акации Екатеринослава. И запах, сладостный до слёз, Тяжёлым колокольным звоном Плыл над собором упразднённым, Над городом, поставленным на снос. Вдоль улицы судьбы моей и детства Посаженные дедовой рукою, Они взметнулись, тайное наследство, Последнее именье родовое.

142


Прощальный взмах душа душе послала, Не с кладбища, что спит под танцплощадкой, А перистой летящею лещадкой, Акации Екатеринослава. Они лежат, поверженные птицы, Пока не подметёт невиноватый дворник. Не подойти, не крикнуть, не проститься, Спешит народ. Корчуют корни. 22. IX. 1980

143


АФ ГА Н

Ніхто не плаче на заборолі. В. Лобода

Никто не плачет на забороле. Всех победили. Всё побороли. Дерьмо повапленного режима. Ни лады, ни дружины.

Вперёд, десантное поголовье, Твоя вершина предрешена. В трофейном платье, смердящем кровью, Идёт беременная жена. Отец отличника-лейтенанта, Никто не скажет – твоя вина. Позорной гибелью оккупанта Святая память осквернена. Твой жребий рабский ему завещан. Ни вечных слов, ни вещих снов. В комиссионку сдали вещи, Забыли матери сынов. 1980

144


В Ы С О Ц КОМ У

Бороды, бакенбарды. Чтили Камю и Сартра. Где они, наши барды, Дети шестидесятых? Вольности ли химера Или вираж к карьере. Кончилась эта эра, Словно закрылись двери. Выпьется на том свете, Что недополучили. Ровно двадцатилетье От юности до кончины. 1980

145


Р. ФА Л Ь К « Д Е В О Ч К А В Л И Л О В ОМ » «Больная девочка» – авторское название. Как рассказывала Ангелина Васильевна ЩекинКротова, Фальк писал девочку в больнице. Ей было 18 лет, она заболела на почве несчастной любви кататонией. Не могла пошевелиться, казалось, мир рухнет.

Девочка Фалька. Легенда её сотворенья. Отсвет чужого и давнего горя Сломанной, скомканной, смятой сиренью Где-то в больничном пустом коридоре. Обмерли очи, и слёзы замёрзли. Рухнули руки. Слова откричали. Окаменелые хрупкие звёзды В смутно-зелёной пучине печали. Вне утешенья. Ни ада, ни рая, Только знаменье насквозь голубое. Девочка Фалька свет подпирает Бедной тяжёлой больной головою. В робе фланелевой кариатида, Холод и морок годины голодной. Перед затопленной Атлантидой Только не дрогнуть. Не отступить, не отставить, не спиться.

146


Чтобы не грохнулся мир катастрофный, Неколебима усталая кисть живописца, И неподдельны поэзии горькие строки. С тем остаются и вечно пребудут Темень опорок, синь глаз и багрянец. Через щеку поцелуем Иуды Этот наплаканный детский румянец. Вечно мы живы и губы навечно прижали В мире, что вечно незыблем и светел, Девочка Фалька в лиловой больничной пижаме Вечно застыла на крестном своём табурете. 1980

147


Б. Ахмадулиной

Был холод словес старинных, Кружев ледяная вязь. Но цепочка оборвалась На горле её соловьином. И стихи написала она, Чей голос прозрачней капели, Словно цветы «Интернационал» Перед казнью запели. Оборвалось под лезвием Ангельское терпение. Камерная поэзия Или в камере пение. 1980

148


« С олидарность » . П оль ш а

Как правду ни прятать, – не спрячешь. Разнюхали – и разорили. Опять сыновей ты оплачешь, Бунтарская Матерь Мария. Опять понесёшь передачу. Под платом тебя не узнают. И перед решёткой заплачешь Творящими чудо слезами. Опять посудачат, кого увезли, Извечные зрители, вечное стадо. Но кто там белеет в дорожной пыли? То страдница вечная у автострады. А лето двадцатого века идёт. И странное в мире настало затишье. А в небе являлась планета, как Тот Трубящий. Но только неслышно. 1980

149


Пойте тише. Ваш ребёнок заснул. Так замер плод, Как дерево на ветке В безветрии осеннем засыпает. Никто не слышал, когда его злодейски убивали, Злодейством никого не ужаснув. И колокол не дрогнул в Бухенвальде. Пойте тише. Ваш ребёнок заснул. Во мне, во гробике своём и колыбели, В последний раз, как рыбка, он плеснул И к ангельской вернулся голубени. Пойте тише. Ваш ребёнок заснул. Убийцам не отверзнется Геенна. И снова Ирод награждает слуг В большом колонном зале Вифлеема. Плачьте тише. Ваш ребёнок заснул. 17.VI .1981

150


Серебряный голос сирени. А сердце уже спотыкалось. Когда ничего не осталось, Строкою без стихотворенья Последняя мысль примелькалась. Серебряный голос сирени – Та ночь.Безнадёжность смиренья. Тяжёлая чёрная зелень. И небо до чёрного сине. О сыне, о сыне, о сыне Серебряный голос сирени

151


Не в сырую, в сухую, как камень, Не с травой пополам, со щебёнкой, Не моими, чужими руками Моего положили ребёнка. Ни креста, ни следа, ни тропинки. Ни меня, ни своей Украины. Спит мой сын, как сухие былинки, Головою в горючий суглинок. 1981

152


И приходит одно без тебя, Имя детское в оклике птичьем, И ложится оно непривычно На привыкших к разлуке губах. И приходят в уплату великого горя любви Голос твой глуховатый И грустные очи твои. И опять мы идем по церквям, И стерня Приднепровья курится, И прописаны кровью слова На холщевых его плащаницах. Скорбь оплакиванья на плате, Слезным жемчугом шит венец, И является нам Богоматерь Умягчение злых сердец. И встает над провалом последним Собор... 1981

153


П оследнее стихотворение кро ш ки

«Там будет свет» Последняя строчка из забытого.

Ни смерти-тьмы, А значит, смерти нет. И даже в пограничном состоянье Я вижу бесконечное сиянье. Там будет Свет! 15-17.VI.1981

154


Любви не существует. Она похоронена На новом кладбище, участок 22. А я ещё живу, как Вечный жид. Но что с того, что живы, если бренны. На самом дальнем кладбище лежит Любовь сиротская – Младенец убиенный.

155


Г ОЛ У Б О Е П О С ВЯ Щ Е Н И Е В. С. Помнишь давнее, «что ми шумит?» В голубoм переполненном небе Раздаётся, и сердце щемит, Придыханье, и лепет, и щебет? И такая кругом лепота, Голубое стоит половодье. Но куда подевалось дитя, Что агукает на небосводе? Причитанье и зов голубей – Всё сливается в ласковом гуле. Никого – лишь одна голубень И звенит, и воркует, и гулит. Этой малостью неуязвим, Ты проходишь, ещё хорохорясь. Но броня вдруг расколется: «Дзинь!» И ударит в тебя колоколец.

156


Гласом ангельских арф уличён, Словно Каин или Агасфер, Как докажешь, что ты ни при чём Перед вышнею музыкой сфер? И что даром берéдила душу Эта певчая вещая синь? Слышишь, небо звонит в погремушку, Как тобою загубленный сын? 5.IV.1982

157


Как мне загнать всю правду в лист бумажный? Всю выплакать, как головой в колени? Объять весны щемящие пейзажи, Где стайка птиц в бескровной голубени Чуть брезжит и скользит, и струйкой дыма Спускается в холодный светлый вечер, Где пролегли уже исповедимы Две колеи – прощания и встречи? Через весну, что в сумерках продрогла, Сквозь талый мир, разрозненный на части, Уже иная стелется дорога, Разъединяя наше одночасье. 1981

158


В. Л.* Хіба ти не чуєш, вже час Склика нас, мов гурт до отави, Бо ми відтоптали свій ряст, Свій килим весняний стоптали? Хіба ти не чуєш, мов цвях Забито у серце щосили, Бо ми відходили свій шлях, Свій колір зелений зносили? А замість – ти чуєш? – горить Багряне багно падолисту, Бо час вже китайкою вкрить Бандуру з її бандуристом. В смутних золотавих дощах, В осінньому журному вирі, Хіба ти не чуєш «Прощай!», Що гуси гукають у вирій? А доля, причинна й сумна, Збиває вогонь з верболозу. Не жаль ту дівчину, Бо ряст відтоптала вона, Квітчину мороз поморозив. 1981 * Львів)

В. Л. – Володимир Лобода, художник (Січеслав –

159


СЫНУ

Есть средство не сойти с ума, Переведя на ямб двустопный. В Чистополе была тюрьма, А в каждом городе – Чистополь. Есть средство из последних сил Предать себя клочку бумаги. Прости, мой двухнедельный сын, Что родина твоя – концлагерь. Что с первой синевой зениц Узрел ещё незрячим взглядом Ночной прожектор спецбольниц, Недремлющее око ада. И если не поглотит тьма Тебя до срока и предела, Запомни, сын, была тюрьма, Но мать жива была и пела. 9.III.1982

160


Б РАТ У

Не плачься, что ветхий деньми. Радуйся, что не вечен, Таких, как мы, не лечат, И не про нас богадельни. Иллюзий для нас не строят. Пощады нам не бывает. При самом гуманном строе Таких, как мы, убивают. Не вынесут нас награды. Отдых нам не положен. Угробят, потом ограбят. Наш прогноз безнадёжен. Таблеток пустых напейся, Не станет нам кислорода. А в горле застряла песня, Задушенная свобода. 1983

161


Р Е К В И Е М « Б О И Н Г У»

Мы мёртвые. Мы не воскреснем. Горелые спички в коробке. Сержант, состоящий при кресле, Нажал, как положено, кнопки. Мы мёртвые. Мы не восстанем. Пусть стражники пить не боятся. Они не увидят сиянья Над нашей могилою братской. Пусть спать не робеет охрана, Ведь мы так надёжно убиты На тихом дне океана Под толщею монолита. В глуби холодеющей глыбы Уже нам лежать не ужасно. И листья, как жёлтые рыбы, Над нами плывут и кружатся. А неба всесинего крона Уже недоступнее чуда. Мы мёртвые. Мы вне закона Громады под спудом. 162


Пусть барды ржавеют в обоймах, Как будто и нет нас в помине. Как будто не врезался «Боинг» В ракетную стену твердыни. Мы замерли. Так затонула В ревущих валах Атлантида. Безвестная бездна глотнула, И тьма поглотила. Упали мы, как все Икары, В расстрелянных час предрассветный, И тускло глядит в окуляры Всё тот же бесцветный, бессмертный. Он – властелин империи, А ты – лишь служка при кресле. Но оба равно уверены – Мы мёртвые. Не воскреснем. ІХ. 1983

163


Н А С М Е Р Т Ь А Н Д Р О П О ВА

Кто там следующий, чтоб положить Головою в кремлёвские ели? Надоели кумиры-раджи, Дорогие вожди надоели. Слишком дорого их окупать, Семизначные числа убитых. Вековечная дура-толпа, Верноподданные эрудиты. Честным словом обмолвясь, дрожим, В телевизоры чинно глазея. Вот он выстроен красный режим Над багровым надгробьем злодея. Это камня нависшего мощь И ряды человекоконсервов. Это прёт ледниковая нощь. Мы заложники ваших концернов.

164


Очумелая смертников рать, Бессловесны, как древние персы. Мы ещё не хотим умирать Ради ваших амбиций имперских. Мы ещё не хотим убивать, Нас ещё не настолько сплотили. Ну, а если идти воевать, Только против тебя, деспотия! II. 1983

165


Митцю В.Л.

Химерні покликання юні, На них нарікати даремно. Народжені ми для звитяги, Гойдає нас батько буремний. І вихорі буйні Над нами полощуть, мов стяги. А небо бентежне, як море шумить. Заграви згоріли. То світ блискавицею творить в цю мить Митець богорівний. 1983. Дніпро, острів

166


Из цикла «Посвящения с эпиграфом»

Шурику ...Расцвели голубые цветы. С . Гу д з е н к о

Что прошло, забывается вроде. Победителей наших не судят. Так засохшая кровь на мясницкой колоде Безобидна, как сурик. И кому там почудились крики, И кому там привиделись страсти, И цветут, как в стихах, голубые сокырки На местах безымянных и страшных. Оцепление, вышки, бараки. Полунощные грубые стуки, Это всё неудачников враки, Отпугавшие детские буки. И текут престарелые лета, Впрок подслушавши каждую фразу, Втихаря претворяя в котлету Мирным кухонным газом. 1983 167


Медоволосый и кареокий, Сын мой, моя зеница, В этом мире жестоком Время разъединиться. Время, что рвёт и губит, В чёрную тьму бросая. Кто тебя приголубит, Детка моя босая, В мире, где подневолен, Где встреча страшна разлукой, Где ничего без боли, Где даже счастье – мука? 1984

168


Д Е ТЯ М

Вы, малые дети мои, Сестрица и братец из сказок, Шумливые, как воробьи, Застенчивы и ясноглазы. Вы, поздние дети мои, Заря моя вас не застала. Мы встретились в час ледостава, Предзимья томительный миг. В годину глобальных предательств, Когда благоденствует грязь, Пусть будут сестрица и братец, Святая и вечная связь. То мудрость творцов пирамид. И заповедей христианских. Пред Богом и перед людьми Сестрою и братом останьтесь. Примите и мой «заповіт», Как встарь с целованьем креста. Вы, милые дети мои, Воистину брат и сестра. 1983

169


НА САМАРЕ Олесю и Маше На речке Самаре Туманы вставали, Как тени забытого войска. Не сурмы в бою, Трубили в бору Козацкие сосны. А дети играли И песни орали С родной стариною По-свойски. Те бледные дети Чернобыльской эры, Что радиоактивной присыпаны пылью. И плыл по Самаре Козак-характерник, Главою склоняясь на кылым. Был берег загажен колючим забором, Народом, темней печенегов. А дети плясали пред светлым Собором, Как юный Давид пред Ковчегом. Тем дивным Собором, Что чудом не взорван, Стойко придя в запустенье.

170


Детей непорочным представился взорам И тихо проплыл в отдаленье. И в шатах зелёных, за облачной сенью Сокрылись места Пресвятые. И канули в вечность преданья. И грустно так стало Мне на сердце старом. Но скорби не ведали Детские души простые. И дети кричали Своё: «До свиданья, Самара!» 1985

171


ПЕСНЯ Сыну Где так славно шумят тополя, Где так нежно светает, Это наша земля, то твоя Материзна святая. Из-за гор, из-за медленных вод, Из-за дальних заоблачных лет Наплывает неслышно восход, Нашей бабы Марии привет. Облаков нежно-розовых волны Проплывут над туманов грядой. Вот наш герб на канве голубой, Украинское солнце – подсолнух. Заревая волна ковыля В заповедной степи поднебесья. Вот она, родовая твоя, «3аповітом» сповитая песня. Вот наш край, вот наш путь, вот наш дом. И заря, словно ангел, слетает Над великим и тихим Днепром. Видишь, сын мой, светает. 1984

172


Мы с тобою не бедные больше, Нас с тобою весна возлюбила. Та, что ставит звенеть колокольцы На глухих безымянных могилах. Мы с тобою не сироты больше. Нас с тобою цветы пожалели. Посмотри, к нам идут пти-солеи Из зимы, из земли, из-под толщи. Как на вербной заутрене ранней Разгорелось зелёное пламя. Ты пришло, наше доброе время, А зима подождёт за горами. Ничего, что она победила, Всё взойдёт, прорастая стихами, Что как будто навеки убила Ледяная година лихая. 1985

173


Н А Д Е Н Ь Р Е С П И РАТ О Р Надень респиратор, cмотри, чтобы плотно. Из песни С. Антоненко, самодеятельного автора, участника аварийных работ в Чернобыле.

Отрезанных зон эсперанто, Язык запрещающих знаков Поэт оживил, и ребёнок заплакал. Надень респиратор. Над нашей безгласною мовой, Распятою мовой славян, Живое заплакало слово И в лад задышали слова: «Надень респиратор» И тихо, пречисто и свято Запел обреченный народ, Запел сквозь свинцом запечатанный рот: «Надень респиратор». Кто дикое поле Костьми засевал, Кто полз барботьером с лопатой. Так шапки снимите – Козак заспівав: «Надень респиратор». Не выдюжил робот и грохнулся в сток Под радиоактивные волны. 174


А этот, что послан на бойню, как скот, Прошел и запомнил И мёртвое небо, и замерший Днепр, И лес-лепрозорий, Как ставил земле захороненной склеп – И падали зори. И то, как в обломках смертельных бежал. И хаты пустые, Несжатое поле и черный пожар, Как после Батыя. И наш одичалый заглохший очаг Под сумрачным солнцем, Пока мы волнуемся о мелочах На реках своих Вавилонских. И суд опоздает, и память солжёт, И скорой не будет расплата. Но геростратёныш не храм подожжёт, А собственный дом Герострата. И некому станет делить пъедестал, И некому плакать на реках. «Надень респиратор» – уже написал Поэт двадцать первого века. « Надень респиратор». 6.06.1987 175


К упання блакитного коня Соломії*

Рідний краю! Серце крає Срібним кольором полинним. Синій коник виграває Над Дніпра нечутним плином. Над Самарським славним гирлом Сонце сходить з-за могили. Тихим світлом обрій квітне. Просто неба кінь блакитний Виграває, синьогривий. Жальну долю долі киньмо, Де Старий ганяє хвилі. Поміж хмар баскими кіньми Рветься синій кінь у вирій. Коник грає, виграває. Козаченька виглядає. А його заколихали Вітровій та сиві хмари. Що то мріє, половіє? Спалах-спів на повний голос. Вже на порі Соломія, Золотого поля колос. VIII. 1988 176

* Соломія Лобода – художник, донька Володимира та Людмили Лободів


ЛЯМЕНТ

Земле моя розорена, Твоя рілля не зорана, Земле моя зруйнована, Твоя врода сплюндрована. Із тобою мовчу я, Моя пристрасть таємна. Свій відчай я чую У мовчанні твоєму. Там, де доля-небога Шкандиба попідтинням, Геть припала дорога Пилом радіоактивним. Чим слов’янська зигзиця Світові завинила? Про Чорнобиль билицю Рознесла на крилах. Та бодай та зигзиця Сім років не кувала. В полі мертва криниця Діточок напувала. 177


Ой, бодай та зозуля Повік не кувала, Що страшніша Батия Насувала навала Чорне ймення полину, Чорне місто Вкраїни, Де колись Бондаренко, Гайдамака, загинув. «У Макарові взяли, У Чорнобилі вбили». Голівоньку козацьку На палю наділи.» «У місті Чорнобилі Роковеє свято». Що тобі пороблено? України страта. Гей, ти, краю веселий, Де відселені села. Стала з хати пустеля, Стала пустка з оселі.

178

З матері – вовкулака, Що дітей загриза. І жахаючить, плакав, Монументами скутий Кобзар.


Ой, покинув Тарас би Облудний той камінь, Українською кров’ю просяк би, Проминув запорошений Канів. Глянув на Україну, Що тиха, мов цвинтар. Дорогую могилу, Вінками отруйними вкриту. Заповідна Вітчизно, Джерела пречисті. Мов святі, урочисті Твої «Мамаї» У золотній блакиті Із Великого Лугу. Хто останню наругу Заподіяв тобі? Вітри пил розвівають, Не розвіять їм тугу. То – Чорнобиля біль. 1986

179


КО Б З А Р Е В І В. Лободі Де Шлях Чумацький громами зоран, Де йдуть понуро кудлаті хмари, Зайсіймо зорі, засвітьмо зорі, Засяймо зорі, старий кобзаре. А що талан той – блакить без краю, А що та вдача – синь неозора. На видноколі стане й заграє, Засвітьмо зорі. А що та доля – стрибок й безвістя, Неначе буря, гудуть литаври. А що та воля – жага та пісня, Так заспіваймо, старий бунтаре. А що та кара, та костомаха – Мить жалюгідна у пащі лева. Крізь сьоме небо, твердь розпанахав, Зоря зіходить кришталева. 1987

180


Людмилі Лободі* И прелесть азарта Все той же великой игры, Зелёной поры золотое начало. И всплеск осокорей, как ветра порыв, И музыки вскрик, что ещё не звучала. Всё золото Спаса, Тяжёлые главы гвоздик. И жаром подсолнух горит на иконе. Томленье зенита. И музыки крик, Той песни, которою к жизни прикован. Оркестры заката. И ранней звезды каганец На ясном, раскрытом ещё без обмана. Но сыплется жито. И есть у дороги конец, Где небо и очи одним застилает туманом. 12.10.1988. Дніпро

*

Людмила Лобода – художник, дружина В. Лободи.

181


В. Лободі «Синій птах» – вітраж у крамниці

Синєє шатро, Ноче, зв’яжи. Наче із Шартру, Ті вітражі. Зоряні очі Квітнуть вночі.­­­ Що нам наврочать Ті павичі? А неба човен Повен до краю. Місячна повінь. Краю, мій, раю. Зоряні шати. Очі вночі. Линуть до Шартру Ті павичі.

182


У К РА Ї Н І

Не скінчалась ніколи руїна, Не скінчалась ніколи наруга. Україно моя, сокорина, Осокоре самотній край Лугу. Не скінчалась ніколи неволя, Першоцвіт твій пожаром пожух. Віковічне твоє Дике Поле, Де комоні ординців іржуть. Хто тебе не терзав, не тиранив, Хто твій хліб не поганив святий! Знов чужинець тебе заарканив, Знов лежиш під насильником ти. І доріженьки пилом припали, Закурила шляхи курява. І зчорніла від вітру на палі Золотава твоя голова. Тільки щем гайдамацький – пісні. І летить, і летить, і летить. Мертвий сніг, мертвий сніг, мертвий сніг Сто століть, сто століть, сто століть. 1988 183


1 0 Ф Е В РА Л Я

Как ныне сбирается вещий Олег, Рождается песнь. Взбирается кручей днепровской на брег Весёлый кудрявый Олесь. Во время холопье немеют волхвы, Завидя – кто пряник, кто плеть, Но мальчик крылатый, идущий на вы, Является в мир, чтобы петь. Промчаться, как не был В пустых небесах, И вдруг на мгновенье Увидеть и сам Победное имя своё Александр Вписав в украинское небо, Поющее ангелов небо. Он прах юбилейный собой опроверг И – мемориальную спесь. Как ныне сбирается вещий Олег, Рождается песнь. 1987

184


9 М А Р ТА

Пусть ярко крылами восплещет Серебряный мартовский свет. Пусть песней весеннею полнится ветр. Боян бо вещий. Пусть звёздные слёзы расплещет Седой вербохлёст-оберег, Пусть древняя песня выходит на брег. Боян бо вещий. Ты, музыка вешняя, хлынь, То реки вскрываются ран, А песню сложить, Как насыпать курган. Пусть петь не страшатся волхвы, Что в небе высоком встаёт, как рассвет. То вечное слово о родине вечной – Певцам безымянным вослед. Боян бо вечный. 1987

185


Под серым усталым дождём, Что долго и горестно шёл Через обездоленный дол Из тех обезлюденных сёл, Где мёртвая стынет река, Где мёртвые вянут поля И – кротко приемлет земля Отравленные облака. От тех осквернённых ракит, От тех опоганенных верб, Гонцом, что и нынче не спит, Разбурканный пан Люцифер. Идёт – за байраком байрак, Тернами, туманами в путь. И медленно зреющий рак Неслышно впивается в грудь. А твердь, словно пепел, седа, Слезами исходит, следя, Как мы с тобой смирно идём Под серым смертельным дождём. 186

XII.1987


Б Е З П О С ВЯ Щ Е Н И Я

Все голоса рассеялись, неслышны, Все небеса прощанье прокричали. И выпала судьба - во тьме быть вспышкой И радостью, нечаянной в печали. Через рубеж, через кордоны века Посланьем, пущенным из пращи, Живою межевою вехой Меж будущим и настоящим. Блуждал один-единственный, как ветер, Гуляющий среди развалин, В обломках бывшего столетья, В которое Олесем звали. Все голуби оплакали судьбину, Все горлицы припали к изголовью. И выбрала судьба поэта сыну Ноябрьский колер – цвет гранита с кровью. 17.XI.1987

187


П ейзаж с вы ш кой Последнее стихотворение о любви

Всезавершающий Amen – Камень. Это вечная осень. Это вечная память. Просека это. Порубка. Вид поселенья тюремный. Взгляд друг на друга Одновременный. Как заморочила темень Очи его голубые. В страшное время Встретились и полюбили. Вечная эта разлука. Постук годины кандальной. Дай на прощанье руку. Дай мне. В путь многодальний, Старый товарищ, Ты отплываешь И облагаешь Жизнь мою данью, Ведь остаётся должен, Кто дожил до покаянья. 2.XI.1987 188


Мы шли по дороге – И нас разделило большое чёрное дерево, Мы так и остались На двух параллелях.

189


Что же останется, как распродам Эту неценную венскую мебель? Всё затопила седая вода, Только круги расплываются в небе. Кончились разом род и семья, Сверстников вымерших век отрыдал. Кто же останется, если и я Тоже предам?! Словно война, наступает зима, Светом прощальным блеснёт Покрова. Кто же останется, если сама Честные наши нарушу слова? Тех, что легли, от судьбы не бежав, В тихом краю золотых осокоров, И от детей отделила межа, Небо разъяла и твердь расколола. Рушится кров мой, и ветер гудит. Как поневоле не стать экстрасенсом? Горькую участь на час упредив, Ветхою малостью греется сердце. 190


Кто-то из рук вырывает дитя, И на Софию идут басурманы. Скопом железные птицы летят, Словно в пророчестве от Иоанна. А впереди время катит валы, Так безнадёжно и тихо светает. Ветхозаветное древо-полынь В наших могильниках произрастает. Тысячелетье идёт, как состав, Мимо проходит последний вагон, Я остаюсь, и нехитрый мой скарб Рядом со мною летит на перрон. 1988

191


П А Н Е Г І Р И К Н А Ч Е С Т Ь П О Е ТА І ВА Н А С О К УЛ Ь С Ь КО Г О *

Не гроно калин полум’яне, Не цвіт на Івана Купала, То доля зоріла, Іване, Зорі, що зійшла та й упала. То поле, що згарище зоране, Де пращури бились з ордою, На герць викликало, Іване. А доля спливла за водою, Не сурми, не сурми сурмили – Се обшук іде серед ночі. І голови сиві тумани схилили, Мов смертники в білих сорочках. І сльози течуть Придніпров’я, Солоні річки низовії. І винні у змові, гаї розмурові Сокирі підставили виї. Мов сніг на козацькі могили, Мов збивані з них прапорці, На землю злиденну злетіли Сумні, як вона, папірці. Постала твердиня злочинна, Година лиха, як навала,

192

* Іван Сокульський (1940–1992) – поет, правозахисник, багаторічний політв’язень, головний редактор самвидавного альманаху «Пороги» (м. Січеслав).


Що мові державній, мордуючи, вчила В Мордовії лісоповалом. Тримала держава, нищівно Карала, картала, лякала. І очі своі Батьківщина За сином своїм проплакала. Від синіх Бескид до Волині Все тужить, марніє і в’яне. В свинцевій уже домовині Гукає на сина, Іване. То віно твоє – Україна. То хміль Кобзаревої чари, То вдача чоло вінчає. То відблиск одвіку пробитих долонь, Їх відсвіт багряний на вроду. То вічної пісні Фаворський вогонь Поета являє народу. 7.XI.1988

193


Життя зітерши, як порох з книг Мов до Учителя християни, Я припадаю до ніг твоїх, Іване. Як сповідатись зривалась гріх, Знести несила. Я припадаю до ніг твоїх, Забувши сина. А час, мов вітер, промчав і стих. Не довелося слізьми омити, отерти їх Своїм волоссям. І тільки в Чистий Четвер, на Страсті Є Лик, що нагадує нам тебе. І на Розп’ятті кров’ять зап’ястя Твої, пробиті у КДБ. 1988

194


ВЕРБНА Ой, пане Іване, гудуть явори На Квітню Неділю «Осанна». Не цвіт процвітає, цвітуть прапори Від Дону до Сяну. Горять в небі верхи, І серце горить, Мов крига скресає. І сонце збігає потоком з гори, Те сяйво весняне. Рясній, наша віро, Мов тисячі верб, На тому предхресно-предсмертному святі. І стеляться шати, мов білий ковер, І входить Господь наш на білім осляті. Той лик вогневидий мене опалив Останнім промінням – повітрям. Мов пломінь небесний, горять прапори В мій час «Заповіта». То Русь-Україна, що значить пресвітла земля, Як свідчить коріння у темній непам’яті слів, То край предковіцький, неначе свяченим гіллям, Коханням останнім мене осінив. І небо на спаді – то є очі твої, Джерела блакиті. Ой, пане Іване, як дихають важко гаї, Лихою годиною биті. 1989

195


ЧЕРНОБЫЛЬ – ПОС Т

Дожди остались в детстве. Зелёные – весной, под осень – золотые. Одни радиоактивные осадки Наследникам на долю выпадают. Після 1986

196


Опять не попав под ранжир, Тянуть невпопад ту же песню, Слишком мёртвые, чтобы жить, И чуть живые, чтоб не воскресли.

197


Э П ОХ А

Я слышу маршей орудийный грохот. Я вижу – жерлами наставлена на нас Зловещего затмения эпоха: «Артиллеристы! Сталин дал приказ!» Артиллеристы стреляют прямо в нас. И сотни тысяч лагерей, И слёзы наших матерей. Так, в нашу родину – огонь, огонь! 1987

198


Ребёнок «вот реактор» говорит, Рисует и рифмует, с ним играет. И первые стихи о нём слагает, Свой мир послечернобыльский творит. Ведь он у нас посланец дня иного, Ведёт иной отсчёт календаря. Так беспощадно в память входит слово, Как в нашем детстве тёмном – «лагеря». Июнь, 1988

199


Шурику Мы мёртвую воду выпили, Отравлены, как поля, Зияет над трупом Припяти Зловещий оскал Кремля. Никак упырю не упиться. Непотопляем в распрях. Как спится тебе, убийца, На даче там, в Конче-Заспе? Распятая Украина С трёх концов подожжённый крест. Заложено имя сына В проклятье твоих АЭС. Под радиоактивным паром Больная земля лежит, Данайским Энергодаром Развеяны миражи.

200


И, предаваясь отваге, Выкричаться успеть, Заперта в саркофаге, Бессмертная бьётся смерть. Чей оклик сильней угрозы? То дед мой меня позвал. Текут кровавые слёзы Парсуною Кобзаря. Заплачет Мать на иконе, Великий разграблен склеп. Распухший синий покойник, – Всплывает усопший Днепр. И горький несёт ответ. Дежурное: «Как дела?» Родины больше нет. Родина умерла. 1988

201


С ТА Н С Ы – I I

День, словно крепость ненужная, сдан, Рухнул закат, словно сорвано знамя, Поздно ты вышла, малютка-звезда, Тысячелетье легло между нами. Время по нам прокатило, как танк, В зареве марев идёт двадцать первый. Кто ты, младенец чернобыльской эры: Божье творенье, исчадье ль, мутант? Спишь, как под снегом притихшая озимь, Кудри во сне разметав, Мальчик-звезда, мой последышек поздний, Под колыбельную хеви-металл. Знаю, прости, одному воевать, Я уже скована вечной зимою. Всё тяжелее стопы отрывать, Тянет к земле притяженье земное.

202


Что же тревожиться, дожил – не дожил, Что торговаться, успел – не успел. Ведь отзывалась серебряной дрожью Синь семиструнная, музыка сфер. Сердце споткнётся, не в силах дышать. В Бога начал возвращается слово. Тело погаснет, но вспыхнет душа, Древняя аура белой сверхновой. Январь, 1988

203


Г ОД Д РА КО Н А Новогодние стансы Пропасть обрыва. Разверзшийся ров. Рухнул закат, словно сорвано знамя. Мы – кто на тризну попал из пиров, Тысячелетье кончается нами. Было нам с вечера не до того. Рано легли мы и поздно проснулись, А на щеке загорелось тавро, К вечности мы невзначай прикоснулись. Так, не опомнясь, в неведомость завтр, Глас обречённых всегда «Аллилуйя». Ввысь, как по трапу идёт астронавт, На смерть, ликуя. В бездну небесную канет герой. Кто во свинцовом завинчен, во гробе. Кролик подопытный, в смерти изгой, Чёрною раной дымится Чернобыль.

204


Так призадумайся, шалый народ, Чем ты взойдёшь, вопреки суесловью, Так, как усыпан синеющий свод Серой чумацкой суровою солью. Это кончину празднует век, В звёздных морях перейдя Рубикон. Сам превращая себя в фейерверк, Как камикадзе, пылает Дракон. Что за миры среди хвои горят? Гала-парад, представление света! То повторяется древний обряд, Древнее мужество праздновать это. Чью там звезду за ночь ветер задул? Но не нарушим порядок земной. Ёлку поставим, повесим звезду, Ёлке положено быть со звездой. 1988

205


П А М ’ Я Т І Л А Д і М О Г И Л Я Н С Ь КО Ї , П О Е Т Е С И , Щ О З А Г И Н УЛ А 1 9 3 7 року Ти ч у є ш , Р о з п ’ я т и й ? Л.М.

Де врода дівоцька, Мов хмарка мінлива, краса? Повиїла оцтом Ті очі пекуча роса. В кривавім намисті, І терном повито вінок. Так намісники римські На хресті не карали жінок. Прирівняна катом До Бога за вільні рядки, Ти рвешся, розп’ята, І чорнії в’ються круки. Пречистая наша, Не з янгольським крином в руці – Із смертною чашею В сльозах роменців. Твоїх, не тобою народжених, Мати, прости За те, що і нині Не встигли б тебе врятувати, За те, що і нині Конати б тобі на хресті. Ти чуєш, розп’ята? 206

1989


Вот слово вспыхнуло, как зарница, Во мраке ночи. Жильцы пожизненных одиночек, Обьединимся! Кто мы такие, рабы, рабыни На горьких реках, на Вавилонских? И на надгробие Украины Обьявлен конкурс. Обьединимся! На стольном граде все верхи сбиты, И все знаменья зовут додому. Но кто-то кличет: – Пора испити Шеломом Дону. Обьединимся! Там, в резиденции, в Конче-Заспе Паук несытый ещё гнездится. Но призывает «стояти насмерть» Дмитро Иванович Яворницкий. Обьединимся! И кто бы ни был ты, хмуролицый, Тебе отвечу – спасибо, брат, Что слово грянуло, как набат. Обьединимся! 1989 207


Такий безмежний сум, немов сувій Сурового простого полотна Насунуто, натягнено наметом На землю мертву і на небо мертве. Хто там вночі блукає попідтинням, Один додому ідучи? Хто той один, загублений самітник З ціпком старців, з ціпком сліпців? Вже час летить, що вимете з лахміттям Завиті в долю папірці. Хто ти один, Тарасе чи Нечує, Чи третій, той, що без ім’я спочив? Земля мовчить, і мова вже не чує. І сам в ночі. Такий безмежний сум. Сузір’я ран. Мов спис стримить у кожній пісні. Невже і справді несумісні Талант й талан? Скарби скорбот. Від них немає втечі. Із вічністю одвіку віч-на-віч. Такий безмежний сум і порожнеча. Душа і ніч. 208

14.01.1989


РІЗДВО

Сумне Різдво Твоє На порозі зими. Там, де крига стає, Кривд початок земних. Бідна та материзна, Білі сніги зими. Перші пелени – ризи, Мук початок земних, Що завершить їх всує Шляху хресний кінець. Ти лежиш одесную, Одвернувся Отець. Рождество Твоє, Сине, На вечірній зорі. Звід небес злато-синій. Три со дари царі. Мов на списах вояк, Так кричить немовля. Звиродніла земля – Сумна доля Твоя. Рокове Твоє свято На порозі біди. Тільки знать, що розп’ято, І не видно Звізди. Січень 1990

209


С Т РАС Т І

Другий вірш памяті В.С.* Коли замовкне нужденна плоть, I душа сама рече, Коли покине Отець-Господь, I останній учень втече, I тільки вітер один бринить-бринить Над тобою, уже німим, I вічність дляється, мить I сонце стало, мов німб, Коли дотягнуться Страсті Від Нього аж до тебе І кров’ю спливуть зап’ястя, Пробиті у КДБ, Тоді почнеться розрада Ласих на смерть гробаків. Обідає судня рада, Юрбі летять кістки.

210

* В. С. – Василь Стус (1938–1988) – видатний поет, літературознавець, громадський діяч, в’язень сумління у совєтських концтаборах.


І вимолені на небі За муки твої дари, Мов ризи, меташа жребій, Висуджують гендлярі. I сором дивитись у вічі Ошуканії собі. I ворон – не півень кличе На тім ганебнім стовпі. Не терній у чоло вп’явся – Висмоктали п’явки. За кого ж ти розіп’явся, Такий же, як Той, палкий ? Квітень 1990

211


З ВАС И Л я С Т УС а

Дай нам, Боже, Дай нам, Боже, днесь. Дай нам, Боже, днесь. Не надо завтра Догорает украинская карта. Догорает край наш украинский весь. И моя дорога догорает, Берестою корчится душа. Разве и Господь нас обминает? Так гуляй, душа, без кунтуша. 1990

212


Оксані Мешко* Піє сопілка, і серце щемить. Гельсінкська Спілка, мов юності мить. Мертві поети озвались з небес, Розчерк багнета, як скрик – УГС. Що із сполученням тим відійшло, В серці зосталось гостре, як скло. Світять папери на темній зорі До тої ери, де ми вже старі. Срібні тополі на чорному тлі. А першоколір взимку зотлів. Де тії ткалі, що брали постави, Та й не доткали і на прю стали? Де тії прялі, що долю плели, Та й не допряли і долі лягли. Жон-мироносиць участь і хрест. Час відголосить над УГС. Гельсінкська Спілка. Обірвана мить. В небі сопілка піє, сурмить. 2.04. 1990

* Оксана Мешко (1905–1991) – правозахисниця, визначна діячка українського національно-визвольного руху 6080-х років; разом з М. Руденком співзасновниця Групи сприяння виконанню гельсінкських угод в Україні (згодом – УГС).

213


Пейзаж вечірній з дитиною загубленою. Осель пустеля. Людськії хащі. Світло меркне. 20-21. 06. 1990

214


Б О Г ОМ АТ І Р С А М А Р С Ь К А Я р и н і Ку з ь м и н і й Лик Святий потемнів від пожежі. Напис на іконі Мов головня, обвуглена й чорна, В золотавім і синім безмежжі, Запорозька сумна Чудотворна. «Лик Святий потемнів від пожежі». Лик Її потемнів від пожежі, Слід легкий загубився в руїнах, Де Козацький собор, як раїна, Занехаяне небо мережить. Запорозька сумна Чудотворна Почорніла від сліз, мов земля. І важкі Її руки порожні – Загубила своє Немовля. І нічого в світі не видно Їй. Самота стоїть, самота. І меч душу прошиє Тобі Самій Від колющого Древа Хреста. 1.07.1990

215


ДО ФОТО С. В.

Завмер той зір, що вогонь викресав, Стиснуто вуста і зведено брови. Правда ще спить і мовчать небеса, Лише схід сонця, мов стяг малиновий. 1991

216


Як натовп звіріє під крик «Розіпни». – Ти пані Марія, – кричали вони. – Я зовсім не пані, службовець, раба. – Ти пані Марія, – гукає юрба. – Довести несила, Марія не я, то мати носила Святеє ім’я. Та вищеривсь натовп Пальоних лакиз. Хмільний провокатор ножа вже заніс. І той, ще не вбитий, І той, що уже у землі, Запізнії діти стають наді мною в імлі. І морок по віях Тече, мов сльоза. – Ти пані Марія, – Чийсь голос не звідси сказав. 12.07.1992

217


Пам’яті Ярослава Лесіва* Буть словом. Пролунати й відлетіть. Навіщо було втілюватися в тіло? А він і каже, каже: «Хлопці, молотіть!» Ми й молотили. Перебувати музикою сфер, Співати з насолоди і наснаги. А той, хто став людиною, Той вмер. Вмер смертю наглою – Від болю і від спраги. Між янголів, серед Небесних Сил Так радісно Святий престол тримати. А тут один у матері був син, І ще одна невтішна стала мати. Там весело із арфою в руках, А тут зостався жах середньовічний, А тут – катівня наздогнала ніччю, І матері почулось, що гукав. Їх «Stabat Mater», наше «Не ридай». Нащо з тобою роз’єднали, брате? Тепер гукають: «Єдності подай!» Та хто ж подасть, коли не вміють брати? 218

* Ярослав Лесів (1945–1991) – священик УГКЦ, поет, політвязень, трагічно загинув.


Бандерівець, католик, уніат. Ми одновірці, бо в одному грішні. Поезію на герць візьми, як автомат, А ортодокси хай партачать вірші. В Писанні сказано: «З’явився і прорік». Тепер в раю Марко сердешний грає. І місячний по ньому плаче лик, Де Каїн Авеля опівночі вбиває. У місяця багато тих історій. Людиною поету буть не можна. І тільки додається ран Христових На черговім Розп’ятті придорожнім. 17.02.1992

219


ОЛ Е Н А В І Т Е Р Славі Стецько В Їзраїльському «Саді праведників» лише біля одного імені за радянських часів було вказано: Олена Вітер, Україна, (а не СРСР). Ча с оп ис «З а ві л ь н у Ук р а ї н у ». Лис топа д 1 9 9 2

З імен, розвіяних по світу, Між праведних одна – єдина, Ти значишся, Олено Вітер: «Олена Вітер, Україна». Серед безрідних Сил небесних Назвала, де твоя родина І звідки вітер, що заніс він: «Олена Вітер, Україна». Себе, як пісню проспівала, Немов Пречиста тая Мати, Що теж чужих урятувала, Свого не в змозі врятувати. За всіх причислена до Лику, Святишся ти, одна-єдина, Віднині, прісно і довіку: «Олена Вітер, Україна». 1992

220


Гарно, як у віночку, Як восени осоння. Очі твої, мій хлопче, Зорями замість сонця. Вид поставний і юний. Я ж бо тобі, як мати. Очі, мов на парсунах, Малюва – милувати. Дивишся, мов гетьмани, Через прірву століття. Очі твої – дві рани В чорному оксамиті. А ім’я богоданне, Аби й ніч не розкрила. Очі твої – тумани, Орле мій сизокрилий. А Господь наш вседобрий, Милість кожному шле Він. Пізно стали на обрій Твої очі вишневі. Серце від жалю п’яне. Вірно б тебе любила. Очі твої, мій пане, Вишня, що захмеліла. 1992

221


П Р Е О Б РА Ж Е Н С Ь К И Й С О Б О Р п. Богдану Вовку* Як клялися у Херсонесі, Я не зраджу твоїх камінь. Нема ніяких конфесій. Є тільки воля. Амінь! Є тільки воля одна свята. Той вітер, що рве на сходах. Розкрито райські твої врата, Остання моя свободо. У твоє ім’я світозоре На прю востаннє я стану, Преображення соборе, Моя святине остання. Що слава і поговори? Тобі одному я винна, Преображення соборе, Моя останняя віро. А як відлучить душпастир І душу витопче стадо, Прийду до тебе припасти, Моя остання розрадо. Де спокій вічний тече, тече Крізь синіх вікон зіниці, *

222

ну»

Богдан Вовк – редактор газети «За вільну Украї-


Де споконвічно стримить мечем У небі промінь дзвіниці. І понад верхів світання У голубені глибин Чийсь голуб білий витає, Твій ярий шпиль возлюбив. На тихих дніпровських горах Ти висиш, немов багаття. Крізь сутінь співа на хорах Твоя душа, Богоматір. Беззахисна Обороне, Твоя голівонька сива. Як на Тобі посіло Чорне те гайвороння. А Ти гориш, незбагненна, І вся – незрушиме світло. Уже воздвигнув рамена Твій хрест весняно розквітлий. І, мертвим очі отверзнув, Немов зачинену браму, Ключар розводить небесний Твого останнього храму. Остання матір – Вкраїна. Остання земля – Покрова. Соборе, твоя цеглина Остання у підмуровок. 1992

223


Вись незбагненна та блискавиця, Душа страшиться не оступитись На сходах горніх. Світів огроми. Господь наш сходить В небеснім громі. 1992

224


С П АС

До Спаса яблука не їж. Забулася і надкусила. І кров’ю рясно заросило, Мов напоролася на ніж. До Спаса яблука не їж. І не куштуй до свята груш. На золотаву плоть не ласся. Тієї пам’яті не руш, Що забуттям вже запеклася. І не куштуй до свята груш. Аби себе не нагадало Невимолене немовля, Що не взяла його земля, А просто небо не віддало. До Спаса яблука не їж. 1993

225


ВОЗНЕСІННЯ

Знамення Вознесіння Між марев і заграв, А мати голосила, що оболок забрав. Хоч бігла, не добігла На горі Єлеонській, Здогнала хмара біла І заступила сонце. Вкривала, не укрила У вурвищі небеснім. А янголи на крилах Узяли та й вознесли. Стоїть собі у славі Улюблене дитя На синім п’єдесталі Уже без вороття. Прощання із зорею, Бузковий вітровій. Пішла душа за нею

226


На день сороковий. На проводи у вирій, Небачений, незнаний, Помчали хмари, хвилі У небі – океані. Мов лебеді ті гуси, Що сірі й волохаті. На образ задивлюся Сама в порожній хаті. Ой налетіли гуси, Ті хмари синьо-сині Івасику, Ісусе, навіки Божий Сине. 1993

227


Ченцям свячений крам, Їм пити-їсти треба. А нам дарує храм Нерукотворне небо. Ченцям за гроші треба, Їм треба торг і виторг, А нам таїнства неба, Що хмарами сокрито. Святитель Мір Лікійських. А далі – рів олжі. Один Василь Липківський*, Не зрадивши, лежить. Вечірняя офіра Між безлічі афер, Корона у сапфірах Із музикою сфер. Блаженнії владики, Всечеснії отці, Фальшиві ваші лики, Підроблені вінці.

228

* Василь Липківський (1864–1938) – видатний діяч української церкви, митрополит УАПЦ, знищений більшовицьким режимом.


Служіть за каптури, Стягайте хабарі, А в небі світять зорі, Мов янголів хори. Ховайте гроші в скриню, А до Святого – зась. За продану святиню Той мірою воздасть. 1994

229


М А КО В Е Я

Ні меду, ні маку, ні храму На свято Твоє, Маковея. Лиш вихор, що зламує браму І клобук зрива з архірея. Немає ні шани, ні сану. Вся святість сама в забороні. Нічого від Сяну до Сяну, Лиш чорне шумить гайвороння. Порожньо, і в небі не мріє. І прахом припала дорога. Лиш серце сказати не сміє: «Ні церкви, ні віри...» Бо є Він, Його милосердя, І милість Його, і кохання У світлих без світла оселях, Де ні сліз, і ані воздихання. 1994

230


ОЛ Е С Ю У Н С О – д о Ш Т У Р М У.

Я присягаю тобі, Моя остання незрадо, Та, що дарує двобій В останній час зорепаду. Єдина й невгасима Жага змагання і герця, Як поривання до сина Останнім подихом серця. Коли здогнала задуха І мряка виїла тіло, Хай стане явлення Духа, Вогненне – очі та крила. Коли завершена Треба, Останню волю направ мя. Вогонь палаючий з неба Пошли, як пляшку напалма. Коли вже вої поснули І запустіла Голгофа, І Син сидить одесную Біля Отця-Саваофа, І янгол пробує сурму Під ярий рик канонади, І креше гасло «ДО ШТУРМУ» Запал небесної влади. 21.11.1994

231


КИЇВ

Зламали жезла і розбита митра. І відступились воїнства Христові. Точиться дощ, мов падає молитва, Не долетів Того, Хто на престолі. І знову рід на рід і брат на брата Під гаслами братерства і любові. Гнівливий візантійський Пантократор У куполі суворо супить брови. Відкинув плуг слов’янський Бог – оратай, Горлає галич, і кружляють круки. Заступниця беззахисна – Оранта – Над мертвими здійма безсилі руки. Премудрість, матір мучениць, Софія. Тремтить свіча дзвіниці серед ночі. І храм завмер, як перед зором Вія, І церкву прокляту посіли поторочі. Той срам, той смрад, той сморід їх московій І руки довгоруких загребущі. І храми їх поставлені на крові, І гради їх занурені у пущі. А він стоїть, наш славний город стольний, На верхах золотавих, мов лещадках, На лагідному, ясному осонні І німбом оголований хрещатим. 232


Летить над ним всесвітня веремія, Знамення зорь, їх спалахи і смерки. І плачеться пророк Ієремія Начальнику всього життя і смерті. І тіла хліб, і кров Його Завіта, Святі Дари злизали сіроманці. І місяць зблід, мов лик митрополита, Розстріляного на Луб’янці. Зламали жезл, а він розвився крином, Зірвали ризи, а взяли ганчірки, І благодать витає в височіння. Єдиний край, що зветься Україна, Все осяває сяйвом невечірнім. 1995

233


БЛАГОВІЩЕННЯ

Провесінь. Пролісків синь – Вись благовісна. І ненароджений Син В небі уже із’явився. Глас Воскресіння далекий, Повниться чудом земля. Олесю, Олелю! Лелеки Предвічне несуть Немовля. 1996

234


П Р ОЛ І Т ТЯ

Час сліз пролитих, Коли забуті доми і доли. Летить дорога у скелях скляних. Розкрили хмари лик вогневидий, Обличчя Бога. І вітер горній Ганяє хвилі очей бездонних.

235


І гарно, і ловко, І тепло, як в усі. Мов божі коровки, Зійшлися бабусі. На світ Великодній, На яснеє сонце. І мати Господня Відкрила віконце. 1997

236


Сергію Алієву -Ковиці* Українська ікона. Святі образи Придніпров’я. І однаково мила зблизу і здаля. І пропечена сонцем, й просякнута кров’ю, І сльозами до сяйва відмита земля. Де той автор? Пропав у безвісті. Не шукайте, гортаючи знов. Тільки крапкою крапнула кров, Наче квіт на зеленому листі. Як в степу пішаниця поліг, Як вояк безіменний лежить. Засинає, як падає сніг, Прокидається з квітненням жит. На полях безіменних рядків Ярим спалахом райського крину Хай святиться твоє, Україно, Нині, прісно й вовіки віків. 1997

* Сергій Алієв-Ковика – український художник, разом з Л. Яценко член редколегії часопису «Пороги» (м. Січеслав).

237


Звиток неба уже згорнувсь. І благання мої даремні На вечері твоїй таємній В ресторації «Київська Русь». Я вже більше не роздратую, Хоч владика й дозволить аще, Бо нічого вже не врятує, А стріла навпростець летяща. Бо впізнати уже не можна, Де у цьому всечеснім клірі Зачаївся один безбожник, У підрясник вдягнений кілер. Плине час, як спливає вітер, Звиток долі уже згорнувсь. Ще один убитий Святитель В номінації «Київська Русь». І уже не чекати чуда У високих Твоїх гостях, Бо вже перст вказівний Іуда До обличчя Твого простяг. І по чарах дання розлито. Вздовж бенкетного столу станьмо. Заспіваймо «Многая літа» На вечері Твоїй останній. 238

1999


Цілую руки Твої І губи кладу на них. Крізь вир часів крижаних Теплі й живі вони. Цілую ризи Твої Крізь золото гаптування, Крізь пелен гніт гробовий Я чую Твоє дихання. Цілую рани Твої – І губи терпнуть від крові. Солоний присмак любові… Не вимовивши «Равві», Цілую руки Твої. 1999

239


Прадавнє продане. Скупили гендлярі. Сучасник той, римований із «кицька», Лишилася лиш назва «предковіцька», Улюблена, та вже нема землі. Війна не йшлася, не точився бій. Ніхто не тяг з загашника набої. Дідівський дім стоїть, як віл на бойні, А хтось кишені лиш собі набив. Не падав жереб, не ділили ризи, А просто – взялися та й розтащили. Немає вже твоєї материзни, Немає вже у тебе Батьківщини. Пішла вона, голодна, боса й гнана. Нікого і нічим не докорила. Лишилася єдина незаймана – Це правда та, що вмерла Україна. 9 травня 1999

240


ПОС ЛАННЯ

Ні попереду, ані вороття Ця доля не відступить ні на йоту. Здавалось – мить, а сталося життя, Де кожному призначено Голготу. Така незламно незворушна міць. Що ж метушиться малеча Летатлін, Коли нікому не змінити місць, Відведених у цім амфітеатрі? І кожному влачити власний хрест. У всесвіт небо замкнене тюремно, І віртуальна твердь глухих небес, Неначе й справді Він помер даремно, Неначе Він і справді не воскрес. Та на могилах сходить, як трава, Прообраз слів, пророцтво і прикраса. І на стовпі ганебному співа Знак воскресіння – півень Арбаксаса. Дано нам вірою блаженне незнання. Блакитний світ, мов очі Патріарха. І сонце грає на зорі, як арфа. Видзвонює Пасхальне послання. Послання Великоднє – Воскресіння Господнє. 1999

241


УС П І Н Н Я

Це небо тріумфально синє, Як спів акафісний Успіння, Мов янголів небесний сонм Благовістить: «Не смерть, а сон». А ця сумирна і покорна, Рілля ця невблаганно чорна, Ця незворушно тверда твердь Все стверджує: «Не сон, а смерть».

242


П О К Р О ВА

Світлом останнім, ясним Світять твої ясени. Чесним Покровом своїм Змилуйся і осіни.

243


ВОЗНЕСІННЯ

Це май. Зелений рай, Рясний і соковитий, Не сад, не гай, Весь цвинтарною тугою сповитий, Що зветься Край.

244


Убили Гетьмана Вадима. Як грудки, падали слова. І кафедральний Володимир Його негласно відспівав.

245


В електричці

Тихий вітер розвіявсь до ночі. Тихі трави лягли горілиць. Так вбирай же, вбирай же ув очі Анілінові барви зірниць. Тихий вітер поліг проти ночі. Час зорю надвечірню заграв. І, як вперше, впадає ув очі Пишноколірний спалах заграв. Вечоріє, чорніє, марніє. Забиратися час і пора. І востаннє на обрії мріє Світозоре знамення Дніпра. Все темніше, сумніше, смутніше. Ся глибоко таїна сокрита. І сама залишається тиша, Золотавим туманом сповита. липень 1998

246


Б О Г ОМ АТ І Р - П РА В О Р У Ч И Ц Я

Праворучиця-Божая Мати, Що Тебе не впізнали знавці. Тільки Ти маєш право тримати Бога – Сина на правій руці. Богоматір або Бозка Матка, Жалібниця за «правих і лівих», А праворуч сидить Немовлятко, Осіняючи іменослівно. І куди б не звелася дорога, Чий не був би той успіх чи гріх, Одесную припавши до Бога, Ти, голубонько, молиш за всіх. 1999

247


П О Е ТА М У К РА Ї Н И

Нема ні поступок, ні пільг. На все життя - у таборах. Місце народження - тюрма, І місце смерті є ГУЛАГ. Чи то пророк спровокував, Чи то зозуля накувала, Що серце пісня надірвала Про Володимирський Централ. Далеко жереб закотився, Мов вогник, блимнув та і згас. Тоді перекривали кисень, А нині відрізають газ. Позаду вже червоний жовтень, А сліз сторіки все течуть. І так любенько розіпнуть Під прапором цим синьо-жовтим. За сіллю в Крим ходив чумак, Година там його побила. А доля – цвинтар та корчма. Чума з лопатою ходила. 248


Як важко твій тягар тримати, Така задушена й задушна. О, Україно Богомати – «Загублені дитячі душі» Мов ніч, зима. Холоне й смеркло. Доба, що відрізає газ. Воістину правий Тарас: «У тім раю я бачив пекло». Нема ні поступок, ні пільг. Є тільки вирок епікризи. І кайданами вп’ялись ризи Тобі, «Мадонно Диких Піль». Зима 1999-2000

249


С П ОМ И Н П Р О Ч УД О В ХО Н Я Х

Спомин про Чудо в Хонях. Небо – білило й синь. Гарно, як на іконах. Зграйно, мов спів на гласи. Вітер промчав і стих. Плавко як пада лист, Сходить Архістратиг Крізь кришталеву вись. Образ Його явлений Висвітливсь, освятивсь. Мантії слід червлений, Скеля, потік та спис. 18. 09.1999

250


Це свято ефемерне, химерне. Солдатик гіпсовий лишився край дороги, безногий. Застиглих сліз фарбовані патьоки, допоки Навколо ще червоне біснування. А далі – ані чорних, ані білих, А далі – ані правих, ані лівих, Безлунке павуків у плетиві снування Та прірва забуття, та пустка – абсолют. 9. 05. 1999

251


С. Алієву -Ковиці Скажи спасибі. Перезимували. Птахи небесні піють»жив-жив-жи», А люди Божі з прізвиськом «бомжі» Покинули підвали та вокзали. Скажи спасибі. Перезимували. Такі часи, непевні та важкі. А все, що знали, все позабували. А все, що мали, теє поздавали – Книжки спочатку, а тоді пляшки. Такі часи, непевні та важкі. А той, хто не дожив, у вирії витає, Там янголи на всіх складають каталог. Алкаш iз підворіття, на ім’я Віталій, Що правди алкає, питає, де є Бог. Прости мені, Боже. Прости мені, бомже. І в далях дзеркальних кружляє дорога – Від Бога до бомжа, від бомжа до Бога. 2000

252


13 ЛИПНЯ*

Поезія легенька, мов зітхання. Впізнавши, що мені дійти несила, Від цвинтарю Чаплинського маслина Прийшла й принесла віттями вітання. Із Галілеї, з Риму або Криму, Блукаючи, забрела в райські кущі Й наснилася, срібляста та пахуща, І в головах простерла сиві крила. Я їй переказала, що жива, Що, як завжди, люблю і обіймаю, Й подякувала світлому розмаю, Тому, хто нам дарує дерева. 2000

* 13 липня – день народження Івана Сокульського, похован на Чаплинському цвинтарі.

253


Різдво у західному світі, Все в конфеті та пітті-мітті. А в нас нічого ще не склалось, До нас не ходить Санта-Клаус. Одним-однісінька сама, Як та Шевченківська «сова», Тягнусь повз чорного вікна Одна. Те не збулося, це не сталось. Шукати – зась, чекать – даремно. А десь виходить Санта-Клаус, Розносить милостиньку таємну 1999-2000

254


БА ЗА Р

Нічний базарчик, п’яний, мов шинок, Де закладуть останнії манатки, Обходжую усі сумнівні ятки, Шукаю їжу, щоб поїв синок. Збіговисько, паризький «двір чудес». Та тут не всі повії та бандити. І всі ми, як одне, чіїсь є діти, І Бог один жаліє нас з небес. І місяць нам один, і ніч одна, І світ осінній літеплом зогрів. І всім нам чашу випити до дна, Одну на всіх, як первородний гріх. P.S. Ті зоряні очі посмертних полич, Та вдача ясна й незбагненна. І Твій є День, й Твоя є Ніч, І хрест Твій розквітлий воздвигнув рамена. Жовтень 2000

255


КОЛ Я Д К А Л. Г.* Відтяли голову по плечі, Бо жах дивитись в очі їй. Дві тисячі який Свят-Вечір Над Україною сумний. Побила тіло вража сила, А душу ворон ізтерзав, Щоб не впізнала мати сина, А син щоб матері не взнав. Як не молити, як не умовлять, Підписано наказ і винесено вирок. Вривається вояк і плаче Немовля, І благоденствує який дві тищі Ірод? Той хрест, той перст, той жереб матерів, Що уготовлює могильний владар Яма, Сказать, чиюсь-то долю повторив: «Я правду маю знать. Я мама.»

256

* Леся Гонгадзе – мати Георгія Гонгадзе, журналіста, жертви кривавих інтриг влади.


Тисячоліття сліз. То гунни, то хазари, То ляхи, то Москва. Глуха і глупа ніч. І списує Тарас колядочку на нарах І на полях малює кручений панич. Заходить знов Різдво. Знов кличе вбивць маньяк. І голову кому стинають яничари? Та мріє крізь туман зорі Святий маяк, І на шляху »Три царіє со дари». січень 2001

257


ГА Ї В К А

За що іще хвалити Бога, Як не за зілля це пір’ясте, Що шлях на Божую дорогу Так рясно застеляє рястом. За що іще хвалити Бога, Як не за кучеряве листя, Що від лукавого і злого Обороня земне обійстя. За цей весни веселий звичай, За те, що світ замаяв маєм, За той, зелений споконвічний Садок, що називають Раєм. 2001

258


Міленіум. Палають феєрверки. Вогненні стовбури та золотаві верхи У небесах. Та не розвіює химерна ця краса Зимові сутінки та смерки. Йде морок, наче моровій, І темрява – неначе Вій Стулив повіки. І темні води Дніпрові Одвіку і навіки. 2001

259


ЕЛІЗІУМ

Елізіум. Рай взимку. Візії та тіні. Переплетіння Райських кущів на шклі. О Богомати ніжності, Твої засніжені куртини, Білилом писані картини В імлі. Зимовий Рай. Небесний цвинтар, Де праведні почиють в Бозі І, мов Розп’яття при дорозі, Розп’ятий знов заради них Христос крижований між брил крижаних. І крину снігова лілея Бринить в руці у Гавриїла. І янгол мармуровокрилий На небокраї, край алеї. 2001

260


Е П І ТАФ І Я Ш І С ТД Е С Я Т И М

О шістдесятих марево років… На марші марш. Мойсей би вийшов вже з пустел і, А ми не зрушились із жебраків – І досі в нас спустошені оселі. Води з тих пір моря вже натекли, І хвиля вже накрила б фараона. А ми з неволі так і не втекли, Рабами залишилися до скону. Герої вже загинули в борні, А ми зостались голі та німі. Зістарілись в ярмі Й померли у багні. Амінь! Червень 2001

261


З вікна – ні деревця нема. Життя останнього притулок – Чи то казарма, чи тюрма. Порожня к… та від пігулок. Трамвайні колії. Базарне торговище. І вихід звідси лиш один – на кладовище. Червень 2000

262


Не зустрічали хлібом-сіллю, Ані вінчання, ані весілля. Кохання, мов таємний злочин, Лиш очі в очі. А те, що виплакала в Бога, Те зберегти – не зберегла. І пилом зайнялась дорога. Нікому не допомогла Й не врятувала я нікого, Як не старалась, не змогла. І так жила, – як не жила… А все-таки, хвалити Бога, І в мене є свій милий спогад. Дніпро, той острів, сад та дім, І на подвір’ї ріс барвінок. Пресвітлим іменем твоїм І я втішалась, Україно. 2001


Прапрадід Авілов з сім’єю


Олександр Яценко

Тіні прадідів забуті В колисковім сні, Всі пісні перезабуті Забринять в мені. М. Хвильовий

Хто ми? Звідкіль, куди йдемо? Родинна пам’ять сягає за півтораста літ. Поспліталося чимало катеринославських, полтавських, черкаських стежок, поки стрілися пращури кріпацького, козацького, чиновного чи хутірського роду. Аж врешті сталося. У старовинному Жаботині Золотоніського повіту на цукрових ланах графа Бобринського здавна бідкалася родина Яценків, з покріпачених ще Катериною бідолаг. Років до ста тому була невеличка сімеєчка Корнила та Хвердори, та діти підростали – синів – двоє, дочок семеро. У 1918 році вмер батько... Відчули тридюймовки громадянської... Молодик Іван Яценко простився з рідними.

267


Cім’я Ритових у своєму будинку, (тепер пр. Гагаріна № 10)

Лідія Олександрівна Ритова, мати Л. Яценко


Лідія Олександрівна та Іван Іванович Ритови

270


З довідкою вчительської семінарії подався до науки, до Катеринослава, де саме впору при університеті відкрився Інститут народної освіти. Прибилася сюди і Марія, бач- Іванова донька й онука з козацького кореня Станіславських-Ритових, що з Гільм’язова на Ворсклі. З часом побралися студент – «гірняк» і вчителька. Та незабаром шахтарський шлях перекрив інженерові туберкульоз. Старі Ритови купили в Дніпропетровську, на окрайній вулиці частину дому з садом. Дід завів відбірні саджанці, бузок, жасмин, мигдаль. Сюди прибилося подружжя. А ще з’явився біленький хлопчик. Кілька років минуло. Та якось, майже під січень 41-го року, в цій оселі розцвіла нова, вже майже не очікувана квіточка. Охрестили її родинним ім’ям Лідія. Чи варто згадувати гіркі часи цього «дитячого сходу» – чорні вікна, білий іній, каша з горілого зерна, кисіль-крохмаль з таблеткою сахарину? Снігові замети взимку 41-42. Десь чи то під Можайськом, чи біля Волоколамська йшли під кулі батьки. А провулками Дніпропетровська невтомно дибав з лікарською ва-

271


272

лізкою старий Кучеренко – чарівний рятівник «безбатченків», кому, може, призначено – бути. Обтрусивши «тарасбульбівські» вуса, придивляється він до маленяти. «Матусю, – негаразд. Особливо – з очима. Надія – козяче молоко!» Мати зняла єдину віддавна окрасу – сережки з аметистом. Пішла, аж до сутінок! Нарешті повернулась. Дістає з-під хустини пляшку: – «Одна жінка погодилася: по півлітра молока на день, два місяці!..» Досі я найчастіше бачу маму – посивілу, заклопотаною біля столу – буде склянка моркв’яного соку, як Ліда прийде зі школи! Дитинство! Нова істота єднається з великим світом, стає особистістю. Тож не гадаймо, як світло й морок, страх та любов в неуявній суміші можуть сповнювати дитячу душу... А час іде. Десь далеко – дівчинка. Замислена, зосереджена й самітня: щось вона шепоче – розповідає сама собі довгу казку (аж до перших шкільних років). Іще захоплює, вабить її радіо – перш за все, чи вгадати, – опери «Майська ніч», «Русалка» та «Хованщина» з Максаковою!


Марія і Іван Яценко

Батько з маленькою Лідою

273


Брат Олександр, та маленька Ліда


А потім прийшло магічне Слово. Полюбились вірші. Абетку Ліда освоїла непомітно. З п’яти років сама заходилася біля книжок. Серед перших – старий том Шевченка з малюнками Їжакевича, потім Гоголь, НечуйЛевицький, годі й лічити. Надовго улюблені Ахматова, Мандельштам, Олесь... Сама щось потай записує. Мова її – українська та російська – природна, жива, виразна, багата. Ще освоїла шкільну французьку та додала дворічні курси «з правом викладання». Вчилась легко. Та – допитлива, пряма, час від часу когось дратує питаннями, нестандартним міркуванням... Отже, десятикласна відмінниця закінчила школу (№7) без медалі. Хто се, хто се Чеше довгі коси?.. Т. Г Ш е в ч е н к о

Майбутній напрям визначився давно – філологія. Неласкаво стрів дівчину Університет: спочатку – лише місце на вечірньому курсі. Та після «відмінної» сесії дозволено перехід на денний. Але й студентка Яценко не за-

275


Брат Олександр, мати Марія, бабуся Лідія та мала Ліда

276


вше потрапляла в «стандарт»: хоч працювала чимало, перегортала вози «джерел», та знов – не канонічні твори, все більше – з історії, мистецтва, філософії (інколи щось – не раджене). До того ж, часом – непевні знайомства, не з тими – суперечки. Аж ось – жаданий поріг – захист диплома. Дивно! Ніби якось прозоріше повітря, чи то весною віє? Чи відлигою?.. Замість засмальцьованих «сюжетів» студентка Лідія Яценко пропонує неторкану, самостійну тему: «Новітнє у формах та змісті сучасної поезії на прикладі молодого талановитого автора Андрія Вознесенського». Кафедра одностайно схвалює. Закипіла робота, та, здається, друкованого малувато, щоб дійти суті. Дипломниця їде до Москви. Довгі зустрічі, розмови з поетом, коло нових знайомих – Борис Пастернак, Беллочка Ахмадуліна, Софійка Ротару... Окрилена, просякнута новими ідеями – скоріше додому, до діла! Час – як мить! Робота завершується до строку. Аж раптом: кафедра одностайно відхиляє тему. Скінчилась відлига... До кін-

277


278


Лідія Яценко у дворі свого дому

279


Віктор Ілюткін, Віктор Соловйов, Надія Молчанова, Лідія Яценко. Дніпропетровський художній музей

Лідія Яценко, Віктор Соловйов

280


282

цевого терміну – місяць. З гострим апендицитом Л. І. Яценко забирає «швидка». Тиждень після операції – на обміркування, ще три - на писання нової роботи. В підтексті її розачарування, їдкий сарказм (сатира?), успішний захист: що далі? Довгий пошук «непрестижної« праці. Врешті – вдача. Години рідної мови у вечірній школі в Діївці (на додаток – ще французька). Учні – уважні або сплячі. Робота – тимчасова, ненадійна, без творчого руху. Раптом Вишньою Волею трапилось чудо. Зірочка надії заярилася над сходинами знайомого змалку будинку. Розкрилися двері, що наче до храму, ведуть до Художнього музею. Якісь незвичайні, чуйні, захоплені дивною працею люди стріли мрійну роботящу дівчину, повірили в таємні крихти таланту. Тут знайшла вона нову сім’ю, відчула всі радощі та болі, відміряні недовгим життям, сюди ступила останні тремтячі кроки. В новому, ще не звичному стані вона не загубилася й не розгубилася. З усією купою знань, пошуків взялася вона за великий труд по самовихованню, вирішенню складних питань,


осмисленню досягнутого, найтоншому проникненню до таємного коріння мистецтва. З відзнакою закінчує вона Ленінградську академію мистецтв, нехтує привабливими запрошеннями і повертається до перерваних та не початих справ. Допитлива, працьовита, вона набуває широкого мистецтвознавчого досвіду. Вона орієнтується в старожитньому мистецтві (Середземномор’я, кочівників, русів, Візантії, Східної Європи). Та стрижнем її професійного інтересу, захоплення остаточно стало походження, витоки й розвиток Українського мистецтва, його багатства в усіх формах (архітектура, скульптура, кераміка, народні оздоби й малярство, гаптування, професійний живопис – від середновіччя до сьогодення, вершини духовного розквіту – ікони Подніпров’я, Слобожанщини). Замало сказати, що вона чимало сил віддавала поточним питанням. Доброзичлива, чуйна, заприязнена з численними однодумцями в Україні та за кордоном, готова до відгуку, поради, вона збирала мистецькі, громадські, духовні друки та сама

283


Лідія Яценко з сином Олесем

284

Діти Маша і Олесь Яценко

Лідія Яценко з сином Олесем


виступала переконливо, ясно – з мистецьких та конфесійних питань. Була ладна прийти на поміч петриківській малярці, старій майстрині, хворому художникові, здібному початківцю. Отак стала Лідія Яценко для багатьох потрібною духовною опорою. Довго йшли, та ще йтимуть, може, листи – листівочки на посиротілу адресу!.. Така ось – частка життя маленької жінки – обдарованої, стійкої, щирої, довірливої (часом, аж занадто), непомітної, самітної серед різних людей, що чи були близькими подеколи, чи могли б ними стати. Може, хтось співчував мимохідь, а хтось дивувався, було б – розуміти. Недоліт-переліт. По своіх- артналіт! Нащо б’єте своїх? Треба бити чужих! Олександр Межиров

286

Ще в цій непізнаній душі була заповітна частка, що не поступалася ані запалу роботи, ані навіть материнським почуттям. Виколисаний змалку, зміцнілий в юності


опір до згину, тиску, вдару – незламна впевненість в силі правди, свята віра у вимучене, заслужене, справедливе прийдешнє народу, крихтою якого вона завжди себе відчувала. Минають дні, минають літа…

Чи, може, варто забути: вуличні сутички, кабінетні «розмови», погрози – в очі, вдари- в чоло? Голодування на мерзлій Соборній підлозі, молитви під засніженою ялинкою, півголодні дні, безсонні ночі, знущання шахраїв, раптові «випадки», під вікнами домівки – фатальний наскок чорної іномарки?.. Як болить голова! Тільки вогник останній ще не згас, гріє пам’ять і віра в друзів – подруг, в незборене діло. Хто починав, – тому спомин, хто виборе, – благословіння! Здавна повелося так у Ліди – в роздумах, напрузі, безутішності знаходити підмогу в Слові, життєвій магічній силі гармонізованого ладу віршованих думок. Відомо, десь на Алтаї чи в Гіндукуші є скелі, де від незносного тягаря тріскається якесь каміння, з пор точаться й стигнуть кам’яні сльози.

287


А люди збирають їх та лікують свої болі. Вірші Лідії Яценко – те саме. Це – не розвага, чи б пак – не... Такі вони є, скам’янілі та живі. Прощавайте, люди! Якою мірою міряєте, тою і вам віддасться. 28.02.2006


Володимир ЛОБОДА ЛІДА (Поема) Незабутній пам’яті Лідії Іванівні Яценко, правдивого піїта Січеславщини.

Серденько!.. Лідонько!... Царюєш!?. Хай тобі буде завжди ясно і прекрасно! Земля тобі пухом!.. Вічно днюєш!.. Хай небо над тобою степове голубіє і буде Вічно живе!.. Хай тільки ясніє! І степ – тільки половіє!.. Стиглий він завжди і навіть під час біди... Гомони! І – прости... Хтось... чи, може, то щось, підказує, Або вказує, штовхає,.. а там – і заставляє Написати за тебе пару слів, щоб я силів... А я просто простую, журюсь і чую: Це ти – до мене... Та неодмінно напишу, нене... 289


За наші словесні зухвальства, за бувальства, Неспокій... Тугу взагалі тих днів... років.... Знайомства, з початку 70-х, сумнодесятих... Може, зсередини і клятих?.. Та наших, молодих... і, це точно, живих. Нас щось тривожило, сварило... і думка До думки множило... мерехтіло попереду... І іскрило... Так нам здавалося,... що аж нило... Тим нас живило... Та це і неважливо; а важливо, що серця Билися і не мирилися... А може, ще риби Об лід?.. Та, може?... Ось і чую нинішній твій привіт!.. Так! Ти у всьому була права, навіть Коли суржика боронила... то це наче Обнова... Ти права!.. І знову, і знова... Ось він і дишлом стоїть, в горлянці Рідного слова, кипить... Клекоче, і душу Далі точе. Спопеляє і все,.. все має... Горох з капустою, мамалига з дустою, Пересипано баштан, так, що тільки – Й гавам дам... Та надокорялися, черевом скидалися... пливли Верхи кендюхом, все складали на потом... 290


А потопом обійшлося, що кінця не видно, Так зайшлося. Грюзькі навіть береги... Ой! Та не студи!.. Лідо! Й так гаряче!.. У гноїщі, ще й ледаче! Суржик суржиком хвалиться, навіть не Нудиться. Славу прославляє, їдлом Суржиковим заїдає!.. Слава!.. Слава!.. Носіям!.. Трохи слави грабарям!.. Буде чого загортати... та новим ще й дати... Бо наступні – хамовитіш... вилижуть... Лідо! Видиш!?. Все, як ти казала! Навіть і співала... Доки сама ж не урвала... Щось на споді, всередині, залишилося В материковій глині... глибше ще... Що й несе... Пробиває до поверхні... Дух минулих є... ні, не зверхні!.. Не дає спокою, виходу шукає і без Гною... В болях, в галасі, у суперечках (пам’ятаю Досі їх, ніжно пещу, як своїх, бо ж моя Є частка ця, в шумовинні (хай буде так), І не зла... Не давав дух занепасти і не красти... 291


А своє... миле... що воно ж моє... В муках слово справжнє класти... Ряд на ряд... і не підряд... Вибірково і не додатково... Слово!!! Жур і спалах!.. Жах безвиході гортав, аж на обрій Нагортав... Та за ним... Ще ясніша Степова блакить... Хай трагічне!.. Хай сумне!.. Хай ліричне!.. Все твоє... Мить!.. До останнього рядка, свіжа, молода, тривна... Муза знала... і кохала... Ні! Нікому не віддала. Зберігала до кінця,.. до слівця... До вінця!.. І благословила… від Творця. 5. 12. 2005 Хутір, с. Турове


ЗМІСТ

Від автора 7 Кольори року. Свята рокові

9

Готов венец. Восторженные речи

11

Как стража на дороге короля

12

Стихи настолько прекрасны

13

БАЗАР 14 ДЕКАБРИСТЫ 16 Стена и свет

18

ЮБИЛЕЙНОЕ 20 ВСТРЕЧА 22 Апрельский дождь укрыл

23

ПАМЯТЬ О ЛИСТОПАДОВЕ

25

Уже была такая легкость

26

Горох голов в провале кинозала Все, кого я люблю

28

Всех тактов пароль

30

27

ДРУГУ – БЛАГОДЕТЕЛЮ 31 УСПЕНИЕ 32

293


Лорелії 34 На спомин Лорелеи Холодная черная твердь

37

Как про себя не лукавим

38

ПЕСЕНКА ПАЛАЧА

40

36

Не встретишь, не взглянешь

42

Три траурных строчки да имя

44

В последний день отпуска

47

Прощаний проклятье

48

Отбросим бижутерию сраынений

50

Второе стихотворение о осокоре 51 Черный день мой

52

ОСЕНЬ 54 Колыбельная 56 Исполать тебе, исполать!

58

Глухое равенство двух сфер

59

Пожалей меня, не гони

60

Выпьем за чудо

61

«ДРУЗЬЯМ» 62 294

В рассчётном возрасте Христа

63


Есть недвусмысленность 64 Без продолженья.

66

Край Украина 68 Это дуэль. Ближе барьер 69 Субботнее 70 Серфинг 72 Без пасти собачьей ВОЛЬНЫЕ ХУТОРА

76

Пусть прогорает прокат Осенний сонет

74 78

79

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ОБ ОСОКОРЕ 80 Смерен космос от края до края СОБАКИ В ГОРОДЕ

82

84

Ласточкой не зови меня

86

Музей 87 ДЕКАБРИСТЫ – II

91

КИЕВСКИЙ ПЕРИОД ТВОРЧЕСТВА М. А. ВРУБЕЛЯ

92

Каменяру 94 Были беды велики

96 295


СЛОВУ 98 И, как неизлечимая болезнь

99

СЛОВО 100 ДОРОЖНОЕ

102

Послесловье, послесмертье

104

ПЕЙЗАЖ 105 СОНЕТ 106 Язык цветов 107 Загорск 108 Лавра 109 ЦЕРКОВЬ В ДЬЯКОВО

110

ПАМЯТИ ЛОРКИ

112

Осенний романс

113

Свеча Достоевского 114 ВЕК

296

116

БАЛЛАДА О ЛОЖКЕ

117

У рамы, как на берегу

120

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ О ЛЮБВИ

122

Когда её вызвали и спросили

124

БЕЛЛЕ АХМАДУЛЛИНОЙ

125

БААДЕР И МАЙНХОФ 126


ДОМ 128 СМЕРТЬ НЕГЕРОЯ

129

Розовый свет Отчизны

133

КРЫМСКАЯ ЛЕГЕНДА

134

Не сейте ему барвинок

136

И становилось все темней 138 ПАМЯТИ В. ИЛЮТКИНА

139

Плач за старою Петриківкою

140

АКАЦИИ ЕКАТЕРИНОСЛАВА

142

АФГАН

144

ВЫСОЦКОМУ 145 Р. ФАЛЬК «ДЕВОЧКА В ЛИЛОВОМ» 146 Был холод словес старинных

148

Солидарность. Польша

149

Пойте тише 150 Серебряный голос сирени

151

Не в сырую, в сухую, как камень И приходит одно без тебя,

152

153

Последнее стихотворение крошки Любви не существует

154

155

ГОЛУБОЕ ПОСВЯЩЕНИЕ

156

297


Как мне загнать всю правду Хіба ти не чуєш вже час

158

159

СЫНУ 160 БРАТУ 161 РЕКВИЕМ «БОИНГУ»

162

НА СМЕРТЬ АНДРОПОВА Химерні покликання юні

166

Что прошло, забывается вроде Медоволосый и кареокий

164 167

168

ДЕТЯМ 169 НА САМАРЕ 170 ПЕСНЯ 172 Мы с тобою не бедные больше НАДЕНЬ РЕСПИРАТОР

174

Купання блакитного коня ЛЯМЕНТ

176

177

КОБЗАРЕВІ 180 И прелесть азарта

181

Синєє шатро 182 298

УКРАЇНІ 183

173


10 ФЕВРАЛЯ 184 9 МАРТА 185 Под серым усталым дождем БЕЗ ПОСВЯЩЕНИЯ

187

Пейзаж с вышкой

188

Мы шли по дороге

189

Что же останется, как распродам

186

190

ПАНЕГІРИК НА ЧЕСТЬ ПОЕТА ІВАНА СОКУЛЬСЬКОГО 192 Життя зітерши, як порох з книг

194

ВЕРБНА 195 Чернобыль–пост 196 Опять не попав под ранжир

197

ЭПОХА 198 Ребёнок «вот реактор» говорит

199

Мы мёртвую воду выпили

200

СТАНСЫ – II

202

ГОД ДРАКОНА 204 ПАМ’ЯТІ ЛАДІ МОГИЛЯНСЬКОЇ 206 Вот слово вспыхнуло, как зарница

207

Такий безмежний сум, немов сувій

208

299


РІЗДВО 209 СТРАСТІ 210 ВАСИЛЬ СТУС 212 Піє сопілка і серце щемить

213

Пейзаж вечірній з дитиною загубленою 214 БОГОМАТІР САМАРСЬКА

215

ДО ФОТО С.В. 216 Як натовп звіріє

217

Буть словом 218 ОЛЕНА ВІТЕР 220 Гарно, як у віночку

221

ПРЕОБРАЖЕНСЬКИЙ СОБОР

222

Вись незбагненна та блискавиця

224

СПАС 225 ВОЗНЕСІННЯ 226 Ченцям свячений крам МАКОВЕЯ 230 ОЛЕСЮ 231 КИЇВ 232 БЛАГОВІЩЕННЯ 234 300

ПРОЛІТТЯ.

235

228


І гарно, і ловко

236

Українська ікона 237 Звиток неба уже згорнувсь Цілую руки Твої

239

Прадавнє продане

240

238

ПОСЛАННЯ 241 УСПІННЯ 242 ПОКРОВА 243 ВОЗНЕСІННЯ 244 Убили Гетьмана Вадима

245

В електричці 246 БОГОМАТІР-ПРАВОРУЧИЦЯ ПОЕТАМ УКРАЇНИ

247

248

СПОМИН ПРО ЧУДО В ХОНЯХ

250

Це свято ефемерне, химерне

251

Скажи спасибі. Перезимували

252

13 ЛИПНЯ 253 Різдво у західному світі,

254

БАЗАР 255 КОЛЯДКА 256 ГАЇВКА 258

301


Міленіум 259 ЕЛІЗІУМ 260 ЕПІТАФІЯ шестидесятим 261 З вікна ні деревця

262

Не зустрічали хлібом-сіллю

263

О. Яценко Хто ми? 267 В. Лобода ЛІДА. Поема

289


Яценко Лідія Іванівна РОКОВІ СВЯТА п о е з і я Укладач С. Ковика-Алієв, Наталья Старюк Редактор Наталья Старюк Технічний редактор Г. Гарченко Дизайн, верстка С. Ковика-Алієв


book of poetry "Рокові свята"  

book of poetry

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you