Page 1

Литературно-художественный образовательный журнал «The Pearl» / « Zhemchuzhina» № 72 Brisbane, Australia, October 2017

Брисбен

Октябрь 2017 г.


“The Pearl” / “Zemchuzhina” Literary and Educational Journal in the Russian Language. Published and printed by the Editor of “The Pearl” / “Zemchuzhina” Brisbane, Australia. «Жемчужина» Литературно-художественный образовательный журнал. Выпуск - 4 раза в год.

Оформление цветной обложки Copyright

©Tamara Maleevsky

© Tamara Maleevsky - The Editor of “The Pearl” / “Zemchuzhina”

This publication is copyright. Apart from any fair dealing for the purposes of private study, research, criticism or review, as permitted under the Copyright Act, no part may be reproduced by any process without written permission of the Editor.

National Library of Australia cataloguing-in-publication data “The Pearl” / “Zemchuzhina” - Literary and Educational Journal in the Russian Language

Index ISSN 1443-0266 Signed articles express the opinions of the authors and do not necessarily represent the opinions of the editor of “The Pearl” / “Zemchuzhina”. “Zemchuzhina” (“The Pearl”) is a magazine published at the Editor’s own expense as a non-profit publication for the Russian society, consequently, it does not offer any honorariums, stipends or other remuneration to its contributors. Взгляды, высказываемые авторами в своих статьях, не обязательно совпадают с мнением редакции. Журнал «Жемчужина» выпускается исключительно на личные средства издателя для русского общества и не преследует коммерческих целей. Следовательно, издатель не выплачивает никаких гонораров, стипендий или иных вознаграждений авторам, труды которых он печатает. Редакция оставляет за собой право сокращать рукописи и изменять их стилистически. Рукописи, не принятые к печати, не обсуждаются и не возвращаются. Адрес для связи: tamaleevpearl@optusnet.com.au

или tmaleevsky10zabelsky@gmail.com

*Просьба: посылая работу по E-mail, обязательно делать пометку - “For Pearl”. Tel: редакция - (07) 3161-49-27

mobile: 0404559294

Сайт журнала в Интернете - http://zhemchuzhina.yolasite.com

Цена отдельного номера - $ 7 плюс пересылка по Австралии и упаковка. Стоимость годовой подписки (4 журнала), включая пересылку по Австралии - $ 36.00


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Рассвет теперь иной… Совсем иной. Закатные часы совсем иные. В луга выходят кони вороные, Чтоб ночи пропитались чернотой. А дни теперь напоминают мёд Густой, янтарный, с лёгкою горчинкой. Последний месяц лета, как слезинка, На солнышке блеснёт и пропадёт. Конечно, знаю я, что неспроста И дни, и ночи так преобразились. Птенцы уже окрепли, оперились И просятся из тесного гнезда. Алексей Гушан. Сайт «Свете Тихий»

Окна в наличниках – разные самые: где-то нарядные, где-то попроще – окна в наличниках с ветхими рамами, окна, где комнаты ветер полощет. Вечер тёмный и хмельной, Тянет с поля мятой, Месяц вышел молодой, Смотрит хитровато. Расстилается туман, В сон уходят травы, У серебряных полян, Вязнут в снах дубравы. В сладко-нежной дрёме лес, Веет тихой грустью. Даль-пространство до небес Пахнет доброй Русью.

Где-то – смеются они, улыбаются, в доме, в котором уютны светлицы, где-то – за ставнями плотно скрываются, прячут таинственно души и лица. Синие, белые иль травяные, с красной отделкою или под охру, окна в наличниках чем-то родные, чем-то далёким, что к сердцу присохло. Это Россия мечтает и прячется, плачет и ждёт, верит в чудо и грезит в милом халатике, в ситцевом платьице. Окна в наличниках. Мирные веси.

Виктор Шамонин-Версенев «Свете Тихий»

2016 г. (наброски)

http://stihi.pro/12937-okna-v-nalichnikah.html

О Русь! Не на вершине ратной славы Ты встретишь натиск лютого врага: С кончиною великого Мстислава* Погрязла ты в усобице кровавой, Тебе ли боле честь не дорога? На князя князь идет и брат на брата Пожнешь плоды за смутные года, Неотвратима грозная расплата: Сквозь степи тучей движется Орда. «Свете Тихий»

Светлана Скорик. Украина.

*Последний правитель Киевской Руси святой благоверный Мстислав, Великий Князь Киевский, (1 июня 1076 г. - 14 апреля 1132 г.), сын Владимира Мономаха.

Андрей Шабельников.

1


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

22. ОБ ОЧИЩЕНИИ ДУШИ Сознательное, намеренное отступление от нравственного совершенства не всегда свидетельствует об испорченности человеческого сердца. Есть положения, при которых такое отступление обнаруживает глубину преданности этого сердца и зрелую силу его решений. Именно таков духовный компромисс, необходимый в борьбе со злодеями и осуществляемый религиозно осмысленным правосознанием. Духовный компромисс состоит не в том, что человек развенчивает, разлюбляет или отвергает идею святости и нравственного совершенства, но в том, что он, решая обратиться к силе и принять меч, и зная, что меч не есть высшее, святое и совершенное, все-таки приемлет его, отнюдь не развенчивая, не разлюбляя и не отвергая идею нравственного совершенства и святости. Духовный компромисс отнюдь не угашает в душе голоса совести, зовущего к нравственному совершенству, он совсем не извращает и не ослабляет его; мало того, он даже не отрывает от него душу голос совести необходим каждому из людей, но правителю и воину - больше, чем кому бы то ни было. И притом именно потому, что основное дело их жизни заставляет их как бы отодвигать на второй план заботу об их личной праведности. Дело правителя требует не только мудрости, верности, справедливости и твердой воли, но еще и скрытности, изворотливости и умения бороться с врагами народа. Дело воина требует не только преданности, чувства чести, самообладания и храбрости, но еще и способности к убийству, к военному коварству и беспощадности. Плохо, если у правителя и у воина не окажется необходимых им отрицательных свойств, но гораздо хуже, если в их душах исчезнут необходимые положительные качества, если начнется идеализация отрицательных свойств и их господство, если они начнут принимать дурное за хорошее, культивировать исключительно дурное и строить на нем всю свою деятельность. Правитель или воин с заглушенною или извращенною совестью не нужны никому - ни делу, ни людям, ни Богу; это уже не правитель, а тиранствующий злодей; это не воин - а мародер и разбойник. Их спасение именно в голосе совести. Они должны твердо знать, где, в чем и почему их деятельность отступает от заветов праведности, и допускать этот строй поступков и установлений не более, чем этого требует необходимость борьбы со злодеями. Правители должны понимать, что если государственность начнет сводиться к шпионству за гражданами и к интриге, питая дух гражданской войны, то она погубит себя и общественную нравственность и будет уже не бороться со злом, а служить ему; но, понимая это, они не должны уничтожать ни тайную полицию, ни дипломатию, ни контрразведку, ни аппарат подавления и войны: но только все эти функции должны быть в руках честных, совестных и религиозно мыслящих людей. В душе воина должны жить могучие, непреступные грани, отделяющие обязательное от запретного, и эти грани не могут поддерживаться одною механическою дисциплиною: здесь необходима духовная автономия, осмысливающая дисциплину началами веры, преданности, совести и чести, так чтобы воин понимал, почему врага в сражении и бунтовщика при восстании должно убить, а частное имущество его семьи оставить неприкосновенным, и почему искусная контрразведка во вражьем стане есть проявление доблести, а интрига в полку и в общественной жизни - проявление низости. В известных, строго определенных отношениях и случаях, человек власти и меча должен уметь совершать поступки, явно расходящиеся с его собственным идеалом святости и совершенства; он должен иметь в себе силу отстранить свое внутреннее «несогласие», удержать свой личный «протест», победить в себе возможное «отвращение» и совершить необходимое, и не только из дисциплины и по приказу - ибо он сам может всегда оказаться в положении инициатора и приказывающего; он должен быть способен к этому из религиозного чувства и по духовному убеждению: принять на себя ответственность решения и приказа, арестовать, приговорить, расстрелять. Но именно эта энергия духовного компромисса может и должна будить его совесть. Действуя с сознанием духовной необходимости, он не должен во время действия обессиливать себя рефлексиею на идеальное или предаваться преждевременным угрызениям: кто

2


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

идет по канату и начинает несвоевременно оглядываться, тот падает и расшибается. К духовному компромиссу он должен приготовить себя заранее: все взвесить, обдумать, прочувствовать и принять решение, и в момент действия он должен чувствовать себя уже укрепившимся в своем служении, в чувстве ответственности и долга и творящим духовную необходимость в меру полномочия, приказа и своего крайнего разумения. Но вне действия ему естественно и необходимо освещать себя Божиим лучом. Возможно и необходимо, чтобы вне действия все благороднейшие силы человеческого духа приходили в нем в движение, в состояние обостренной чувствительности и повышенной чуткости: отношение к Богу, совестный суд, воля к безусловной правоте. Это необходимо ему не для того, чтобы «осудить» свои действия, совершенные в период борьбы, как якобы постыдные, но для того, чтобы укрепить в себе способность к духовному компромиссу: ибо духовен компромисс тогда, когда он не расшатывает духовных основ человека, не разрушает стен его личного Кремля, не отрывает его от Бога, не заглушает его совесть… Чем глубже религиозность человека, чем сильнее в нем любовь и чувство духовного достоинства, чем свободнее в нем дыхание совести - тем более ему по плечу духовный компромисс: тем менее вреда приносит ему взаимодействие со злодеем, тем менее ожесточает его отрицательная любовь, тем менее разрушают его духовную личность акты вынужденного коварства и жестокости. Тем вернее он находит и самую меру необходимого компромисса. Эту меру невозможно определить заранее какими-нибудь абстрактными принципами: она обретается в самом процессе борьбы и творчества, для каждого отдельного случая, при помощи живого усмотрения и крайнего разумения. Но именно поэтому так исключительно важна та основная духовная установка человека, с которой он обращается к событию и из которой он усматривает, разумеет и решает. И эта установка не дается никому из людей по произволу, легко и просто, без предварительной, подготовляющей духовной работы. Подлинность, чистота и глубина доброй воли есть первое и основное условие, без которого невозможна верная и победоносная борьба со злодеями, а приобретение этой воли требует постоянной, длительной, напряженной борьбы над своим духовным очищением. Человек в действии всегда бывает на той высоте, на которой он подлинно жил до испытующего и проверяющего его душу действия. Вопрос решается не мнимою видимостью его жизни, обманной и для других и, может быть, для него самого, а состоянием той страстной душевной глубины, отношение которой к духу и к Богу определяет всю личность человека. Необходимость героического поступка - опасность, искушение, беда - не вызывает в человеческой душе ничего небывалого и не может изменить ни ее качества, ни ее силы; она только строго учитывает наличное и безжалостно подводит итог всему достоянию, пробуждая дремавшее, обнаруживая невидимое и проявляя сокровенное. Действие человека есть его выявленное бытие. Наивно - пренебрегать основами своего духовного бытия и думать, что в момент испытания поступки окажутся «как-нибудь» «сами» на высоте. Наивно - таить от себя самого свои подлинные мотивы, побуждения, склонности и страсти и воображать, что «незаметное» - бессильно в душе и что укрытые страсти не изливаются в поступки, не искажают их по существу, не наполняют их «неожиданным» содержанием, не освещают их отсветами затаившегося зла. Ни один поступок человека не случаен; каждый - есть созревший результат всей его предшествующей жизни, проявление всего его личного уклада. И потому каждый из нас совершает свой поступок не только усилием, фактически его осуществляющим, но и всем процессом своей предшествующей жизни. Если душа человека чиста, то верен будет и ее поступок, несмотря на свое видимое несоответствие законам праведности, и обратно: даже самые праведные поступки нечистой души будут неверны. И если это относится ко всякому человеку, то для правителя и воина это получает совершенно особенное значение. Согласно древнему и глубокому воззрению, выношенному Православной Церковью, люди, владеющие властью и мечом, владеют ими не в виде привилегии, а в виде религиозно осмысленного служения; это служение возлагает на человека особое бремя обязанностей и особое бремя ответственности, и среди этих обязанностей - обязанность казни и боя есть тягчайшая, и справляться с этим бременем ответственности возможно только при непрестанной заботе о религиозном очищении своей души и своей воли. Невозможно человеку жить на земле и строить дело Божие, не приемля духовного компромисса, но именно духовный компромисс требует религиозного и нравственного очищения. Духовный компромисс ищет и находит самый праведный исход из всех имеющихся неправедных исходов. Но и этот, самый праведный из неправедных, - остается, конечно, неправедным, несмотря на весь его героизм, на всю его религиозную осмысленность и духовную красоту. Одним своим агрессивным бытием зло выводит праведного человека из его духовного рав-

3


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

новесия и из его нравственной плеромы и не оставляет ему безусловно праведного исхода. В этом можно было бы усмотреть победу зла, ибо победа его может состоять или в том, что человеческая душа заражается его противодуховностью и противолюбовностью или в том, что она оказывается выведенною из духовного равновесия и нравственной плеромы самым процессом ответной реакции на злодеяние. Человек, отвечающий силою и мечом на агрессивность злодея, не может не «выйти из духовного равновесия и нравственной плеромы - и в этом злу всегда обеспечена некоторая видимость внутренней, душевно-духовной „победы“; в этом смысле зло всегда „имеет успех“ - и тогда, когда безвольный моралист вступает на путь трусливого укрывательства и предательского себялюбия, и тогда, когда сильный, преданный делу человек избирает путь отрицательной любви и справедливого меча, и лишить злодеев такого „психологического“ успеха можно только в порядке последовательного мироотвержения, приближающегося к буддийскому самоугашению или прямому самоубийству, причем само собою разумеется, что личный уход от восприятия зла отнюдь не разрешит самую проблему зла в ее объективном, мировом значении. Вот почему настоящая борьба со злом может и должна вестись именно в совмещении духовного компромисса и религиозно-нравственного очищения. Именно процесс очищения, следующий за подвигом неправедности, отнимает у зла последнюю видимость успеха и победы. Религиозно-нравственное очищение - покаянный, из глубины совершаемый пересмотр своих состояний и содержаний, и новое приобщение божественной плероме необходимо правителю и воину уже в силу одного того, что они люди и что «несть человек, иже жив будет и не согрешит»; и поскольку в нем нуждается каждый человек вообще - и тот, кто просто не принял бремени власти и меча, и тот, кто в пределах своего личного жизненного достояния идет по пути щедрой уступчивости, предуказанной в Евангелии. Бороться за чистоту своей доброй воли и за чистоту ее сознательных и бессознательных мотивов - призван каждый человек, и призвание это кончается для него на земле лишь в момент его земной смерти. Но правителю и воину очищение необходимо в особенном значении, и это значение определяется их призванием, их борьбою и их ответственностью. Оно необходимо им и перед непосредственною борьбою - для борьбы, и после выхода из борьбы - и для себя, и для ее продолжения. Душа, сопротивляющаяся злу силою и мечом, нуждается в очищающих усилиях уже при самом восприятии зла для того, чтобы освободить себя по возможности от возмущения страстей, от соблазна, замешательства, неуравновешенных и преждевременных взрывов, и всяческого пристрастия, и всяческих немудрых душевных движений. Она нуждается в этих условиях и перед началом борьбы, чтобы утвердиться в духовной любви как главном или даже единственном источнике своего сопротивления; чтобы сопротивление велось из преданности делу Божьему, из патриотизма, из религиозной ревности, а не из жадности, личной ненависти, мести и иных непредметных побуждений; чтобы даже тогда, когда борьба будет вестись за себя, за свое имущество или за свои личные права, - человек был бы прав в этой борьбе, чувствовал бы себя участником Божьего дела и боролся в лице себя за нечто, подлинно большее, чем он сам и его личное дело. Верный и чистый мотив борьбы - есть первый залог ее достоинства: того уровня, на котором она ведется, той меры, до которой она длится, и того успеха, который будет ею достигнут. Но для борьбы со злодеями человеку нужен не только предметный источник и мотив, но и верное видение: очистительная работа необходима борющемуся для того, чтобы верно отличать и видеть подлинное зло, чтобы верно видеть его цели, его работу и его средства и, со своей стороны, верно выбирать необходимые и действительные меры сопротивления. Самоотверженная борьба с мнимым злом и мнимыми злодеями есть «донкихотство» - трагикомическое смешение величия и наивной слепоты, в конечном счете выгодное только злодеям. Очищение души не менее необходимо и после выхода из борьбы. И прежде всего для того, чтобы обезвредить и погасить в себе всевозможные следы незаметно проникшей заразы: все эти душевные осадки, отпечатки, отзвуки ведшейся борьбы, начиная от вспыхивавшей кровожадности, ненависти, зложелательства и кончая неизжитыми зарядами интриги и коварства. Все эти остатки, не освещенные и не обезвреженные, оседают в душе, как клочья злого тумана по ущельям и расселинам, и незаметно отравляют чувство, волю и мысль человека. Они имеют свойство ассимилироваться душевной атмосфере, и если эта ассимиляция происходит, то они, естественно, сливаются с собственными дурными влечениями человека, питаются ими, подкрепляют их со своей стороны и сильно затрудняют духу ведение надлежащей борьбы с ними.

4


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Но больше всего очищение души необходимо для того, чтобы избавить душу от возможного очерствения и ожесточения, связанного с восприятием зла, с сопротивлением ему и со всеми видами понуждения и пресечения. Душа борца не должна утрачивать в борьбе своих высших состояний и возможностей; она должна постоянно возвращать и вернуть себе способность к духовному равновесию, к полноте положительной любви, к совестной плероме, к растворяющей душу молитве и умиляющей радости: ибо и ангелы (о коих пишет Св. Амвросий) по завершению их тягостной миссии гнева и мзды возвращаются к созерцанию лика Божия и вновь приобщаются Его свету. И наконец, тот же процесс духовного очищения может и должен дать душе борца то успокоение и ту силу, которые необходимы ему для новой борьбы, для новых напряжений и подвигов. Ибо истинное очищение души не расслабляет ее, а укрепляет. И если человек, ведший борьбу мечом, не выдержал внешнего вида своих деяний и, потрясенный видом страха, смерти и крови, изнемог и обессилел, то он должен быть уверен в том, что это бессилие может быть преодолено не идеализацией совершенного и не бегством от совести, но и не малодушным отречением от содеянного, а только на пути глубинного очищения души, ибо в таинстве покаяния не только умиряется хаос страстей, но и духу дается подобающая ему власть и сила. Тот, кто сопротивляется злодеям силою и мечом, - тот должен быть чище и выше своей борьбы, иначе не он поведет ее и не он завершит ее победою, а она увлечет его, исказит его обличие и извергнет его, сломленного, униженного и порочного. Владеть силою и мечом может лишь тот, кто владеет собою, т.е. своими страстями и своим видением, ибо если человек не владеет собою, то меч и сила овладевают им, и не они будут его орудием и средством, а он сам станет их средством и орудием, и тогда он «погибнет от меча» не физически, а нравственно и духовно: силы его будут растрачены, душа его будет изуродована и борьба проиграна. Вот почему очищение души есть основное условие победы в борьбе со злом. Проблема духовного компромисса разрешается тем, что сила личной преданности Божьему делу и Божьей заповеди, углубленная и укрепленная в процессе религиозного очищения, превозмогает все соблазны, опасности, трудности и уклонения, могущие повредить душе, и выводит ее из напряжений борьбы не ослабевшею, а могучею и верною. Активная внешняя борьба со злодеями доступна тому, кто взрастил и воспитал в себе силу духовного и в конечном счете всегда религиозного характера, а это воспитание требует прежде всего работы над собственным очищением. Слабому, религиозно-беспочвенному характеру не под силу бремя духовного компромисса, бремя нисхождения к грубым, жестоким, изворотливым средствам борьбы: и притом потому, что он не может овладеть тем, чего достиг, и не может укрепить себя в том, чем овладел; он подобен слабой, неукрепленной «крепости» с неверным и робким гарнизоном. Напротив, чем сильнее укреплена и вооружена крепость и чем вернее и воодушевленнее ее защитники, тем более трудную и опасную вылазку может предпринять ее комендант, и подобно этому, чем сильнее и цельнее религиозный характер человека, тем менее трудно и опасно для него выхождение из религиозной и нравственной плеромы в процессе борьбы со злодеями. Вот почему Царю нужна прежде всего сила религиозного характера. Не только воля к власти, но и сила преданности Божьему делу, которому служит его народ; не только сила воли, но и ее религиозно-государственная чистота; не только чистота воли, но и чистота видения. Царь с трусливою, безвольною, религиозно-безразличною и низкою душою - есть несчастие и проклятие для своего народа, и первая обязанность такого царя в том, чтобы осознать свою непризванность и свою личную духовную несостоятельность - и отречься. Религиозное осмысление и освящение царской власти и, далее, всего государственного делания и служения таит в себе подлинную, глубокую и спасительную истину. И именно поэтому следует заботиться не об отделении церкви от государства - религиозной чистоты от пребывающего в духовном компромиссе служения, - а об их верном сочетании и сотрудничестве. Тою же глубиною и спасительностью проникнута и идея «христолюбивого воинства». Воин именуется «христолюбивым» не только потому, что он член христианского государства, что его родина возрастает в христианском духе и что сам он призван оборонять христианскую веру, а еще и потому, что в любви ко Христу и к преподанной Им полноте совершенства он имеет живую основу своего личного духа, ею утверждает святыню своего личного Кремля, в ней почерпает необходимую ему силу подвига и очищения. Здесь нет того внутреннего противоречия, которое пытаются усмотреть сентиментальные моралисты; напротив: меч духовно необходим человеку в земной борьбе за дело Божие; но принять бремя связанных с ним душевных и телесных опасностей и страданий может лишь тот, кто утверждает свою любовь, свою жизнь и деятельность в луче Божьего света и совершенства.

5


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

И вот, если объединить все государственное начало понуждения и пресечения в образе воина, а начало религиозного очищения, молитвы и праведности в образе монаха, - то решение проблемы выразится в усмотрении их взаимной необходимости друг для друга. Воин как носитель меча и мироприемлющего компромисса нуждается в монахе как в духовнике, в источнике живой чистоты, религиозной умудренности, нравственной плеромы: здесь он приобщается благодати в таинстве и получает силу для подвига, здесь он укрепляет свою совесть, проверяет цель своего служения и очищает свою душу. И самый меч его становится огненною молитвою. Таков Дмитрий Донской у св.-Сергия перед Куликовой битвой. Монах как живой хранитель чистоты и праведности приобщается через воина бремени мира, его страданию и его героической неправедности; он уже не отрешается и не замыкается в своей праведности: он бережет и строит ее не для себя: он не отвертывается от зла и злых обстояний, а вступает в борьбу с ними, становясь соратником воину, разделяя его страдания, благословляя и осмысливая его подвиг, сохраняя для него чистоту и умудрение. Монах выступает как бы ангелом-хранителем воина, и самая молитва его уподобляется огненному мечу. Таков св.-Сергий, благословляющий Дмитрия Донского и дающий ему в спутники двух меченосных послушников. Древнерусская православная традиция верно и глубоко разрешала вопрос о соотношении церкви и государства - в разделении их сфер и в органическом согласовании их целей и их усилий, в обоюдной независимости их организации при взаимном непосягании и невторжении, в добровольном приятии воином духовного, умудряющего научения от монаха и в нетребовательном приношении монаху необходимых земных благ. И воин не падал под тяжестью своего бремени, и монах не отвертывался от бремени мира. Сопротивление злу мыслилось и творилось как активное, организованное служение делу Божьему на земле, и государственное дело осмысливалось как пребывание не вне христианской любви, а в ее пределах. И, может быть, одним из самых величавых и трогательных обычаев этого строя был тот обычай, согласно которому православный царь, чуя приближение смерти, принимал монашескую схиму как завершительный возврат из своего неправедного служения в плерому оправдывающей чистоты. Необходимость духовно-нравственного очищения прямо предуказана и установлена в Евангелии, и притом именно для тех, кто посвящает себя борьбе с чужим злом и с чужими злодеяниями. Тот, кто не умеет вынуть «бревно из своего» собственного глаза (Мф 7:3–5; Лк 6:41–42), тот не сумеет вынуть и сучок из глаза брата своего, и весь суд его превращается в лицемерие. Только чистое око способно верно увидеть, где в чужой душе слабость, где недуг и где зло, увидеть и найти верный «суд» и верную «меру» (Мф 7:1–2, Лк 6:37–38), тот «суд» и ту «меру», которыми он сам с радостью будет «судим» и «измерен». Но чистым может быть только то око, о чистоте которого всегда радеет его обладатель, ибо «никто же свят, токмо един Бог». Тот, кто судит, тот должен быть и сам готов к суду над собою, и это означает, что он всегда должен судить самого себя так, как он судит злодея. Мера судейской компетентности определяется мерою творящегося самоочищения; злодей не судья злодею, и погрязающему в страстных слабостях не дано побивать камнями слабого и страстного грешника (Ин 8:3-11), но «вынь прежде бревно из твоего глаза» (Мф 7:5; Лк 6:42) и тогда увидишь… И тогда увидишь, необходим ли меч и где именно; и, если он необходим, то найдешь в себе силу поднять его против злодея и пресечь его злодеяния; пресечь не страшась - ни возврата меча на твою голову, ни выхода из нравственной плеромы, ни людского суда. Ибо не страшна смерть тому, кто идет на нее из любви к Божьему делу, и не страшно временное отступление от праведности тому, кто не выходит из любви к Богу, и не страшен суд слепых и холодных тому, кто сам судит себя лучом Божиим и сам первый знает, где он отступил от «гуманности» из любви к божественному. Не человеку судить человека за такую любовь и за такое служение, не человеку, а Богу. А перед Ним - верный носитель меча предстанет «в день суда» с тем «дерзновением» (1 Ин 4:17), которое дается истинною любовью. И.А. Ильин. В спорах, как на войне: слабая сторона разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, что она сильней, чем на самом деле.

Такова жизнь: либо Селя вы, либо Селя вас.

(Джонатан Свифт)

6


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

В январе 2017-го Виктору Степановичу Еращенко исполнилось бы только 70 лет. Говорить о нём трудно, печально и светло: он до сих пор воспринимается живым, как будто уехавшим в бессрочную командировку. Я всегда слушала его с восторгом; он умел будоражить мысль и одаривал собеседника удивительным жизнелюбием, сокровенный источник которого совсем не радость и безмятежность. Глаза у Виктора были необычайной красоты - яркие, цвета золотого гречишного мёда, напоминающего прозрачный янтарь; он их опускал, когда говорил; взгляд его ускользал, как уплывает чудесная музыка, чаруя и оставляя память о прекрасном. Такой была и его душа. Виктор Степанович был очень скромен, деликатен, обладал тонким художественным вкусом, но те, кто мало его знал, называли его эстетом. Он был благородным гриновским романтиком, никогда не боялся ошибок и не обобщал разочарование. Никто не смел говорить дурное о хорошем человеке в его присутствии - Виктор воспринимал это как личную обиду и вёл себя по-рыцарски. Стихи Виктор начал писать с 16 лет, а может быть, и раньше: первая публикация у него была в 1963 году, и его заметили сразу, поскольку уже в ранних стихах, глубоких и грустных, была истинная поэзия, которую не подменишь эрудицией. Грусть была неким предчувствием судьбы. При жизни у В.С. Еращенко вышло пять сборников стихов: «Стихи» (1975), «Лепестки в колодезной воде» (1977), «Отраженья» (1980), «Мир просторен» (1985), «Купель» (1986). В Дальневосточном литературном музее (ныне он не существует) Виктор Степанович вёл литературное объединение (ЛИТО), некоторые из его участников стали профессиональными писателями - прозаиками и поэтами. Хороший поэт, Виктор Еращенко к тому же обладал талантом жить: вокруг него стихийно создавались новые миры, к нему тянулись, как к костру в ночном поле. В нём было какое-то весёлое бродильное начало, и молодые литераторы учились у него серьёзно работать над стихами и прозой, правильно воспринимать критику. Как-то естественно и даже незаметно вырабатывалось у них творческое отношение к накопленным знаниям, которые становились их органической частью, превращались в культуру. Виктор Степанович обладал талантом педагога, наставника, учителя литературного мастерства. Молодых писателей, занимавшихся в его студии, он напутствовал своими стихами: …Пиши и в поле, и в подполье, Пиши на белой и любой, Пиши до боли, до мозоли, Пиши всегда - и Бог с тобой! У Вс. Н. Иванова, русского писателя, историка и философа, есть замечательные слова: «В языке нашем, как в оргАне готического собора, есть разные регистры - от серебряного «ангельского голоса» до глубочайших басов». Таким был и речевой диапазон В.С. Еращенко: он безукоризненно владел искусством риторики, превосходно знал орфоэпию, речь его была выразительна, богато интонирована, полна психологических пауз. Виктор знал сотни стихов и артистически, пафосно их читал - мне казалось, что он мог цитировать стихи древних и современных поэтов много часов подряд. Виктор бережно относился к слову, чувствуя его сакральность и божественную силу. Он передавал начинающим писателям завет Квинта Горация Флакка правильно выбрать тему, чтобы не было случайных, посредственных, неряшливых слов: «Взявшись писать, выбирайте себе задачу по силам!/ Прежде прикиньте в уме, что смогут вынести плечи,/ Что не поднимут они. Кто выбрал посильную тему,/ Тот обретёт и красивую речь, и ясный порядок».

7


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

На каждом занятии Виктора Еращенко шёл серьёзный разговор о литературе; участники студии делали сообщения о творчестве мастеров, анализировали стихи и прозу собратьев по перу. С теми, у кого была Божья искра, Виктор Степанович работал много и терпеливо. Если чей-то литературный эксперимент оказался неудачным, он говорил об этом прямо, но как-то необидно: «Старик, это плохо». Случалось, что поэта одолевали назойливые и агрессивно настроенные «версификаторы»; он мог объясниться с ними резко, но критика его не была оскорбительной и не унижала автора. Отповедь таким «пиитам» дал когда-то до сих пор ещё недооцененный большой поэт Е.А. Баратынский: Один из участников ЛИТО, поэт Арсений Москаленко, как-то спросил у Виктора: «Чему мы успели научитьГлупцы не чужды вдохновенья; ся?». Виктор ответил: «Я научил вас искусству откровенКак светлым детям Аонид, ной беседы»… И им оно благоволит: В.С. Еращенко по скромности избегал разговоров о Слетая с неба, все растенья передаче своих материалов в музей, отшучивался, потомуРавно весна животворит. то монографическую выставку, состоявшуюся в 1993 году Что ж это сходство в Дальневосточном литературном музее, сделать было знаменует? весьма затруднительно. Сейчас материалы поэта, переданЧто им глупец приобретёт? ные семьёй Еращенко, бережно хранятся в фондах ГроЕго капустою раздует, дековского музея и сосредоточены в архивном фонде № А лавром он не расцветёт. 52 (опись № 39), насчитывая 333 единицы хранения, из (Е.А. Баратынский) них документов - 295, фотографий - 38). Поэта всегда очень интересовало музейное собрание: он с увлечением работал с архивами литературной династии Матвеевых и Вс.Н. Иванова, с материалами об идеологе русского раскола, о крупнейшем писателе XVII века Аввакуме Петрове, обращался к его образу в творчестве, готовил авторскую телевизионную передачу об Аввакуме в стенах литературного музея. В литературе часто возникают неожиданные реминисценции - их не удалось избежать и сейчас. В.С. Еращенко ушёл от нас в расцвете творческих сил - в 42 года. Иоганн Вольфганг Гёте прожил 82 года. Двадцать лет Гёте работал над книгой биографического содержания поэту предложил эту идею его издатель. Но у Гёте был личный секретарь; жаль, что у Виктора Степановича такого не было… Многое сейчас было бы понятным, если поэт хотя бы вёл дневник, в котором отразил бы свою эпоху, враждебную или благоприятную, рассказал о своих истинных друзьях и тех, кто был только его современником и земляком. Оставляя духовное наследие и незакатную память о себе, поэты уходят, и утешить близких могут разве что слова Сенеки: «Для меня думать об умерших друзьях отрадно и сладко. Когда они были со мной, я знал, что их утрачу, когда я их утратил, я знаю, что они были со мной». Н.П. Гребенюкова. Хабаровск.

В.С. Еращенко на заседании лит.-объединения.

8


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Выбрал я век, не отмеченный силой и ростом, Выбрал я мир подневольных и тёмных глубин, Здесь моё место и цель, объяснимая просто: Если турнир, это значит - последний, один; Если турнир, то не будет виновных и правых, Прямо под корень ударит зазубренный меч, Что же твердить о путях испытанья и славы? Что же гордиться размахом и силою плеч? Книг нержавеющих, книг не приемлемых вечно, Правды, Добра, Красоты золотые слова Самое время расслышать в глуши человечьей, Самое время - для разума, для естества. Грустным и строгим сегодняшний грезится Мастер Ясной работы - среди непременной беды: Шумно вокруг, под личиной дурацкой, горластой, Век неопознан, и одиноки труды…

Метель - и резкая, и липкая, И длинный свист, и забытье... Моя любовь, моя религия, Мировоззрение моё. Метель - из темного и белого, Из разрушений и торжеств, Метель, метель - наброски беглые Недостижимых совершенств! Сплетенья лжи и достоверности, Тоска, сводящая с ума, И твердь, и всплеск, и глубь разверстая... Сама природа, жизнь сама! И если кто-то строгим разумом Создаст вселенскую модель. Пред ним взлетит вихреобразная Прозрачно-мглистая метель.

Когда мне хорошо - и ты мне нужна. И страсти холодок, и злое непокорство Печалей и причуд - ты знаешь всё до дна. Но я сберёг одно загадочное свойство: Когда мне хорошо - и ты мне нужна. Мне облака нужны, насыщенные пылью Неведомых равнин, а может быть, планет, Рассыпавшихся в пыль, и метеоров след, И тёмные леса - как слабые подкрылья Единого крыла, колышущего свет. Идти в своём лесу. Пересекая поле, Вспугнуть ворчливых птиц, мол, расходился тут. На вырубках дубки, приветствуя, встают. Тут всё простишь себе, тут родина и воля, И грусть не о тебе - на несколько минут…

Амур в сиянье дня. Давно ли по нему Скользнули те челны, которым «подвиг» имя. Ты этот ценный след не видел- почему? Ты свой среди своих, ты вырос со своими, А вместе - где слабы и что не сотворим? Звучало так в волне и далью вопрошалось. И где-то вдалеке маячил третий Рим, И сказочная Русь из воздуха соткалась.

Но вот на берег свой поставишь оморочку, Но вот накинешь плащ походно-городской. И тысячи судеб - единою толпой, И головная боль - когда поставишь точку В своём черновике: терпи, опять я твой…

Мы были странники, искатели - за это В сибирской родине смешалось сто кровей: Казачья вольница, протест интеллигента И думы тайные крестьянских сыновей.

Мы повторяемся от века животленна Осанкой, жестом ли, глаголом старины, мы были сказкою - ее самозабвенно Под смертной вьюгою шептали бегуны.

Забросить вотчины, хлебнуть тоски таежной, смутиться тяжестью нажитого добра От ссыльных прадедов, от калик перехожих, От темных заповедей Дона и Днепра.

Какие жалобы, свободен и богат я, И, взглядом пращура смотрю через века. Ты не примеривай, оставь, чужое платье До града Будова дорога далека.

9


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Андрей Андреевич Сидоров получил в наследство от своей мамаши четыре тысячи рублей и решил открыть на эти деньги книжный магазин. А такой магазин был крайне необходим. Город коснел в невежестве и в предрассудках; старики только ходили в баню, чиновники играли в карты и трескали водку, дамы сплетничали, молодежь жила без идеалов, девицы деньденьской мечтали о замужестве и ели гречневую крупу, мужья били своих жен, и по улицам бродили свиньи. "Идей, побольше идей! - думал Андрей Андреевич. - Идей!" Нанявши помещение под магазин, он съездил в Москву и привез оттуда много старых и новейших авторов и много учебников, и расставил все это добро по полкам. В первые три недели покупатели совсем не приходили. Андрей Андреевич сидел за прилавком, читал Михайловского и старался честно мыслить. Когда же ему невзначай приходило в голову, например, что недурно бы теперь покушать леща с кашей, то он тотчас же ловил себя на этих мыслях: "Ах, как пошло!" Каждый день утром в магазин опрометью вбегала озябшая девка в платке и в кожаных калошах на босую ногу и говорила: - Дай на две копейки уксусу! И Андрей Андреевич с презрением отвечал ей: - Дверью ошиблись, сударыня! Когда к нему заходил кто-нибудь из приятелей, то он, сделав значительное и таинственное лицо, доставал с самой дальней полки третий том Писарева, сдувал с него пыль и с таким выражением, как будто у него в магазине есть еще кое-что, да он боится показать, говорил: - Да, батенька... Это штучка, я вам доложу, не того... Да... Тут, батенька, одним словом, я должен заметить, такое, понимаете ли, что прочтешь да только руками разведешь... Да. - Смотри, брат, как бы тебе не влетело! Через три недели пришел первый покупатель. Это был толстый, седой господин с бакенами, в фуражке с красным околышем, по всем видимостям, помещик. Он потребовал вторую часть "Родного слова". - А грифелей у вас нет? - спросил он. - Не держу. - Напрасно... Жаль. Не хочется из-за пустяка ехать на базар... "В самом деле, напрасно я не держу грифелей, - думал Андрей Андреевич по уходе покупателя. - Здесь, в провинции, нельзя узко специализироваться, а надо продавать всё, что относится к просвещению и так или иначе способствует ему". Он написал в Москву, и не прошло месяца, как на окне его магазина были уже выставлены перья, карандаши, ручки, ученические тетрадки, аспидные доски и другие школьные принадлежности. К нему стали изредка заходить мальчики и девочки, и был даже один такой день, когда он выручил рубль сорок копеек. Однажды опрометью влетела к нему девка в кожаных калошах; он уже раскрыл рот, чтобы сказать ей с презрением, что она ошиблась дверью, но она крикнула: - Дай на копейку бумаги и марку за семь копеек! После этого Андрей Андреевич стал держать почтовые и гербовые марки и кстати уж вексельную бумагу. Месяцев через восемь (считая со дня открытия магазина) к нему зашла одна дама, чтобы купить перьев. - А нет ли у вас гимназических ранцев? - спросила она. - Увы, сударыня, не держу! - Ах, какая жалость! В таком случае покажите мне, какие у вас есть куклы, но только подешевле. - Сударыня, и кукол нет! - сказал печально Андрей Андреевич. Он, недолго думая, написал в Москву, и скоро в его магазине появились ранцы, куклы, барабаны, сабли, гармоники, мячи и всякие игрушки. - Это все пустяки! - говорил он своим приятелям. - А вот погодите, я заведу учебные пособия и рациональные игры! У меня, понимаете ли, воспитательная часть будет зиждиться, что называется, на тончайших выводах науки, одним словом... Он выписал гимнастические гири, крокет, триктрак, детский бильярд, садовые инструменты для детей и десятка два очень умных, рациональных игр. Потом обыватели, проходя мимо его магазина, к великому своему удовольствию увидели два велосипеда: один большой, другой

10


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

поменьше. И торговля пошла на славу. Особенно хороша была торговля перед Рождеством, когда Андрей Андреевич вывесил на окне объявление, что у него продаются украшения для елки. - Я им еще гигиены подпущу, понимаете ли, - говорил он своим приятелям, потирая руки. Дайте мне только в Москву съездить! У меня будут такие фильтры и всякие научные усовершенствования, что вы с ума посойдете, одним словом. Науку, батенька, нельзя игнорировать. Не-ет! Наторговавши много денег, он поехал в Москву и купил там разных товаров тысяч на пять, за наличные и в кредит. Тут были и фильтры, и превосходные лампы для письменных столов, и гитары, и гигиенические кальсоны для детей, и соски, и портмоне, и зоологические коллекции. Кстати же он купил на пятьсот рублей превосходной посуды и был рад, что купил, так как красивые вещи развивают изящный вкус и смягчают нравы. Вернувшись из Москвы домой, он занялся расстановкой нового товара по полкам и этажеркам. И как-то так случилось, что, когда он полез, чтобы убрать верхнюю полку, произошло некоторое сотрясение и десять томов Михайловского один за другим свалились с полки; один том ударил его по голове, остальные же попадали вниз прямо на лампы и разбили два ламповых шара. - Как, однако, они... толсто пишут! - пробормотал Андрей Андреевич, почесываясь. Он собрал все книги, связал их крепко веревкой и спрятал под прилавок. Дня через два после этого ему сообщили, что сосед бакалейщик приговорен в арестантские роты за истязание племянника и что лавка поэтому сдается. Андрей Андреевич очень обрадовался и приказал оставить лавку за собой. Скоро в стене была уже пробита дверь и обе лавки, соединенные в одну, были битком набиты товаром; так как покупатели, заходившие во вторую половину лавки, по привычке все спрашивали чаю, сахару и керосину, то Андрей Андреевич, недолго думая, завел и бакалейный товар. В настоящее время это один из самых видных торговцев у нас в городе. Он торгует посудой, табаком, дегтем, мылом, бубликами, красным, галантерейным и москательным товаром, ружьями, кожами и окороками. Он снял на базаре ренсковый погреб и, говорят, собирается открыть семейные бани с номерами. Книги же, которые когда-то лежали у него на полках, в том числе и третий том Писарева, давно уже проданы по 1 р. 5 к. за пуд. На именинах и на свадьбах прежние приятели, которых Андрей Андреевич теперь в насмешку величает "американцами", иногда заводят с ним речь о прогрессе, о литературе и других высших материях. - Вы читали, Андрей Андреевич, последнюю книжку "Вестника Европы"? - спрашивают его. - Нет, не читал-с... - отвечает он, щурясь и играя толстой цепочкой. - Это нас не касается. Мы более положительным делом занимаемся. А.П. ЧЕХОВ.

Шелестит тихонечко листва, Медленно на землю опускаясь. Осень-дирижер, махнув едва Палочкой, картину вдруг меняет.

Пролетели, словно торопясь, Нас к зиме умело приближая. Осень хмурилась, и вдруг,почти смеясь, Нас теплом и солнцем награждая.

И уже сегодня не узнать, Тех пейзажей, что вчера лишь были, Быстро декорации менять, Только осень может, мы любили,

Знаешь, осень, ты всегда права, Разная, красивая, любая, Зеленеет ласково трава, А потом мгновенно замерзает.

Золото листвы и пышность крон, Что редели с каждым днем сильнее, По стеклу дождливых капель звон, Ну, а дни осенние быстрее,

И, конечно, можно сожалеть, О тепле и времени летящем, Только если мудро посмотреть, В ракурсе добра, то настоящим,

Станет каждый прожитый наш день, Благодать, любое время года, Пусть уйдет печали серой тень, Ведь прекрасна всякая погода. Ирина Журавлева.

Сайт «Свете Тихий» 30.10.16.

11


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого калия, который ей непременно пришлют в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке. Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на большой палец, часы на ногу... За столом демоническая женщина ничего не ест. Она вообще никогда ничего не ест. - К чему? Общественное положение демоническая женщина может занимать самое разнообразное, но большею частью она - актриса. Иногда просто разведенная жена. Но всегда у нее есть какая-то тайна, какой-то не то надрыв, не то разрыв, о которой нельзя говорить, которого никто не знает и не должен знать. - К чему? У нее подняты брови трагическими запятыми и полуопущены глаза. Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе: - Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря. Церковь ночью заперта. Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но «она» уже угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет голову, уткнув нос в меховой шарф. - К чему? Демоническая женщина всегда чувствует стремление к литературе. И часто втайне пишет новеллы и стихотворения в прозе. Она никому не читает их. - К чему? Но вскользь говорит, что известный критик Александр Алексеевич, овладев с опасностью для жизни ее рукописью, прочел и потом рыдал всю ночь и даже, кажется, молился... Последнее, впрочем, не наверное. А два писателя пророчат ей огромную будущность, если она наконец согласится опубликовать свои произведения. Но ведь публика никогда не сможет понять их, и она не покажет их толпе. - К чему? А ночью, оставшись одна, она отпирает письменный стол, достает тщательно переписанные на машинке листы и долго оттирает резинкой начерченные слова: «Возвр.», «К возвр». - Я видел в вашем окне свет часов в пять утра. - Да, я работала. - Вы губите себя! Дорогая! Берегите себя для нас! - К чему? За столом, уставленным вкусными штуками, она опускает глаза, влекомые неодолимой силой к заливному поросенку. - Марья Николаевна, - говорит хозяйке ее соседка, простая, не демоническая женщина, с серьгами в ушах и браслетом на руке, а не на каком-либо ином месте, - Марья Николаевна, дайте мне, пожалуйста, вина. Демоническая закроет глаза рукою и заговорит истерически: - Вина! Вина! Дайте мне вина, я хочу пить! Я буду пить! Я вчера пила! Я третьего дня пила и завтра... да, и завтра я буду пить! Я хочу, хочу, хочу вина! Собственно говоря, чего тут трагического, что дама три дня подряд понемножку выпивает? Но демоническая женщина сумеет так поставить дело, что у всех волосы на голове зашевелятся...

12


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- Пьет. - Какая загадочная! - И завтра, говорит, пить буду... Начнет закусывать простая женщина. Скажет: - Марья Николаевна, будьте добры, кусочек селедки. Люблю лук. Демоническая широко раскроет глаза и, глядя в пространство, завопит: - Селедка? Да, да, дайте мне селедки, я хочу есть селедку, я хочу, я хочу. Это лук? Да, да, дайте мне луку, дайте мне много всего, всего - селедки, луку, я хочу есть, я хочу пошлости, скорее... больше... больше, смотрите все... я ем селедку! В сущности, что случилось? Просто разыгрался аппетит и потянуло на солененькое! А какой эффект! - Вы слышали? Вы слышали? - Не надо оставлять ее одну сегодня ночью. - А то, что она, наверное, застрелится этим самым цианистым кали, которое ей принесут во вторник... Бывают неприятные и некрасивые минуты жизни, когда обыкновенная женщина, тупо уперев глаза в этажерку, мнет в руках носовой платок и говорит дрожащими губами: - Мне, собственно говоря, ненадолго... всего только двадцать пять рублей. Я надеюсь, что на будущей неделе... или в январе... я смогу... Демоническая ляжет грудью на стол, подопрет двумя руками подбородок и посмотрит вам прямо в душу загадочными, полузакрытыми глазами: - Отчего я смотрю на вас? Я вам скажу. Слушайте меня, смотрите на меня... Я хочу - вы слышите? - я хочу, чтобы вы дали мне сейчас же... вы слышите? - сейчас же двадцать пять рублей. Я этого хочу. Слышите? - хочу. Чтобы именно вы, именно мне, именно мне, именно двадцать пять рублей. Я хочу! Я тввварь!... Теперь идите... идите... не оборачиваясь, уходите скорей, скорей... Ха-ха-ха! Истерический смех должен потрясать все ее существо, даже оба существа - ее и его. - Скорей, скорей! Не оборачиваясь! Уходите навсегда, на всю жизнь! Ха-ха-ха..! И он «потрясется» своим существом и даже не сообразит, что она просто перехватила у него четвертную без отдачи. - Вы знаете, она сегодня была такая странная... загадочная. Сказала, чтобы я не оборачивался. - Да. Здесь чувствуется тайна. - Может быть... она полюбила меня... -! - Тайна !......

ТЭФФИ.

Тает снег быстрее шоколада, Что тобой забыт был на окне. Ты уходишь? Надо, значит надо. Дверью хлопнешь, и войдёт досада, Выиграв преимущество в войне. Я останусь раненый и грешный, Наблюдать, как вянет роз букет, И увижу, как выходит спешно, Грустно, безотрадно, безутешно Твой прекрасный, стройный силуэт. Этот бой я проиграл досрочно. Оказавшись в ловкой западне. Мне тебя увидеть надо срочно! Таю… И со мною так же точно Тает шоколад твой на окне.

Не услышать в саду полуночный ноктюрн, Позади соловьиные трели. Дед-сентябрь цветниками в огне хоть и юн, Приостыл в дождевой канители. А вчера, говорят, улетали скворцы. Небо светлое в ночь зачернили, Облепили деревья в саду беглецы, Все кружили, прощаясь, кружили. Открываю окно в свой задумчивый сад, В гости просится синяя слива, В тон ее снова ночь надевает наряд, Постепенно так, несуетливо. Тишину не нарушили даже сверчки, Где-то яблоко разве упало. Надышавшись прохладой, надену очки Напишу новой пьесы начало.

Максим Сафиулин. Усть-Илимск.

Сайт «Свете тихий»

13

Светлана Тишкина


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Г.А.Канчели «Оплаканный ветром», IIILarghetto Как-то, прогуливаясь по городу своей юности, я повстречал одного человека, с которым нас некогда, в бытность нашу студентами, связывала большая дружба. Друг мой, как и в прежние годы, выглядел изящно. Все в нем - от взгляда и походки, до манеры выкуривать сигару и говорить, - все было полно тонкой, аристократической грации. За это его все любили; за это отчасти дружил с ним и я, находя его личность объектом для подражания. Но более всего меня прельщало в нем своеобразное видение мира, выражающееся в непрерывном стремлении к лучшему, в отказе от всяческих традиций и поиске собственного, совершенного пути, в способности безжалостно порывать со всем тем, что мешает движению по этому пути или тормозит его. Только такой человек, как мне казалось, может стать всецело свободным, по-настоящему независимым. Раньше таких людей называли западниками. Теперь их образ мыслей и жизни стал обыкновенным для большой части населения, но во многом порицаем коренными жителями... Как и я, после окончания университета, он эмигрировал - уехал на историческую родину, стал уважаемым человеком и крупным промышленником где-то на Урале. Но судьбе было угодно уготовить нам встречу здесь, в далекой стране, где прошла наша молодость. Стоял промозглый зимний день, на улицах было безлюдно и сумрачно; разыгралась какаято немыслимая буря, от которой всю округу заволокло туманом, и только маленький купол дальнего минарета не давал нам заблудиться в этой снежной кутерьме. «А ведь где-то здесь жила моя первая любовь», - сказал он, когда мы проходили мимо окон старых мазанок. «Ах, молодость... Какая глупость!» - рассмеялся он. Я был удивлен его богатой, насыщенной жизнью. Ах, если бы я знал, что в это время за окнами нищего жилища доживали свои последние дни бедная женщина и ее маленькая дочь, ставшие жертвами этого самовлюбленного человека, коим я восхищался до сих пор!.. ============

- А это зеркальце подарил мне твой папа, когда тебя еще и на свете не было вовсе. В отражении светлого стекла с любопытством замигали две карие точки. - Папа... Я его этой ночью во сне видела: он был грустный, и с бородой... Картина I В комнате воцаряется молчание, изредка перебиваемое кашлем матери. Солнце уже давно зашло. Сквозь широкую щель в оконной раме слышен нарастающий вой ветра. Вдали пробежала по лужам чья-то тень и сгинула в сырой мгле. Девочка с плюшевым мишкой на руках подвигается ближе к матери и c любопытством рассматривает зеркало в пурпурной, деревянной раме. - Я за то-бой пой-ду на кла... крррай земли, - читает она выгравированные на обороте слова. - Это он написал? Но мать задумчиво смотрит в черное окно. Руки ее худы и слабы, заломленные пальцы кажутся закостеневшими от холода. Девочка тихо кладет зеркало в ворох безвестных предметов, разбросанных на кровати, и внимательно вглядывается в лицо матери. - Представляешь, - продолжает она, - он меня во сне даже на коленке покатал... И сказал: "Наденька, слушайся маму". А голос у него…как у деда Мороза! Наденька, конечно же, лукавит, она не видела во сне отца, да и не могла его там видеть, поскольку никогда его не знала: он ушел от них, когда девочке едва исполнился год. Ушел бесследно, как уходят первые детские воспоминания. Всякие же приметы его минувшего существования были тщательно стерты матерью, а рассказы о нем стали запретной темой. Ни его лица, ни голоса - ничего не осталось в памяти дочери об отце. Все, что Наденька знала о нем, так это лишь то, что он уехал далеко-далеко и никогда больше не вернется. Потому-то теперь, улучив момент, когда мать вдруг вспомнила об отце, девочка и выдумала эту историю о сне, нарочно придав ночному гостю столь необычные черты, в надежде услышать какое-нибудь возражение и тем самым создать в воображении хоть самый отдаленный портрет отца...

14


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- А почему он бросил нас? Он нас разлюбил, ведь так? Но мать молчит. - А когда ты разлюбишь меня, ты тоже уйдешь? Не уходи, слышишь! Я все равно пойду за тобой! - губы девочки охватывает дрожь, в глазах появляется блеск. - Не говори ерунды, - произносит мать, очнувшись от забытья, - спать уже пора. Укройся потеплее... вот так... Холодно теперь совсем. Убрав раскиданные вещи на подоконник, женщина тушит свет и ложится рядом. Долго не спится девочке: всю ночь она слышит за спиной тяжкое дыхание матери, срывающееся в кашель. Всю ночь за окном гуляют черные, холодные ветра, бьются в слабое стекло; обернись - и, кажется, ворвется стихия в комнату, сметет всё на своем пути, развеет всё сущее в пыль. Чудится ей всё, что в отражении зеркала, покоящегося на студеном подоконнике, неотступно мелькает чей-то потусторонний взор, с беспечным равнодушием наблюдая за ней, за ее матерью, за комнатой. От страха девочка прижимает к сердцу плюшевого мишку и зарывается лицом в подушку. Наконец, далеко за полночь, она засыпает и видит тяжкий, черный сон: будто смотрит она в зеркальце, а оттуда ей улыбается мать; но вдруг улыбка стирается, лицо покрывается туманом и всё меркнет в сырой мгле. Хочется кричать, звать, но голоса как не бывало, а за стеклом лишь холодные ветра разгуливают, точно рыщут в поисках кого-то... Картина II О, сны, сны... Чего же только не привидится в зимнюю ночь бедному ребенку. Но все проходит. Вот и Наденька наутро уже забылась. Позавтракав и проводив мать, она усаживается на полу и ведет игру с любимой мягкой игрушкой. - Привет, меня зовут Надя, а тебя? - А меня - Миша, - отвечает она себе же голосом низким, насколько он только может быть низким у шестилетней девочки. Одна игра сменяется другой. Сначала Надя - врач, после - мама бедного мишутки, а уж затем, конечно же, учительница. И не беда, что в ее самодельном классе всего лишь один ученик, да и тот изрядно потрепанный - девочка уже давно привыкла к бедности. - Укройся потеплее! - строго говорит она медведю, надевая на него свое платьице. - Холодно теперь совсем! Усадив его у кровати, Наденька принимается важно расхаживать по комнате. - Отвечать будет… Ага! Миша! Вот тебе карандаш. Пиши... Что бы тебе такое задать, а? А, вот! Пиши, дорогой Миша... Девочка берет с подоконника зеркальце и диктует: - Я за то-бой… - после буковки т пиши о! - пой-ду на крррай земли… На край земли… А где у нее этот край, а Миш? И почему идти надо всего лишь на край? Ведь если любишь, пойдешь и за край, и куда угодно? А? Так, в играх, проходит очередной день Надиной жизни. А смеркается рано. И уже в сумрачной комнате, в тишине, она сладко дремлет, прижав к себе единственного своего друга. Мать возвращается поздно. Взяв с порога тяжелый мешок с ветошью, Наденька помогает ей раздеться. - Как дела? Но женщина не отвечает, лишь беспрерывно кашляет. Пройдя в комнату, она, задыхаясь от долгой дороги, без сил ложится на кровати и смотрит в черное окно. Девочка укладывается рядом. Время ужина давно миновало, но Надя молчит, она уже знает: сегодня ее мать не заработала и на корку хлеба... - Как ты думаешь, есть ли у земли край? - спрашивает она. - Конечно. - А что за этим краем? - Смерть. - А кто этот - Смерть? - Тот, кто забирает людей. Девочка долго думает, глядя в ночь. Ей еще неведомо это слово. В ее воображении рисуются самые разнообразные картины: баснословные просторы с красными дюнами до навеки истлевших небес, реки песка, вязко спускающиеся в туманную бездну, и люди, люди... Уставшие, безмолвные, недвижимые, распластавшиеся по всей необозримой дали, вперившие потух-

15


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

шие бельма в бесконечность, в дым. Всех их забрал Смерть. Вот он, громадный, в безупречном костюме, стоит среди мрака и пустоты, курит сигару и лукаво улыбается... - А куда попадают люди после Смерти? - едва слышно произносит Надя. - В зеркало. - А как спастись от Смерти? - спрашивает она, немного погодя. Но ответа нет. Скоро она засыпает. Картина III Так проходят Надины дни - однообразные, тягучие. Игры ее уже не радуют. Все время она проводит перед зеркальцем. Только теперь, в тусклом отражении, она замечает, как мала их комната и как она скучна: потолок и стены, покрытые сероватой плесенью от сырости и частых дождей; потускневшие обои, на которых еще можно разобрать рисунок неведомой пустыни; желтый ковер, изъеденный крысами, спускающийся под прогнивший, бездонный комод; и маленькая, хрупкая девочка в ветхом платьице, с жиденькими волосами и карими глазами. Иногда, когда на улице пасмурно, и в комнате становится темно и тоскливо, а в зеркальце совсем ничего не видно, Наденька напевает про себя колыбельную - ту самую, которую ей когда-то пела перед сном мать: Когда так грозно грохочет гром, Я спрятал бы деток, укрыл бы их в дом... В такую бурю, грозу и град Они как дома спокойно спят: От всяких бурь укрыты, Рукой Творца прикрыты, Они теперь как дома тихо спят… Бывает, сидя перед собственным отражением, девочка и вовсе наблюдает таинственные видения. И тогда, закрыв лицо ладошкой, она шепчет в никуда только ей понятные слова, среди которых можно разобрать лишь слово «спаси», повторяемое много-много раз... Она ненавидит это зеркало, боится его, но необъяснимое желание заглянуть по ту сторону сильнее ненависти и страха. И скоро эта покорность желанию сыграет с Надей злую шутку: в один из самых темных вечеров, когда на небе нет ни одной звезды, и мертвая Луна не в силах развеять мрак и ужас в душах бедных людей, когда нестерпимо хочется выбраться из смуты и тьмы, но осознание невозможности этого погружает в еще большее отчаяние, - в один из таких вечеров девочка не сможет удержать в маленьких ручках зеркальце, неловко опрокинет его, и оно пронзит ее сердце звенящим звуком. В ту же минуту в дверь постучится мать. Наденька, поставив зеркальце на прежнее место, и сжав сколотый кусочек в руке, в испуге перед предстоящим наказанием, откроет матери. Но наказания не последует. А увиденное станет для девочки куда страшнее любого наказания: бедная женщина в приступе сильного кашля и кровавый платок в ее руке. И струйка алой крови из маленькой ручки девочки - под впечатлением увиденного она так сильно сжала кулачки, что забылась и порезалась осколком зеркала. Картина IV - Не ходи сегодня на работу. - говорит Надя за утренним столом. - Не ходи, слышишь? - А что мы кушать будем? - отвечает ей мать, задумчиво разрезая черствый ломоть. - Пойди к врачу, ты больна! Разве ты не видишь? Но мать молчит. Лицо ее совсем бледно, руки до того слабы, что не сразу могут совладать с ножом. - Пойди к врачу, слышишь? - умоляющим голосом просит ее девочка. - Сейчас чай пить будем, - улыбаясь, отвечает мать. Девочка встает с табурета и повторяет прежнюю просьбу, но мать молчит. - Прошу тебя, пойдем в больницу! - Если суждено, то никакие врачи не помогут, Надя. На то не наша воля.

16


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Все уговоры так и остаются безответными. Выпив залпом приготовленный матерью чай, девочка убегает из-за стола и, уткнувшись в любимую игрушку, лежит с закрытыми глазами. Еще долго слышит она непрестанный кашель матери; каждую секунду ей кажется, что сейчас он ее погубит, что вот-вот, и случится нечто страшное, непоправимое. Не выдержав, она достает спрятанный осколок зеркальца и при каждом кашле матери, вонзает его острием в руку. Ей думается, что так, ценой собственной крови, она в силах хоть как-то облегчить страдания матери, перенять ее боль на себя, разделить с ней ее участь... После, оставшись одна, девочка раскрывает настежь окно и высовывается по пояс наружу. Белый туман заполонил всю округу; кое-где, тихо, как во сне, иной раз проплывет неведомый силуэт в темных одеяниях и скроется в снежной пучине, - гляди не гляди - нет ответа; трескучий мороз пробирает ее до костей, но Надя неотступна перед своим намерением: она ясно помнит, как в прошлом году, на исходе декабря, провела вместе с матерью двое суток на торговых рядах, ночуя под открытым небом, как потом занемогла и пролежала в сладких грезах, в беспамятстве, чуть ли не неделю. Вот и теперь она решила заболеть, потерять разум, уснуть в тяжком бреду, лишь бы не застать нечто ужасающее, самой ей еще непонятное, а потому пугающее. Но мысли ее скоро рассеиваются приближающимися голосами. Среди бледной завесы из нескончаемого снегопада она различает фигуры двух мужчин. - Да, точно. Где-то здесь, - говорит один из них, высокий, статный, одетый с иголочки. - В каком-то из этих окон, уж и не вспомню. Сколько лет прошло... Пять-шесть? - Небось, красивая была? - спрашивает его другой. - Сиротка, каких сотни. Но было в ней что-то, знаешь... эдакое! - Ну, хоть любил? - Что есть любовь? Лишь дым! Ответив так, он выпускает изо рта клубы табачного дыма и лукаво улыбается. - А вообще, я тебе скажу, надо стремиться к совершенству. Все в наших руках, мой друг. И если у человека чего-то нет в этой жизни, он сам виноват в этом. Сам! Через несколько секунд их слов уже не разобрать, вскоре исчезают и они сами. Закрыв окно, Надя отрывает игрушечному мишке голову и кидает ее вон. Картина V Как хорошо, как прозрачно ночное небо! Как манящи его звезды и как далек их холодный свет! Уже третью ночь Надя наблюдает за сгорающими в бесконечности кометами. Каждый час она то и дело отлучается от окна, чтобы поднести ко лбу матери холодное полотенце. Больше она ничего не умеет, ничего она более не может сделать для человека, находящегося в жару и агонии. Когда-то и мать так прикладывала к ее воспаленным векам влажную простыню; теперь настал ее черед... - Тебе легче? Прошу тебя, тебе легче? Но в ответ лишь тяжкое дыхание и судорожные вздохи. Несколько мгновений девочка стоит в растерянности. Затем, смочив в холодной воде очередной платок и приложив его к разгоряченному лбу матери, садится у подоконника и рисует портрет мужчины с длинными волосами и окладистой бородой; глазам его она придает спокойный, благородный, даже смиренный взгляд, но в смирении этом видится небывалая сила духа и непобедимое могущество. Нарисованный портрет она прислоняет к зеркальцу. До самого рассвета она разговаривает с портретом, будто с живым. Сквозь шепот и тихие всхлипывания можно лишь разобрать слово - «спаси». Под утро Надя, уставшая, изрядно истощенная бессонными ночами, подходит к матери, чтобы сменить мокрую повязку. Подходит медленно, осторожно. В едва различимых чертах она видит улыбку женщины. - Тебе легче? - спрашивает она. - Легче, ведь так? Но ответа нет. Наклонившись, девочка берет ее за руку. Но тяжелая рука тотчас падает на мокрую постель, улыбка матери стирается, лицо покрывается туманом, и всё меркнет в сырой мгле. Надя ложится навзничь рядом и напевает колыбельную, которую ей когда-то пела мать:

17


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Когда так грозно грохочет гром, Я спрятал бы деток, укрыл бы их в дом...

В следующую ночь разыграется страшная гроза. Будет лить протяжный, угрюмый дождь; сильный ветер расплескает его холодные капли по всей необозримой дали. А в самый темный час, когда в беспросветном, точно занавешенном траурной тканью, небе не останется никакой надежды, стихия распахнет окна и ворвется бурей в маленькую комнатку, небрежно бросив на пол тетрадный листок с детским рисунком и угловатой подписью: «Папа, спаси». Наконец, вспыхнет яркая молния и, то ли грозный раскат грома, последующий за ней, то ли некая неведомая сила, то ли больная фантазия стареющего писателя столкнет с промокшего подоконника хрупкое зеркальце - и все навеки провалится во тьму... Демьян Баритонов. Тегеран.

Увядшие фиалки... О запах издалека! Откуда он донесся, уже потусторонний? Из юности забытой, ушедшей без упрека? Из женского ли сердца, из женских ли ладоней?

А, может, залетел он по прихоти случайной рассеянного ветра, затихшего за лугом? Или в стране забвенья, зеленой и печальной, он вторит отголоском надеждам и разлукам?

Но по-девичьи пахнет весенними ночами и старыми стихами, и первыми слезами серебряным апрелем, померкшим от печали, ...безоблачной печали, смеявшейся над нами... Хименес.

Пласты полыхали солёною пеной, на гребнях цветок распуская мгновенно лилейным и снежно-лазурным ажуром, был шёпот их шёлка не слышен за шумом.

сплетались... ползли переливами линий искрящихся и лазуритовых лилий высокие струи и резвые брызги, осевшие толщи собою опрыскав.

Пластами - восстали, пластами - сползали, пластами зелёными - лились слезами, стремясь по-пластунски в рассол бирюзовый бодрящего, крепкого ветром Азова,

Лишь белый хлопок на взлетевших качелях качался и таял в туннелях течений, и шлёпались шатко штакетники вала, шипя и змеясь в толкотне небывалой.

Азов, свой распахнутый зев предъявляя, глотал облака, их валами облаяв. И волны, зелёные чистые волны, рассвета несли отгоревшие чёлны.

Светлана Скорик. Украина.

2014 г. Август 2017 г., пансионат "Сан Сити"

http://stihi.pro/13747-azovskoye-more.htm

18


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Один из лучших сатириков XX века - Михаил Зощенко своим творчеством стремился переделать нравы, исправить людские недостатки, и создал свой, совершенно неповторимый художественный стиль. Зощенко начинал литературную деятельность в журналах и газете - писал фельетоны, очерки, обзоры, здесь учился наблюдать, оценивать, слушать, а потом кратко и смешно передавать сцены из жизни. Наиболее известные его фельетонов - «Аристократка», «Баня», «История болезни», «Нервные люди», «Галоша», «Монтёр». Свои замечательные литературные произведения (их свыше тысячи) Зощенко всегда писал, основываясь на реальных событиях. Именно поэтому они производят впечатление достоверных историй, случившихся в определенное время в определенном месте. Этому помогают такие авторские приемы, как особая авторская позиция, слияние автора и рассказчика в повествовании. Тем не менее рассказчик и автор у Зощенко - не одно и то же лицо. Рассказчик - это участник произведения, которое пишется и о нем тоже, простой человек. Автор же - не простой человек, он стоит над происходящим, он знает больше. Но автор не проявляет себя открыто, он отделяет себя от рассказчика и героев, подчёркивает дистанцию, и делает это для того, чтобы читатель сам сделал выводы... Присутствие автора можно узнать по тому, как он рассказывает о событиях. Например, самые ужасные и немыслимые ситуации кажутся героям совершенно нормальными. В рассказе «Нервные люди» действующие лица дрались на кухне за ежик для чистки примусов - и убили ветерана Первой мировой войны. Этот из ряда вон выходящий случай воспринимается героями как обычная ежедневная ситуация. Сам рассказчик тоже не видит в этом ничего необычного, он занят своими делами. НО автор видит и показывает нам... Сказовая манера Зощенко - внешне простая и доступная. Автор пишет свои рассказы от первого лица, то есть рассказчик как бы разговаривает с нами. Автор нигде не прерывает его, дает ему высказаться. Рассказчик в произведениях Зощенко играет различные роли. Во-первых, он является посредником между читателем и автором, где он просто пересказывает события, в которых сам принимал участие или о которых слышал (так ведет себя рассказчик в произведении «Аристократка»). Во-вторых, рассказчик может повествовать о том, что когда-то пережил... Зощенко сумел сделать сказ очень ёмким и художественно выразительным. Герой-рассказчик только говорит, и автор не усложняет структуру произведения дополнительными описаниями тембра его голоса, его манеры держаться, деталей его поведения. Однако посредством сказовой манеры отчетливо передаются и жест героя, и оттенок голоса, и его психологическое состояние, и отношение автора к рассказываемому. То, чего другие писатели добивались введением дополнительных художественных деталей, Зощенко достиг манерой сказа - краткой, предельно сжатой фразой и в то же время полным отсутствием "сухости". Герой Зощенко, от имени которого ведётся повествование - мещанин, обыватель, человек с убогой моралью и примитивным взглядом на жизнь. Этот обыватель олицетворял собой целый человеческий пласт тогдашней России. Но писатель высмеивал не самого человека, а обывательские черты в нём. Зощенко как бы срезал различные социально-культурные пласты, добираясь до тех слоев, где гнездятся истоки равнодушия, бескультурья, пошлости. Но у Зощенко злость не на первом плане. Она между блестящими строками, описывающими страшную бытовую ситуацию - например, драку за ёжик для чистки примусов («Нервные люди»). Он смотрит на драку глазами человека, для которого это нормальный, естественный эпизод повседневной жизни. И то, что есть такие люди, для Зощенко так же страшно, как и то, что встречаются такие сюжеты. Приём, которым пользуется Зощенко, - абсурд. Смешным

19


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

делается то, над чем смеяться не стоит. А когда то, над чем смеяться не стоит, делается смешным, - это уже страшно. Есть несколько типов персонажей, которые вызывают у Зощенко резкое неприятие и сострадание. Революция не оказала на их психологию и сознание положительного влияния, но персонажи пытаются приспособиться к новым условиям, освоить язык лозунгов и газет, совершенно им непонятный. Так получается «галантерейный язык» - смешение всех стилей и языков всех слоёв. Автор высмеивает узость и клишировку сознания мещанина и обывателя, инвентаризацию человека... Зощенко блестяще владеет русским языком, он может передать речь любого персонажа. У него каждый персонаж говорит своим языком - так, как говорят в жизни, а не так, как их заставляет автор. Так он предоставил «народной массе» заговорить непосредственно от своего имени. Это был неизвестный литературе, а потому не имевший своего правописания язык. Он был груб, неуклюж, бестолков. Для речи характерны вульгаризмы, неправильные грамматические формы и синтаксические конструкции, каламбуры, ляпсусы. Автор сумел перенять даже интонацию речи у народа, выражения, обороты. В его языке запросто можно встретить такие выражения, как "плитуар", "окромя", "хресь", "етот", "в ём", "брунеточка", "вкапалась", "для скусу", "хучь плачь", "эта пудель", "животная бессловесная", "у плите" и т.д. А чего стоит только выражение «Аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место»! Даму герой называет «этакая фря», себя сравнивает с «буржуем нерезаным». По мере развития действия, герой уже не стесняется в выражениях: он велит даме положить пирожное «к чертовой матери», а хозяин, по словам Григория Ивановича, «перед рожей кулаками крутит». Рассказчик дает собственное толкование некоторым словам. Так, например, держаться индифферентно - значит, «ваньку валять» (смысл слова не важен, важно, что звучит красиво!). Точно так же он употребляет слово «идеология»: «В театре она и развернула свою идеологию во всем объеме». Дама напыщенно говорит иноязычными словами - «мерси». Герой также убежден в том, что его речь не только правильна, но даже изысканна. Отчасти именно этим Зощенко добивался комического эффекта и небывалой популярности среди обычных людей. Однако, комичен не только язык Зощенко, но и место, где разворачивалась история очередного рассказа: кухня, баня, рынок, трамвай - всё такое знакомое, своё, житейски привычное. И сама история: драка в коммунальной квартире из-за дефицитного ёжика; ерунда с бумажными номерками в бане; случай в трамвае, когда пассажира выпроводил из транспорта его же племянник-кондуктор за нежелание платить. Автор как будто бы стоит за спиной человека... Ещё одна, важная особенность фельетонов Зощенко - это несоответствие названий и финалов. Название - «Аристократка», но аристократки нет; или - «Баня», но бани нет. Повести строятся как система поступков персонажей, в них отсутствует внешний психологизм. Но в каждой истории раскрывается психологическая бездна. Зощенко использует приёмы гротеска, позволяющие сочетать комические элементы с драматическими и трагическими. Так в фельетоне «Аристократка» главный герой - тип маленького советского человека, который не обладает культурным багажом, но стремится стать полноправным участником жизни. Григорий Иванович рассказывает - чем закончилось его увлечение аристократкой. Ирония автора заключается уже в самом названии рассказа, поскольку поведение героини на самом деле расходится с подлинными понятиями об аристократизме. Для героя признаки аристократизма - это «шляпка, чулочки фильдекосовые, мопсик, зуб золотой». Между тем, наделенная всем этим, его подруга демонстрирует отнюдь не аристократические манеры. Напрямую говорит она водопроводчику о своем нежелании продолжать ходить по улицам. Напоминая герою, что он «кавалер и у власти», «аристократка» требует у него соответствующих «его положению» развлечений. И совсем не как воспитанный и культурный человек, принадлежащий к аристократии, она говорит в финале рассказа Григорию Ивановичу: «Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с дамами». Вызывают смех и ухаживания героя за понравившейся ему дамой: он приходит к ней «как лицо официальное» и интересуется «в смысле порчи водопровода и уборной». Через месяц таких хождений дама стала более подробно отвечать кавалеру на вопросы о состоянии санузла. Герой выглядит жалким; он совершенно не умеет вести разговор с объектом своего интереса. И даже, когда они, наконец, стали под руку гулять по улицам, он испытывает чувство неловкости оттого, что не знает, о чем говорить, и оттого, что на них смотрит народ: «Приму ее под руку и волочусь, что щука». А, попав в театр, он интересуется, действует ли там водопровод, желая тем самым подчеркнуть собственную значимость.

20


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Не случайно действие рассказа происходит в театре. Театр считается символом духовной культуры, которой так не хватало в обществе. Поэтому театр здесь выступает как фон, на котором бескультурье, невежественность, невоспитанность людей выступают наиболее ярко. По утверждению литературоведа В.М. Акимова, театр для обоих героев - «как темный лес». Григорий Иванович идет в театр только потому, что в ячейке ему выдали билет. Место герою досталось незавидное. Он не скрывает, что спектакль не вызывает у него ничего, кроме скуки. Аристократку же в театре, видимо, особенно привлекает буфет, ибо именно туда она направляется с началом антракта... Герой решает угостить даму пирожным, а поскольку денег у него «в обрез», то он подчеркнуто предлагает ей «скушать одно пирожное». Рассказчик свое поведение во время сцены с пирожными объясняет «буржуйской стыдливостью» из-за отсутствия денег. Эта самая «буржуйская стыдливость» мешает кавалеру признаться даме в том, что он стеснен в средствах, и герой старается всячески отвлечь спутницу от разорительного для его кармана поедания пирожных. Это ему не удается, ситуация становится критической, и герой, презрев свои былые намерения выглядеть культурным человеком, заставляет даму положить назад четвертое пирожное, за которое он заплатить не может: «Ложи, - говорю, - взад!», «Ложи, - говорю, - к чёртовой матери!» Комически выглядит и ситуация, когда собравшийся народ, «эксперты», оценивают четвертое пирожное, спорят - «сделан на нем надкус» или нет. Не видя в своем поступке ничего предосудительного, водопроводчик предлагает даме скушать четвертое пирожное, из-за которого, собственно, и поднялась буря. Но поступок героя мотивирован только лишь тем, что пирожное оплачено... Григорий Иванович отнюдь не винит себя в случившейся истории, он списывает свою неудачу в делах любовных на разницу в социальном происхождении со своим предметом увлечения. Он винит во всем «аристократку», с ее «аристократическим» поведением в театре. Он не признает того, что пытался быть культурным человеком; считает, что пытался вести себя в отношении с дамой как «буржуй нерезаный», а на самом деле он - «пролетариат». Благодаря этому фельетону в русской разговорной речи слово «аристократка» стало употребляться с новым, ироническим оттенком - в значении «мещанка». Составлено по материалам Интернета: https://studfiles.net/preview/2680999/ http://lithelper.com/p_Avtor_i_rasskazchik_v_proizvedeniyah_M_M__Zoshenko

Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать: - Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место. А в своё время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то всё и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всём объёме. А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золочёный. - Откуда, - говорю, - ты, гражданка? Из какого номера? - Я, - говорит, - из седьмого. - Пожалуйста, - говорю, - живите. И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует? - Да, - отвечает, - действует. И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижёт. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц - привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович. Дальше - больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму её под руку и волочусь, что щука. И чего сказать - не знаю, и перед народом совестно. Ну, а раз она мне и говорит:

21


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- Что вы, - говорит, - меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, - говорит, - как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр. - Можно, - говорю. И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал. На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой - внизу сидеть, а который Васькин - аж на самой галерке. Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я - на Васькин. Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то её вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошёл. Гляжу - антракт. А она в антракте ходит. - Здравствуйте, - говорю. - Здравствуйте. - Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод? - Не знаю, - говорит. И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные. А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг её и предлагаю: - Ежели, - говорю, - вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу. - Мерси, - говорит. И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом, и жрёт. А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег - с гулькин нос. Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах. Я хожу вокруг неё, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается. Я говорю: - Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть. А она говорит: - Нет. - И берёт третье... Я говорю: - Натощак - не много ли? Может вытошнить. А она: - Нет, - говорит, - мы привыкшие. - И берёт четвёртое... Тут ударила мне кровь в голову. - Ложи, - говорю, - взад! А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит. А мне будто попала вожжа под хвост. Всё равно, думаю, теперь с ней не гулять. - Ложи, - говорю, - к чёртовой матери! Положила она назад. А я говорю хозяину: - Сколько с нас за скушанные три пирожные? А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет. - С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то. - Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится. - Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято. - Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии. А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит. Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты. Одни говорят - надкус сделан, другие - нету. А я вывернул карманы – всякое, конечно, барахло на пол вывалилось, - народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю. Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил. Заплатил. Обращаюсь к даме: - Докушайте, - говорю, - гражданка. Заплачено. А дама не двигается. И конфузится докушивать. А тут какой-то дядя ввязался. - Давай, - говорит, - я докушаю. И докушал, сволочь. За мои-то деньги. Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой. А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном: - Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с дамами. А я говорю: - Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение. Так мы с ней и разошлись. Не нравятся мне аристократки. М.М. ЗОЩЕНКО.

1923

22


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Посвящается лётчикам малой полярной авиации.

(начало см. № 71) Продолжение ...Долго ещё были видны на плоской тундре три фигурки людей, уходящих строго на запад. Часа через два Алёшин с ребятами поднялись на плоскую невысокую возвышенность. На ней обнаружили следы от костров, обглоданные кости оленей, примятый круг карликовой берёзки, место от стоящего когда-то здесь чума самоедов. Среди кучи мусора под примятыми кустиками берёзки Алёшин заметил банку, размером с тарелку. По форме ёмкость напоминала большую пиалу из какого-то серебристого потемневшего металла с помятым боком. «Пригодится, - подумал Алёшин, - с посудой у нас в лагере худо». И сунул находку в карман. Километров через десять вышли на вершину довольно высокого песчаного холма. На холме увидели несколько почерневших от времени прямоугольных деревянных ящиков, стоящих на невысоких столбиках. Вокруг ящиков были воткнуты длинные шесты, хореи - остолы для управления упряжками оленей. На них были привязаны разноцветные лоскутки, развевающиеся на лёгком ветерке. - Это - хальмеры, захоронения ненцев, или чукчей, - сообщил Алёшин. - Я видел такие домовины, когда работал на оленях, с ненцами. Места эти святые для местных жителей. Видите: - он поднял крышку, - в ящиках кости их предков, старая берданка, копьё, лук для стрел, пучок стрел, топор. В изголовьях у них вещи, предметы быта, которыми покойные пользовались при жизни. Должно быть, здесь захоронен мужчина. - И Алёшин приоткрыл небольшой ящичек в изголовье захоронения. Там лежал заржавевший нож, какой-то истлевший мешочек из кожи, непонятный амулет на цепочке, жестяная миска, железная ложка. Под ящиком полуистлевшие нарты. - Видите: - указал Алёшин под ящик, - кости, череп оленя. Должно быть, любимый вожак принесён здесь в жертву. А покойничек, судя по гарпуну, копью и стрелам, был хорошим охотником на морского зверя. Может быть, и на кита. А здесь, судя по хозяйственным предметам и украшениям, похоронена женщина. Вероятно, из зажиточной семьи... В ящике тоже были кости, прохудевший казан, серебряная миска, ложка. В маленькой шкатулке находились серебряный потир-иконка, россыпь иголок, напёрсток. Там же обнаружились цепочки, брелки желтого металла 56 пробы на замках, золотые. Ещё было несколько блюдец и чашек тончайшего фарфора. - Ого! - воскликнул Алёшин, рассматривая клейма на фарфоре. - Посуда-то братьев Кузнецовых! Бесценная, уникальная теперь вещь на чёрном рынке. Изделия этой фирмы и в девятнадцатом веке высоко ценились. Смотри-ка, и сюда купцы проникали. Выменивали, вероятно, у бедных пастухов меха на водку, на фарфор, на бижутерию... На дорогую, однако! Должно быть, не очень надували тёмных пастухов. Видите, на серебряном подстаканнике клеймо 925, высшее качество! А вот ложка, тоже серебряная, 88 пробы и клеймо - женская голова, повернутая вправо. Подстаканники серебряные 84 пробы, и клеймо - женская головка в кокошнике, повёрнутая влево. Кстати, подстаканники появились в России лишь в конце девятнадцатого века. Так что, всё это девятнадцатый век. Вы... вот что, парни: здесь ничего не трогать! Как я уже сказал, для оленеводов это место поклонения. Заметят, что потревожили, убьют! Поняли? - Поняли, - переглянулись рабочие. - А кто в этом захоронении? - проговорил Алёшин, открывая ещё один ящик. - Тоже женщина! Видимо ещё более богатой была при жизни. Видите, сколько здесь золотых украшений. И пробы - 56, на замках брошей и подвесок. Пробирная палата в девятнадцатом веке ставила свои пробы только на замках украшений. А вот кулон золотой, 750 пробы, и клеймо - женская головка, повернутая влево. И это девятнадцатый век. Однако! - воскликнул Алёшин, рассматривая фарфоровые чашечки и блюдца. - Да это же посуда мейсенского фарфорового завода Германии! Такого раритета и на чёрном рынке теперь не сыщешь! Только тут и сохранилась. Неужели и немцы здесь промышляли..? - Сколько мы от лагеря прошли? - Да километров двадцать пять, полагаю. Пожалуй, я буду возвращаться. Давайте прощаться, путь вам добрый, - пожал Алёшин руки парням. - И договорились, парни? Ни к чему здесь

23


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

не прикасаться. Ничего не трогать. Я вас предупредил. Мертвые вас не тронут. А местные ненцы... народ серьёзный. - Мы решили здесь переночевать, - объявили неожиданно рабочие. - Сухо тут, за ветерком. А завтра пораньше встанем, оставшиеся километры пробежим. - Смотрите, вам шагать. Ещё километров тридцать пять до вашего лагеря, если не больше. И Алёшин стал быстро спускаться с пологого холма. Он вышагивал торопливо, спеша до сумерек добраться до лагеря, то и дело, оглядываясь назад, где остались рабочие. На фоне низкого солнца, спешащего на закат, отчётливо, как на экране теней, были видны силуэты двух парней, могильные захоронения, чёткий контур холма. Километра через четыре Алёшин вдруг изумлённо замер. Подходя к склону - там, где он переходил в плоскую сырую тундру, лежал самолёт! Он быстро приблизился к нему, и с любопытством стал осматривать его со всех сторон. «Аппаратик, - думаю, - тридцатых годов, с гофрированной ещё оболочкой, - отметил Алёшин. - Где-то в эти годы перестали выпускать такие самолёты. Поздние модели стали изготовлять с гладкой поверхностью. А самолётик, наверное, из тех многочисленных пропавших без вести лётчиков в тридцатых годах. Искали его, конечно, но как его обнаружишь на таких огромных просторах. Полагаю, он тогда воткнулся в болото по уши. Его и не заметили. А с годами мерзлота выдавила машину. Костей в кабине нет. Либо пилоты выбросились с парашютами и где-то затерялись, погибли, либо выбрались ранеными после падения - и тоже пропали. Номера самолёта я запишу. Потом выяснится, что за экипаж здесь пропал, и когда...». Алёшин оглянулся на холм, на оставленных там ребят и вздрогнул. На вершине холма полыхал яркий огонь. Оставшиеся на ночлег ребята запалили костёр. Один, из отчётливо видных ранее на вершине пригорка ящиков, с погребёнными костями, исчез. Алёшин развернулся, и почти бегом направился в сторону ребят. «Они - что там, с ума сошли?!» - бормотал Алёшин. И тут он услышал знакомые звуки «хе-хе!», и хоркание оленей. На фоне ярко-оранжевого неба, по западному склону возвышенности стремительно мчались две оленьих упряжки. За упряжками с лаем бежали четыре оленегонные собаки. Олени направлялись к вершине холма. И Алёшин испугался. Он присел, чтобы его не заметили оленеводы. Хотя вряд ли они его рассмотрят в нескольких километрах, на фоне желтеющей тундры. Он увидел, как у костра вскинулись две фигурки людей. Должно быть, парни услышали либо восклицания погонщиков, либо хорканье оленей, а, может быть, лай собак. Метрах в тридцати от ребят пастухи остановили нарты и двинулись в сторону костра. В руках у них оказались короткие шесты, остолы для управления оленями. «Да нет! - с ужасом подумал Алёшин: - ружья у них в руках, ружья или карабины!». Алёшин всё понял - и буквально распластался, вжавшись в низкие заросли карликовой берёзки. Всё происходящие перед ним было теперь, как на сцене кукольного театра. Ненцы подошли к разорённому захоронению и с равнодушными лицами осмотрели полыхающие в костре погребальные доски, валяющиеся тут же пожелтевшие кости скелетов предков, выброшенные из ящика. Один из подошедших молча поднял карабин. До Алёшина донёсся сухой звук выстрела. Кто-то из парней упал. Второй парень с криком ужаса бросился бежать. Оленевод одной рукой быстро вскинул винтовку и, не целясь, ударил вслед бегущему парню. Тот тоже рухнул. Ненец неторопливо подошёл к ещё живому парню и выстрелил ему в голову. Какое-то время каюры ходили по вершине холма, нагибались, что-то подбирали, о чём-то гортанно разговаривали, смеялись. В похолодевшем воздухе, уже на исходе дня, звуки с вершины погребального захоронения отчетливо доносились до Алёшина. Потом оленеводы остановились и долго смотрели в его сторону. Но, по-видимому, ничего подозрительного не заметили и подошли к оставленным нартам. Собаки, было, кинулись вслед за оленями, но вдруг остановились, почуяв, вероятно, чужие следы, и даже побежали на запах, уткнув свои чуткие носы в землю. Алёшин обречённо замер. Но тут пастухи громко окликнули их; собаки какое-то время нерешительно потоптались на месте, а затем бросились догонять нарты. Алёшин облегчённо вздохнул, привстал на колени и долго смотрел вслед нартам, пока они не скрылись за горизонтом. Алёшин выпрямился и заспешил назад, к месту, где только что на его глазах разыгралась страшная трагедия. Прямо на холм Алёшин подниматься не стал, чтобы его силуэт на фоне закатного солнца кто-нибудь из обитателей тундры не заметил. Осторожно поднявшись по восточной стороне возвышенности, он сначала наткнулся на убитого Бориса. На лице погибшего застыл ужас. В нескольких метрах от него лежало тело Якова. Выражение его лица было удивлённым. С тру-

24


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

пов были сняты резиновые сапоги. Рюкзаков тоже не было. Фарфоровые блюдца и чашки исчезли. Не обнаружилось и украшений. «Ребята решили, что фарфор, украшения большая ценность. И подумали, что хорошо заработают. Потому и решили заночевать здесь - разграбить захоронения. Предупреждал же я их… не поверили! А посуду и цепочки ненцы забрали». Алёшин постоял ещё некоторое время на холме, соображая, что делать с трупами. Потом решил возвращаться в лагерь и посоветоваться с ребятами. Не стал ни к чему прикасаться и повернул обратно. Костёр из досок домовин самоедов дотлевал... Не успел Алёшин добраться до увала, перед которым он обнаружил самолёт и где он нашёл посудину, как мгновенно - как это бывает на Севере - стемнело. Он поозирался, но нигде не заметил огонька. Брести в темноте было опасно - можно было уйти далеко в сторону от лагеря. Алёшин слегка разгрёб тёплый песок на южном склоне холма, улёгся в вырытое углубление, присыпал себя со всех сторон песком и попытался уснуть. Когда стемнело, в лагере на озерке - у взорванного самолёта - запаниковали. Алёшин в условленное время не вернулся. Посовещавшись, решили, что утром Семён и Роман дойдут до холма, до которого Алёшин взялся проводить ребят. С тем и забылись тревожным сном в сырой палатке. Утром, наскоро перекусив, ребята собрались выходить на поиски. И тут увидели вдали фигурку человека, спешащего в их сторону. Вскоре рассмотрели, что это Алёшин.Уже через час все сидели вокруг него и слушали невероятно жуткую историю гибели Бориса и Якова. Ни одного восклицания не сорвалось из уст слушающих. Лишь некоторые иногда встряхивали головами, не в силах поверить в случившуюся трагедию. - Собственно, вкратце, вот и всё, - закончил Алёшин. - Но чего-то подобного я ожидал, продолжил он. - Ненцы и чукчи, да и вообще народы Севера, тундры - не такие уж и покорные, безропотные. Ненцы, чукчи, эвенки и войны вели между собой из века в век за пастбища, за оленей. А в случаях вторжения в их земли иных народов, объединялись и давали им жесточайший отпор. Из архивов известно, что они со времени проникновения русских, с десятого одиннадцатого веков и почти доныне, оказывали им упорное сопротивление. Неоднократно походы новогородцев, псковичей, московитов в вотчины самоедов заканчивались сокрушительными разгромами русских отрядов. Иногда - их полным истреблением. Схватки между русскими и народами Севера затихли, было, в шестнадцатом-семнадцатом веках, но известны и позже вплоть до двадцатого века. Военные конфликты прекратились лишь в двадцатых годах прошлого, двадцатого века! Почти в это же время было подавлено и сопротивление так называемых «басмачей» в Средней Азии. «Патронов нет, пулемётов нет, как воевать?» - слышал я от жителей-туркмен ещё и в 50-ых годах, когда работал в Туркмении, - подытожил Алёшин. От себя, от автора, и как от жителя 21-го века, добавлю один мало известный и тщательно скрываемый властью в России факт. В 2010 году популярный на Севере югорский поэт, ненец конфликтовал, судился с нефтяной кампанией «Лукойл». И даже выиграл у неё суд, и получил один миллион рублей. Однако позже дело спустили, как говорится, на тормозах, и всё закончилось ничем. «До прихода русских тундра была чистой», - говорят коренные жители Севера. Так что им есть, за что не любить нас, русских. Мне иногда, как геологу, почти пятьдесят лет проработавшему на Севере, приходят в голову страшные мысли: «А не с ненцами ли, с чукчами, с коренными жителями надо увязывать не такую уж и редкую пропажу людей, исследователей Севера, иных регионов? Как когда-то без вести исчезали военные отряды Московии, Новгорода, Пскова, посланные на покорение народов Заполярья». Я сам был лично знаком с несколькими ребятами-геологами - геодезистами, пропавшими без вести, как говорится, «на чистом месте», при проведении полевых работ в диких, неисследованных краях. Даже написал о таком случае исчезновения техника-геолога в одной из своих повестей. На какое-то время Алёшин замолчал, а потом продолжил. - Где-то я на стороне оленеводов, местных жителей. Ещё в одиннадцатом веке, когда Русь силой не могла покорить самоедов, она стала с ними торговать. И сюда устремились купцы. Судя по вещам, найденным в захоронениях, обмен товарами между народами был взаимовыгодным. Торговцы поставляли сюда железные изделия, ружья, охотничье снаряжение, даже посуду и украшения. И заметьте: хальмеры веками стояли по всему Северу нетронутыми. Их не грабили не только купцы, но и военные отряды царских посланников. А царства мертвых, хальмеры, повсюду опекались родственниками, подновлялись. Когда родственников не оставалось, останки захоранивались в мерзлоте. Имущество покойных честно делилось между живыми. Об

25


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

этом написано подробно в дореволюционных летописях. Массовый грабёж захоронений начался после переворота 17-го года, и продолжается доныне. И их почти не сохранилось. Я сам както присутствовал при разорении одной могилы оленевода. Начальник геологического отряда выгреб тогда из захоронения женские украшения, сервиз посуды тончайшего фарфора, тщательно упаковал его, и весь сезон возил с собой, а потом доставил в Ленинград. Я был молод, и я не понимал - что это за фарфор. Наверное, начальник поживился посудой фирмы братьев Кузнецовых, а, может быть, и мейсенским фарфором. Теперь, пожалуй, таких захоронений мало сохранилось, разграбили, печально закончил Алёшин. Сразу после рассказа Алёшина, решили идти к месту трагедии: захоронить Бориса и Якова. - Я вот что думаю, - задумчиво проговорил Виктор: - почему каюры не пытались узнать, откуда пришли эти двое на их захоронение? Не будут ли оленеводы искать лагерь, откуда пришли грабители? Выйдут на нас и перестреляют, как куропаток, как свидетелей. А нам и отбиваться нечем... - А я полагаю, оленеводы решили, что Борис и Яков из лагеря геофизиков. Они же знают, что там большой лагерь стоит. И он - недалеко от захоронения. И людей там человек двадцать, - проговорил Алёшин. - Двадцать два, - откликнулся командир, - я их вывозил на озеро. - Мне вот что странно, почему они не боятся ответственности за убийство? - Чего им боятся! Они у себя дома. А люди ушли в тундру и пропали. Сколько людей исчезло без вести из нашего брата, бродяг... Кто их ищет? - спросил Алёшин. - Но ведь трупы-то остались - убитые, с пулями, - заметил Виктор. - А вот это странно, - пробормотал Роман. На следующий день вся четвёрка рано утром вышла из лагеря, и налегке - с одной лишь дюралевой стойкой, поспешила к месту трагедии. Вышли на вершину холма, увидели ящики, ненецкие домовины, колья, увешанные цветными лоскутками, место от прогоревшего костра. Трупов не было! - Что за мистика! - воскликнул Алёшин. - Может быть тебе приблажилось? - спросил Роман. - Смотрите, вот здесь лежал Борис, - Алёшин ткнул пальцем на затоптанный мох: - Видите, кровищи сколько? И ещё, - он быстро переместился к кострищу и указал на большое пятно крови. - Тут я нашёл Якова. А теперь их нет: их вывезли! - и он присел над лужицей высохшей крови. - Вот след нарты скользнул через кровавое пятно и смазал его. - Пожалуй, ты прав, - согласился Виктор, осмотрев пятно, - следы убийства скрывают. Потому и увезли трупы. Где-нибудь в болоте затопят - и шито-крыто! Давайте-ка быстрее отсюда сматываться, пока они нас не заметили. Ни к чему не прикасайтесь! Пошли! И они ушли. Опять потянулись дни надежд и мучительные, сырые и холодные ночи. Каждый день слышали отдалённые звуки моторов. Палили дымные костры. Но их не находили. Через десять дней вновь возникла идея похода к лагерю геофизиков. Собственно, она всё время витала в разговорах. Однако её отвергли из страха встречи с оленеводами. Решили подождать ещё пять дней и уж тогда рискнуть - уходить всем к геофизикам. Продукты практически заканчивались. Из кусков тонкой проволоки, извлечённых в рухнувшем самолёте, сладили петли и поймали двух щенков песцов. Их ободрали, сварили и съели. Снова у нор поставили петли. Но песцы поумнели - больше не попадались. На четырнадцатый день ожидания вдруг услышали необычный гул мотора с западной стороны - со стороны лагеря геофизиков. Быстро зажгли костёр. К ним приближалась с ревом невиданная ранее машина, зависла над лагерем - и села. Это был вертолёт МИ-4. Никто из четвёрки ранее не видел ещё вертолётов. На базе в эксплуатации вертолёты появились в наше отсутствие. И тут же были направлены на поиски пропавшего самолёта. Из машины выбрались два человека. Один представился вторым секретарём горкома партии, второй - рабочим, сопровождавшим его. - Уже вижу, что случилось, - прервал секретарь, начавшего было говорить командира, позже расскажите. Готовы немедленно лететь? А где ещё люди? - Двоих оленеводы убили, а… - проговорил, за его спиной Алёшин. - Тихо! - полуобернулся на него секретарь. - Об этом потом. Быстро грузитесь. Вот тогда - в кабинете горкома столичного города одного национального округа СССР - со всех нас, потерпевших, из того злополучного самолёта, и взяли подписку о неразглашении обо всём случившемся с нами. И вот только теперь я рассказал всю эту историю полно и, кажется,

26


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

без утаиваний. Каких-либо расследований убийства наших друзей не проводилось. Власть не желала обострять отношения с коренными народами Севера ещё и потому, что вскоре здесь, на их землях, обнаружились громадные запасы нефти и газа. А наша жизнь? Жизнь после смерти продолжалась. Но остался вечный вопрос: кто спасает? - кто спасал меня и людей, меня окружавших в течение долгой моей жизни? Осталось добавить немного. По записанному мною номеру, установили пропавший без вести в тридцатых годах самолёт АНТ-20. Искреннюю, хотя и скорбную благодарность за эту трагическую находку я получил от немногих сохранившихся родственников членов погибшего экипажа. А «посудина», которая обнаружилась на стойбище оленеводов, оказалась серебряным греческим кубком. Это дало историкам выдвинуть идею торговых связей греков с северными народами Союза. Теперь кубок выставлен в музее Санкт-Петербурга. И каждый посетитель сейчас может зайти в Эрмитаж, увидеть эту вазу и прочесть - где, когда, кем, и при каких обстоятельствах найден в Заполярье этот серебряный кубок из Греции. Но полной правды этих обстоятельств вы там не прочтёте. Геннадий Гончаров. (Россия) Канберра.

где вдруг сквозь марь блеснет алмаз и чуткий лось рога уставит, от страха в бурелом ломясь… Тайга, где тонут, где не стонут, до крови ноги разодрав, где все – до капли – жизни стоит, где надо все еще построить над омутом дремучих трав! Тайга, ты дом наш. Грубо, трудно и безоглядно дорога. Ты не для труса, не для трутня, ты - для работника, тайга. Деремся из-за каждой пяди. И вот, багульником дыша, через безглазье белых пятен твои распутанные пряди и расколдованные пади, и - настежь вся твоя душа!

Тайга строга. В тайге не плачут вдали от самых дорогих. А если плачут, слезы прячут, спокойно помня о других. В тайге не лгут и не воруют нельзя: себе и у себя. Тайгой идут. В тайге воюют. Поют, простуженно сипя. В тайге за все в ответе сами, за все в тревоге наперед, сквозь зиму честно тащат сани и лето переходят вброд. Тайга с безмерными вещами, с добром, чей мед всегда горчаш, с энцефалитными клещами, с тысячелетними хвощами, с тысячеверстыми плащами глухих тысячеглазых чащ. Тайга с прохладными устами,

Римма Федоровна Казакова. г. Хабаровск.

И почти ослепла, и не слышит. Вместо лая - судорожный хрип. А хозяин разбирает крышу Разбирает дом свой дед Архип.

Кажется, вчера лишь по лужайке Бегала резвее, чем ручей. И убить теперь до боли жалко, А оставить - и того жальчей!

Новостройка победила в схватке: Был поселок, а теперь уж нет… И вздыхает, глядя вниз украдкой, На собаку глядя, хмурый дед.

Думы - роем, словно пчелы в мае, Словно угрожает недород… И собака деда понимает, И уже прощает наперед.

Микола Тютюнник. Украина.

27


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Жив курилка! С наклеенного на фонарный столб предвыборного плаката прямо на меня нахально пялилась неизбежно узнаваемая широкая физиономия. Шаг влево - смотрит, шаг вправо также не отрывает прищуренных глаз, просто настырно сверлит взглядом. Пойдёшь прочь, будет буравить уже спину, пока окончательно не потеряется из виду. Такие вот они - фотопортреты анфас. Давненько мне не попадалась эта знакомая личность. «Высшее медицинское образование и богатый жизненный опыт помогли ему понять, как улучшить нашу жизнь…» Я ещё не успел дочитать надпись под цветной фотографией, а память уже услужливо подсунула место и обстоятельства нашей последней встречи. На тех военных сборах он выглядел солидно и отрешённо. Одиноко сидел в сторонке, соблюдая дистанцию от прочих. К такому не подступиться с разными дурацкими, заведомо предназначенными для других предложениями. Да никто ему и не предлагал ни сообразить на троих, ни в картишки перекинуться. В меру упитанный мужчина под сороковник, пожалуй, даже пухленький с несколько одутловатым лицом и щеками, сразу напоминавшими такую важную часть тела у типичного запасливого хомячка. Впрочем, ни это, ни что другое в его облике не вызывало неприязни или отвращения. Наверняка, для кого-то он выглядел даже привлекательным. Наличие откровенно наметившегося брюшка свидетельствовало, скорее, не о его лени и враждебности к физическим упражнениям, а выдавало благожелательное отношение к пиву с одновременной потребностью частенько и хорошо покушать. Он явно знал толк в шашлыках. Что же до видимой отстранённости от окружающего или даже некоторой демонстративной надменности - такое вполне соответствовало его профессии и занимаемому прежде посту: психиатр, да к тому же директор закрытого лечебного спецучреждения. Впрочем, если приглядеться повнимательнее, можно было различить в его облике едва приметные следы растерянности и некоторой неряшливости. Поговаривали, что в недавнем прошлом его осудили на условный срок со снятием с должности и лишением права заниматься лечебной деятельностью, так что врачом он уже не являлся. Однако, в военкоматской канцелярии он пожизненно остался старшим лейтенантом запаса. Надо сказать, месячные сборы для советских офицеров запаса медицинской службы проходили вовсе не в полевых условиях среди армейских палаток, строевых плацев или казарм в расположении воинской части, а в аудитории местного мединститута. После дня многочасовых лекций курсанты, или как их там назвать, распускались по домам до следующего утра. Пострелять из калаша или ТТ давали только в последний день, да и то холостыми патронами, для чего вывозили всех скопом на загородное стрельбище. По месту основной работы на всё время сборов сохранялся средний заработок, как по больничному листу. За день для учёта посещений проводились две-три обязательные поимённые переклички с неизбежным сообщением об отсутствующих в родную бухгалтерию. Аудитория предоставлялась самая большая с кафедрой для лектора, от которой уступами поднимались вверх ряды с откидными столиками, за которыми обычно располагались студенты-очники. Мало кто из офицеров запаса слушал эти нудные, монотонно читаемые лекции. Одни листали газеты, другие утыкались в книгу, третьи играли в шахматы, а то и в карты. Правда, никто здесь не резался в «секу», столь любимую алчными газпромовскими вахтовиками в пригородных электричках. Со студенческой поры самыми ходовыми оставались преферанс, «атомный» кинг (тот же малый преферанс), либо простой кинг с обязательными «хвалёжками» с объявлением козырей или бескозырки при наборе плюсов. Если время поджимало просто перекидывались в буру. Некоторые успевали с утра обернуться до рюмочной или навёрстывали упущенное в обеденный перерыв, другие приносили выпивку с собой, прочие же, вдоволь назавидовавшись таким счастливчикам, спешили догоняться уже после лекций. Где-то спустя неделю такой вот подневольной жизни в аудиторию, в начале первого десятиминутного перерыва, ворвалась молодая встревоженная женщина с узелком в руках и немедленно приступила к лектору, не успевшему покинуть трибуну. Поскольку микрофон оставался включён, все в зале невольно оказались в курсе переживаний незнакомки. Женщина слёзно умоляла сотрудника военной кафедры отпустить её мужа на ночь домой - помыться и навестить детей. С её слов, тот - восьмые сутки, как убыл на данные сборы, и больше от него не поступало ни весточки. Лектор терпеливо разъяснял несчастной, что никого здесь насильно не держат после ежедневных занятий, одновременно разбирая записи учёта посещаемости. Наконец он сообщил, что субъект с такой фамилией, действительно, имевшейся в списках, не появлялся ни

28


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

разу. Женщина успела потребовать перепроверки прежде, чем до неё дошло, что всё это значит. После чего понуро покинула сборище под ехидные ухмылки некоторых офицеров запаса. Но бывшему психиатру было не до веселья даже по бесспорно располагавшему к тому поводу. После недавних передряг он явно утратил способность, даже если такая у него имелась раньше, воспринимать окружающее с юмором. Поговаривали, он согласился в своё время на заведование закрытым интернатом для психически больных и умственно отсталых детей в каком-то захолустье средней полосы. Быстренько, с укороченным испытательным сроком, приняли в партию: разве, можно было доверить беспартийному пусть небольшой, но руководящий пост? Там-то наш деятель и стал жертвой своего странного и неуместного влечения. Точнее жертвой оказалась одна из доверенных его заботам обитательниц того заведения. Он же просто использовал своё служебное положение с неблаговидной целью. Впрочем, было ли само совращение? Принуждение? Да и какие понятия уместны в таком случае? Уж точно не «любовь» или «неодолимая симпатия». Возможно, не избалованная вниманием со стороны, лишенная всех прав, да и не имевшая о них понятия, несчастная откликнулась таким образом на внезапное участие взрослого, сумевшего вызвать у неё доверие. К тому же, в искажённом восприятии мира больного подростка он наверняка представлялся, по меньшей мере, почти небожителем. Если даже допустить, что нуждавшаяся в наблюдении и опеке умственно отсталая девочка с генетическим синдромом Дауна или чем-то там ещё сама избрала его объектом своих сексуальных приставаний, разве это может хоть сколько-нибудь оправдать совершённое им? Ведь перед его авторитетом и положением она оказалась совершенно беззащитной. Тут уже невольно начинаешь подозревать патологию у самого «попечителя»... Будучи директором, он, скорее всего, набирал себе для подработки ещё и платные дежурства. Остаётся только гадать, как его угораздило докатиться до связи с умственно отсталой несовершеннолетней пациенткой. Если он успел предварительно заложить за воротник, подобное обстоятельство лишь усугубляло чудовищность содеянного. Скорее всего, это случилось во время вероятного ночного дежурства, а потом неоднократно повторялось снова и снова. Видимо, остатки соображения полностью покинули его, когда он и вовсе взял больную девчушку к себе домой, чтобы жить с ней постоянно. Среди персонала прошёл слушок, что неполноценной избраннице директора принудительно сделан аборт. Однако, минуло несколько месяцев, пока кто-то из подчинённых не донёс о происходящем безобразии во все инстанции, в которые только смог донести. Главное, что справедливость восторжествовала, важен конечный результат. Только непонятно, почему подобное продолжалось столько времени, и никому до того не было никакого дела? Вряд ли он мог вызывать неодолимый страх и трепет у подчинённых. И невольно начинаешь думать: а может, такие случаи вовсе не редкость в подобных учреждениях закрытого типа? Наподобие всё чаще открываемых со временем фактов педофилии церковнослужителей разных стран? Для него стала вырисовываться вполне предопределённая картина: суждено будущему зеку после вынесения приговора по справедливости быть опущенным с острым осколком стекла или заточкой у горла с последующими долгими годами проживания у параши. Но всё сложилось для нашего героя вполне благоприятно самым странным образом. До перестройки, ускорения и гласности оставалось ещё год-другой, и подробности такой развязки остались таинственными и неразгаданными. Можно, конечно, предположить, что у попавшего впросак оказался наверху покровитель, родственник либо приятель, сумевший вовремя использовать свои связи и положение, чтобы замять происшедшее и спасти непутёвого любителя дефективной клубнички. Но это только догадки. Более вероятно, членство в КПСС и должность секретаря первичной парторганизации послужили для него «аварийной подушкой безопасности» или спасительным парашютом. Да, к тому же, в деле оказался замешан какой-никакой, но местного масштаба руководитель государственного интерната! Очень возможно, с ним заключили негласное соглашение, по которому он обязался даже зарегистрировать брак со своей психически неполноценной сожительницей при достижении ею предусмотренного для того возраста. Однако, то всего лишь опять гадание на кофейной гуще. Тем более, рассказавшему о злоключениях бывшего директора осталось неизвестным, сколько прожил он со своей недееспособной подружкой, и чем всё закончилось. Разумеется, едва на нашего трудягу завели уголовное дело - сразу с работы турнули, лишили диплома без права заниматься любой медицинской деятельностью, партбилет отобрали (вот уж самое страшное наказание со сталинских времён для службистов всех мастей), но зато в итоге дали всего лишь условный срок.

29


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Через некоторое время в самом начале кооперативного движения он сумел оказаться одним из первых владельцев платных общественных туалетов. Его дела быстро пошли в гору. Он начал всерьёз готовиться к областным выборам в качестве независимого кандидата и даже пытался добиться собственной реабилитации, как жертвы коммунистического судебного произвола. Но, похоже, те, кто прежде помог ему избежать справедливого наказания, вовремя вправили ему мозги. На дворе полным ходом нарастала гласность, и любые СМИ для подъёма собственной популярности с радостью ухватились бы за любые чернушные подробности. Наш герой решил не искушать судьбу, чтобы не оказаться хитом газетных и журнальных полос, и отказался от несвоевременно зародившихся политических амбиций. Его кооператив и без того беспрерывно расширял поле деятельности. Вот только по военному билету он продолжал значиться старшим лейтенантом медицинской службы запаса, и от очередных командирских сборов отвертеться не удалось. Но и в этом вопросе он надеялся на скорое взаимопонимание с растерянным от армейских реформ и перестройки районным военкомом. Видимо, так оно и вышло: следующие сборы проходили уже без него. И вот на тебе - снова появился. Видно терпение его иссякло. Конечно, физия стала пошире, да волос значительно убавилось на голове, как-никак два десятка лет минуло, не меньше. Каким же мёдом намазана для такой братии социальная стезя? Что его вынесло на этот плакатик? Тщеславие, или же сделанные деньги захотели власти, чтобы сделать ещё большие деньги? И, как правило, такие обычно добиваются своего. Главное - все они всегда «знают, как улучшить нашу жизнь»! Очень кстати в кармане моей куртки обнаружился чёрный маркер для надписей на CD. Воровато оглядевшись по сторонам, я быстренько пририсовал без пяти минут депутату маленькие острые рожки и усики а ля Адольф. Внушительная до того мордуленция с листовки тотчас приняла несерьёзный, даже отталкивающий вид. Что ж, пусть теперь пялится на прохожих, сколько ему влезет! Сергей Криворотов. Россия.

Рабочий день закончился, и толпы людей, уставших от дневной суеты, выплеснулись из дверей разнообразных фирм и фирмочек. Людская река растеклась по асфальту деловой части города, разделяясь на широкие - к метро и остановкам общественного транспорта - и более узкие потоки. Вокруг мелькали сотни одинаковых равнодушно-безразличных лиц, внезапно появляясь и мгновенно растворяясь в мельтешении часа-пик. Нити судеб на мгновение перекрещивались и тут же разъединялись, не оставляя друг на друге и следа... Метро, как живое существо, флегматично пережёвывало пищу, с механическим клацаньем турникетов проглатывая очередную порцию людей и проталкивая её по пищеводу эскалатора туда, к поездам, которые уносили свои жертвы вглубь огромного тела этого подземного монстра. Работая локтями и переругиваясь, перемешивалась людская масса в железном плену вагона, тщетно пытаясь занять удобную позицию. Яркими пятнами возникали и пропадали станции, наполнялись гулом тёмные тоннели перегонов, и в чередовании света и тени было что-то сюрреалистическое. По мере удаления от центра вагоны пустели - насытившись, метро выплёвывало наружу, на свежий воздух недопереваренных, помятых в сутолоке людей. Но насыщение было временно и поутру всё повторялось снова... Александр Смирнов. Ярославль.

15.07.2012

30


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

С утра дождик мелкий торопливый зачастил, потом ударило ливневой полосой, потоки лужиц закипели радостно, но дождь ослаб, стал сеять водной пылью, и уже не понятно было, пойдёт ли вновь, - низкие тучи всё ещё тянулись от горизонтов к горизонтам. Или вновь разверзнутся хляби небесные? Будет лить, и лить без продыху. Или распогодится? Солнце пробьётраздвинет лучами тяжёлые тёмные облака, ослепит мокрые деревья и чистые зеркальца луж, засверкает крохотными бриллиантами на стриженых газонах, и разом воробьи звонко зачирикают, голуби ворвутся в высокую промытую синеву... Вы как хотите, а мы с Людой и Ватсоном - в лес. Надумали и поехали чернику пособирать. Уже на выезде из города попали в такую стену ливня, что пришлось остановить машину, но не вернулись, переждали. Проехали мы километров сорок. И тут пред нами радуга засветилась, повисла яркой упругой дугой, а над нею ещё одна - расплывчатая и цвета её в обратном порядке: красный внутри обода, а фиолетовый наружу. Увидеть двойную радугу - хорошая примета, к удаче. Не стоит дальше ехать. С дороги только сошли, ещё и в лес не углубились, а воздух совсем другой: густой и тихий. Ватсон, закрутив хвост калачиком, тут же стал бегать вперёдназад, распугивать дремавших лягушат и скучавших без нас лесных пичужек. Торфянистая тропка влажная и мягкая, приятно по ней ступать. Правда, приходилось уворачиваться от высоченной цветущей крапивы, - неосторожно заденешь - обжигает, идёшь и почёсываешься. Огорчаться не стоит, крапива - трава целебная, её даже к ранам прикладывают, чтобы быстро заживали. У тропинки ореховая лощина: округлые листья по-летнему усталые. За орешником утомлённая зелень клёнов, берёз, ольхи... Сквозь светлое разнолесье вошли в бор старых сосен. В тени меж вековых стволов - чистые мхи, сплетение кустарничников, островки можжевельника. Увидели и махонькие кустики чернички. Ягоды всё мелкие попадались, пока донца банок прикрыли, полчаса прошло. А тропка нас дальше завлекает. Через болотца потянулась, брёвнышками заботливо выстелена. Озерко встретилось, живописное, словно с картины Васнецова «Алёнушка». На берегу чаща молодых сосенок, стволы теснятся, охвоенные ветви только в высоте под солнечными лучами, нижние - сохлые, надломанные, в облатках изумительно красивого, цвета античной патины, лишайника. Театральные сказочные декорации. Здесь-то настоящая черника и явилась нам. Кустики по кочкам растут, оттого кажутся высокими, и ягодками щедро обвешены. Пахнет только можжевельником, в прогалинках света повсюду его охристые стебли с пухлыми листиками-иголочками. А тишина-то какая. Люда на пяток шагов отойдёт, я её и не слышу: под ногами ковёр мягких мхов и рыжей хвои. В таких лесных ягодниках всегда жутковатая таинственная тишина, даже птиц не слышно, только одинокие комарики прерывисто тонюсенько и как-то испуганно звенят. Замечали? Обираем чернику пальцами. Многие совками прочёсывают, ладно что с листвой, в раж войдя, выдирают кустики, один потянут, а следом ещё два зависают и сохнут. Корни паутинные, дерниной рыхлой чуть прикрытые, черника ими и разрастается, захватывая территорию, для нас же старается. Говорят, куст черники может сто лет прожить, - неужели не жалко? На серебристых ягодках пальцы оставляют лёгкие мазочки. Дымчатый сизый налёт черники - это ягодный воск: оберегает от солнечного перегрева, порчи от росы и дождей, лучи отражаются, а капельки воды скатываются. Густое восковое напыление есть и на жимолости, голубике. Чернику часто путают с голубикой. Я научу как различать. Черника - отдельными ягодками на веточках, а голубика - кисточками. Черника тёмно-сизого цвета, голубика - сизо-голубого. Овальные листики у черники заострённые, у голубики с закругленными кончиками. А если не запомнили мои приметки, раскусите ягодки: у черники плоть тёмно-красная, у голубики розовая. Ваши губы, язык и пальцы от сока черники станут фиолетовыми, как от черёмухи, а голубика рот и руки не испачкает. Вот и все различия! И по вкусу ягоды похожи, чудо как хороши! Только черника чуть более терпкая и вязкая, сахаристая с лёгкой кислинкой, мякоть её

31


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

литых ягод плотная пурпурная с крохотными семянышками. Голубика покислее, мякоть крахмалистая, какой-то диковатый хмельной привкус имеет. В родных мне таёжных краях раньше собирал немало этой ягоды, там её называют - голубица. Богатые голубичники на моей родине. Только и комаров в тех местах, на болотистых марях, пропасть сколько: идёт человек, а со стороны - будто серое облако колышется - такой его эскорт сопровождает, и каждый комарище норовит укусить, или в рот влететь. В облачном обличие не только человека, но и медведя можно повстречать. Любят косолапые лакомиться голубицей. У нас в любой деревне расскажут истории о пьяных медведях: нажрутся-де хмельных ягод, начнут песни реветь, а потом храпеть на солнцепёке. Осторожными надо быть в голубичниках, чтобы на подгулявшего мишку не наступить, всякие случаи бывали, - одна бабушка хворостиной медведя гоняла... сослепу за бурую корову приняла. Да ладно, не пугайтесь, мы же не в тайге, - в пригороде ягоду собираем, нет здесь берложников. Но дикого кабана встретить можно, - пока тропинкой шли, приметил следы покопок и лёжек. Не знаю, объедает ли кабан чернику, его любимое занятие - ворошить мягкую лесную подстилку, опад листьев, коры, ветвей и плодов: ищет сочные корешки, отростки побегов, лакомится улитками, жирными личинками, дождевыми червями. Зрение неважное, за пятнадцать шагов может не увидеть человека, зато обоняние и слух отличные, на них и надежда, учуяв-услышав, уйдёт подальше. А ещё - на Ватсона, отважный пёсик не даст в обиду, лишь бы в лесу не заблудился, прогоняя вепря. Люда научила Ватсона отрывать чернику с кустика, понравилось тому лакомиться. Так вот втроём и обирали ягодки. Обирали-собирали. И уже стало нам казаться, что всё в какой-то дремоте. Тени колышутся в проблесках, передвигаются, диск солнца плывёт подрагивает в мареве неба... Должно, сомлели. Даже неугомонный Ватсон умаялся, стал на бок приваливаться, розовый язычок показывать. Выбрали мы валежину не замшелую, посуше, присели почаёвничать. В китайском термосе напиток с лесным сбором: свежий липовый цвет, лепестки шиповника, ягодки земляники, красной смородины, листики малины, немножко мёда... Главный секрет духовитого чая - нежная гармония: ни один аромат и вкус не должен перебивать другие. Готового рецепта не осмелюсь посоветовать, только личным опытом можно определить - сколько и каких ягод, цветов, листочков, травинок, побегов веточку, или полветочки, класть в термос для запаривания и томления. Есть чайные сборы бодрящие, бывают успокаивающие. Витаминные и лечебные. Одни хороши в летнюю пору, другие зимой. Напившись чаю, приободрились, воспрянули. Но с черникой решили пока не заморачиваться. По баночке набрали, хватит для первого похода. Ягодное место открыли, дорогу приметили. Хорошо бы и на грибы глянуть в этом лесочке... К машине возвращались уже вдоль тропинки, поодаль. Высматривали меж деревьев. Видели, но не брали сыроежки, моховики, опёнки. А в корзинку попали болотные подберёзовики стройные, светлые и влажные, подосиновики с плотными оранжевыми головками на коренастых рябеньких синеющих ножках, и три боровичка толстых бархатистых. Замечательный улов, пусть и не великий. Потушить в сметане с лучком и укропчиком - вкуснятина, за уши не оттащишь. Или грибочки поджарить с картошечкой? Размечтались, а тут на нас в лесной чащобе местные комары и набросились, словно поджидали... злющие такие. Стали мы себя шлёпать, шаг ускорять. На тропку выскочили и, отмахиваясь, почти бегом отступали, а комары гнались, не отставали, самые наглые даже в машину за нами вломились. Известно, в походах всё гладко да сладко не случается. Дома участники загородной экспедиции предались занятиям по интересам. Я присел записывать эту историю. Ватсон бесцеремонно завалился спать на диване; иногда, встрепенувшись, подёргивал лапками: куда-то бежал, за кем-то гнался. Люда протёрла чернику с сахаром, а грибы в сметане с молодой картошкой, луком и укропом запекла в духовке: в жизни не едал ничего вкусней. Столько за день впечатлений. Даже половины не передал. Но и за новыми поехать надо. Уж мы-то с вами знаем ягодные места. Не счесть их по России. Александр Герасимов г. Калининград. Июль, 2017 - Говорят, что гениальность - это болезнь. - Пусть это вас не беспокоит, вы выглядете вполне здоровым.

32


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

От редакции: «За рекой, за лесом солнышко садится...» Как в песне: с выходом в свет 72-го номера “Жемчужине” «раз в жизни» исполнилось ровно «18 лет». До сих пор у журнала не было и нет ни одной рекламы, никакой финансовой помощи или грантов. Впрочем, реклама и не нужна, потому что у журнала давно исчезли географические границы, а добрая молва несёт “Жемчужину” широко и далеко. И лучшая награда за труд - сердечное отношение читателей. С момента рождения «Жемчужина» постоянно превышала намеченный размер, и теперь 60 страниц для многих кажется делом привычным. Но даже эти границы не раз приходилось расширять. Так было и в прошлом, июльском номере. Нехватка места - дело серьёзное. Тот, кто знаком с издательской работой, хорошо знает - какой тяжёлый выбор приходится делать редактору: чем пожертвовать? что сократить или перенести в следующий номер? и что делать, если жертвовать и, тем более, сокращать нельзя, потому что случай требует поместить именно этот материал, именно полностью? Из возможных зол приходится выбирать меньшее: увы, «Письма читателей», а чаще свою, авторскую работу. Что касается «Писем», - трудно было предположить 18 лет назад, что как раз «Письма» окажутся любопытнейшим чтением для многих. Впрочем, ничего удивительного: даже добросовестно редактируя, в письмах всё равно проскальзывает история чьей-то жизни, чьи-то планы, стремления, надежды; авторы и читатели находят новых друзей. У «Жемчужины» есть повод и для гордости: в течение 18-и лет журнал не повторял один и тот же материал - за исключением 1-2 случаев, когда появлялась необходимость почтить память того, кто ушёл из жизни, или представить автора читателям. Но «Жемчужина» - не всё романтика. Борьба журнала за чистоту русского языка никогда не прекращалась, и теперь - более настойчива. Ведь «Жемчужина» - существо нежное, и от всяких там, простите за выражение, «супер-позитивных» американизмов и прочих непотребностей, она огорчается так, что перламутровый отблеск жемчужной раковины меркнет. Что касается «разговорно-деревенской» лексики, да ещё с мещанским «вывертом», - это, «господа хорошие», дозволяется только «его величеству» гению Зощенко. На то он и Зощенко! Нам же, простым смертным, следует также помнить «во все дни живота нашего», что далеко не везде и не всегда глаголы могут волочить за собой злополучное «-СЯ». А потому - в доме, на работе и прочих местах нашего пребывания - грамматика разрешает только «Прибирать/Убирать»; детям можно только «Играть». Ну, а если случился грех и мы кого-то обидели, то, как говорили древние, полагается всё же «извиниться». В широком, общем смысле. НО, принося человеку личное покаяние, мы говорим «Извини / Извините». Не иначе. Также вполне понятно, что ни одна редакция не вступает с автором в полемику: «вековой» опыт показал, что дело это - неблагодарное. Конечно, случается, что иные авторы соглашаются на исправления. В остальных случаях - предпочтение отдаётся тем, кто ценит и бережёт литературный язык русской классики. Несколько слов о работе в Интернете. Виртуальный лит.-кружок «Жемчужное Слово» процветает по-прежнему - с той лишь разницей, что большинство встреч давно уже проходят на Скайпе («на» или «по» - спрашивайте Пушкина: а ещё лучше - Шишкова: т.к. понятие Скайп - «Оно у нас покамест ново»... На официальном сайте журнала «Жемчужина» - большие перемены: что-то перестраивается для удобства пользователей, что добавляется, иные виртуальные страницы упразднены. Искренная благодарность читателям не только за их великое долготерпение, но и за то, что вовремя находили и сообщали о погрешностях в работе «безгрешной» СЕТИ. Напоминаем авторам о неизбежной очереди публикаций. Материала поступает очень много, и совершенно естественно, что каждому хочется, чтобы его труд увидел свет ещё э-э-э... вчера! Порою такое случается. Но чаще всего публикация зависит от общей темы очередного журнала; по этой причине выбираются вещи наиболее подходящие для данного издания. А! Наконец-то представилась возможность сказать «извините» по всем правилам, без тени э-э-э... юмора. Однако, шутки в сторону. Уважаемые авторы, великодушно извините за долгое ожидание; все достойные работы обязательно появятся на страницах «Жемчужины», это только дело времени. А сейчас, позвольте выразить глубокую, искреннюю благодарность - авторам за их благородный, бескорыстный труд, а читателям - за участие, внимание и поддержку, без которых ни одному изданию нельзя обойтись. Т.М.

33


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

9-5-2017 Тамара, искренне приветствую

Вас и поздравляю с Днём Победы! Это единственный политический праздник, который объединял и объединяет наш народ. Спасибо за журнал. Удач Вам! Валерий Румянцев. г. Сочи.

9-5-2017 Здравствуйте, Тамара Николаевна!

Поздравляю Вас с Днем Великой Победы!! Большое спасибо Вам за журнал! С уважением, Павел Грызлов. Россия.

9-5-2017 Большое спасибо, дорогая Тамара! Также от всей души

поздравляю с праздником Победы... Желаю удачи и новых интересных журнальных выпусков, а этот номер уже скачал и прочту чуть позже. В. Иванов-Ардашев. Россия. 9-5-2017 Дорогая Тамара Николаевна, сердечно поздравляю Вас с Днем Победы!

Творческих Вам свершений, здоровья и счастья. Пусть в Вашей жизни все будет светло и радостно. Спасибо за очередной номер журнала. С уважением и неизменной благодарностью за Ваш труд. Татьяна Гладких. ДВ. 9-5-2017 Спаси Господь, дорогая Тамара Николаевна! Примите и Вы поздравления с Днём Победы! В.Д. Ирзабеков. Москва. Тамара, здравствуйте. Спасибо за журнал с замечательной проблемной статьей моей любимого русского философа И.Ильина. И за публикацию стихотворения тоже спасибо. Здоровья Вам, вдохновения, тепла и света. С уважением. Владимир Бодров. Россия. 9-5-2017

10-5-2017 Спасибо за поздравление и новый номер "Жемчужины", Тамара Николаевна!

Позвольте и Вас поздравить с эти великим праздником - Днем Победы! Сил Вам и вдохновения в Вашем подвижническом труде. Игорь Домнин. Дом Русского Зарубежья, Москва. Дорогая Тамара! От всей души благодарю Вас за новый номер "Жемчужины" которая является настоящей жемчужиной мудрости и свидетельства творческого вдохновения, а также с Днем Победы! Желаю, чтобы Ваш журнал всегда радовал читателей новыми материалами и авторами! С Богом! О. Цвиркун. Киев. 11-5-2017

Дорогая моя Томочка! Спасибо за новый номер "Жемчужины"! В нём, как всегда, красота и свежесть маргаритки, и свет арктической звезды, и глубина чистого озера. Каждый найдёт в нём только своё - у журнала есть адресность, а в целом он для семьи (в широком смысле). Н.П. Гребенюкова. Хабаровск. 18-5-2017

24-5-2017 Тамара, здравствуйте! Благодарю Вас за «Жемчужину» № 70 и за публикацию в нём моих скромных Хайку. ...Приступил к чтению; очень хороший номер получился. ...С каждым годом «Жемчужина» публикует всё более яркие работы новых авторов, и в то же время из года в год радуют читателей своими работами такие авторы как прот. В. Мазур. Вот и в № 70 его работа - «Зима ушла» радует читателей своей лёгкостью, словно перезвон в строчках - веры, любви и надежды. Спасибо ему. Отмечу добрые работы Людмилы Громовой «Христос Воскрес! Жизнь торжествует!» и Виктора Шамонина-Версенева «Поле полюшко в цветах». Авторы пишут - словно дышат, легко и свободно. Читаешь, и радостью наполняется душа. Спасибо авторам за труд, думаю читатели по достоинству оценят их работы. Рад был прочесть статью о жизни поэта Константина Симонова, сложной и вместе с тем прекрасной. Достойный пример для молодых людей, пример отношения к делу всей жизни - любви к Родине. ...Завтра постараюсь продолжить чтение «Жемчужины» - люблю не спеша знакомится с работами авторов, их статьями. С уважением. Е. Кульба. Россия.

34


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Уважаемая Тамара Николаевна! Я вдохновенно прочитал строки о Вашей жизни, восхищен Вашей духовной направленностью, душевным подходом к людям и к жизни в целом и большой подвижнической работой. Меня очень трогает Ваша отзывчивая натура. У меня есть строки: "Коль ты способен думать о других, Другие не забудут о тебе."... Такой великолепный сайт.... Искренне и с признательностью, Владимир Лебедев. Россия. 16-7-2017

Здравствуйте Тамара. Только вчера (оглядываясь на поздний час, позавчера) приехал я из археологической экспедиции. И вот праздник: Ваш журнал, и вдобавок - с моим рассказом... Очень польщен и признателен. Мне очень приятно, что Вы публикуете труды моего любимого философа Ивана Александровича Ильина. С большим уважением. В. Бодров. Россия. 31-7-2017

22-8-2017 Здравствуйте, дорогая Тамара Николаевна! Сердечно благодарю за при-

сланный Вами новый номер журнала "Жемчужина" (№71). Он, как всегда, порадовал и оставил очень светлое впечатление. Для меня особенно интересным стало знакомство с прозой: это и творчество Геннадия Гончарова, и короткий, пронзительно грустный рассказ Михаила Смирнова "Сердце матери", и другие публикации - во всем высокий уровень русской прозы. Спасибо Вам!.. С уважением и самыми добрыми пожеланиями, Татьяна Гладких. ДВ. Здравствуйте Тамара! ...«Жемчужину» № 71 получил по электронной почте большое спасибо - номер очень хороший. По ряду работ позволю высказать своё мнение. На первой странице № 71 опубликовано стихотворение Людмилы Громовой «Святая Троица»: прекрасная работа, слова стихотворения словно льются в песне; работа Людмилы наполнена смирением, верой, надеждой и любовью, и наполняет души читателей светом добра; автору спасибо, желаю всего доброго в жизни и творчестве. Рассказ Сергея Криворотова - «Очень вредная работа» - наполнен горькой иронией, но вместе с автором читатели искренне посочувствуют главному герою-домушнику - одинокому и больному человеку. И предложение доктора, домушнику, изменить свою жизнь к лучшему - это и обращение автора к читателям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации: попытаться изменить свою жизнь, не отказываться от помощи... пусть не родных, но добрых людей; автору спасибо за работу. Небольшой рассказ Михаила Смирнова «Сердце матери» напомнил мне о реальных событиях уже далёкого прошлого: приличные дети моих знакомых, выросшие в любви и заботе, обобрали своих родителей и бросили стариков; богатыми после этого они не стали, всё пошло прахом, и счастливыми стать они уже не могли... Есть строчка в рассказе - «...умерла тихо и незаметно как и жила». Так и бывает в жизни: после смерти таких, как баба Дуся, люди начинают понимать что за человек ушёл от них... Человек, всю жизнь отдавший другим: воевал, работал добросовестно, не роптал; и надо было человеку - немного внимания и душевного тепла, тем и был бы счастлив. Как мало и как много необходимо для счастья порой. Автору спасибо и пожелание успехов в творчестве... С уважением. Е. Кульба. Россия. 5-9-2017

«Ко да ми отме из моје душе Косово?» (Из сербской песни)

Друзья вчерашние из списков удаляют, Пусть рвётся этих слабых связей нить... Меня не помрачит година злая, И не смутят вослед раскаты лая. Меня с Донбассом в сердце - не сломить!

Бросайте камни, бейте чёрствым словом, Я выдержу удары грязных фраз. Пусть злоба древним змием стоголовым, Меня пытается лишить надежды снова... Ничто не в силах у меня отнять Донбасс! Иван НЕЧИПОРУК г. Горловка, ДНР

35


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания Приключения, почерпнутые из моря житейского. Александр Фомич Вельтман.

Начало см. № 54

Продолжение.., КНИГА ТРЕТЬЯ Часть седьмая IV Покуда Василий Игнатьич с сыном сбираются в дом к невесте, мы отправимся вперед, за Москву-реку, ознакомиться с Селифонтом Михеевичем, с его супружницей, с прекрасной дщерью Авдотьей Селифонтовной и с их житьем-бытьем. Вот, на одной из замоскворецких просторных улиц, не нарушаемой ни ездой экипажей, ни толкотней народа, вы сперва увидите длинный штучный забор и ворота хитрой работы, раскрашенные масляными красками пестро, но с большим вкусом. Над воротами врезан медный окладень. Войдете на двор - перед вами как нарисованы: вправо довольно большой дом со стекольчатым крыльцом; влево за забором, усаженным акациями: людские, конюшня и сараи; прямо за лужайкой зеленая решетка сада; подле калитки колодец с колесом, размалеванный на русский затейливый вкус. В саду, как водится, беседки, вход которых стерегут алебастровые раскрашенные китайцы; в глубине сада, как водится, баня, где в субботний день вся семья выпарится, вымоется, чтоб в чистоте и благочестии затеплить перед образами лампадки и встретить воскресный день молитвой. Сад тенист и цветущ, двор зелен, дом как новенький, все как будто сейчас построено. Ни в доме, ни на дворе ни шуму, ни стуку, ни людской брани, ни бабьего крику, ни беготни, ни толкотни. Всему время, всему место, во всем порядок, все просто, - кажется, ничего нет чрезвычайного, а как-то отрадно смотреть. Вот идет опрятно одетая баба с кувшином на погреб, нацедить мартовского кваску к обеду. Погреб чист, все в нем ладно уставлено, бочки с медом и квасом, кадки с соленой капустой, огурцами, сливами, грушей, смородиной, крыжовником; банки с различным вареньем, крынки с молоком, маслом и сметаной; по стенам не растут грибы, плесень не портит запасов, нечистая рука ни к чему не прикасается, все берется с крестным знамением. Ничто не опрокинется, не разобьется, не вытечет; на кошек и мышей нет поклепу, Дарья не сваливает на Марью, никто хозяйского не возьмет, не лизнет. Вот молодчик в долгополом сюртуке кличет кучера: - Иванушко, а Иванушко! - Ась? - Запрягай гнедых в коляску! - Гнедых? ладно! И кучер Иванушко - плотный, здоровый, кровь с молоком, борода по пояс, в плисовом полукафтанье, картуз набекрень - идет в конюшню; там стоит шестерка тысячных; чмокнул Иванушко - заржали, оглядываются на него, вычищены, выхолены, как декатированные. Потрепал по крупам, вывел гнедых - заманерились как свадебные плясуны. В сарае экипажи, сбруя, как на выставке. Лошади запряжены, Иванушко идет одеваться. - Э, Иван Савельич, куда ты сбираешься? - спрашивает его людская кухарка, прибирая все в кухне чисто-начисто и перетирая посуду к обеду. - Еду с Селифонтом Михеичем. - Да ты бы хоть перекусил чего-нибудь. - Некогда, сейчас подавать. - Так возьми хоть за пазуху ломтик пирожка. - Нет, спасибо, Савишна. Уж я не люблю из пустяков рот марать. - Ну, а как Селифонт Михеич останется где обедать? - Так что ж: чай, лошадей-то отпустит домой, али там накормят. Вот был я в кучерах у нашего барина, так там порядок другой: как сядешь на козлы с утра, да вплоть до утра и проездишь... - Ах ты, Господи! целый день на лошади, и вы так и голодаете?

36


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- Как можно! Лошадей-то раза четыре переменишь. Поутру вот объездишь домов двадцать; потом приедешь - запрягай другую четверню - ехать в гости обедать; отобедают, опять домой: с барыней в кеатр аль на бал, так и стоишь до утра... - Ни пообедать, ни поужинать некогда? ах ты, Господи! - Когда ж тут об обеде думать: барину-то, чай, не ждать тебя; а уж я не люблю на скорую ручку. Вот как в деревне господа, так другое заведенье: наедут гости - так и господам, и людям, и лошадям корм, всего вволю; бывало, на конюшне-то лошадей сто чужих... Эх, да пора, пора! Иван Савельич на козлы; а мы отправимся в дом, по чистой, опрятной лестнице, не похожей на pente douce; ну, да ничего, воображению и здоровому русскому человеку в законной одежде, не трудно взобраться на круть; дело другое une dame в длинном платье, которое спереди надо приподнимать и нести перед собою обеими ручками, чтоб не наступить на него даже на гладком паркете. Взобравшись по лестнице на окончатое крыльцо, входишь без доклада в переднюю: тут ни швейцаров, ни официантов нет, а выбежит какая-нибудь старушка, спросит: «Кого, батюшка?» - «Селифонт Михеич дома?» - «Дома, сударь, пожалуйте». В комнатах немножко пустенько покажется с первого взгляда, да зато никакой пустоши нет: в каждой - в переднем углу - образ с лампадкой или целый иконостас образов. Селифонт Михеич жил по старому русскому обычаю: чисто, опрятно, тепло, приютно, - красно не стенами, а пирогами. Он жил не на господскую ногу, как многие из его собратий, не украшал комнат ни тумбами с фарфоровыми вазами, ни бумажными люстрами и канделябрами, ни гипсовыми золочеными амурами, Венерами и гениями, ни масляными огромными картинами ученической бездарной фантазии и кисти; ни всем прочим хламом, столь необходимым уже для современного человека, у которого, как у бессмысленного ребенка, разбегаются глаза на пестроту и блеск, которого занимает только внешность, который тянется только к тому, чем можно играть и забавлять себя; который кричит, когда ему не дают хлопнуть по зеркалу, разбить часы, рвать книгу, для которого всё игрушки, всё забава и, наконец, который любит только тех, кто потворствует ему и гладит по голове: «Пай дитя!» Вообще никаких причуд не было у Селифонта Михеича; он не то, чтобы презирал их нимало, но называл только вещами бесполезными. «Это, сударь, кажись ничего, говаривал он, да оно вот что, я вам скажу: оно хитро, очень хитро; аплике словно серебро; бронза словно золото; да по пословице: на хитрость-то поднимается голь, а не кто другой; так извольте смекать». Разумный человек был Селифонт Михеич, богобоязлив, а следовательно, и честен; хоть и говорят, что можно иначе быть честным, да еще не доказано. Приняв в наследие торговые обороты отца своего, правдиво нажил он огромное богатство, не утратив веры в свое слово. Супружница его была также благочестивая женщина. Два сына - славные молодцы, надежные приказчики отца. Но, кроме двух сынов, была у него и дочка, Дунюшка. У Марьи Ивановны один грех пал на душу: страстная любовь к хорошенькой дочке. Все зло пошло от крестной матушки - жены закадычного друга Селифонта Михеича, Ирины Степановны. Она воспитывалась в пансионе и внесла в купеческий быт своего мужа всю изнеженность, все причуды барышни, которая училась говорить по-французски, танцевать, играть на фортепьяно, которая не могла выносить ни простого слова, ни простой пищи, ли простой одежды, ни простой жизни; которая алкала французской шляпки, французской материи на платье, французской-прически, духов, помады; словом, всего французского, а не русского. Когда Григорий Андреевич стал свататься за Ирину Степановну, Селифонт Михеич говорил ему: послушай моего совета, Григорий Андреевич, женись лучше на француженке, чем на французской кукле. Но этот совет не помог, сначала даже развел друзей. Сначала Григорий Андреевич возвеличался было молодой женой; не прошло недели, как почувствовал он, что из хозяина приходится ему, для мира и спокойствия, обратиться в приказчики: виноват не виноват, а отвечай за все, даже за скуку и недоброе расположение духа Ирины Степановны; то не так, другое не так, то слишком крепко обнял, то больно ухватил, то бороды не люблю, то кухарки не терплю - найми повара! Ужасный переворот в доме; переворот к так называемому просвещению или, лучше сказать, к утончению, к рафинировке, к разнообразию, к быстрому прожитку, к раздроблению вещественных и невещественных капиталов - капиталов внешних и внутренних, денежных и производительных, капиталов ума и чувств, словом, к эксцентрическому стремлению и преломлению всех лучей для образования миражей и мнимых солнц. Как ни тягостно было для Григория Андреевича преобразование, как ни тяжел был супружеский его быт с Ириной Степановной, но между мужем и женой все шито да крыто: на душе мыши скребут, а на лице такое благорастворение воздуха, такая ясная погода, что Боже упаси. Если супружеское счастие похоронено, так про него, как про мертвого: aut bene, aut nihil. Так и

37


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

делал Григорий Андреевич; зато всему соседству, всему знакомству и всем кумушкам нечего было сказать про Григория Андреевича и Ирину Степановну, кроме: «Вот чета! какой мир и согласие!» Ирина Степановна, не имея собственных детей, полюбила крестницу свою как душу. Снаряжала маленькую Дунечку во всю роскошь детских нарядов с Кузнецкого моста. Снабжала ее тьмой кукол и игрушек. Откармливала ребенка всеми затейливыми сладостями кондитерских. Очень естественно, что родной маменьке это было по сердцу и не отстать же ей от крестной маменьки! И вот она привыкла нежить Дунечку, как нещечко, понемножку привыкла быть детской рабой, величать ее, в подражание крестной маменьке, генеральшей. Но будущей генеральше надо было знать непременно французский язык, танцевать и играть на фортепьяно. Эта мысль стала беспокоить и Марью Ивановну. А Селифонту Михеичу стало казаться, что Дунечка родилась под особенною какой-то счастливою звездой. По совету Ирины Степановны, на одиннадцатом году отдали ее в пансион под особенный личный присмотр и попечение содержательницы пансиона. Хотя содержатели и содержательницы пансионов и обязываются условиями пансиона брать всех воспитанников до единого под личный присмотр и попечение; но у них существует еще какой-то особенный личный присмотр и особенное попечение. Эта особенность приобретается особенной суммой. Дунечка была особеннее всех прочих воспитанниц благородного пансиона. Для нее все особенное: комната, прислуга, чай, завтрак, и всякий день лакомства, особенное снисхождение к причудам, к лени, к привычке ныть, и даже к «я не хочу!» Добрым ее родителям не трудно было дать особенное понятие о ее необыкновенных способностях и успехах. Крестная маменька была надежный судья в ее познаниях французского языка: она всегда разговаривала с ней по-французски. - Коман-ву портеву, Дунечка? - Фор-бьян, а-ссе-бьян, - отвечала всегда Дунечка фразой заученных разговоров. - Иль фо-дир: фор-бьян, мадам, Дунечка; компрене-ву? - Же-н-се-па. - А, иль-фо-дир: мадам. Аве-ву-промене ожурдюи? - Нон. - Пуркуа-нон? - Же-н-се-па. - Иль-фо-дир: же-н-се-па, мадам. - Какой чудный язык! - повторяла Марья Ивановна, смотря с восторгом на дочь. - Очень, очень порядочно говорит уж, - замечала Ирина Степановна. - Жуэ кельк-шоз сюр фортепьяно, Дунечка. - Но, же-н-се-па! - Ну, ну, жуэ! вальц жуэ. Дунечка, покобенясь немножко, садилась за фортепьяно - трын, трын, трын, - нон, же-н-сепа вальц, же-ублиэ. - Ну, кадриль. - Кель кадриль? - спросит Дунечка, как будто и Бог знает сколько кадрилей играет; и застукает клавишами единственную, на изучение которой иссякла вся ее способность к музыке. Во время игры вся семья стоит за ее стулом и слушает с удивлением. Иногда и сам Селифонт Михеич посмотрит-посмотрит, да и скажет: - Хитрый струмент придуман! - Да ты слушай! - скажет ему Марья Ивановна, толкнув легонько рукою, чтоб молчал. При чужих Дунечка ни за что не играла. Сама мать попросит-попросит ее, да и заключит просьбу словами: «Что с ней будешь делать, такая стыдливая!» Матери очень хотелось, чтоб она выучилась играть русские песни; но мадам, которая учила Дунечку на фортепьяно, один раз навсегда сказала: «Фи! Кто учит русские песни! Мужик учит!» А потому и Дунечка отвечала всегда на желание матери: «Кто ж, маменька, играет на фортепьяно мужицкие песни». Для танцев природа Дунечки была не слишком гибка; но все-таки это искусство как-то больше всего дается девушкам, особенно же при современном падении танцевальной шагистики, когда полька вертит всем головы, когда вместо ног - выделываются па головой, когда и без танцев у прекрасного пола голова кружится, а сердце не ходит в груди как бывало, а пляшет, по простонародному выражению, трепака.

38


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Теперь ни девушки между собою, ни в разговоре о девушках не говорят уже о внутреннем приданом - о богатстве ума и чистоте души, о достоинстве свойств и о чистоте сердца. Даже не говорят и не спрашивают вообще о здоровье существа, помышляющего о замужестве. Но спрашивают только «как велико приданое?». И по количеству денег выводят расчет о выгодах замужества. О чем не говорят, значит, что об этом нечего и говорить. О чем не спрашивают, значит, не нужно. Люди перестали верить в очарования, и женщина, чародейка по естеству, потеряла власть свою над мужчиной. Волшебный взор, пленительный голос, могучие слезы - стали бессильны. Мужчина подходит к ней смело, глядит ей прямо в глаза, говорит ей не запинаясь, как будто приглашая на мазурку: угодно вам? Ей одно остается - или радостно подать руку, или отвечать: engagйe, monsieur! Тем бал и кончен. Нигде нет такой постоянной беседы о хорошеньких прохожих, о женихах с усами и без усов, о замужестве по любви, по сватовству, о приданом и бесприданницах, как в женских пансионах. Здесь-то по части чувств, любви и замужества составляется винегрет понятий из наслышек, из сказок и романов. Здесь-то все промежутки времени между необходимостью выучить урок и сдать его, наполнены самыми очаровательными мечтами о суженых и ряженых. Известно, что арифметика, до первых четырех правил, совершенно необходимая вещь при современном образовании девушки. Без арифметики девушка не могла бы ценить себя. Не зная еще этой хитрой науки, Дунечка сначала робела перед рослыми и перед толстыми подругами; но когда выучилась считать до миллиона и когда узнала, что во всем пансионе только она одна миллионная невеста, а все прочие, кто десятитысячная, кто тысячная, а большая часть просто «бесценных» существ, - тогда Дунечка поняла, что она такое. Поняла причину особенного попечения о себе содержательницы пансиона и всей ее прислуги. Какою способностью своей круглой головы - с двумя вставленными серыми гляделками - она понимала, трудно решить. Но верно поняла, что не только красота - прах, но и весь человек со своими внешними и внутренними достоинствами - прах. И даже официальными оценщиками становится в числе тленных вещей, за которые никто не отвечает. Потому что отвечать можно только за нетленное золото. Поняв это, Дунечка поняла без сомнения и то, что только в золотом окладе можно чваниться и кобениться; она это и исполняла в точности. Когда ей совершилось пятнадцать лет, в купечестве начали поговаривать сперва о миллионе, а потом и об ней. Свахи заглядывали в ворота как гробовщики, прослышав о больном богаче, и поговаривали: «Славная невеста! Миллион приданого! А какая манежная!» Сваха Матвевна, ходившая по делам женихов купеческого звания, готова была съесть сваху Сергевну, которая поставляла невест людям чиновным - кавалерам, инаралам, и прочим, и прочим. Только не прапорщикам и не майорам: неизвестно почему - все невесты терпеть не могут первого оберъофицерского и первого штаб-офицерского чина.. Припомните, пожалуйста, что Фекла Семеновна, супруга почетного гражданина Василия Игнатьича, повела было сватовство сына Прохорушки на Авдотье Селифонтьевне. Матвевна употребила все чары на ее отца и мать, а главное, на крестную матушку Ирину Степановну, вопервых, чтоб не пускать на двор Сергевну, а во-вторых, чтоб отклонить Дунечку от генеральства. «Сударыня ты моя, - говорила она ей, - что тебе генерал: я тебе просватаю графчика». И насказала она ей такие страхи про генералов, как они на войну ходят, как учат жен солдатской темп выкидывать и маршировать под барабан, и какую экзекуцию чинят над женами, и как вместо служанок держат при них денщиков, и прочее, и прочее, что Дунечка пришла в ужас. - Неужели денщиков, Матвевна? - Ей-ей! Вот-те Христос! Да ведь же и нельзя иначе по солдатскому быту: ведь женщиныто в поход не ходят, сударыня. Ну и служат генеральшам-то денщики. Денщики и белье стирают, и детей нянчат. Военные-то барыни ведь так уж и родятся - у них и стыда нет. А тебе, сударыня, такому нещечку, такой неженке, где ж вести жизнь солдатскую, в лагерях? На тебя ветерок пахнет, так беды-то, беды! Нет уж, избави Бог! Я тебя так полюбила, что и сказать нельзя! Не приведи Бог прослышать, что ты за военного или за чиновника замуж идешь! Руку наложу на себя, ей-ей! А чиновники-то, сударыня: посмотри-ко-сь, как их под суд да под суд, а жизнь-то какой ни на есть чиновницы! Да будь ты, примером сказать, хоть бы и штатская советница, а над тобой-то начальницы и губернские секретарши, и асессорши, и регистраторши, и сенаторши, и действительные какие-то, да еще есть и тайные какие-то, Бог их знает, все тебе начальницы по мужу, и изволь ездить с поклоном. А уж это, сударыня, не то что приехал в гости, да и сел, да еще и угощают - нет! Настоишься и в передней, покуда позволят войти да с праздником поздравить! Присягну, сударыня, если все это неправда! Выведала я всю подноготную их. Да и отчего ж бы мне не сватать, как Сергевне, чиновных-то лиц? Сама скажи? Еще и

39


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

выгоднее. Да Бог помиловал - я не такая бессовестная! Нет, сударыня Марья Ивановна, дочке вашей я просватаю графчика! - К чему нам графчик, - говорил Селифонт Михеич, - нашелся бы под стать купеческий сын, лучше бы было. - Ах, нет, тятенька! - вскрикивала с обиженным чувством Дунечка. - Что «нет, тятенька»? А? - Ничего, тятенька. - Ох, да не мешайтесь в наши дела, Селифонт Михеич, уж не беспокойтесь, будет все и повашему и по-нашему, - возражала Матвевна. И наговорила она короба с два про Прохора Васильевича, сына почетного гражданина. Дело шло уже к тому, чтоб показывать невесту; да Фекла Семеновна заболела, умерла, а Прохорушка отправился в Немечину. Прохорушка, взяв у отца деньги на покупку машин за границей, отправился из Москвы как раз перед Ростовской ярмаркой. Известный уже нам несколько приказчик Трифон поехал провожать его. Прибыв на Ростовскую ярмарку на неделе, которую величают там второй неделей масленицы... Но оставим его покуда догуливать и обратимся к нашему герою, который в отсутствие Прохорушки играет роль его так искусно, что Бог ведает, как в этом подсолнечном и подлунном мире отличить ложь от истины, мнимое от настоящего, и даже черное от белого. Когда Василий Игнатьич радостно и горделиво насмотрелся на своего мнимого сынка, одетого по последней моде, тотчас же послал за Матвевной. - Постой, постой, брат Проша, куда? не уходи, сиди! - сказал он Дмитрицкому, который, показавшись почтенному родителю, хотел было поцеловать у него ручку и шаркнуть вон. - Постой, брат, постой, вот придет Матвевна, пусть-ко посмотрит на тебя да скажет, пригоден ли ты Авдотье Селифонтьевне. - Матвевна придет, тятенька? - сказал Дмитрицкий, смекнув дело, - а я было хотел съездить к Иверской! - Оно так и следует. Да постой: что ты, брат, нанял за слугу такого? Такая скверная рожа! - У кого? У Конона? Помилуйте, тятенька, вы посмотрели бы, что за душа у этого человека! И что за верность, что за усердие... Так и сторожит меня. - Мне не нравится. - Знаете, тятенька, я ведь забыл, как бишь Матвевну-то величают по батюшке? - спросил Дмитрицкий. - Да Матвевна же и есть по отце; а зовут-то ее Соломонидой. Ну, садись. Слышишь? - Слушаю, тятенька. - Она тут близко живет. Матвевна не заставила себя долго ждать. Она вошла в дверь, обратилась к образной, перекрестилась, и потом, низко кланяясь, возгласила: - Здравствуй, батюшка, Василий Игнатьич! Все ли вас Бог милует, как изволите поживать? Ох, господи, так и замирает душа, как вспомнишь Феклу Семеновну. Василий Игнатьич откашлянулся. - Матвевна, - сказал он, - вот его графское сиятельство пожаловал ко мне... - Ах, ваше графское сиятельство; извините; я такая дура, что мне и не в примету, что вы здесь изволите сидеть... - Так вот, Матвевна, - продолжал Василий Игнатьич, - их графскому сиятельству есть дельце до тебя. - Какое, батюшка? - А вот какое: их графскому сиятельству угодно жениться на Авдотье Селифонтьевне. - На Авдотье Селифонтьевне? Их графскому сиятельству? Ох, вы меня, сударь, морочите. - Ей-ей, так! - отвечал Василий Игнатьич, разгорясь от довольствия, что Матвевна в самом деле почитает его Прохора Васильевича за графа. - Вот что, Матвевна; оно, то есть, ничего, так себе, его графское сиятельство хочет отбить невесту у моего Прохора! Ась? Каков его графское сиятельство? Матвевна, а? - Ох, да вы, Василий Игнатьич, морочите меня! - повторила Матвевна, всматриваясь в сидящего перед Василием Игнатьичем франта, в белых перчатках, с тросточкой, в зеркальных сапогах. «Не узнает меня, Соломонида Матвевна, - подумал Дмитрицкий, - да и где ж узнать, мы с ней не видались с самого создания мира. Заговорю с ней по-вороньи, может быть догадается».

40


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

И Дмитрицкий откашлянулся, подернул головой и пожал неуклюже плечом. - Оно, то есть, Соломонида Матвевна, не изволили признать меня, - начал он скороговоркой, - а мы, кажется, всегда со всяким почтением пребывали аккурат, то есть, как следует. «Ох, да что ж это, - подумала Матвевна, - кто ж это такой? По перьям-то графчик, а по голосу-то сдается, не тово...» - Ну, что ж задумалась, Матвевна? - сказал Василий Игнатьич. - Ой, насмехаетесь надо мной, сударь Василий Игнатьич; сердце чует... - Чует? Да еще не расчухала? А? Матвевна, как ты думаешь? - И думать-то не знаю что... да неужели уж... - Уж нечего скрывать, тятенька: я вижу, что Соломонида Матвевна узнала меня, - сказал Дмитрицкий. - Прохор Васильевич? Господи! Да кто ж бы подумал? - вскричала Матвевна, - и в глаза смотрю, да не узнаю! Как переменился... - А? Матвевна? Вот он каков приехал из-за границы-то, сам на себя не похож! - сказал Василий Игнатьич. - Что ж, сударь, действительно переменился, да к своему же авантажу. - А? Прохор, встань-ко да перевернись на одной ножке, по-французскому-то... - Извольте, тятенька, - отвечал Дмитрицкий; встал, прошелся по комнате en galant homme, перевернулся на одной ножке и сделал приятную мину Соломониде Матвевне. - Ну, что скажешь, Матвевна? - спросил Василий Игнатьич. - Ну, уж правду сказать, великатес, батюшка! Уж такой стал графчик, бравой да гибкой, словно на пружинах! Поопал в лице только, чай, с дороги? Когда пожаловал? - Не о том дело, Матвевна, а вот что: ты побывай сейчас же у Селифонта Михеича, понимаешь? - Понимаю, понимаю, сударь. Господи! Да еще бы Авдотья Селифонтьевна не пошла за такого женишка! А с родителями-то ее был уж лад. - То-то; так ты как знаешь, так и делай, чтоб до поста дело покончить. На-ко, вот тебе на гарнитуровое платье да на платок... - Много благодарна, Василий Игнатьич, помню и прежние ваши щедроты; из одной доброй памяти милостей Феклы Семеновны я бы Прохору Васильевичу просватала царь-девицу, ей-ей! - Ну, ну, не сули журавля в небе, дай синицу в руки. - Добро уж, добро, прощайте, сударь! Ну, графчик, нече сказать! - Ах, да, тятенька; кстати Соломонида Матвевна напомнила: ведь я за границей приторговался к графству. - Как к графству приторговался? - Да так; там стоит только купить графство, то есть поместье, так и граф. Если пожалуете мне денег, я тотчас же покупаю. - Ой? Неужели? А много денег? - Тысяч двести, не больше; чудное именье! Какие виноградные сады, какие вины! Да вот вы знаете вейн-де-граф? - Как не знать. - Ну, так вот именно; по этому графству и вино называется графским. - А шампанеи там нет? - Немного: тысяч пять кустов виноградных, на десять тысяч бутылок. - Ей-ей? - Не более. - Слышь ты, это мало! В самом деле не худо бы! Слышь, Матвевна, ты покуда никому не говори! - Ни слова, сударь! - Ну, то-то, ступай, ступай себе с Богом, да не мешкай! - Уж я буду мешкать! Матвевне не впервые пришлось возбуждать в девушке смертную охоту поскорее выйти замуж, восхищать ее воображение чудным женихом, поселять в сердце алчную к нему любовь, внушать страстное желание скорее быть просватанной и боязнь, чтоб дело не разошлось. Это был какой-то морок. - Знаю я, сударыня, - говорила Матвевна, - что это твой суженый, не обойти его конем! И омраченная девушка, при первом свидании с своим суженым, не спрашивала уже ни у одного своего чувства, по сердцу ли он ей, а потупив глаза только думала, как бы ему понравиться. Она готова уже была на веру в слова Матвевны без смотру стать под венец.

41


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Авдотья Селифонтьевна была не царевна премудрая, Матвевне стоило только зайти в ее покой, всплеснуть руками, ахнуть и вскричать: - Радость ты моя, Авдотья Селифонтьевна, какое счастье тебе выпадает! На днях гадала о тебе: выходит жених, на пути, да и только! Ну вот выходит, хоть сто раз клади карты, не оттасуешься! А сегодня, сударыня... ох, дайте собраться с силами! Запыхалась! - Говори, душечка Матвевна! - Вот дух переведу... Ох, какой бравой, какой приятной, какой богатой, что за щеголь! Что наши здешние графы и князья... - Да говори, душечка Матвевна: кто ж он такой? - Уж вестимо, что не какой-нибудь голь-инарал! - Да кто ж он такой? Милочка Матвевна! - Погоди, не вдруг, ей-ей! Вот уж не ожидала! Видела я его и прежде: хорош был, красавец, вот и все. А теперь, как побывал во французской-то земле - ну! Уж я и не знаю, что сказать. Купил там графство. Слыхала ты про графское вино, что подают на стол? Из его поместья. Купил за двести тысяч, ей-ей! - Голубушка Матвевна, да кто ж он такой? - Кто такой? Сударыня ты моя! Готовь только подвенечное платье, а уж графиней-то будешь! И до отъезду-то его за границу, я уж видела, что за человек, и тебе же его прочила. - Мне? Да ты мне сватала сына Феклы Семеновны... А его не сватала. - Не сватала? - Когда ж ты сватала? Разве с маменькой говорила... А почетной-то гражданин, эка великая вещь! Мы сами почетные, что ж тут такого особенного? - А то и особенного, сударыня, что права-то те же дворянские, хоть шестерку запрягай в карету иль коляску. А в кармане-то миллион! А у простого-то дворянина - шиш! Вот тебе и что особенного. Вот он купил себе графство, да и граф; ступай себе куда хочешь подбоченясь. А дворянин-то выслуживайся, да еще разве что до инаральства дослужится... Авдотья Селифонтьевна задумалась, подставила одну ручку под локоток другой и опустила голову на ладонку, забыв, что мадам твердила ей всегда, что это «мушичка» так делает. - Да неужели же это... как бишь... Прохор Васильевич? - Ох, догадлива ты, Авдотья Селифонтьевна! И не видывала такой барышни, ей-ей! Зато уж и тебя люблю! В старину какой-нибудь королевич увидел бы тебя в трубу у окошка, и быть бы тебе королевой! Да теперь не те времена - перевелись королевичи, да и царств-то стало мало: вот только и есть что русское, да иноземные - аглицкое, французское, да немецкое, да еще какое-то; да и те все едино, один у них царь был Аполион... - Помилуй, Матвевна, а турецкое-то? - Вот тебе раз! Какое ж у турок царство? Там просто султан сидит - с усами по колено да с трубкой в руках. Да и какие ж там женихи? - Ты видела его, Матвевна? - спросила Авдотья Селифонтьевна, снова задумавшись. - Гм! Бежала бы я сюда опрометью, если б не видела! - Так ты говоришь, Матвевна, что он в Париже купил себе чин графской? - Что чин, - поместье с виноградными садами! - Стало быть, он там и жить будет, как женится? Этот вопрос смутил Матвеевну. Ей пришло в голову, что, в самом деле: Прохор Васильевич, купив во французской земле поместье, вздумает жить там, и это расстроит свадьбу. Селифонт Михеич и Марья Ивановна, подумала она, ни за что не отпустят дочку в чужую землю. Да и Авдотья Селифонтьевна, верно, не согласится идти за французского помещика... - Бог с тобой! - вскричала она в ответ, - зачем жить во французской земле, что там делать? - Ах, нет, Матвевна, уж если я пойду за него замуж, так с тем, чтоб ехать жить в Париж, в свое именье! Непременно. Матвевна совсем перепугалась. - Ах, друг ты мой сердечный, да избави Бог! На этом условии ни отец, ни мать твои не согласятся отдать тебя замуж! Уж ты хоть до свадьбы-то не говори никому, что жених-то твой французской помещик. Да старики и руками и ногами отбрыкаются от него! Не говори, ни за што не говори! - Ну, хорошо, я не скажу. А уж это - непременно; не то я и замуж не хочу идти. Теперь все ездят в Париж. Ведь все моды-то, Матвевна, идут из Парижа. Там настоящие, а здесь что дрянь, да и как дорого, если б ты знала. Я видела у мадам Лебур настоящую шляпку, прелесть! Да они еще и не продают настоящие парижские шляпки, а выписывают себе для образца, да и

42


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

шьют по ним. Уж где ж так сшить, как в Париже! А перчатки-то французские, платки-то бурде-суа, материи-то французские - прелесть! Да и всё... А здесь-то - что? - Правда, правда, нечего и говорить, - отвечала Матвевна. - Ох ты, мое солнышко светлое! Как разрядит он тебя там графиней, что это будет... на удивление! И с этим словом Матвевна расцеловала Авдотью Селифонтьевну. А у Авдотьи Селифонтьевны так заколотило сердце от желания сейчас же - сию минуту выйти замуж и ехать тотчас же от венца в Париж, что если б Матвевна не принялась уверять ее всеми святыми, что это сбудется, то она, по русской поговорке, пошла бы да и утопилась. V На Матвевну можно было полагаться. Она предуведомила Василья Игнатьича, чтоб, пожалуйста, он до времени не говорил никому, что сынок его покупает во французской земле графское поместье. - Ладно, ладно, - отвечал он, - помолчу, помолчу! Я уж и деньги выдал Прохору. Так завтра нас ждут? - Завтра, сударь, чайку откушать. - Да ты бы, Матвевна, намекнула, чтоб бутылочку вен-де-графцу приготовили, что, дескать, я очень люблю это вино, слышишь? - Скажу, скажу, Василий Игнатьич. Что ж им значит бутылочка белого! И шампанского поставят, если прикажете... - Нет, до шампанского еще дело дойдет; а вот вен-де-графцу-то непременно! Ступай себе, мне надо ехать. И Василий Игнатьич отправился к Сидору Яковлевичу, знакомому погребщику - прямо в его погреб ренских вин. И, не успев порядком разговориться о добром здоровье, потребовал бутылку вен-де-графу. - Прикажете завернуть? - Нет, брат, раскупорь, - сказал Василий Игнатьич. - Извольте, сударь. Да что ж простого столового; не прикажете ли попотчевать вас шампанским? - Что? Простого столового? Нет, брат, настоящий-то венде-граф вино не простое, а графское, оттого и называется так. - У нас, Василий Игнатьич, самое лучшее, подлогу нет, извольте откушать. - Покажи-ко бутылку. Здешней разливочки? - Да как же, сударь: белое ренское привозится в бочках. - Что? Как бы не так! - Ей-ей; да вот извольте спросить у Трофима: он жил у Леве. Василию Игнатьичу раскупорили бутылку, налили вина в рюмку и подали на подносе. Василий Игнатьич хлебнул и поморщился. - Нет, Сидор Яковлевич, извини; это, брат, не вен-де-граф! - Помилуйте, Василий Игнатьич, буду ли я подавать вам другого вина! Сами же изволили потребовать вен-де-графу. Что ж, вен-де-граф - неважное вино из ренских: всего-то в полтину серебра бутылка, а для вас полтора рубля. У нас, сударь, всякие вина есть: бургонское - самое лучшее, мадера-с, малага... что прикажете. Василий Игнатьич задумался было, поверив на слово приятелю своему Сидору Яковлевичу, который уступал ему вина в полцены против Леве. И если б Прохор Васильевич был налицо, он бы тут же пугнул его за покупку дрянного поместья с кислыми винами. Но, к счастью, ему кое-что пришло на мысль. «Э! Да какой я дурак!» - подумал он: - знаю, брат, знаю, что есть у тебя и малажка и всякие иностранные вина... да русского изделия! - Что-с? Как-с? - Да так, брат: бочки-то с ренским вином везут тебе из Крыма, а уж тут, брат, подсластить, да подкрасить сандальцом, да подпустить взварцу какого... не штука. - Так что ж такое, Василий Игнатьич, - произнес с обидой Сидор Яковлевич: - уж коли в иностранных землях что делают, так нам и не делать?! А на что ж, сударь, наука? Известное дело, что ренское вино - цельное - родится везде только белое да красное, а уж другого не бывает. Да куда ж, сударь, цельное-то годится? Если не фабриковать его, так что в нем? Ординарное или, так сказать, столовое, вот и все. И кисло и без всякого запаху, да и крепости никакой. Надо правду сказать, что французы мастера фабриковать: по сю пору все вина до единого идут под названием французских - «погреб французских вин», да и кончено-с. А тут и немецкие, и итальянские. Только вот аглецких вин совсем нет-с, потому что народ такой - способности нет. Пор-

43


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

тер аглецкой да пиво - вот их дело. Так изволите ли видеть, до сих пор французы в секрете держали - как фабриковать и малагу-с, и фронтиньян, примером сказать, и дремадеру-с, и шампанское, и разные сорты. Ну, люнель... и еще, как бишь его... Да вот несколько лет случилась там революция-с. То есть, вот как в животе бывает: перессорились все, передрались. Вот-с и понесло их - кто куда. И развелись фабрики. Секрет-то открылся; а теперь уж и в книгах печатают - как и шампанское делать, и малагу-с. А вен-де-граф... - Нет, брат, нет, морочишь, Сидор Яковлевич! ей-ей не поверю. Вен-де-граф, брат, так уж вен-де-граф; его только на месте и делают; а это черт знает что! - Как угодно, Василий Игнатьич; да извольте потребовать другого винца. - Нет, нет, спасибо; прощай покуда! - Да позвольте отпустить с вами бутылочку хоть вот венгерского. - Нет, нет, брат, спасибо; прощай покуда! - Да вам, может быть, дорого показалось? Для вас мы за свою цену уступим: по рублю бутылка. - Нет, нет, брат! Вен-де-граф - по рублю бутылка! Настоящее французское вино - по рублю бутылка! - прикрикнул Василий Игнатьич и остановился в дверях: - пьфу! Да я тебя знать не хочу! Нашел дурака! Надувай, брат, телячью шкуру, а не меня! И Василий Игнатьич, гневный, отправился из погреба иностранных вин в магазин иностранных вин, и потребовал бутылку вен-де-графа. - Да послушайте: - сказал он, бросая ассигнацию в пятьдесят рублей серебром, - мне дайте настоящего, а не поддельного! Что хотите возьмите - хоть сто рублей за бутылку, только уж настоящего! Гордый комми не отвечал ничего Василию Игнатьичу. Приказав завернуть бутылку, вычел, ни слова не говоря, два рубля пятьдесят копеек за вино. - Так в два с полтиной-то настоящее? - сказал Василий Игнатьич, сосчитав деньги. - Настоящее, - отвечал комми. Приехав домой, он нетерпеливо потребовал штопор и рюмку, раскупорил бутылку, налил рюмку, посмотрел на свет, хлебнул и плюнул. - Где Прохор? Позови его ко мне! В это время наш Прохор Васильевич был в раздумье. Получив билет на двадцать пять тысяч от Василия Игнатьича, он вздохнул и стал тосковать о Киевской и Подольской губерниях, где жизнь его текла привольнее, ничто не связывало - ни чин, ни звание, ни состояние. Где его величали просто «пан Дмитрицкий» и где как ласточки кружились около него панны. Где паны предлагали ему ставить на карту деньги, а панны сердце... «Раздолье! - думал он, - что, не опять ли туда? А? Васенька, что скажешь? Говори же откровенно - что, хочется? Да нельзя, душа моя. Ведь ты теперь «Прохор Васильевич». Вопервых, мошенник Тришка приставил к тебе дядьку, который не выпустит добром из Прохоров Васильевичей, а во-вторых, тятенька такой добрый, так заботится о тебе... Вот женишься, дело другое. Возьмешь в приданое миллион, тогда можно подумать об отставке. А теперь - что: дал тятенька двадцать пять тысяч в задаток на покупку именья во Франции, а не знает того, что у тебя еще в России тьма необходимых расходов. Половину надо отдать бедному заключенному на расходы по делу его; остальные - в пользу бедного человечества. Притом же, надо какнибудь рассеять тоску. Ты сам знаешь - не легко человеку, имеющему понятие о жизни, быть Прохором Васильевичем. На такую роль нельзя согласиться без полного бенефиса. На бенефис мы дадим «свадьбу», а потом подумаем, что предпринять дальше. «Женишься - переменишься», говорит пословица; и я, любезный друг, душевно желал бы, чтоб ты остепенился, получил оседлость, заслужил у добрых людей честное имя, принес хоть какую-нибудь существенную пользу человечеству. Человечество, мой милый, бедно, любит существенную пользу и всякого рода приношения. Ты можешь и самого себя, и всех ближних и дальних, лишить чего угодно... и облаготворить человечество, и это будет и честно, и справедливо. В самом деле, чего жалеть какого-нибудь гнусного, жирного, удобренного счастливца для несчастного, страждущего человечества? Не правда ли?» - Эй! Конон! ты здесь? - Да здесь же! Из передней вошел слуга, вроде театрального черта, одетого в холопскую ливрею. - Ты мошенник? - Никак нет! - Ну, так плут?

44


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- Никак нет! - Так ты, следовательно, честный человек? - Отчего ж не честный-то, сударь? Я у вас, Прохор Васильич, ничего не украл. - Да отчего ж это, Конон, воры не любят, чтоб их называли ворами? - Вор - по улике. А как не уличишь - так какой же он вор? Да тот еще вор, кто не спросясь чужое берет А я всегда спрашивался у своего хозяина. Как велит - так дело другое: я человек подвластный, кормлюсь жалованьем; что прикажет Трифон Исаич, то и делаю. Поди-ка у него не сделай... так он такую втулку подбоченит, что все сусло вытечет. «Ого, - подумал Дмитрицкий, - с каким деловым народом черт свел меня!» - Чу, Василий Игнатьич изволит спрашивать вас, - сказал Конон. - А Трифон Исаич приказал доложить: «нельзя ли еще хоть столько же завтра получить?» - Скажи Трифону Исаичу, чтоб он до свадьбы не беспокоился. И Дмитрицкий пошел к своему тятеньке. - Пошел рыскать по Москве! Ох, Прохор, не люблю я этого! - сказал Василий Игнатьич, что у тебя за поведенция такая! - Напрасно, тятенька, не любите: я все хлопотал по вашему делу, насчет, то есть, покупки имения. - Да что именья, черта ли именья! Я не хочу, брат, кислого графского вина! Поди-ко-сь, десять тысяч бутылок - по два с полтиной в продажу! Выкинь из них за выделку, за провоз изза границы, за бутылки да за закупорку, так того и смотри, что наживешь по гривне с бутылки! Пьфу! На-ко, попробуй... - Это уксус, что ли, тятенька? - Нет, брат, не уксус, а твой вен-де-граф! - Это? Это? Помилуйте! Где вы это взяли?.. - Купил в иностранном магазине. - Гм! Здесь вы хотите иметь настоящий вейн-де-граф! Да здесь и вкусу его не знают! По два с полтиной - бутылка! Ха, ха, ха, ха! А на месте оно вдвое дороже. Знаете ли, за какое вино его продают здесь? - Ну, не знаю. - За лакрима кристи, потому что этого вина и самому Папе на целый год недостает... - Скажи пожалуйста! Мошенники! То-то бессовестный народ! - воскликнул Василий Игнатьич с глубоким чувством негодования. - Так морочить добрых людей! Одно вино продавать за другое! Да еще за какое - за лакрима кристи! Повесил бы, собачьих детей! Ей-ей, повесил бы! Так ты говоришь, что вен-де-граф-то идет у них за лакрима кристи? - Именно, тятенька; уж это я наверно знаю. - Так достань, брат Прохор, попробовать. А почем продают они бутылку... как бишь? - Лакрима кристи? Не меньше пятнадцати рублей крошечная бутылочка; не бутылочка, а пузырек... - Да это вино, чай, как лекарство - пить можно по рюмочке от разных болестей? - Разумеется, тятенька. - А бутылка вен-де-графу-то что нам будет стоить на месте? - На месте? Не больше рубля серебром. - Ну, положим за провоз рубля хоть полтора с бутылки - всего-то пять рублей. А они катают пятнадцать! А? А сколько бутылок вина можно выделать в графском-то именье? - Тысяч двадцать в худой год. - Скажи пожалуйста! Ведь двести тысяч в год доходу! Рубль на рубль! Послушай, Прохор, ты, брат, не говори никому, что мошенники-то продают настоящий вен-де-граф за... как бишь? - Лакрима кристи. - Да. А за вен-де-граф продают - простое ренское. Не говори никому. Уж они, канальи, так опозорили его, что и не продашь дороже двух с полтиной. Не нести же убыток! Мы его так уж и будем продавать за... как бишь? - Лакрима кристи. - Да. Так уж и будем. Не на нашей душе грех. Черт с ними! А именья нельзя уступить. - Разумеется, тятенька. Мы свой откроем погреб. - Свой, непременно свой! Не погреб, а магазин... - А какое венгерское я умею делать из монастырского вина! Знаете, что продается здесь по рублю бутылка... Просто чудо! Сам венгерский король не узнает, что не настоящее. - Ой ли? - Ей-ей! Еще не простое, а столетнее, которое продается червонца три за бутылку на месте.

45


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

- Что ты говоришь? - Ей-ей! - Ну, откроем, брат Прохор, магазин вин. Я чайную торговлю брошу, черт с ней! От нее теперь нету никакой прибыли. А еще того и гляди, что беду наживешь: такая непомерная строгость! Ну, да добро. Молчи. Не пора ли нам к Селифонту Михеичу? Чай, ждут нас? - Я готов. - Ну, так поедем, - сказал Василий Игнатьич. - За невестой, Прохор, миллиона на полтора будет. Вот как женишься, так ты, брат, сам съезди опять за границу, да поищи там - нет ли еще каких статей поприбыльнее... - Я тоже об этом думал, тятенька. С деньгами там, знаете, каких секретов можно накупить! - Хитрой там народ живет, подумаешь! - У... Что наш народ против тамошнего: овца! - Овца, ей-ей овца! - Овца, тятенька. А пора уж, кажется, чтоб чужие волки не драли с нас шкуры! - Ей-ей так! - воскликнул Василий Игнатьич, разгораясь более и более злобой на промышленных иностранцев. - Пора, тятенька, своим завестись. - Ей-ей так, брат Прохор! Рассуждая таким образом, Василий Игнатьич подъехал с сыном к палатам Селифонта Михеича. (Продолжение следует)

Александр Фомич Вельтман.

Кроме чужих неприятностей в жизни есть и другие радости.

Только жить начали, а тут деньги кончились!

Сиянье люстр и зыбь зеркал Сплелись в один мираж хрустальный И веет, веет ветер бальный Теплом душистых опахал. Похолодели лепестки Раскрытых губ, по-детски влажных И зал плывёт, плывёт в протяжных Напевах счастья и тоски. И.Бунин

Сиреневый пожар стихает в клумбах. Мерцает сплошь перекати-листва, Сбежавшая в слезах в порыве румба, С верхов на самый нижний пьедестал. Ещё один виток в спирали века, Упорно пыжась яркой сединой, Стремится, остывая, в царство снега, Чтоб там, защёлкнув год, пройти в иной.

Ты – ветер в тугих парусах, Ты – солнца лучистого свет, Сердец юных трепетный сад, Души моей нежный сонет.

Ну что же, сколько раз всё это было! Привычен дат ушедших эпилог. И провожая то, что отслужило, С надеждой смотрим в будущий виток.

Как моря лазурного всплеск, Как ласковый шепот травы, Несешь, озаряя окрест, Рассветное счастье любви.

Светлана Тишкина

Владимир Лебедев.

«Свете Тихий»

Нижний Новгород

46


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Продолжение (начало в № 60)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ XV Окончание., 9 апреля Марья Сергеевна проснулась очень рано. Она хотела съездить к доктору и доделать Колино платьице, в котором на следующий день хотела его причащать. Это платьице для причастия она специально шила ему сама, и делала это с особенною любовью и заботливостью. На другой день она собиралась в церковь, причащать сына: во-первых, потому, что ей казалось, что никто, кроме нее, не сумеет сделать это, не простудив ребенка, а во-вторых, потому, что она любила то торжественное, умилявшее ее чувство, которое всегда наполняло ее в ту минуту, когда она подносила своего Колю к чаше со Святыми Дарами. После разговора с Аристархом она чувствовала себя успокоенною и ободрившеюся. Ей так страстно хотелось верить в возвращение Виктора Алексеевича, что довольно было пустых слов Аристарха, чтобы эта вера в ней воскресла и укрепилась. Марье Сергеевне казалось теперь, что Виктор Алексеевич непременно должен возвратиться к следующему воскресенью, и мысленно, она даже старалась вычислить и предугадать тот день, когда он вероятнее всего может прибыть в Петербург. Его молчание уже не беспокоило ее, и мысль, что это молчание может означать что-то другое, помимо его лености, как заверял Аристарх, уже не приходила больше ей в голову и не пугала ее. Она мечтала, что сразу, как вернется, он сейчас же приедет к ней, позвонит; она сразу узнает его звонок, всегда своеобразный и отлично изученный ею. И Марье Сергеевне уже представлялось, как кинется она ему навстречу, сама распахнет дверь на лестницу и... И его фигура в бобровой шинели и шапке вставала перед ней на светлом пространстве распахнутых дверей так живо и ясно, что она видела ее в мельчайших подробностях, начиная от мягких складок длинного капюшона шинели, коричневой родинки на шее возле отложного воротника рубашки, и кончая морозными каплями тающего снега в светлой вьющейся бородке и модными рыжими перчатками. Таким, бывало, приезжал он в последнее время перед своим отъездом и точно таким же представлялся ей теперь. Она мысленно окидывала эту картину одним взглядом счастливых глаз, и чувство радости, восторга, счастья и любви, которое, казалось ей, наполнит ее в тот миг, когда она увидит его, охватывало ее уже теперь при одной мысли о свидании. Она все время была оживлена, радостна и весела в своем терпеливом ожидании. Моральное оживление как бы усиливало и ее физическое тело. Всю неделю, несмотря на усиливавшуюся боль в левой стороне груди, она чувствовала себя гораздо лучше и здоровее. Настолько лучше, что уже колебалась, ехать ли ей к доктору сегодня или же, отложив этот визит до следующего приема, теперь быстрее заканчивать Колино платьице... За эти дни она как бы вновь похорошела и помолодела вследствие радостного возбужденного ожидания. Она снова начала заниматься своим туалетом для того, чтобы, в случае возвращения, он не застал ее врасплох - непричесанною, неодетою и неинтересною. Она с утра надевала изящное серое платье, которое, как ей казалось, шло ей больше других, и сильно затягивала в корсет свою располневшую талию, хотя это было крайне вредно для нее, и врачи вообще запретили ей носить его. Но ее полная фигура без корсета казалась ей такой расплывшеюся и некрасивою, что она ни за что не хотела показаться ему так в первый день его приезда. С мельчайшими, почти неуловимыми хитростями, свойственными только женщине, она всячески старалась сделать себя красивее и моложе, только чтобы показаться ему интереснее и не вызвать

47


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

невольного разочарования. И теперь ее склонившаяся над швейной машинкой головка, еще не потерявшая своего тонкого абриса шеи и профиля, была причесана с особою тщательностью и вниманием. Дошив, наконец, беленькое платье и закрепив последнюю нитку, Марья Сергеевна в изнеможении опустила руки. Машинка всегда страшно утомляла ее, действуя дурно даже на сердце. Вследствие этого она почти никогда не шила на ней и только на этот раз сделала исключение. Платьице, белое, все из broderies anglaises, с широким голубым кушаком, вышло прелестным, и, подняв его в руках, Марья Сергеевна, любуясь, поворачивала его в разные стороны. Спокойно откинувшись на спинку кресла, она с улыбкой разглядывала его, мысленно представляя, какой нарядный будет в нем Коля. Вдруг что-то стукнуло в детской, как будто упало что-то тяжелое, и вслед за тем раздался пронзительный крик и плач маленького Коли. Марья Сергеевна вздрогнула, вся резко побледнела, испуганно бросила платье и быстро кинулась в детскую. Коля, упав, по-видимому, с постели няньки, на которую та его положила, лежал на полу и страшно кричал, а няньки в комнате не было. Марья Сергеевна с жалобным стоном бросилась к нему и, быстро подняв его, страстно и нежно прижимала его к своей груди, целуя и утешая его. Мальчик, упав, стукнулся лицом, и из его ссаженного носика лила кровь. Марья Сергеевна видела только, что все его лицо в крови; от испуга и ужаса в первую минуту она совсем растерялась и не могла сообразить, что ей делать и как помочь. Ей казалось, что с Колей случилось что-то ужасное, и она растерянно металась с ним по комнате. Вбежавшая на крик, нянька испуганно бросилась к ней, но Марья Сергеевна, увидев ее, вдруг поняла, что во всем виновата только она - эта нянька, которая, оставив Колю одного, убежала в кухню. Няня, чувствуя свою вину, оправдывалась, что-то говорила, охала и утешала, но Марья Сергеевна не слушала. Она страстно прижимала к себе Колю, словно боясь, что он опять упадет, и взволнованная, потеряв всякое самообладание, не слушая и не понимая ничего, кроме того, что Коля в крови, кричала с исказившимся от негодования лицом: - Как ты смела... Как ты смела уйти?.. Бросить ребенка... Как смела... Как ты смела... Волнение не давало ей говорить, она задыхалась и вся дрожала от испуга и гнева. Оглушенный криком двух женщин, маленький Коля уже перестал сам плакать и только жалобно всхлипывал, глядя удивленными глазенками то на мать, то на няню. Но Марья Сергеевна, чувствуя, что совсем задыхается и почти падает от волнения, перестала кричать, бессильно опустилась на стул и, не выпуская из рук ребенка и тяжело дыша, прикладывала к его лицу наскоро смоченный платок, целуя его головку. Кровь перестала идти и мало-помалу Коля совсем успокоился. Но Марья Сергеевна все еще как будто не веря, что он цел и вовсе не разбился, тревожно осматривала его. - Я только на минутку отлучилась, - говорила растерянно нянька, подавая новый компресс. - Иной раз и на дольше, да ничего... Господь милует. А тут, скажите на милость, какой грех вышел... Марья Сергеевна молча махнула рукой и, взяв чашку с водой и компрессами, вышла с Колей на руках в свою комнату. Эта нянька всегда раздражала ее своей неумелостью, но в эту минуту она не в состоянии была даже видеть ее. "Да, - думала она, - если бы была Феня..." При мысли, что Фени нет, что она безжалостно и неблагодарно бросила ее одну - больную и беспомощную, с грудным ребенком на руках, ей сделалось вдруг так обидно и горько, что она чуть не заплакала. Она вдруг почувствовала себя такою измученной, одинокой, всеми покинутой... И в это мгновение даже оживлявшая ее вера в возвращение Вабельского вдруг пошатнулась и погасла. Она угрюмо смотрела куда-то в пространство сухими и строгими глазами, и тихо качала ребенка. Коля опять заплакал. Она молча поднялась со стула и начала ходить с ним взад и вперед по комнате, стараясь укачать его на своих руках. Своею тяжестью он оттягивал ей руки, и они неприятно ныли и затекали, но она не обращала на это внимания, вся поглощенная своими мыслями и ощущениями. В душе ее происходило что-то странное, новое и непонятное для нее самой. Но это странное и непонятное вдруг начало проясняться и открывать ей что-то, чего раньше она не видела и не понимала. Перед ее внутренним взором как бы начала спадать завеса, которая скрывала от нее самой ее душу и жизнь. И то, что теперь открывалось ей, пугало и поражало ее. Она сама не могла объяснить себе, каким образом мысль о Фене могла вызвать в ней начало этого странного переворота. Но чувствовала, что вызван он именно мыслью о ней и о том, что она, Феня, бросила ее и ушла. Наташа и Феня были единственными существами, оставшимися ей от преж-

48


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

ней жизни, людей и общества. Но Наташа, оставаясь с ней, в душе по-прежнему принадлежала всем существом своим той жизни и тем людям, от которых ушла; тогда как Феня вместе с ней вполне вошла в то новое, с которого начался новый этап ее жизни - с новыми людьми, привязанностями и условиями. И теперь от этого нового опять не оставалось ничего, даже самой Фени, с уходом которой оно как бы окончательно порвалось, рухнуло и исчезло. Ей казалось теперь, что жизнь ее разделена на две половины. И обе они воскресали и оживали перед ней с необыкновенною ясностью и точностью. Даже само существо ее как бы двоилось: первое было чуждо второму; второе - непонятно первому. Первая половина всецело принадлежала Наташе и Павлу Петровичу, жила их жизнью, чувствовала себя неотъемлемою частицей их существования, неразрывно связанного с ее собственным существом, тогда как для второй - "новой" половины они были уже чужды и, отодвигаемые какою-то иною силой, уходили куда-то в глубину и ощущались ею смутно и даже неприятно. По мере того, как они все дальше и дальше отходили от нее, менялась и сама она. Ее прежнее душевное "я" как бы перерождалось, переливаясь в совсем иную, нежели прежняя, форму. И вдруг в эти минуты в ней снова начала просыпаться "она - прежняя", совсем уже было затихшая и исчезнувшая за второй период ее жизни. И теперь оба эти существа вдруг встретились в ней и остановились, пораженные, лицом к лицу, друг против друга, не понимая и удивляясь одно другому. И она сама, в каком-то странном смятении, с ужасом всматривалась в свою душу, словно прислушиваясь к той борьбе и перевороту, который совершался в ней, и не постигала, которое из этих двух "я" сильнее, правдивее и даже ближе ей... Но чем больше пробуждалась в ней "прежняя" Марья Сергеевна, чем сильнее чувствовала она ее в себе, - тем меньше она верила в то, во что верила и на что надеялась вторая, "новая". И эта первая, более спокойная и благоразумная, как бы силилась доказать ей, что все, чем она живет теперь, во что верит и что считает целью своего существования, - ложь. «Да, это ложь, - говорила она, как бы убеждая и доказывая себе. - И ты это знаешь. И всетаки нарочно лжешь себе, обманываешь себя. Ложь, что он любит тебя! Ложь, что он даже любил тебя... Так не любят! Ты любишь сама, значит, знаешь, что это такое. Сознайся, разве то чувство - каким ты любила его, похоже сколько-нибудь на его чувство к тебе? Нет, нет и нет! А ты нарочно лжешь самой себе! Он уехал только для того, чтобы отвязаться от тебя, и ты это знаешь! Ты чувствовала это еще в ту минуту, когда он за обедом сказал, что уезжает. Предчувствовала даже намного раньше, что так будет. И все-таки верила его лжи о возвращении... насильно, наперекор разуму заставляла себя верить. Ты понимала эту ложь еще тогда, когда он не хотел вот этого ребенка, и на твое признание ответил молчанием, и тогда - ты уже лгала, утешая и успокаивая самое себя. Лгала еще раньше - когда старалась в своем увлечении обвинить мужа и его неумение вызывать в тебе страстное чувство... на котором ты потом добровольно сожгла себя! Ну, и что же дало тебе это чувство? Счастлива ты теперь? Довольна? Это то, чего ты искала, к чему так страстно стремилась и ради чего разрушила все, чем жила раньше; и не только одна ты - и твоя дочь, и твой муж! Их бросила - ты, а теперь бросили тебя! Но так и должно было случиться, когда ты сама желала бросить их. Ты ведь не заручалась, кажется, их согласием, не спрашивала - желают ли они этого? Не спрашивала и самое себя: имею ли я на это право? Ты думала и заботилась только о себе. А теперь, когда бросили тебя, ты ужасаешься, плачешь и не хочешь верить этому! У тебя недостает даже смелости и честности сознаться себе. И ты добровольно закрываешь глаза, придумываешь себе разные сказки, цепляешься за них всеми силами, боясь невольно потерять в них веру. А между тем, если бы у тебя была гордость и самолюбие, ты сама - первая! - покончила бы с этой фальшью... А ты унижалась и перед ним, и перед собой, выпрашивая у него уже не любви - нет! - ты этого не смела. Но только милости - не бросать тебя совсем, и хоть изредка кидать тебе немного ласки... Ты насильно, нарочно давила в себе всякую гордость, всякий стыд и самолюбие, чтобы только они не мешали тебе унижаться перед ним - вымаливать эти ласки и милости... И, несмотря на все эти оскорбления и унижения, ты все-таки побежишь к нему, как только он позовет тебя..! Марья Сергеевна ярко вспыхнула от стыда и оскорбления. Ей казалось, что теперь она ни за что этого не сделает. Но какой-то другой, внутренний голос неутомимо подсказывал: «Нет, побежишь! Отчего же тебе не бежать; ты не видела еще полного унижения женщины! Что же, попробуй! Может быть, понравится. Может быть, ты и тогда сумеешь лгать себе и уверять, что это счастье, а не позор...». Взволнованными шагами Марья Сергеевна ходила по комнате с заснувшим на руках ребенком. Ее пылающее лицо дрожало от оскорблений, которыми она беспощадно бичевала себя, точно находя в них какое-то болезненное, мучительное наслаждение. Руки затекли и ныли от усталости, и эта ноющая ломота отзывалась тупой болью во всем левом боку. Она вдруг бессоз-

49


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

нательно заметила эту боль и, взглянув на ребенка, убедилась, что он крепко спит. Тогда, как бы отрешившись на мгновение от душевной борьбы, подошла к своей кровати и осторожно опустила ребенка, обложив его со всех сторон подушками, чтобы не упал. И только тут почувствовала, как страшно устала. Руки ее посинели и затекли от утомления, ноги дрожали и подгибались в коленях... Она подошла к маленькому столику с графином. Налив дрожащею от волнения рукой стакан воды, выпила большими глотками. Хотела опуститься в большое кресло возле машинки. Но, проходя мимо, задела и нечаянно уронила белое Колино платье. Наклонилась, чтобы поднять. Оно упало под самую машинку, и было неудобно достать его рукой. Тогда, перегнувшись всем телом на левый бок, она протянула руку к тому месту, где лежало платье, - и уже дотянулась до него, - как вдруг в ее груди что-то дрогнуло: страшная судорожная боль словно скомкала, сжала сердце... Марья Сергеевна с глухим стоном судорожно вцепилась в свою грудь - и бессильно рухнула на пол. XVI Наташа, не слушая и не понимая, что говорила едва поспевавшая за ней няня, почти бежала по улице, не догадываясь даже взять извозчика, чтобы быстрее доехать. Она видела в конце улицы только большой, серовато-желтый каменный дом - такой уже знакомый теперь, и не спускала с него испуганных глаз, точно хотела сквозь стены увидеть то ужасное, что ожидало ее. Из всего, что говорила, плача и путаясь, бежавшая нянька, она поняла только первые слова: "С маменькой несчастье". И дальше уже не слушала. Потому что после этих слов - все другое казалось неважным, ничтожным... Поспешно, задыхаясь, взбежала на третий этаж. На площадке лестницы ее дожидалась заплаканная Марфуша, новая горничная, поступившая на место Фени. - Матушка, барышня... - проговорила она и, закрыв лицо передником, громко заплакала. Наташа, не глядя на нее, бросилась в отворенную дверь квартиры. Торопливо скидывая шубу и шляпу, не останавливаясь, пробежала прямо в комнату Марьи Сергеевны. На пороге остановилась на мгновенье. Тревожно оглядев комнату и сразу найдя глазами то, что искала, бросилась к кушетке, на которой, вытянувшись во весь рост, лежало закрытое одеялом тело Марьи Сергеевны... - Мама! Мама! - заговорила испуганным, сдавленным голосом Наташа. Быстро откинув мешавшее одеяло, она опустилась на колени перед кушеткой и схватила дрожащими руками холодные руки матери. - Мама! - повторяла она, тряся ее за руки, впиваясь полными ужаса глазами в лицо Марьи Сергеевны, на которое уже ложились мертвые восковые тени. - Мама! Что ты... Что с тобой? Мамочка, милая! - и, склонясь над ней, она целовала ее руки, лицо; приподнимала голову, заглядывая в закрытые глаза... Силой того ужаса, который инстинктивно охватил ее, Наташа бессознательно догадывалась, что с Марьей Сергеевной случилось нечто страшное, окончательное. Помочь чему - уже нельзя. Но поверить этому она не хотела. Не могла. И с негодованием заглушала в себе эту мысль. Не выпуская рук Марьи Сергеевны, Наташа старалась приподнять ее - как бы желая насильно заставить этим встать... ожить. Но видя, что и руки, и голова падают, - как только она перестает поддерживать их, - она терялась и испуганно оглядывалась по сторонам... - Господи! - закричала она вдруг громко. - Да дайте же воды! Марфуша, там есть спирт! Нашатырный... в пузырьке, на этажерке... Да дайте же скорее, ради Бога! Мамочка, милая, сейчас, сейчас... - и, как бы утешая и успокаивая мать, она поспешно расстегивала лиф ее платья дрожащими непослушными пальцами. Руки у Наташи были так холодны, что она почти не чувствовала мертвенного холода матери. - Барышня, милая, да на что же теперь спирт? - заговорила, плача, Марфуша. - Все равно не поможет... - и заплакала еще сильнее. Они с нянькой пугливо стояли в дверях спальни, прижимаясь одна к другой. Всхлипывая и плача, заглядывали в лица покойницы и Наташи. Но подойти ближе не решались. Когда Марфуша сказала, что спирт все равно не поможет, Наташа быстро подняла голову и оглядела ее глазами, полными негодования и отчаяния: Марфуша вслух сказала то, о чем Наташа только догадывалась с мучительным ужасом, но во что всеми силами души не хотела верить... - Как не поможет?! Как не поможет?! - страстно вскрикнула она. - Разве ты понимаешь?! Разве ты доктор?! Боже мой, Боже мой, няня, голубушка, милая, достань же доктора, позови!

50


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Скажи: «Скорее... очень нужно!» - и, поднявшись с колен, подбежала к няньке и начала обнимать и целовать ее с нежностью. - Да я, матушка, мигом! Будьте спокойны: доктор-то в нашем же доме и живет. Сейчас, барышня-матушка! Сейчас, родная! Мигом слетаю, не тревожьтесь. Бог даст, Господь милостив будет! Накинув на голову платок, старуха торопливо выбежала на лестницу. Марфуша молча стояла несколько минут на пороге комнаты, пугливо оглядываясь по сторонам, точно боялась каждую минуту увидеть что-то страшное. Но заметив, что барышня не глядит на нее, тихонько вышла и - осторожными шагами, прокравшись через гостиную - бросилась бегом на лестницу. Наташа даже не заметила, что осталась одна. Она молча опустилась на край кушетки и снова, взяв руки матери в свои, начала растирать и согревать их своим горячим дыханием. Но руки не согревались и уже начали коченеть тем особенным холодом, который присущ только мертвому телу. По осунувшимся и слегка уже заострившимся чертам Марьи Сергеевны разливались восковая желтизна и торжественное спокойствие. Наташа не спускала глаз с этого лица, старательно ища в нем признаки жизни. Но чем больше вглядывалась, тем меньше оставалось надежды. Она уныло выпустила мертвую руку и молча, с каким-то странным удивлением глядела, как бессильно упала она на кушетку... XVII Благодаря няньке Наташа была избавлена от личного участия в тяжелых для нее приготовлениях к похоронам. Старуха живо вошла роль, которая, по-видимому, ей очень даже нравилась, и деятельно взялась за все приготовления. Наташа вошла в свою комнату и тяжело опустилась на стул. Странное оцепенение охватило ее. Она как бы не чувствовала ни горя, ни тоски, ни даже жалости: в душе царили пустота и темнота. К этой погасшей жизни она привыкла со дня своего рождения, с того момента, когда стала помнить и осознавать себя. И чем яснее становилось в ней сознание своего существования, тем нераздельнее сливалось оно с существованием матери и отца. Из всех миллионов людей, живущих на земле, ни одно существо не казалось ей столь важным и необходимым для мира, как именно эти два, бывшие необходимыми и важными для нее самой. Она никогда еще не видела смерти так близко и ясно. Теперь же она явилась ей в лице родной матери, и потому делалась еще ужаснее и непонятнее. Наташа припоминала мертвое лицо матери, силясь мысленно прочесть в нем ту страшную загадку, которую ее ум был не в силах постигнуть. "Умерла... - машинально повторила она про себя, - ее нет уже... И уже никогда не будет больше. Старая няня, бывало, говорила: умрет - к Богу пойдет". Но Бог, Которому она привыкла молиться, незримое присутствие Которого она, бывало, чувствовала в церкви, о Котором никогда не думала, но Который всегда был так близок, так прост и понятен ее душе, теперь - в эти минуты, когда она, захваченная впечатлением смерти, силилась постигнуть Его - не приходил к ней на помощь... Наташа с удивлением оглядывала знакомые стены, не понимая, почему все осталось таким же, как было и раньше? Почему не переменилось ничего, когда переменилось столь многое? Все стояло на своем месте, даже вот этот стакан с недопитым чаем... Да, когда она утром, перед уходом в гимназию пила этот чай, думала ли она, что "это" случится? И вчера, и все эти дни, приходила ли ей в голову, хоть на мгновение, такая мысль? И вот это случилось. Вдруг, сразу, когда никто этого не ожидал; и мама, быть может, тоже. Наташа вспомнила, что даже не знает, как это случилось. Нянька что-то говорила: «услышала, будто упало что; вбежала - а барыня-то лежит на полу, вся как-то изогнувшись, головой как раз к машинке, и руки в стороне, под креслом, в платье вцепились...» Значит, возле матери никого не было? - она ничего даже не сказала? И каждый раз, когда Наташа вспоминала, что в ту минуту никого не было при матери, что она умерла совсем одна, становилось мучительно больно и горько. Точно специально все бросили! И она сама... Ее спрашивали на экзамене одну из первых, и если бы она хотела, то давно уже могла бы уйти. Быть может, если бы она вернулась, она бы еще успела застать мать в живых; быть может, тогда бы даже и не случилось этого... Мысль, что она могла прийти - и не пришла, мучила, терзала, точно страшный, тяжелый грех. Периодически на Наташу словно нападал столбняк, - она сидела широко открыв глаза и бессознательно глядела в одну точку. Но как только до нее долетали пониженные голоса и какой-нибудь стук из комнаты, где явившиеся на помощь няне и Марфуше женщины "убирали" Марью Сергеевну, Наташа вздрагивала и снова все вспоминала. И снова мысли настойчиво возвращались к тому, что она «могла прийти - и не пришла». Порой ее охватывало страстное

51


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

желание узнать все - до малейших подробностей - как это случилось: что мама делала в ту минуту, о чем думала? И вспоминала, что узнать этого нельзя уже никогда, ни от кого... Еще сегодня утром они могли говорить друг с другом, чувствовать жизнь и мысли друг друга. Теперь же - прошло всего несколько ничтожных часов, и это уже невозможно. Все пережило ее, даже вот этот голубой платок, который она сама связала в начале зимы. Даже этот счет, который она записывала вчера вечером, лежит цел и невредим, на том же самом месте, куда она сама положила его... Думала ли она тогда, что прежде, чем кто-нибудь переложит этот ничтожный клочок бумаги на другое место, она уже перестанет существовать? И этот клочок счета, и голубой платок, казавшиеся Наташе такими ничтожными, теперь в ее глазах вдруг становились чем-то священным и загадочным: казалось, каждая буква и петля в них имела, свое таинственное, глубокое значение. Ей живо представлялась фигура Марьи Сергеевны в сером фланелевом, в мелкую клеточку капоте, когда вчера вечером она стояла, слегка наклонившись над столом, и писала эту записку своею бледною длинною рукой с тонкими голубыми жилками... Марфуша стояла возле нее и подсказывала - сколько и чего записать. И когда она закончила, Марфуша вдруг заметила на ее спине длинную прядку волос, нечаянно не забранную в косы, уже причесанные на ночь. - Ах, барыня! - сказала Марфуша. - Какую прядку-то оставили! Это вам «дорога»: куданибудь поедете, видно... Марья Сергеевна подняла руки, достала прядку и пришпилила ее к остальным волосам. - Куда уж мне ехать? - отвечала она полушутя, полупечально. - На тот свет разве... И лицо матери, с грустной, задумчивой насмешкой, стояло теперь перед глазами Наташи, и сам голос звучал внутри нее так ясно и живо. Но чем живее звучал голос, тем ужаснее и невероятнее казалось, что он уже не прозвучит снова... никогда, никогда! Каким все это простым и незначительным казалось ей вчера, и каким странным и пророческим стало сегодня! Ей вспоминались разные мелочи из недавней жизни, какой-нибудь разговор, взгляд, слово, - все всплывало в ее памяти, и все получало теперь другое, какое-то таинственное и странное значение. Вспоминалось, что она не успела передать матери, например, такой пустяк - что встретила Феню и что говорила с ней; Феня обещала прийти проведать барыню, и просила кланяться. Все эти дни Наташа забывала передать это Марье Сергеевне, а теперь передавать было уже некому. Это "некому" поражало Наташу своей загадочностью, и она снова с ужасом спрашивала себя: "Неужели никогда? Совсем, совсем никогда?" И мысленно силилась понять всю необъятность этого страшного "никогда", и представить себе тот момент, когда оно, может быть, кончится и наступит что-то иное - еще более загадочное и таинственное, чего ее ум не в силах даже представить себе... Среди ужаса и смятения, в котором пребывала душа Наташи, вдруг проскальзывал светлый луч, на мгновение озаряя ее всю радостным предчувствием. Но, прежде чем оно сформировалось окончательно, ее уже охватывали стыд и раскаяние за то, что она может теперь, в такое время, ощущать какую-нибудь радость. И, смущенная и негодующая на себя, она старалась насильно заглушить ее в себе. Но тихое отрадное чувство все-таки теплилось где-то в самой глубине души, смущая совесть. Да, завтра приедет отец... Завтра... Наташе невольно казалось, что смерть одного принесла с собой воскресение другого. То, что случилось, было страшным несчастьем. Но это несчастье было бы еще ужаснее, если бы не было "его". И мысль, что она завтра увидит отца, невольно наполняла ее счастьем. Под впечатлением первой минуты она телеграфировала ему: "Мама скончалась, приезжай немедленно. Наташа". Она не могла тогда думать ни о чем, кроме того, что "она умерла". Не подумала, что эта телеграмма может слишком сильно подействовать на отца. Теперь эта мысль пугала ее. Потеряв одну, она невольно боялась и за другого. Но инстинкт подсказывал, что теперь это не будет для него таким страшным ударом, каким было бы два года назад. Он уже раньше потерял ее... И в ее голове мелькнула другая мысль, в которой было больно и стыдно сознаться: "Да, это гадко, но все же это так; и мне... мне было бы гораздо тяжелее, если бы это случилось тогда..." За последние годы столько изменилось, и они так привыкли к горю и страданию, что даже самое страшное не может уже действовать так сильно, как могло бы раньше. «Да, но, может быть, если бы этих перемен не случилось, - думала Наташа с горечью, - то не случилось бы теперь и этого..! Мать слишком многое перенесла за эти ужасные два года, они надломили ее, а между тем, если бы жизнь ее шла все так же спокойно и счастливо, как прежде, кто знает, умерла ли бы она еще?» И тут он! Во всем, во всем он! Он отнял у них и счастье, и спокойствие, и любовь ее, и даже саму ее жизнь! Вдруг вспомнился тот вечер, когда Наташа поджидала его за углом дома и просила его, умоляла, унижалась перед ним, чтобы только он не

52


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

бросал мать. Она предвидела тогда, что разрыв окончательно убьет ее. И глаза Наташи снова загорелись недобрым огнем, который всегда появлялся при мысли о Вабельском. Неужели никто не заплатит ему, не отомстит?! Боже, как она ненавидит его! С каким бы наслаждением она убила его! Желание убить, уничтожить его жизнь - так же, как он уничтожил в их семье все счастье, было так сильно в ней, что если бы он вошел к ней в эту минуту, она бы бросилась на него... не задумываясь ни на одну секунду. Понимание, что она не может ничего сделать, что она даже не знает - где он, возмущало еще больше. Наташа ходила по комнате, бледная как полотно, и только темные глаза вспыхивали страстным огнем. Вдруг где-то вдали раздался детский плач. Наташа вздрогнула и остановилась. - Коля! - проговорила она вслух с ужасом и удивлением, как будто этот плач поразил и испугал ее. За все утро она ни разу не вспомнила, не подумала о нем. Забыла его. Теперь это напоминание вдруг встало перед ней со всею силой. Она молча остановилась посреди комнаты, прислушиваясь к долетавшим до нее крикам. Да, вот он! Вот он! О, не только нельзя отомстить этому ненавистному человеку... нельзя даже забыть его - вычеркнуть навсегда из жизни и воспоминаний. И пока будет существовать этот его ребенок, они всю жизнь должны будут помнить Вабельского и чувствовать все зло, которое он причинил им и матери. Вот она связь, которая навсегда свяжет их воспоминанием о несчастном прошлом. Нет, нет, этого не будет, не должно быть! Если не для нее, Наташи, то хоть ради ее несчастного отца! Он не должен видеть этого ребенка, чтобы иметь возможность хоть когда-нибудь забыть всю горечь, позор и страдание, которые один раз уже перенес. Неужели ради этого ребенка несчастный отец должен будет опять мучиться и страдать? Нет, нет и нет! Но куда же его деть? Куда его деть! О, если бы его не было совсем! Отдать куда-нибудь - совсем, навсегда; положить ему на воспитание деньги, чтобы не нуждался впоследствии. У нее есть тридцать тысяч от бабушки, на приданое, да еще осталось что-нибудь от матери; вот эти деньги и отдать ему - все положить на его имя. Но только - чтобы больше уже никогда не видеть, не слышать о нем, и забыть, все-все забыть! «Господи, быть может, это грех, прости мне, прости, но я не могу любить его. Грех это - и пусть грех! Но я не могу, не хочу, не должна даже пересиливать себя и заставлять себя любить "его" ребенка! Его - который убил мать, опозорил отца и разбил все наше счастье, всю любовь. Грех ведь было бы также убить этого человека, и все-таки я бы убила его, если бы только нашла! Боже мой, Боже мой! Да что же мне делать, что же мне делать! О, научи и помоги!». Голова горела, казалось, что если это продлится еще немного, то она сойдет с ума, и она с ужасом хваталась за голову. Наташе хотелось заплакать, но слез не было, только нервная судорога сжимала горло... А Коля где-то все плакал и плакал, и чем сильнее и громче становился его плач, тем мучительнее ныла душа Наташи. Дверь в ее комнату приотворилась, и няня заглянула к ней. - Матушка, барышня, пойдите к Коленьке, нам никому нельзя! - Что? - Наташа с недоумением обернулась к ней. - Что вам? - К Коленьке, говорю, матушка, пойдите; я, как освобожусь, сразу приду. Там молочко и булка есть на столике, покормите его покамест. Наташа опустила глаза и отвернулась от нее. - Хорошо... - сказала она тихо, точно с трудом. - Идите. XVIII Наташа вошла в Марфушину комнату, куда второпях унесли Колю, и остановилась у кровати. Мальчик, почти совсем голенький, в одной рубашонке, лежал на постели горничной и громко кричал. От крика у него затекла и даже посинела головка, расстегнутый ворот рубашки был весь мокрый от слез. Увидев, что к нему подошли, он замолчал на мгновение, но потом, поняв, что это не та, кого он звал, снова заплакал и закричал. Наташа сумрачно смотрела на него. Вот они, эти голубые прозрачные глаза, так похожие на "его" глаза... Она угрюмо стояла, не зная, что ей с ним делать и как успокоить. При жизни матери она не только никогда не нянчилась с ним, но, избегая его, ни разу не держала даже на руках. Теперь она неумело и застенчиво протянула к нему руки. Но он не давался, и заплакал еще громче. Наташа с недоумением оглядывалась по сторонам, ища что-нибудь, что могло бы его успокоить, и вдруг увидела молоко и булку, про которые говорила нянька. Она машинально взяла их со стола и поднесла к нему. Мальчуган приподнялся и, слегка повернув к ней голову, взглянул исподлобья - сначала на нее, потом на сладкую булку, которую она держала. И, вдруг перестав плакать, только тихо всхлипывая, потянулся ручонкой за булкою.

53


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Наташа села рядом с ним на постель и все так же, машинально, подняла его и посадила к себе на колени, чтобы было удобнее кормить. В комнате было свежо, она чувствовала, как похолодели его ножки. Одной свободной рукой, боясь пролить молоко и уронить Колю, она достала с постели одеяло и постаралась закутать его так, чтобы ему было теплее. Мальчик, по-видимому, озяб и проголодался. Теперь, чувствуя себя в тепле, понемногу успокоился. Болтая ножками, он жадно запихивал в свой маленький рот куски сладкой булки. Но вдруг, отломив кусочек, улыбаясь и заигрывая, он залепетал что-то на своем непонятном детском языке, поднося булку ко рту Наташи... Она неосознанно улыбнулась ему и тихо ответила: - Кушай сам... Но он упрямо качал головой и хотел, чтобы она непременно взяла. Наташа взяла булку и сделала вид, что ест. Коля засмеялся, захлопал ручонками и, отхлебнув из кружки молока, подтолкнул ее к Наташе, заставляя отпить и ее. Ему, очевидно, нравилось кормить ее; он смеялся, кричал и хлопал ручками каждый раз, когда та отхлебывала из его кружки. Теплом своего маленького тельца он согревал ее. Кормя его, она невольно улыбалась ему, ощущая в глубине своей души что-то странное. Его улыбка и детская требовательная нежность, с которою он обращался с ней, невольно трогали ее и вызывали какое-то теплое чувство. Но мысли и ощущения, которые она только что опять пережила в своей комнате, были в ней еще слишком сильны; помня их, она специально заглушала в себе нежность, как бы насильно борясь с ней. «Да, это "его" глаза, "его" лицо, и когда он вырастет, он будет живым слепком с "него"!» Но наперекор ее желанию, эти мысли уже не вызывали в ней озлобления и раздражения, как раньше. И каждый раз, как он, улыбаясь, протягивал ей ручонку с булкой, она не находила в себе силы подавить невольную улыбку, нежность, и жалость к нему, которая все больше и больше поднималась в ее душе. Но Коля уже не хотел есть. Отломив большой кусок булки, он вдруг проговорил, показывая на дверь: - Мама! Наташа вздрогнула и побледнела. Она поняла, что он просится к матери и хочет отнести ей этот кусок булки. Ничего не отвечая, она только крепче прижала его к себе и тихо поцеловала мягкие вьющиеся волосы на лбу. Коля, увидев, что она не встает, обхватил ее шею ручонкой и весь тянулся к двери, настойчиво повторяя: "Мама". Если бы он знал! Если бы он мог понять, что с его мамой... Глубокая жалость все сильнее охватывала ее; она молча с нежностью прижимала ребенка к своей груди - и вдруг заплакала. - О, мама, мама! - машинально повторяла она за ним, рыдая. И вдруг, будто только в эту минуту, она поняла - как сильно любила ее, и что потеряла. И то холодное, горделивое отчуждение, с которым она обращалась с матерью все последнее время, встало перед ней живым укором, и терзало мучительным раскаянием и тоской... Ребенок, пораженный ее слезами, глядел на нее испуганными и удивленными глазенками. И вдруг заплакал сам, громким детским плачем. Обхватив ее ручонками за шею и целуя, прижался к ней. Наташа чувствовала, что он плачет, целует ее и ласкается к ней, точно хочет утешить... Ласкает ее! Ее, которая всегда так ненавидела его, которая порой желала даже его смерти... И вот, он не умер. Но остался один. Совсем один - брошенный, никому не нужный. И она хотела его бросить... «О, мой милый, милый, бедный мальчик! За что! Только за то, что ты - его ребенок? Нет, нет, неправда: не его, а только ее!» Только это будет она помнить отныне. И то, что со смертью матери у него не осталось никого, - никого, кто заботился бы о нем, любил бы его... Никого! И он же - маленький, беспомощный, не понимающий ни страдания, ни горя, ни ненависти - ласкается к ней, целует и утешает ее. За то, что она хотела бросить его, избавиться от него навсегда... - О нет, никогда! Прости меня, прости! - и, горячо целуя его, она шептала ему: - Не бойся, не бойся, моя крошка, мальчик мой, я не брошу тебя. Нет, нет, я твоя теперь, вся твоя, на всю жизнь твоя! И она горячо и нежно прижала его к себе, точно защищая от чего-то, и осыпала его поцелуями. XIX Маленький Коля будто инстинктивно понимал свое сиротство и то, что для него теперь все заключается в одной Наташе. За один день он так привык к ней, что начинал плакать и рваться к ней, как только кто-нибудь другой хотел взять его на руки. Он привязался к ней с той

54


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

быстротой и инстинктивной любовью, на которую способны только маленькие дети, привязывающиеся порой за один день к понравившейся им няньке. Эта любовь еще больше действовала на впечатлительную Наташу. Когда Коля, прижимаясь к ней, обнимал ее шею своими пухленькими теплыми ручонками и, смеясь и что-то лепеча, гладил и целовал ее лицо, ей вдруг делалось так отрадно, что она улыбалась ему какою-то особенной, до сих пор не свойственной ей улыбкой и нежно целовала его в большие светлые глаза. Она уже не чувствовала ужаса, отчаяния и тоски, которые терзали ее утром. На душе была только тихая, спокойная грусть и ясное отрадное чувство, которое впервые охватило ее в ту минуту, когда Коля прижался к ней и заплакал. Она сама уложила его на ночь спать, и он не выпустил ее руки, пока не заснул. Так делала, Марья Сергеевна, и, зная это, Наташа держала его маленькую руку с особенным чувством, радуясь, что заменяет ему ту, которой уже нет... из ревности к которой ненавидела когда-то его самого... Почти всю ночь просидела она в детской, чутко прислушиваясь к дыханию Коли, тревожно вскакивая при каждом его движении. И подходя к нему, глядела с задумчивою лаской в его спящее, раскрасневшееся личико. Когда она вспоминала, что Павел Петрович еще не знает ничего о том, что она решила по поводу маленького Коли, ее охватывало тревожное сомнение. Быть может, ему будет слишком тяжело и неприятно исполнить ее решение? Быть может, она не смеет, не должна даже просить отца об этом? Она знала, что он согласится, только боялась, что это будет ему больно и трудно. И ей снова делалось мучительно больно, тяжело и тоскливо, и она опять начинала молиться: «Господи, помоги ему... Помоги ему полюбить его... Вложи, Господи, в его сердце ту любовь, что вложил в мое...» С горячею верой она вглядывалась в лик Спасителя и верила, что Он ей поможет... Через комнату от нее слышались монотонные голоса монахинь, читавших над покойницей Псалтирь. Проходя мимо незапертых дверей, Наташа видела возвышавшийся на столе белый гроб; в нем - неясные контуры тела, закрытого кисеей и покровом, и рядом слабо мерцающие высокие свечи. Осторожными шагами, боясь разбудить ребенка, Наташа вышла из комнаты и молча, с грустной задумчивостью, вглядываясь в лицо матери, опустилась на колени у гроба. Ей казалось, что в этом спокойном восковом лице, прекрасном мертвою торжественною красотой, она видела тот же мир и то же спокойствие, которые настали и в ее душе... «Ты веришь мне, дорогая? - мысленно спрашивали Наташа с тихими радостными слезами. - Верь своей Наташе и не бойся, ему будет хорошо...» Она с благоговением целовала мертвую руку матери, и говорила ей, как живой, страстно веруя, что мать видит и слышит ее: «А меня прости за все... За все... И люби меня - там - так же, как ты прежде любила свою Наташу». Из глаз катились слезы и, падая, впитывались в тонкое кружево и кисею, покрывавшие грудь Марьи Сергеевны. Уходя из этого мира, она как бы уносила с собою слезы и любовь дочери... XX Когда на следующее утро приехал Павел Петрович, Наташа только-только одевала проснувшегося Колю. Она сидела на стуле, придерживая его одной рукой, другой - надевала ему башмачки. Войдя в ее комнату, Павел Петрович увидел сразу обоих. Услышав шаги, Наташа обернулась, вспыхнула и просияла. И быстро подняв Колю, но не спуская его с рук, рванулась навстречу отцу. Маленький Коля, увидев незнакомого высокого человека в большой меховой шапке и шубе, испугался. Откинувшись в сторону, заплакал, пряча головку на плече Наташи. Наташа, взволнованная, остановилась на мгновенье посреди комнаты, не зная, что делать оставить ли Колю и броситься к отцу, или успокоить сначала ребенка. Она тянулась одною рукой к отцу, а другою - крепко прижимала к себе плачущего Колю. - Не надо... Не надо... - радостно шептала она ему, утешая и успокаивая. - Это папа, Коля, папа! Ее душа в эту минуту была так полна восторгом и любовью, оба этих существа казались ей такими близкими и дорогими, что она, как бы чувствуя полное единство между собою и ними, невольно соединяла их, забывая все, что их разделяло. Павел Петрович, боясь еще больше испугать ребенка, молча, со счастливым и ласковым лицом стоял в дверях, не решаясь подойти ближе. С нежным удивлением глядел и на Наташу, и на маленького Колю, прижимавшегося к ее груди... Вместе с ней он машинально, с улыбкой, повторял кричавшему и не дававшему им даже обняться мальчугану: - Не надо, не надо...

55


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Наконец, Коля успокоился; поднял кудрявую головку с плеча Наташи и сбоку, сердито и недоуменно разглядывал Павла Петровича. - Он такой дикий... - торопливою скороговоркой говорила Наташа, блестя счастливыми глазами, и вдруг, рванувшись вперед, быстро приклонила его голову ближе и осыпала, смеясь и плача, страстными поцелуями его лицо и руки. Радость их свидания была так велика, что в первую минуту они даже забыли, что заставило их свидеться. Но когда они хотели заговорить, оба вдруг вспомнили это, и им обоим стало совестно за то, что они могли это забыть. Их лица стали серьезными и печальными, и все те слова, которые только что хотели сказать друг другу, пропали вдруг и уже казались им неуместными и пошлыми. Наташа первая заговорила тихим и робким голосом: - Ты видел?.. Она не спросила прямо - что он видел, но знала, что он поймет ее и что говорить прямо им обоим будет еще больнее и тяжелее. Павел Петрович молча кивнул головой и, отведя глаза от дочери, задумчиво, но неосознанно взглянул на Колю. Коля совсем уже успокоился, примирился с ним, и уже тянулся с рук сестры к цепочке и брелокам Павла Петровича. - Как это случилось? - спросил Павел Петрович, все еще не глядя на дочь. Наташа вспыхнула и слегка отвернула лицо: - Я не знаю... - заговорила она смущенно. - Меня не было... Я была в гимназии... - прибавила, как бы поясняя. - А когда пришла... все было уже кончено, - договорила она тихим упавшим голосом. И они снова оба замолчали, машинально следя, как Коля тянулся к брелокам, но думая совсем о другом... - Буль-буль, - залепетал вдруг Коля, поднимая глаза к лицу Павла Петровича. Он все игрушки называл "буль-буль", и теперь, принимая брелоки за игрушки, тянулся к ним, желая непременно достать. Павел Петрович улыбнулся той слабой, рассеянной улыбкой, которою взрослые часто машинально улыбаются детям, почти не думая о них в этот момент. Коля, видя, что Павел Петрович не обращает внимания на его просьбу, повернулся к Наташе и, обхватив ее лицо своими ручонками, настойчиво повторял ей "буль-буль". Наташа застенчиво и робко взглянула на отца. Павел Петрович все с тою же задумчивою улыбкой отстегнул цепочку с часами и, отдав ее Коле, молча смотрел на него. А Наташа, вдруг вспомнив, что отец не знает еще ее решения, крепче прижала к себе Колю и, склонив к нему свое лицо, тихо поцеловала его. Павел Петрович серьезно и даже угрюмо глядел на него. Наташа молча подняла на него свои глубокие темные глаза. - Папа... - начала она тихим, печальным голосом. Павел Петрович вдруг опустил голову и глаза. Наташа еще ближе придвинулась к нему и положила руку на его руку. - Возьмем его... себе... - заговорила она все так же робко и застенчиво. - Он не виноват... Ей вдруг вспомнилось, как год тому назад эти же слова сказала Марья Сергеевна ей, Наташе. Но тогда она не верила, не хотела, не могла найти в душе доброго чувства к этому ребенку. И вот теперь она сама просит об этом отца. Она еще нежнее сжала его руку и, мучительно томясь, ждала, что он скажет... Видя, что отец молчит, она заговорила опять, не спуская с него печальных просящих глаз: - Прости ее, папа... Павел Петрович приподнял голову и слегка пожал ее холодную, дрожащую от волнения руку. - Я уже давно простил ее, Наташа... - сказал он грустным и глухим голосом. - Так для нее... Я обещала ей... Папа, у него никого нет... никого... Голос ее дрожал и прерывался. Павел Петрович сумрачно молчал, глядя на них исподлобья. И вдруг в лице его что-то дрогнуло - и светлые точки заблестели в его глазах. Он молча прижал к себе Наташу и поцеловал ее долгим, крепким поцелуем. Он ничего не ответил, но по лицу его и глазам Наташа все поняла, - засияв радостью, она кинулась к отцу на грудь и зарыдала. Павел Петрович тихо и нежно прижал к себе ее голову, и молча целовал. Наташа плакала, прижимаясь к нему; её лицо было в слезах, но на душе - светло и легко... Конец

М.В. Крестовская. 56


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Шоколадная загадка На Шумном Дворе - весна. Тепло, весело поют сороки, смеётся ласковое солнышко. Гномики вышли во двор, у каждого в руке в блестящей обёртке шоколадка. Малыши забыли, что мама-Иголочка не велит выходить с шоколадом во двор. У Бублика вымазан в шоколаде нос, у Говорилки - перепачкана курточка, но шалуны этого не замечают. - Ур-р-а, солнышко греет! - радостно хлопает в ладошки Говорилка. - Теперь не надо носить тёплые зимние курточки! - весело кричит Бублик. Вверх полетели шапочки гномиков, потом рукавички, а за ними курточки. - Ну, если весна, - улыбается дедушка Помахайкин, - надо обязательно что-нибудь посадить. - Что посадим? - обрадовались Тузик и Матильда Леопольдовна: - косточку или рыбку? - Не-ет, - засмеялся дедушка Помахайкин, - косточки и рыбки на грядке не растут. Давайте-ка лучше посадим клубничку. Смотрите: у меня в коробочке рассада - этакие ма-аленькие листочки на ножках... Вот, посадим их в землю - и вырастет клубничка. Гномики посмотрели на свои шоколадки. - Не-е-т, дедушка, - разочарованно протянул Бублик: - твоя рассада - это худенькие листочки! Моя шоколадка вкуснее. - Я тоже хочу, чтобы у нас шоколад никогда не кончался, - вздохнул Говорилка. Разговор гномиков услышали сороки. - А вы посадите шоколадное дерево! - закричали птицы. - Тогда у вас всегда будет шоколад. - Как это - «шоколадное» дерево? - удивились гномики. - Такого даже в сказках не бывает. - А вот и бывает, - засмеялся дедушка Помахайкин. - Это - тропическое дерево, и называется оно - «Шоколадный пудинг*», Такое дерево может вырасти даже на Шумном Дворе, потому что у нас - тоже почти тропический климат. Из домика под Леопардом вышел папа-Лобик, в руках у него - большая книга. - Вот тут, малыши, - сказал он, - про все деревья написано, и картинки есть. В книге сказано: «Дерево «Шоколадный пудинг» - это “двоюродный братик” персимона». А шоколадные фрукты похожи на маленькие яблочки, только кожица у них тёмная, зелёнокоричневая. А если такой фрукт разрезать, внутри у него - всё мягонькое, тёмно-коричневое, и вкус настоящего шоколада… Только шоколадное дерево растёт долго, и фруктов ждать придётся целых три года... - Тогда посадим клубничку, - сказал дедушка Помахайкин, - она быстро вырастет. И он начал копать грядку. - Деда-а-а, мы хотим шоколадки! - прыгают гномики, - пусть на дереве шоколадки растут! Наконец дедушка Помахайкин посадил клубнику - и пошёл домой отдыхать. Тузик с Матильдой Леопольдовной и Бублик с Говорилкой остались во дворе. Все тихо разговаривают. Сороки сидят на заборе и всё время поглядывают на малышей, потому что в руках у них что-то блестит... И вот, только Бублик и Говорилка зазевались, как сороки подлетели и - с ходу! - выхватили у них блестящие обёртки... Конечно, вместе с шоколадом. И улетели! Малыши громко заревели.. Базлан сидел на ветке Леопарда и всё видел. Он что-то закричал вслед сорокам на своём попугаичьем языке, но... несносные птицы попугая не слушали. Бублик и Говорилка остались без шоколада. Стоят оба, и размазывают по грязным щекам слёзы. Базлану жаль малышей. - Не плачьте, - закричал зелёно-красный попугай. - я вам принесу что-то волшебное. И куда-то улетел.

57


Октябрь 2017 г.

«Жемчужина» № 72

18-й год издания

Ровно через пять минут Базлан вернулся... с веточкой в клюве. Тузик побежал за лопатой, Матильда Леопольдовна принесла лейку. Гномики принялись копать ямку в углу двора. - Эта веточка - волшебная, - сказал Базлан. - и воткнул веточку в землю. Теперь её надо поливать. А после этого - садитесь и смотрите, как она будет расти у вас на глазах... И правда: веточка начала расти и скоро она превратилась в красивое деревце. Вот уже появились листья, потом показались цветочки. И - вот тебе, ах! - получились зелёные шарики! Фрукты, то есть. А деревце всё растёт, стало выше гномиков, и фрукты уже размером с яблочко, только все - зелёно-коричневые. Гномики сидят, с дерева глаз не сводят. От скуки зевать начали... - Базланчик, миленький, скажи - сколько ещё ждать? - спрашивает Говорилка. - Мне тоже надоело ждать, - говорит Бублик - Эй, братишка, - шепчет Говорилка, - а давай сейчас попробуем, что там за шоколад вырос… - Давай! Лезем на ветку! - кивает головой Бублик. И вот гномики на дереве. Спрятались среди листьев - и за обе щеки уплетают шоколадные фрукты. Они даже не срывают плоды, а едят их прямо с ветки... - Ой, да это же самый настоящий шоколад! - радостно кричит Бублик. - Чудеса, да и только! - ахает Говорилка. - Правду сказал Базлан: у нас на дереве вырос шоколад! Не замечают гномики, что дерево всё время растёт; что оно стало высоким; потом ещё выше, и ещё... Не слышат, что мама-Иголочка зовёт детей обедать.. А зачем обедать? Гномики съели так много шоколадных фруктов - так много, что их животикам... скучно стало. И ещё гномики очень устали. А если устали - значит, пора спускаться вниз. Но среди листьев, где они сидят, темно. И потому кажется малышам, что на Шумном Дворе вечер и что в домике все спят... - Ой, как же мы спустимся вниз? Тут высоко, у меня головка кружится... - испугался Говорилка. - Я тоже боюсь, - сказал Бублик, и заревел. - И я всё-таки хочу чай с бубликом... Посмотрели малыши вниз - там бегает Матильда Леопольдовна, с лаем носится Тузик. - Спасите! - закричал Говорилка не своим голосом. - Я уже наелся шоколада, больше не хочу… - Помогите! - завопил Бублик, - я домой хочу, в свою кроватку... Базлан услышал крики. Подлетел к шоколадному дереву. Быстро нашёл среди листьев гномиков. Клювом подхватил за шиворот - сначала Говорилку, и опустил его на траву; потом таким же образом спустил на землю Бублика. Гномики со всех ног бросились домой, к маме-Иголочке. Обнимают её, целуют. Потом сели чай пить. С пряниками. Потом, раньше обычного, улеглись спать... всё-таки много переживаний было. На другое утро гномики проснулись и вышли во двор. Глянули вверх - на ветке сороки. - Что делать, - вздохнули малыши, - придётся оставить шоколадки дома. Гномики пошли искать шоколадное дерево. Весь двор обошли, а дерева - нет как нет. Даже веточки, - что вчера Базлан принёс, - нигде не видно. Зато выросла за ночь клубничка, которую вчера посадил дедушка-Помахайкин. И сегодня среди белых цветочков видны большие красные ягодки. - Что же было с нами вчера? - удивляется Бублик. - Загадка, - протирает глаза Говорилка. - Шоколадная загадка...

58


«Жемчужина» № 72 - октябрь 2017 СОДЕРЖАНИЕ Августовское (стих. А. Гушан) Окна в наличниках (стих. Св. Скорик) Вечер тёмный... (стих. В. Шамонин-Версенев) Батыево нашествие (стих. А. Шабельников) Об очищении души (статья, Ильин) «Не страшно мне. Я слово произнёс» (очерк, Н.П. Гребенюкова) Стихи Виктора Еращенко История одного торгового предприятия (рассказ, А.П. Чехов) Знаешь, осень, ты всегда права... (стих. И. Журавлева) Демоническая женщина (рассказ, Тэффи) Ты уходишь... (стих. Макс. Сафиулин) Осенний ноктюрн (стих. Св. Тишкина) Я за тобой пойду на край земли... (рассказ, Демьян Баритонов) Увядшие фиалки (стих. Хименес) Азовские волны (стих. Св. Скорик) М.М. Зощенко - автор и рассказчик (с И-нета) Аристократка (фельетон, М.М. Зощенко) После смерти (рассказ, оконч., Ген. Гончаров) Тайга (стих. Р.Ф. Казакова) Собака (стих. Микола Тютюнник) Странности влечения (рассказ, С. Криворотов) Круговорот (миниат. А. Смирнов) Ягодные места (рассказ, А. Герасимов) От редакции Письма читателей Друзья вчерашние... (стих. И. Нечипорук) Саломея (роман, А.Ф. Вельтман) Сиянье люстр (стих. И. Бунин) Ноябрь (стих. Св. Тишкина) Мечта (стих. Вл. Лебедев) Ранние грозы (рассказ, М.В. Крестовская) Тузик и его друзья (Т. Малеевская, рис. автора)

1 1 1 1 2 7 9 10 11 12 13 13 14 18 18 19 21 23 27 27 28 30 31 33 34 35 36 46 46 46 47 57

Над номером работали: редактор Т.Н. Малеевская. Журнал можно приобрести в редакции «Жемчужины» - 0404-559-294. А также в прицерковных киосках Св.Николаевского Кафедрального Собора, Св.Серафимовского храма и Св.-Владимирской церкви (Рокли) в Брисбене, а также - З.Н. Кожевникова (02) 9609-29-87

Рисунки на обложке и к избранным текстам (иниц.) - Т. Малеевская.


ВНИМАНИЕ ! Вышла в свет новая книга: Т.Н. Малеевская

«ВИДЕНИЯ» - Избранные стихи, рассказы, воспоминания, путевые заметки За справками обращаться – tmaleevsky10zabelsky@gmail.com

Т. Малеевская «Страна отцов» «Серебряный город» «Душенька»: А также книга В.А. Малеевского «Претенденты на Российский Престол» За справками обращаться: (07) 3161-49-27 или tmaleevsky10zabelsky@gmail.com

Литературный кружок «Жемчужное Слово» http://zhemchuzhnojeslovo.yolasite.com

Сайты cвязанные с журналом «Жемчужина» Электронная версия журнала «Жемчужина» http://zhemchuzhina.yolasite.com Новый сайт «Русское Зарубежье» Посвящается Харбинцам и послевоенным эмигрантам из Европы http://russkojezarubezhje.yolasite.com Также личный сайт автора tamaleevwriting.yolasite.com

Profile for Zhemchuzhina-Tamara Maleevsky

Pearl 72 complete  

Журнал "Жемчужина" на русском языке. Австралия, Брисбен. Редактор - Тамара Малеевская. The Literary Journal in the Russian language. Collect...

Pearl 72 complete  

Журнал "Жемчужина" на русском языке. Австралия, Брисбен. Редактор - Тамара Малеевская. The Literary Journal in the Russian language. Collect...

Advertisement

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded