Issuu on Google+

Бобырев Виноградова Дедюлин Жданов Іванів Йогансен Казаков Ксергс Мельників Мильштейн Николаев Новиков Осаулко Панкратов Петров Пичахчи Соломко Фоменко Шепелев Юрьев Юхименко


Свет или тьма Свет это или тьма? В пасмурный день на горизонте то ли светлеет, то ли белеет. Это может быть прояснение, а могут быть новые тучи, стена дождя; отсюда она кажется светлой, но внутри… Интерес не празден: ты живёшь в старом доме с протекающей крышей, поэтому от того, тьма на горизонте или свет, зависит, сух ли будет потолок в кабинете и не придётся ли провести полдня на чердаке между тазами, вёдрами и ёмкостями поменьше: руки заняты, дух взвинчен, в голове одна за одной пролетают оригинальные и нежные идеи — увы, бесследно. С другой стороны, именно что празден интерес, ибо узнай сейчас, дождь там или избавление, ничего в событиях дня не изменится: всё будет зависеть от фактов, а не знаний о них. Не стоит экстраполировать этот пример на карьеру и жизнь. К тому же, если честно, настоящее прояснение — пожалуй, правильней назвать его просветлением — трудно спутать с далёкой стеной дождя, даже тумана, даже белой и подсвеченной не пойми чем. Исключительная причина путаницы — в голове; верней, не путаницы, а  желания: чтобы это был не дождь, а солнце, потолок квартиры оставался сухим, чердак — непосещённым, планы — многовместительными и исполняющимися во всей галлюцинаторной неполноте; чтобы твои день и ночь были так содержательны и осмысленны, что надеть на них тот или иной образец или шаблон не только стало невозможно, но и не захотелось никому на свете. На свете или во тьме?


Содержание Из книги «Обстоятельства времён. Поэма» Олега Александровича Юрьева — с. 3 • «Шарик луны сквозь облака…»; «Там интересная динамика…»; «Пращуры, предки, весь прайд виноградовский…»; «И  мог только зелёный мох…»; «Бегущую по волнам всегда считала метафорой…»; «Сладкая вата Рождества…»; «Сойти с ума легко — ковровые ступени…»; «На белом…»; «Недержание времени. Всё относительно…»; «Воспользуйтесь мною — я всё понимаю…»; «Погуляй больничным парком…»; «Это тебя должно развлечь…»; «Слепой судьбе — как пьяному хирургу…»; «Полвека… Больше! Вахтенный журнал…»; «Я отвечаю за качество этой боли…» Нины Ивановны Виноградовой — с. 10 • Тот свет Николая Николаевича Фоменко — с. 15 • Не всякие перемены укладываются в голове Виталия Александровича Юхименко — с. 41 • Охотники, их семьи и боги Виктора Валерьевича Шепелева — с. 54 • «В белом море нет наяды…»; Краткая история Золотого Века; «Там, за оградой, без опоры…»; Макроэкономика кризиса перепроизводства; «говорил Холстомер Холстомерихе…»; «пророк мухаммед прежде чем стать пророком…»; «белый день сидит заплаткой…»; «Сегодня такой разговор…»; слепящая высота; озеро; «сильфидка…»; «и всё…» Олега Александровича Петрова — с. 77 • История Герхарда Кьеркегора Ксергса (Сергея Анатольевича Кулакова) — с. 85 • «и душа…»; «поля…»; «и никто не видит ни в небе ни в глине…»; «долго проносится птица…»; «ни во сне…»; «видят сны растения…»; «входят…» Игоря Игоревича Бобырева — с. 95 • Петрушка; Призрачность стай; Все в сад; ВРИМП Дмитрия Вячеславовича Дедюлина — с. 97 • Лес; «Из тумана серой цапли зов…»; Рондель; «Заячий вечер лёг…»; «Овёс растёт за окоём в песках…»; Из утопической поэмы «Коммуна»; Курортный пейзаж; День Майка Гервасиевича Йогансена в переводе Натальи Юльевны Бельченко — с. 114 • Из книги «Поезда моей Республики»; Из книги «Путешествие Равноденствием»; Из книги «Охота на Оленя» Ростислава Владимировича Мельникова в переводах Богданы Маровны Пинчевской и  Юрия Цаплина — с.  121 •  Сквозная щербинка Виктора Іваніва — с. 135 • «Есть такие неимоверные акробатические номера…»; «В сумраке ночи я воровал…»; Неудачный спектакль Андрея Вадимовича Жданова — с. 139 • Из «Мениппея про татаров» Сергея Анатольевича Панкратова — с. 143 • «ты будто кнопка лифта с меткой вверх…»; стекло; «убаюкивающе обволакивает…»; «тени бросаются в глаза больше чем свет…»; «Здрав­ствуй…»; «по пятницам чужая речь…»; «что ветры притянуты за уши…»; «вот смотрит паук из путаниц фасеточных…»; «корзина пóлна моисея иоанн…»; «куда уходит заднее число…» Дмитрия Александровича Казакова — с. 157 • Прогулка по вечернему городу Андрея Леонидовича Пичахчи — с. 163 • собака и её души; колени; шляпа деда; пакет; не закрывая штор; пираты; спэйс; слова Кирилла Алексеевича Новикова — с. 179 • Эстафета поколений Александра Моисеевича Мильштейна — с.  184 • Три орешка для Золушки; Обратимая фотография Юрия Александровича Соломко — с. 232 • О положении советских рабочих на каторге в Германии Льва Петровича Николаева — с. 239 • Повесть об остарбайтере Ивана Павловича Осаулко — с. 262


Олег Юрьев родился в 1959 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский финансово-экономический институт. Один из основателей литературной группы «Камера хранения». Автор книг прозы «Прогулки при полой луне» (СПб., 1993), «Франкфуртский бык» (М., 1996), «Полуостров Жидятин» (М., 2000), «Новый Голем, или Война стариков и детей» (М., 2004), «Обстоятельства мест (поэма)» (М., 2010) и др., книг стихов «Стихи о небесном наборе» (М., 1989), «Избранные стихи и хоры» (М., 2004), «Франкфуртский выстрел вечерний» (М., 2007), «Стихи и другие стихотворения» (М., 2011), «О Родине: Стихи, хоры и песеньки 2010–2013» (М., 2013), сборника статей и эссе «Заполненные зияния: Книга о русской поэзии» (М., 2013). Произведения переведены на немецкий, французский, английский, чешский, украинский и другие языки. Лауреат Премии имени Хильды Домин (2010), премии журнала «Звезда» (2012). Живёт во Франкфурте-на-Майне.

Из книги «Обстоятельства времён. Поэма» Прогноз погоды Лето будет пронзительно-ясное. Розовые и белые пирамидки каштанов станут светиться, т. е. выдыхать светящийся пар. Трава окажется влажно-блестящей, заострённой; голубизна неба  — глубокой как никогда. Купы бульваров — кипы только что снятых свежезелёных шкур — закапают бело-прозрачной ослепительной кровью. Но на термометре будет ноль. В конце июня улетят птицы, на третьей неделе июля заснут ежи.

3


ЮРЬЕВ В кротовьих шубах, дрожа и поднимая плечи, пойдём мы вдоль цветения глупых растений, не знающих отличать свет от тепла. В августе встанут морозы ниже пяти и на всём сделается кайма из белого замёрзшего порошка — на розах, на винограде, на женских волосах. И даже молнии ночных гроз будут ледяные.

Будет дождь Лебеди — стоящие из Майна белые короткошёрстные змеи — спешно поплывут к берегу, отогнув с наклювом простые русские лица: по­ спешнее, чем умеют. Заморские гуси на старушечьих, из боков растущих ногах вскинут полы пёстрых кофт и заковыляют к реке: ловчее, чем могут. …У хищных птиц, если отвлечься от когтей на носу, лица змеиные и черепашьи — их-то они и наклонят в двойной духоте дупел: спокойнее, чем надо. Облако с молниею внутри вспыхнет над вспухшим шпицем и молниеносно сотлеет: Домский собор и Содомский бор. Мосты — разомкнутые и вытянутые в линию наручники — развелись бы, когда бы могли и умели, но им всё равно не дозволено: потому они ещё пуще натянутся и стянут ещё чуть-чуть набережные. Дождь-другой — и река вовсе закроется. Но дождя не будет никогда.

В августе встанут морозы ниже пяти и на всём сделается кайма из белого замёрзшего порошка

Когда я умру Когда я умру, я сделаюсь твоей собакой — вероятно, французским бульдогом на кривых коротко подпрыгивающих лапах, с курносым обвисшим лицом и ушками, как у чёрта. Или (если не побоишься хлопот, неизбежных с этой болезненной породой) — японским хином, маленьким, пушистым и быстро-медленным, как бы собранным из густо-волосатых белых и чёрных декоративных рыбок — бесстрашной собакой самураев, как утверждала Лена Шварц, которая тоже умерла. Или на худой конец, простой советской болонкой со стеклярусным взглядом сквозь сиреневые кудерёчки на глазах — чтобы лежать у тебя на коленях или в кресле с тобой рядом, и не думать ни о чём, и ничего не хотеть, кроме того, чтобы лежать у тебя на коленях или в кресле рядом с тобой. И спать: и вздрагивать, и взвизгивать, если приснится, что когда-то я был твоим мужем.

4

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВРЕМЁН. ПОЭМА» Ты протянешь не глядя прекрасную руку и погладишь меня между ушей: Успокойся, маленький. Это только дурной сон, у собак он ничего не значит.

Фильм Электричка едет. Входит мужчинка с гармошкой, небрит, пузат, на плече — песочного цвета собачка с лицом лисы. В лисьих зубах кружечка, собака её время от времени встряхивает. Мужчинка, хрипя мехами, заводит какую-то качучу. Кривоногая девица в физкультурной одежде идёт по проходу, подвывая: ла бамба, ла бамба… Пассажиры смотрят в окна. В окнах взлетают самолёты. Собачка бренчит, гармошка хрипит.

Из-за занавески, откуда обычно, дыша беспошлинными духами и туманами, появляются стюардессы, выходит мужчинка с заплаканной собачкой на плече.

Летит самолёт. Из-за занавески, откуда обычно, дыша беспошлинными духами и туманами, появляются стюардессы, выходит мужчинка с  заплаканной собачкой на плече. Из-за другого плеча выглядывает девица. Собачка бренчит, мужчинка заводит качучу, девица протискивается мимо его живота и идёт по проходу, подвывая: ла бамба, ла бамба… Пассажиры отворачиваются в иллюминаторы. Собачка собирает больше девицы. Скрываются за противоположной занавеской. Сигнал пристегните ремни. Сидящие слева видят, как открываются задние двери (страшный ветер по салону) и музыканты перепрыгивают в открытую дверь летящего ниже самолёта. Лиссабонское метро. Двери открываются. Входят небритый пузатый мужчинка с собачкой на плече и черномазая девица в физкультурной одежде. Мужичок раздвигает гармошку, девица вскрикивает: ла бамба. . , собачка не в такт встряхивает кружку. Трёхэтажный теплоход в открытом океане. На прогулочной палубе пассажиры привинчены к релингам, чтобы не снесло. Со стороны восхода быстро приближается прыгающая моторная лодка. Радостный лай песочной собачки, звуки качучи и ла бамба, ла бамба сквозь грохот волн. Титры: ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ КОНЕЦ ФИЛЬМА

О женщинах Женщины, в основном, бывают такие: 1) хорошенькие кривоногие барышни с умными лицами; 2) дамочки с четырьмя глазами: два обычных, круглых, удивлённо-синеватых, и два в носу, маленькие и чёрные — над узкой и слегка встопыренной верхней губой. И удлинённое серебристо-чешуйчатое гузно, как у павлина (в юбке, разумеется); 3) прекрасные могучие девы, тяжелогрудые и шепелявые, седеющие длинными жёлтыми прядями, как плакучие берёзы. Но коня на скаку не остановят, разве что пони;

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

5


ЮРЬЕВ 4) московские демократические писательницы с лицами харизматических продавщиц. Коня на скаку остановят, но по незнанию, что с ним делать и куда его запродать, отпустят дальше скакать. Все остальные виды женщин встречаются редко и не в наших широтах. Ими можно пренебречь, как они пренебрегают нами.

О мужчинах Мужчины бывают, в основном, такие: 1) умные, серьёзные и одарённые американцы, напоминающие мыслящие овощи; 2) французские профессора, выглядящие, как неудачливые коммунальные политики, и немецкие коммунальные политики, выглядящие, как неудачливые профессора; 3) московские революционные поэты, похожие на некрасивых еврейских девушек; 4) небольшое московское животное под названием «живчикнеполживчик», выведенное для развлечения публики на корпоративных вечеринках. Шутка позабылась, а животное, морща маленькое голое лицо и высовывая кривые рыжие руки из камуфляжной жилетки, бегает по ночным клубам с зажигательными речами; 5) американский пенсионер в белой панамке, с квадратным, сердитым и глупым лицом. Пишет в жэковскую стенгазету антирелигиозные стишки, где своими словами пересказывает популярные брошюры.

Ими можно пренебречь, как они пренебрегают нами.

Все остальные виды мужчин встречаются чересчур часто и не представляют ровно никакого интереса. Да и эти не представляют.

О больных насекомых Светлые гусенички, испещрённые точками виноградной проказы. Бабочки, хромающие крыльями. Жуки, треснутые, вернее, лопнутые, точнее, кокнутые об стенку. Стрекозы, на глазах высыхающие с хвоста по грудь. Глаза их яснеют последней ясностью. Водомерки с переломленными коленями, спотыкающиеся на покатой воде. Кузнечики… кузнечики… медленно вылизывающие свои жёлтозелёные потроxa…

6

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВРЕМЁН. ПОЭМА» Задыхающуюся собачку или корову, источающую кровавое молоко, жалко самих по себе. Больных насекомых жалко вместо себя.

О Лиссабоне Счастливы города, где ходят деревянные трамваи — всегда есть обо что постучать, чтоб не сглазить, было бы что не сглазить. Счастливы и печальны. Печальны города, где ходят восьмидесятилетние дамы из тех восьмидесятилетних дам, что, проходя в дождь мимо банка с зелёной вывеской, раскрывают зелёный зонтик, а у банка с вывеской красной моментально меняют его на красный. Печальны и счастливы. Лиссабонские дома облицованы бледно-синей или бледно-рыжей керамической плиткой, но не все и не целиком, так что иногда кажется, будто ты заблудился в руинах ванной комнаты.

Где-то наверху, на холме, печальные негры играют на барабане. И счастливы.

Круглые столешницы в «Кафе. Пирожковая» на площади короля Педро IV (забуду ли вас, португальские пирожки, как жареные, так и слоёные? — нет, невозможно!) заменяют квадратными. Наступает лиссабонский вечер, что будет продолжаться до скончания времени, рядом с десятками тысяч других бесконечных вечеров, качающихся, как прикованные к ядрам утопленники на дне Тежу. Где-то наверху, на холме, печальные негры играют на барабане. И счаст­ливы.

О Флоренции Флорентийский собор ночью похож на исполинскую груду фисташкового мороженого. Вокруг собора ходят пухлые американские девицы по трое, будто бы пьяны и на всё готовы. Кто им поверит, того хватают и в грузовом отсеке ближайшего самолёта вывозят в федеральную тюрьму г. Флоренция (Колорадо). Вообще же, г. Флоренция (Тоскана) — город дружбы народов. Населяю­ щие его американцы вполне добродушно относятся к понаехавшим итальянцам, японцам и прочим языцям. Добродушно, но строго. Русские туристы — внимательно рассматривающие карту тётеньки, шерочка с машерочкой. Незамужние ткачихи составляют большин­ ство. Новорусские туристы: пара: девушка с гладким плоским лицом, темнеющим неуверенной степной красотой. Мужчина — с нижней губой, повторяющей загиб носа. Ру(сс)коговорящая эскурсоводша интимно щебечет — только им двоим — о дверях флорентинского баптистерия. Все фотографируют. Даже в «Благовещении» из Уффиций архангел Гавриил протягивает руку и просит: «Улыбочку», как будто собирается

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

7


ЮРЬЕВ щёлкнуть деву Марию цифровой мыльницей. Но никакой мыльницы у него в руке нет — их ещё не изобрели. Девушка неуверенно улыбается, не понимая, чем же он собирается её фотографировать. Так родилась улыбка Джоконды. Спускаясь из Фьезоле во Флоренцию (хорошо было постоять на уровне неба, над красным тосканским хворостом, над чёрным тосканским воздухом, над золотыми нитями тосканских ручьёв), прошли мимо дома, где на время чумы заперлись некие синьоры и синьорины. Домик заперт и сейчас. Возможно, внутри ещё рассказывают, и рассказывают, и рассказывают, безостановочно подплетая к косичкам жёлтоседые пряди — последние флорентинцы…

Спектакль Аплодисменты. Занавес открывается. Сцена представляет собой зрительный зал, в точности такой же, как зрительный зал. Собственно, совершенно неясно, где зрительный зал, а где сцена, и кто тут зрители, а кто артисты. И те, и те не шевелятся, глядя друг на друга. Такое ощущение: кто первый шевельнётся, тот и сцена. В одном из кресел какой-то мужчина с кирпичным лицом, поросшим белыми волосами, привстаёт — и одновременно на симметричном кресле привстаёт мужчина с поросшим белыми волосами кирпичным лицом. Какая-то девушка берёт нежные круглые щёки в руки и поворачивает ими голову из стороны в сторону — и такая же девушка напротив берёт в руки круглые нежные щёки и из стороны в сторону поворачивает ими голову: из обеих темнот сверкают влажные глаза. Всякое движение в зале отражается движением в зале. В конце концов публика начинает неуверенно аплодировать — и публика начинает неуверенно аплодировать. Аплодисменты постепенно стихают. С обеих сторон тишина, неподвижность. Из первых рядов неуверенно встают два молодых человека в коротких пиджачках, боком подходят к границе между залами, медленно поднимают руку — один правую, другой левую — на уровень глаз, совершают несколько протирающих движений, потом осторожно останавливают ладони перед взаимными лицами, простукивают кончиками пальцев кончики пальцев друг друга — наконец-то ясно, что перед зрительным залом просто поставлено зеркало! Какое облегчение!

Сцена представляет собой зрительный зал, в точности такой же, как зрительный зал.

Молодой человек вынимает из кармана своего пиджачка бутылку пива, размахивается и изо всей силы бьёт сверху вниз перед собой. Ударом обоих молодых людей отбрасывает назад, к креслам первого ряда. По их лицам течёт кровь, осколки блестят на груди. Занавес закрывается. Аплодисменты.

О виноградниках Виноградники — самые коварные из лабиринтов: у них почти нет поворотов и тупиков, одни только ложные входы и ложные выходы, вследствие чего до центра дойти практически невозможно. А если по случайности и дойдёшь, то уже не выйдешь оттуда, по крайней мере, каким ушёл. Поэтому местные люди ходить в виноградники избегают, даже и виноградари это делают неохотно, никогда в трезвом виде и только если не удастся нанять кого не жалко — безработных,

8

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВРЕМЁН. ПОЭМА» поляков-подёнщиков или, кто побогаче, зажмурившегося мужика на автоматическом виноградоуборочном комбайне, спереди заглатывающем куст, а сзади выпускающем его обглоданным качаться. Мужик — за-руки-за-ноги прикован к сиденью в кабинке высоко наверху — нахохлился в кепочке, как небольшая пьющая птичка, и только поглядывает изредка на неразгадываемый лабиринт виноградника. Мужик нужен, чтобы получать деньги: мешок евро в минуту. Комбайн — на то и автоматический — ездит туда-сюда по своему усмотрению, а как нарвёт сколько надо, выезжает на асфальт, где виноградари радостно вычерпывают из него виноград и красными сырыми руками перекладывают его в кузова маленьких вонючих тракторов. Но это днём. Ночью вовнутрь виноградников никто не ходит. Кто пошёл — не вернулся, по крайней мере, каким ушёл. Разве что мы тут гуляем вдоль, мимо ложных входов и ложных выходов в окружности, которая везде, щёлкая сандалетами и глядя над собой — в небо, где виноград отражается звёздами. Тени наши обведены на дорожке луной — мягкой, сырой и сияющей, а в кустах что-то тикает и стрекочет, шуршит, гукает, чмокает и расшаркивается полунасекомое-полумеханическое. А глянешь случайно насквозь — в ложный вход или ложный выход: там далеко и смутно мелькают огни. То ли соседняя улица, то ли центр лабиринта, который нигде.

То ли соседняя улица, то ли центр лабиринта, который нигде.

О дыхании Я был в одной стране, где, чтобы вдохнуть, приходится подниматься в самое небо — по кругло-ступенчатым горам из сверкающей пемзы или же на собственных маленьких крыльях. А для выдоха — сбегать или слетать вниз, к мусорному морю, вонзаться в него с разбегу или разлёту и выпускать со дна множество пенных пузыриков, гроздьями повисающих у границы моря и неба, как яйца морских гад. Дыхание в этой стране хлопотное дело, но когда-нибудь, в другой жизни и в другом времени, я хотел бы жить там.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

9


Нина Виноградова родилась в 1958 году в с. Мурафа Краснокутского района Харьковской области. Окончила Харьковское художественное училище. Автор книг стихотворений «Антология эгоизма» (1999), «Просто собака» (2002), «Чёрный карлик» (2006), «Явь» (2013), многих самиздатовских сборников, сооснователь самиздательства «SVinX» (совместно с В. Стариковым). Стихи публиковались в «©П» № 2, № 5, № 9 и № 12, журналах «Алконостъ», «Арион», «Византийский ангел», «В кругу времён», «Воздух», «Донбасс», «Знамя», «Смена», «Черновик», «Дети Ра» , «ШО», «Харьков — что, где, когда», антологиях «Освобождённый Улисс», «Антология современной русской поэзии Украины» и «Жіночий погляд», коллективных сборниках «Дикое поле», «Верлибры — Пушкину», «Ветка былой Эллады», «…В небо глядеть, опираясь на локоть…», «Евразийский транзит. Единство поэтического пространства» и др., в Интернете: TextOnly, Vernitskii Literature, «Литературный арьергард» и др. Лауреат Муниципальной премии им. Б. Чичибабина (2006). Живёт в Харькове.

Шарик луны сквозь облака — голая пятка в дырке носка. Космическое сиротство. А казалось бы — рытый панбархат ночей! Волчицы двухжильная виолончель. Бездонное эхо колодца. Неправдоподобно? А кто соотнёс високосный февраль и дрожь стрекоз, когда налетает ветер? Твёрдые тени от полной луны и полдень, когда реют ленивые мелкие сладкие дети?

10


*** Там интересная динамика при погруженьи в мясо осени, куда впадает речка Каменка, не отпуская мои волосы. Так и плыву её течением, хотя родня предупреждала, что не бывает воскресения. Конечно! Раз не умирала.

Пращуры, предки, весь прайд виноградовский, крошечная тётя Аня, возле мелких окошек, омытых радостью, поминают младшего Ваню. Под дождём и в слезах — ведь сами покойники, — звонит из Славянска Соня. И на облупленном подоконнике — столетник, бессмертник, бессонник.

Свет слабенький, как через бинт

И мог только зелёный мох, наверно, слышать этот вздох окрестностей прогорклых, деревьев хилых, голых, бесцветной лесополосы, сухих опавших листьев, теней неверных и косых, и ягод, чёрных иссиня. Свет слабенький, как через бинт, усталость — через грунт. Идёшь — и всё болит, болит любви твоей маршрут.

Бегущую по волнам всегда считала метафорой, до тех пор пока сама не понеслась по зыбким, бездонным, бессонным, терпким, как чай без сахару, пешком, без помощи паруса, тем более — весла. Весело. Страшно и весело. Ни берегов, ни дна! Считала, что много весила, пока не осталась одна душа в голубой бумазейке, плещущей на ветру. Пахнет йодом и щиплет зелень

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

11


ВИНОГРАДОВА бриллиантовая, если натру мозоль сапогом Италии или поранюсь о мыс (моё тело — бутылка с посланием) Надежды. Надеюсь на смысл.

Сладкая вата Рождества. Беззвучное зимнее свято. Смотрят в небо свинья и корова. А снег падает, падает, падает. Стирает границы, рисует рельефы. Простенькая пастораль глуповатого синеглазого снега. В сквере грачи орали, как пулями, прострелили висящие тихо холсты. А снегири просто надраили Солнце — до красноты.

Сойти с ума легко — ковровые ступени, перила все отполированные, лаковые. Публика внизу — князь Мышкин и Арбенин, — фигуры нелюбимые, но знаковые. Плюнь ты на всё! Сойди, спустись туда, в нагретое дыханьем захолустье, где моет корни светлая вода и зимородки кормятся, целуются.

На белом что ни положи уже красиво

На белом что ни положи уже красиво не дыши собачий след и след такси дрожит под снегом вишни ветка фольга от пачки сигарет и силуэтом птицы выпи зимы здоровье выпьем все! Сантехник пьяный в черноту

12

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


*** соизмеряя силу тени в подвал неверными ступенями нёс молоко коту незрячему опять же белая горячка

Недержание времени. Всё относительно, даже что неудобоносительно. Даже то, что с трудом называемо, если вдуматься — поразительно. Всё как Пушкин писал Евпраксии: всё, что пройдёт, всё, что осилим, мило и дорого. Любим и знаем, ничего, кроме времени, мы не теряем. Ведром на верёвке в забытом колодце (глядишь, пригодится) в тебе остаётся.

Хриплые дрозды, как Парки — слабо видят, резко рулят.

Воспользуйтесь мною — я всё понимаю, хотя, наверное, плохо транслирую. Типа, бонсай: древняя, но живая, могу быть полезной юному миру. Вечно открытая, будто ларьки, что торгуют в ночи шоколадом и водкой: посчитай, подыши, помолчи, постучи. Два длинных звонка летней ночью короткой.

Погуляй больничным парком. Вон в пижаме хмурый Врубель! Хриплые дрозды, как Парки — слабо видят, резко рулят. Вихри лобовой атаки, прошивают перья воздух. Дрозд — природный перфоратор. Он всегда, везде и возле. Психоделика черемухи и сирени крестики, медсестра на белом облаке — будто грусть воскресная.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

13


ВИНОГРАДОВА

Это тебя должно развлечь. Меня это развлекло: ангел тяжёлый, горячий, как печь (от него в доме тепло), хромает, кряхтит, металла лязг, на ноге — аппарат Елизарова — железный скворечник, а в нём возня — вьёт гнездо скворец запоздалый.

Слепой судьбе — как пьяному хирургу — без разницы (постылая работа!) — сверкая скальпелем, оттачивая руку, кромсать и резать до седьмого пота. Все знают, Анна, из какого сора. Сгодится всё — от зёрнышка до пня. Судьба на пальцах гравирует мне узоры. А после — глядь! — и вырежет свистульку из меня.

Полвека… Больше! Вахтенный журнал. Легко писать в апрельском зазеркалье, блистать, ликуя, уподобившись волнам весенней легкомысленной гризайли. Стекло, от взглядов раскалённое, стекло в спорыш и чистотел, асфальта амальгаму. И только для тебя парное молоко развозят по утрам, разводят птичьим гамом, как любишь ты. Как дышит чёрный хлеб — тепло и мерно, тише океана. Убийцы-соловьи стреляют в сердце, в лоб, как указал нежнейший Алексей Фатьянов.

Я отвечаю за качество этой боли. И по высокой шкале Марии Каллас эта боль будет всегда голубою, если красных телец кровяных мало осталось, если к ночи маттиола, душистый табак и львиный зев (если приснится хлеб — то встречай печаль) явят запущенный сад, а быть может, хлев, где юный Адам трогателен и прыщав. И если всё помнишь так, что лучше молчать, помнишь колени, уделы, доли и вотчины, до мельчайшей косточки просвечивающего леща, до муравьиного усика позолоченного…

14

Судьба на пальцах гравирует мне узоры. А после — глядь! — и вырежет свистульку из меня.


Николай Фоменко родился в 1953 году в г. Россошь Воронежской области. Окончил театрально-декорационное отделение Ростовского художественного училища им. М. Б. Грекова. С 1978 года живёт в г. Артёмовске Донецкой области. Член Национального союза журналистов Украины. Работает руководителем детской художественной студии. Рассказы публиковались в «©П» № 13, «Новом Журнале», журналах «Esquire» (Киев), «Отражение» (Донецк), «Харьков — что, где, когда». Лауреат литературной премии им. О. Генри «Дары волхвов» (2011) и международ­ ного литературного конкурса «Русский Stil» (2012).

Тот свет Руины Оформительская мастерская была в бараке. Под окнами стояли кривенькие старые клёны, с жёлтыми даже летом листьями. Под клёнами росла степная трава, в которой прогуливались полудикие кошки, валялись скомканные папиросные пачки, пустые бутылки и разорванная босоножка. Зимой кошек не было. По клёнам прыгали синички и сидели на ветках чёрные грачи, босоножка примерзала к траве, торчащей стрелами из серого заледенелого снежочка. С крыши капало. Или мело. Ветер сдувал с шифера мелкий снег, и он проносился мимо окон. А потом на южной стене появлялись мухи, и кошки в траве. И босоножка всё лежала и лежала. Удивительно долго. Всегда. Может быть, каждый год это была другая босоножка, как каждую зиму бывает другой снег. И синицы другие, и кошки, и грачи, но кажется, что ничего не меняется. В торце барака было крыльцо с тремя цементными ступенями, дверь, обитая железом, выкрашенная зелёной краской, и голубая вывеска с красными буквами. Внутри коридор и комнаты налево и направо, в которых трудились художники-оформители. Однажды на крыльцо поднялся молодой человек, прошёл по коридору до середины и открыл дверь с табличкой «директор». Это был я.

15


ФОМЕНКО И у меня был диплом художника. И я думал поработать оформителем год или два, пока не напишу гениальную картину и не стану знаменитым. К несчастью, директор только что выгнал Борю Ярыгина. К моему несчастью, потому что я застрял в мастерской на всю жизнь. Никто не заметил, что вместо Бори стал я, и я ничего не смог с этим поделать. Боря потом вернулся. Мы работали с ним в одной комнате. В шкафу на полке с разбавителями у него всегда стояла бутылка портвейна. Четыре раза по полстакана. До обеда. Лицо у Бори становилось красным, и он начинал говорить умные вещи. Он говорил, что всё надо делать ровно, и что это нахуй никому не нужно, и что мне пиздец. В то, что мне пиздец, я долго не верил, а когда понял, что в этом Боря прав, как и в остальном, его опять из мастерской выгнали. Потом он вернулся ещё раз, но уже наступал пиздец не только мне, но и всему. А тогда директор повертел в руках диплом и остался доволен. На следующий день он повёл меня в общежитие ПТУ, где в красном уголке был портрет Ленина на всю стену. Всё в красном уголке перед началом учебного года было выкрашено и вымыто. Комната сияла и пахла свежей краской. Белые шторы серебрились от лучей солнца, и оранжевый профиль Ленина, хотя и неважно нарисованный, придавал помещению торжественности. — Вот уровень, — сказал директор, и было ясно, что это он вырезал в штукатурке и раскрасил Ильича. Мы сидели на берегу пруда и пили водку. Была середина октября, и стоял, может быть, последний в году тёплый день. Солнце ушло за холм на том берегу, освещая гряду облаков над водой. Облака отражались в воде, и вода была малинового цвета. Мы давно не виделись, и приятель казался мне очень старым и жалким. Говорили о погоде, знакомых, пенсиях и ещё о чём-то. Наверно, о политике или рыбалке. Да, конечно, говорили о рыбалке, потому что мы сидели на берегу пруда и перед нами был камыш, пахло тиной. Над камышом иногда появлялось удилище, было слышно шуршание разматываемой катушки. Малиновый цвет на воде потемнел, вода превратилась в бурую скользкую массу, на которой вспыхивали бледные искорки ряби. Становилось прохладно, и хотелось остаться одному, потому что я неожиданно для себя загрустил. А грустить лучше в одиночку. Я замолчал надолго. На чистую воду из камышей выплыли два чирка. Потом они побежали по воде, громко маша крыльями. Две яркие полосы засверкали на воде. Я наблюдал, как тает след. Утки исчезли на тёмном фоне. Я пытался разглядеть их и то находил силуэты, то терял. Приятель, с которым нам, в общем, не о чем было говорить, захмелел. Он сидел, склонив голову. Голова была похожа на кочан капусты на тонкой кочерыжке. Кочерыжка согнулась под тяжестью. Приятель, кажется, засыпал. А мне было хорошо сидеть вечером на берегу пруда, смотреть на тёмную тихую воду и грустить ни о чём. Грустить ни о чём лучше всего. Уснувший приятель чуть не свалился на бок. Успел подставить руку. Поднял голову, посмотрел вокруг и, кажется, пришёл в себя. — По домам? — спросил он. — По домам. — Жинка будет орать. — Почему? — А-а, — приятель махнул рукой и неуверенно встал. Я отбросил пустую бутылку. Она глухо ударилась об землю и закатилась в камыши. Вдоль пруда шла узкая асфальтированная дорога. За нею была посадка, а за посадкой просто заросли всего, что растёт в этих краях. И только потом начинался город. И первый дом от зарослей был

16

— Вот уровень, — сказал директор, и было ясно, что это он вырезал в штукатурке и раскрасил Ильича.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ общежитие ПТУ. В нём давно никто не жил. Стёкла выбили, рамы и двери унесли. Дыры оконных проёмов с выщербленными кирпичами напоминали послевоенную хронику. Словно в доме до последнего стояли защитники отечества. Мы вошли внутрь. Над входом на металлических прутьях висел обломившийся козырёк. Гитлер приказал строить олимпийский стадион без железной арматуры. «Я не хочу, чтобы через тысячу лет на руинах Третьего рейха торчала ржавая проволока». Всё-таки он был художником. Среди художников тоже много идиотов. Под ногами скрипели осколки бетона и битого кирпича. Мы повернули в первую попавшуюся комнату. Комната была большая. В оконные проёмы сыпались сухие листья выросшего под стеной ивняка. Стали под дальнюю стену помочиться. Два тёмных пятна вытягивались всё больше, сползая вниз к грязному бетонному полу. На полу вдоль стены было насрано, и я поднял голову, чтобы не стошнило. На стене были нацарапаны матюки и картинки с хуями, сквозь которые было видно полосы прорезанной штукатурки. Застёгивая брюки, я увидел профиль Ленина. Тот, что чеканили на советской рублёвой монете. С вывернутыми губами и нахмуренной бровью. — Смотри, — сказал я приятелю. — Что? — Ленин. — Где? — На стене. — Точно. — Приятель подтянул брюки и пошёл к выходу, а я остался стоять непонятно зачем, словно остолбенел.

Застёгивая брюки, я увидел профиль Ленина.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Тот свет Зима. Выпал снег. Ночью. Под утро его приморосило дождём. И  снова морозец. Из-под колёс выплёскивается снежная жижа. Старуху хоронят на новом кладбище далеко за городом, на самом бугре. По вспотевшим стёклам автобуса сползают капли воды. Сползают неровно — зигзагами. И ничего в окно не видно. По скулящему вою двигателя догадываемся, что взбираемся на последний крутой холм. Потом враскачку по снежному полю, края которого размыло туманом. Кладбище. Колея, продавленная в снегу. Редкая щетина травы, кусты шиповника с ягодами в ледяной обёртке и рыжая плешь от вырытой могилы на снегу. В тумане очертания чего-то недостроенного с пустыми дырами окон, и это последнее, что можно разглядеть. Может быть, дальше ничего и нет. Может быть, это уже и не земля, а тот свет, куда мы заехали вместе с покойницей. Как провожающие на станции, вошедшие в вагон попрощаться. У ямы поставили на две скамейки гроб. Постояли минут пять. Дочь и ещё кто-то из близких поцеловали старуху в бумажку на лбу. Гроб накрыли крышкой и забили гвоздями. Позади людей, продавив лапами ледяную корку, стояла молодая тощая собака. Пока старуху закапывали, собака осторожно брала из рук печенье и ела, слизывая крошки с шершавого наста. Не оглядываясь, все пошли к автобусу, серому пятну в тумане среди веток шиповника, расселись по местам. На резиновых ковриках таяли кусочки снега. Автобус поплыл неизвестно куда, но вскоре промелькнули в окнах знакомые вербы над знакомым ручьём с чёрной водой, и начался город. А старуха осталась на том свете под узким холмиком красной глины. И, может быть, молодая тощая собака всё ещё лизала там снег.

17


ФОМЕНКО Съездили на бульвар Дёрнул чёрт поехать с картинами на бульвар. Холодно, скучно. Деревья щётками. Царапают серое небо. Бледно-зелёная ограда с поржавевшими прутьями. В бульвар воткнулся задом Дворец спорта. Почти чёрный, как угольная пыль. А на картинах цветные попугаи, бабочки, цветы, зелёные рощи, фарфоровые щёки, стеклянные глаза, золотистые рамы в шуршащем целлофане. Бурая свалявшаяся трава под картинами, грязные носки ботинок рядом. Чей-то портрет в ногах. «Пишу по фотографиям». Складной брезентовый стульчик, кальсоны, заправленные в носки, синий берет над сморщенным лицом. Зима без снега, без цвета, без света. Художники на бульваре — не улетевшие на юг птицы. Нахохлились, замолкли, крутят замёрзшими носами. Картины — яркие перья южных птиц. Стая сбилась с пути или холод наступил слишком рано. Если не улетят, будет им тут всем конец. И ничего хорошего не приходит в голову. Какие художники? В Донецке? Сейчас? Ещё меня тут не хватало. А к Дворцу спорта протоптана скользкая тропинка. Под пожарной металлической лестницей коричневая дверь. Скрипит длинная пружина, и дверь с глухим ударом бросается на стену. — Пойдём погреемся. — А картины? — Кто их возьмёт. За дверью липкие от пива стойки, вонь подгоревшего масла и жёлтый свет из грязных лампочек. Но тепло до одури. После улицы. Сто граммов водки, и уже хочется спать и не хочется никуда ни идти, ни ехать. Положил руки на стойку, уткнулся лбом в руки. В нос ударяет пивными дрожжами. Запах вползает в мозги, и мысли становятся протяжными, раскачивающимися. — Эй, вы чего сюда пришли? Сердитая, сучка. — Там у Скуригина картину покупают. — Кто? — Мажоры какие-то. — Пойдём, посмотрим? — На фига? Но пошли. Посмотрели. Никаких мажоров не было. Были. Чутьчуть не купили. «Чуть-чуть не считается». И сразу вспомнилось детство. Зима, лето, речка, тёплый луг, зелёный лёд, синяя ночь, запах сирени, яблоки, сосульки, Лариска с веснушками на плечах. Чуть-чуть не считается. В августе перед самой школой мы чуть было не поцеловались. — Двести долларов давали. — А ты чо? — А я ничо — она больше стоит. Ни хрена она больше не стоит. Пусть сидит, дурак. — А к вашим вообще никто не подходил. В кальсонах под задравшимися брюками на стульчике пил чай из термоса и вытирал вязаной варежкой узкий длинный нос. — Сколько давали? — переспросил он. — Двести. Носатый молча убрал термос под стульчик. Со сторо��ы парка Щербакова медленно шли две студентки. Поравнявшись с картинами, они ненадолго останавливались, потом опять шли, останавливались, шли. Художники провожали их тусклыми взглядами животных в зверинце, а девчонки удалялись, и уже было видно только их тугие обтянутые попки. Быстро протопал мужчина в чёрном пальто, наклонившись вперёд, тяжёлой нездоровой походкой. Проходили ещё люди, но не запоминались. Была детская голубая

18

Какие художники? В Донецке? Сейчас? Ещё меня тут не хватало.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Такие вешают иногда в прихожей у вешалки. Снимает человек шапку и видит — хозяева квартиры культурные.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

коляска или, может быть, не было, но обычно кто-то гуляет по бульвару с коляской. Или собакой. Или с малышом. Денисюк кивнул головой на дверь. Выпили ещё водки. В углу, слившись с деревянными панелями, стоял бомж. Он ждал, что мы купим пиво и на стойке останутся пустые бутылки. А мы всё не покупали. Его взгляд становился слезливей и пронзительней. Казалось, он специально округляет глаза. Он боится пропустить момент. Поддавшись, мы купили пиво. Оно оказалось старым, кислым, и очень жалко было денег. Хотелось сказать буфетчице что-нибудь обидное, правду, чтобы она знала, что мы знаем, что она не доливает водку и водка палёная, и пирожки горькие, и пиво просроченное. Но мы ничего не сказали ей, а просто громко разговаривали о ней. — Нормальная баба тут работать не будет, — сказал Денисюк. — У меня на эту не встанет. — Конечно, — согласился я. Пиво мы допили, хотя надо было оставить бомжу. И бутылки сразу забрала буфетчица. В навалившихся на город толстым слоем облаках невидимое солн­це сползло к горизонту. Аллею бульвара незаметно накрыло сумраком. Начали собираться. — Уходите? — Нам далеко. Женщина рядом торговала картинами мужа. Маленькие квадратные картинки с цветами, фруктами или красивыми зданиями. Такие вешают иногда в прихожей у вешалки. Снимает человек шапку и видит — хозяева квартиры культурные. Сидорчук печёт их, как блины — штуками. — День неудачный, — сказала она. — Вот таких я люблю, чувствуешь, от неё шерстяными носками пахнет. Домашняя. — Внюхиваясь, Денисюк задрал нос. Мы уже уходили, но она всё равно могла слышать. Засветились мутные огни. Серое небо опустилось на землю. Свет фонарей пробивался, как через толщу воды. Долго ждали непереполненный троллейбус, чтобы нам не помяли картины. На вокзал приехали в потёмках. Денисюк сразу потащил в буфет. Людей было мало. Свет экономили. В вокзальных коридорах темно. Наскребли на две стопки. Хотели чокнуться, но пластиковые стаканы — не звучат и мнутся. А тут ещё подошёл к нам какой-то мужик. Вроде не бомж, в пальто. Но странный сиреневый шарф на нём и костлявые бледные пальцы подрагивают. В руке такой же пластиковый стакан с водкой. — Можно? Мы промолчали. — Не умею один пить — нехорошо. Он пытался поймать мой взгляд или Денисюка, но мы, не сговариваясь, смотрели в стол или в полутёмный потолок. — Земляки, я сейчас. Мужик сходил к буфетной стойке и вернулся с ещё тремя стаканами. — Я сегодня от жены ушёл. Еду к брату, в Полтаву, а на душе… Давайте, я угощаю. — Нет, нам пора. Денисюк посмотрел на меня. — Пора, пора, — повторил я. Мы пошли к картинам. Они в самодельных тряпичных мешках стояли у ближайшей стены. — Земляки… э-э, земляки. Так не делают. В тёмном коридоре из углов, из самих стен выдвинулись какие-то люди. Двое, трое. Люди были похожи на тени, тени на людей. Может

19


ФОМЕНКО быть, был только один человек, а все остальные — его раздвоившаяся тень. Сзади нас догнал в сиреневом шарфе, все повисли на наших плечах, тянули за рукава. — Земляки, что же вы, я вам дал пятьдесят рублей. — Отдайте деньги. — Деньги отдайте. — Какие деньги? — Деньги мужику отдайте, а то сейчас… Мы тащили их на себе к выходу на перрон. Там были люди и свет фонарей. В дверях пришлось повозиться. Мешали картины. Денисюк застрял. В его руку вцепился какой-то урод. — Гад, перстень, — заорал Денисюк. Он дёрнул руку. Затрещал рвущийся на плече рукав куртки, локоть сорвался мне в бок. Хлопнула дверь — и пустынная тишина вечернего перрона. Как ничего и не было. Только ждущие электричку посмотрели на нас, как гуси. — Чуть перстень не снял, сука. Чуть не считается. — На хрена ты его носишь. Тоже мне. — Свет фонарей расходился острыми лучиками. Мы молчали сначала. Потом чертыхались, крутя головами. Подали на перрон электричку. Холодную. Под вагоном клокотало, и крупная дрожь пронизывала сидения. Заходили пассажиры и рассаживались подальше друг от друга. За окнами было черно, а в вагоне всё жёлтое, и мы жёлтые, усталые и скучные. Съездили на бульвар. — Ну что? — Ничего. — Больше я не поеду. — Дураки. — Клоуны. Ты видел этого, долбаного портретиста? — На бульваре надо каждый день сидеть. — Не хочу. Веришь, не хочу. Это не Париж. Три года назад я чутьчуть не уехал. — Куда? — В Германию. Меня звали. — Чуть-чуть, Витя, не считается. Надо было ехать. — Я бы там не смог. Не люблю я немцев. — Люблю, не люблю… Что тут любить? Вспомни день от начала до конца. А вот немцев мы не любим. Денисюк ничего не сказал, уставился в чёрное окно, в котором отражалась его узкая голова на длинной жилистой шее. Денисюк упрямый. Он на этом не успокоится. А что делать мне? Я и на бульвар ездил за компанию. Но я тоже не люблю немцев. Когда в детстве пацанами мы играли в войну — были «наши» и «немцы». Иногда мне приходилось быть «немцем». Мне очень хотелось, чтобы меня убили, и я подставлялся под пули, и игра заканчивалась быстро, быстрее, чем того хотели «наши», потому что наступала их очередь быть «немцами». Я начал засыпать. Заплясало кафе, я снова почувствовал его вонь и тепло. Дрожали перед глазами лица, расплывались, как блины на сковородке, цветные пятна. Вагон дёрнулся. Всё вокруг раскачивалось, и я раскачивался вместе со всем: с жёлтыми деревянными скамейками, с алюминиевыми серыми полками с картинами, с пассажирами, с Денисюком. Зарябило. Показалось, что в вагоне полно народа и пахнет картошкой. Зима, а всё ещё пахнет мешками с картошкой, спелыми кабачками, тёплой землёй, сухой травой и трансформаторным маслом, которым воняет в электричках круглый год. — Витя, — закрывая глаза, позвал я. Во рту было сухо, сухо. — А?

20

Мы молчали сначала. Потом чертыхались, крутя головами.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ Я хотел сказать ему что-нибудь ободряющее, доброе, но от усталости только улыбнулся.

Ранняя любовь

Первыми засуетились её родители. Уверенно так засуетились, что и суетой не назовёшь.

Потапенко помнил город хорошо, хотя бывал в нём только наездами. — Ты точно знаешь, где она живёт? — остановившись на красный свет, спросил он. — Нет. — А зачем же мы поехали? — Ну, ты же хотел её увидеть. Поверни здесь направо. Вчера они с братом напились. Попёрли воспоминания. Потапенко вспомнил про свою первую любовь. Через двадцать лет. Прошлое казалось ярким и блестящим, как новогодние игрушки, спрятанные в  старую коробку, а первая любовь такой близкой. Как будто случилось всё неделю назад. — Останови здесь. — Зачем? — Потапенко остановился напротив магазина. — Купим пиво. Рядом с магазином была площадка для мусорных контейнеров. Наклонившись через край грязного бака, кто-то похожий на женщину рылся в отходах. Потапенко потянулся за сигаретой, закурил и, отмахнувшись от дыма, глядя на контейнеры, сказал: — Брось, купим в центре. Она же раньше жила на Горбатова. — Когда это было. — Поехали за пивом. Ей было шестнадцать. И он ещё сопляк, только окончивший школу. Симпатичный мальчишка, уверенный до нахальства. Она красивая. В ней всё бросалось в глаза. Всё было выразительнее, чем надо. Губы пышнее, волосы чернее, глаза больше. И смеялась она громче, радовалась искреннее. Её было как-то много, и понравиться она могла тому, кто многого хотел. Ненасытному. В большой квартире партийного руководителя у неё была своя комната с немецким пианино. Она что-то играла из программы второго курса музучилища, а Игорь делал вид, что слушал. Ни черта он в этой музыке не понимал, следил за пальцами, как кот за воробьями. Ему хотелось подойти близко-близко и легонько подуть на розовое ухо. Он так и сделал. Она засмеялась, откинула голову назад, и они поцеловались. Первыми засуетились её родители. Уверенно так засуетились, что и суетой не назовёшь. Рано. Да и не то всё это. Ты учись, дочка. Мы сами тебе скажем когда и с кем. Ну конечно! Ира уже была беременна. И началось. Купили пиво и копчёного леща. Большого, с жиром на брюхе. Выставили бутылки на журнальный стол, порезали рыбу. Потапенко сел на диван. Дождался, когда успокоятся старые пружины, и потянулся за пивом: — Ты не был в немецких супермакетах! А какие рыбные базары! Я думал, в Москве всё есть. Но после Германии, знаешь, не то. — А я думал, у нас всё есть. — Какой там, Гена. У вас это ни в какое сравнение, нищета. — Ну понятно, что не то. А раньше! Помнишь? Вообще ничего не было. — Конечно, помню.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

21


ФОМЕНКО Гена сидел на маленьком детском стульчике и ел рыбу. Блестел подбородок от рыбьего жира, и крупная золотистая чешуя сыпалась на коврик. Он брал бутылку большим и безымянным пальцами, поднимал её над запрокинутой головой. — Часто бываешь в Германии? — Приходится. По работе. — А я лет пять, наверно, даже из города не выезжал. Некуда, и не за чем. — Приезжайте с Валюхой ко мне, в Москву. Потапенко-старшие видели Иру раза два или три. Она входила, и двухкомнатная квартира становилась маленькой. Шумная девочка, общительная, яркая. Старше своих лет. Грудь торчком. Как динамит с  зажжённым фитилём. Ещё чуть-чуть и бабахнет. Опасная игрушка. Хорошо, что осенью Игорю в армию. Ольга Петровна смотрела на Ирину и надеялась, что вся эта дружба на несколько недель. Хорошая девочка. Но не теперь и не для Игоря. Не догадывалась она, что Ира бывает в квартире гораздо чаще, и что эта девочка и её мальчик целуются по-настоящему, по-взрослому. Ах, было бы время вникнуть во всё. Беспокоили только его поздние возвращения. Мало ли чего! — Игорь, я тебя умоляю, не гуляй допоздна. — Брось, ма. — Что брось! Набьют где-нибудь морду. Он молча лез в холодильник и жадно ел неразогретую котлету или пил молоко. Мать постоит-постоит с босыми ногами и уйдёт в спальную, чтобы наконец уснуть. Лето, словно фейерверк, взорвалось яркими праздничными огнями и потухло. Только дымок остался в чёрном небе, только воспоминания. Удивительное, неповторимое лето. Ира плакала, смеялась, обцеловывала Игорю подбородок. А он тискал её круглые плечи, вдыхал её уже запомнившийся запах. Скулы его были мокрыми от её слёз и соплей. Три дня они прятались от родителей, ото всех. Но ей ещё не было и семнадцати, а его дома ждала повестка в армию. Всего на секунды вспыхивают в небе цветные шары и гаснут, осыпаясь на землю тлеющими угольками. Аборт сделали в соседней Горловке, чтобы никто ничего в городе не узнал. Игорь ходил вокруг дома на Горбатова, стоял у подъезда, задирал голову на окна третьего этажа. В её комнате свет не загорался. Папаша приезжал поздно. В чёрном макинтоше он вылезал из «волги», поправлял на лысеющей голове шляпу и нырял в жёлтую дыру подъез­ да, не замечая летящего на него, как стрелы, взгляда. Маленький, кругленький папаша, в темноте, будто навозный жук, исчезающий в норе. Иру отослали на месяц к тётке в Ростов. В утренних мокрых сумерках по осенней грязи стекались к военкомату толпы. Пьяные, измятые. Стриженые призывники, словно спички с ободранной серой. Вялые, с беспокойным блеском глаз. Им хотелось расплакаться, как когда-то на пороге детского сада. Но плакать уже нельзя. Зато можно впервые закурить при родителях, и они закуривали сигарету за сигаретой. Тошнило. Болела голова. Вместо них теперь плакали матери и девчонки. Почти у всех были девчонки, появившиеся, может быть, вчера, может быть, только под утро, и всё равно плакавшие. Никто не заметил подъехавшую «волгу». Ира долго шарила глазами по толпе, пока не увидела знакомых. Несколько автобусов уже сипели заведёнными двигателями. Толпа облепила их, как муравьи упавшую в муравейник гусеницу. — Где он? — Вон там, в том окне.

22

Маленький, кругленький папаша, в темноте, будто навозный жук, исчезающий в норе.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ Её придавили к грязному автобусу, а она, задрав голову, искала в  чёрных окнах знакомое лицо. Выдернула вверх руку, прижала ладошку с растопыренными пальцами к мокрому стеклу. Игорь уткнулся лицом с обратной стороны, тёрся щекой, как котёнок. — Суки, — выл он в автобусе.

Потом с ним пришла другая — большая, скуластая, с плоскими, как лопаты, руками. Всё повторилось. Пили чай.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Просидели за пивом почти до вечера. Рассказывали друг другу разные истории. Игорь расспрашивал о знакомых, и было удивительно, что он ещё многих помнит. Но о первой любви больше не вспоминал. Генка иногда вглядывался в его лицо, пытаясь найти что-нибудь, из чего можно было бы понять, о чём брат думает на самом деле. Может быть, за болтовнёй он только прячется, может быть, на уме она, но он не хочет больше об этом говорить? Вчера они были пьяные. Пьяные легко переступают через собственные принципы, хотя пьяные поступки и кажутся принципиальными. Как вспомнишь потом, из-за какой муры поспорили и поссорились! Нет, Игорь был спокоен. Пил пиво, рассказывал про Германию, про разных чудаков. Потом пришла Валя с работы. — Борщ ели? — Нет, ждали тебя. Валя посмотрела на гору пустых бутылок: — Конечно, какой вам борщ! — Потом подмигнула мужу. Гена вышел за нею на кухню. — Ну, что, ездили? — Угу. — И что? — Не узнал. — Я так и думала. Борщ греть? — Греть, греть, — Игорь упёрся руками в дверной косяк. — Где я в Москве поем такой борщ. — Довольный, он почесал нос. Когда Игорь демобилизовался, Иры в городе не было. Она училась в Ростове в музыкально-педагогическом институте. Зиму он проскучал. Работать не захотел. Валялся на диване, где-то бродил. Все боя­ лись, что начнёт искать Иру, но молчали. И он молчал. Однажды привёл домой девчушку. Щупленькую, прыщавую. Пили чай. Потом с ним пришла другая — большая, скуластая, с плоскими, как лопаты, руками. Всё повторилось. Пили чай. Она смотрела на свои руки, отец всё время поправлял воротник рубашки, словно тот тёр ему шею, а Игорь ел абрикосовое варенье. — Ира в Ростове, — однажды сказала мать. Игорь пожал плечами и неожиданно сказал: — Я в Москву поеду. — Это ещё зачем? — Пойду в милицию — там берут. — Так и у нас можно в милицию. — Нет, я в Москву поеду. — А учиться ты не собираешься? — отец вышел на разговор из спальни. — Дайте мне сто рублей — я хочу в Москву. — Придумал, — мать всплеснула руками, — слышишь, что отец говорит, — ты что, действительно учиться не хочешь? — Я там выучусь. — Кто тебя там ждёт. Новости. Надо же было такое придумать. Ну, хочешь, мы дадим тебе денег, съезди в Ростов, повидайтесь с ней и возвращайся. Летом поступишь в институт… какой-нибудь. А дальше видно будет. — Я поеду в Москву. — Что же это такое, отец, скажи ему.

23


ФОМЕНКО — Дай ему сто рублей — пусть ушивается, — отец хлопнул дверью. Игорь уехал. Писал редко и мало. Прислал фото в милицейской форме. Приезжал один раз ненадолго. Дома почти не жил. Потом, когда уехал, приходила одна, спрашивала его. Полная, курносая, с тёмными шершавыми коленками. Узнав, что уехал, растерялась и быстро ушла. Через год Игорь поступил в милицейскую школу, а ещё через два — женился. Отцом невесты был милицейский начальник. Как и где он её выудил, эту невесту, Игорь не рассказывал. Свадьбу сыграли в  Мос­ кве. Его родителей поселили на двадцать третьем этаже гостиницы со скоростным лифтом и видом на Останкинскую вышку. У невесты был широкий негритянский нос, тонкие извивающиеся губы, рыжий пушок возле ушей и неуловимый цвет глаз, как у колдуньи. Может быть, этими глазами она его и околдовала, а может быть, околдовала папина должность. — Игорёчек, ты её любишь? — спросила мама. — Люблю. Невеста была старше Игоря на два года. Жить у тётки Ира отказалась. — А где же? — В общежитии. — Ты что, с ума сошла. Тётя Дуся обидится, и мы тут будем переживать. — Все живут, и ничего. — Все — это те, кому больше негде, а у тебя родная тётя в Ростове. — Мама, я сказала, я буду в общежитии. — Дрянь ты. Сколько с тобой неприятностей. Ты хочешь, чтобы я умерла раньше времени — у меня же сахар. Почему ты о нас с отцом не подумаешь? — Хватит, мама. — Ну, что я скажу тёте Дусе? — Я сама ей скажу. И ничего тут нет такого. — Конечно, ты всегда делаешь, что хочешь. — Это вы всегда делаете, что хотите. Если бы вы не вмешивались в мою жизнь… — В какую твою жизнь, сколько твоей жизни! — Много! Я уже старуха. — Ира заплакала. Быстро. Слёз было много, и плакала она по-детски горько-горько. Мать обхватила руками её голову, придавила к огромной своей груди. — Ты снова… Перестань, я тебя прошу. Общежитие было большим, шумным, бурлящим. В нём что-то всегда происходило, все обсуждали, вмешивались, не вмешивались, объединялись, ссорились. Кто-то в кого-то влюблялся, мучился, ревновал, мешал другим спать своим счастьем или несчастьем, кто-то кому-то был должен, кто-то кого-то выручал. Ира жила в этом, была со всеми. Веселилась, сплетничала, гуляла, танцевала, но не влюблялась. — Ирка, тебе что — никто не нравится? — Почему? Вадик нравится. — А почему же ты с ним не закрутишь? — Зачем? — Ты ненормальная или не умеешь? — Умею, девки, ещё как умею, только не хочу. — Тогда точно ненормальная.

Веселилась, сплетничала, гуляла, танцевала, но не влюблялась.

Потапенко стал опером. Родилась дочь. Он ездил на тестевой машине. Привозил семью домой. — Ну, как у вас? — мать отошла от газовой печки, присела боком на табурет. Игорь ждал блинов, жена возилась в спальне с ребёнком. — Нормально. Я много работаю.

24

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Сковородка шипела, как бы злясь, брызгаясь жиром.

— Ты осторожнее на этой своей работе. С бандитами не связывайся. — Да какие бандиты, так, шпана и алкоголики. Мать поднималась, перекладывала на блюдо готовый дымящийся блин и наливала черпаком на сковородку новую порцию. Сковородка шипела, как бы злясь, брызгаясь жиром. — А дома что? — Да нормально, мам. В обед, когда малышка спала, а братья уехали в город, мать подсела к невестке. — Ну, что, Марин, как у вас дела? — Хорошо, мама. — А как Игорь? — Игорь… Мне кажется, он гуляет. — В бесцветных глазах в одну секунду навернулись слёзы. Она упёрлась подбородком в руку с золотым кольцом, на котором сверкали три крошечных бриллианта. Шмыгнула мокрым носом. — Как это? — Так. Приходит домой поздно, иногда часов в двенадцать может прийти. Ничего не рассказывает. — Он и нам никогда ничего не рассказывал. Это характер такой, Мариночка. — Всегда говорит, что на работе. День и ночь на работе, а от самого прёт. — Чем? — Я уже и трусы ему меняю каждый день. — Зачем? — Чтоб видно было, — Марина смахнула с ресниц прозрачные капли. — Не может быть. Ты отца расспроси. Он должен знать про его работу. — Если папа узнает, он его выгонит. — Мариночка, я с ним поговорю, с чёртом. — Поговорите. Меня он совсем не хочет слушать. Наша семья столько для него сделала. Обидно, знаете. Мать еле дождалась: — Игорь, что же ты так! Марина жаловалась на тебя. Говорит, ты поздно приходишь домой. — А что тут такого? У меня работа, дежурства… ты её больше слушай. — Всё равно, поосторожнее. Ты же у них никто, на птичьих правах. Вот выгонят — будешь знать. Игорь не ответил. — Я тебя, гад, всё равно поймаю. Откуда у тебя на шее это пятно? — Воротником натёр. — Это засос. Какая-то блядь поставила. — Да иди ты к чёрту! — Это ты иди к чёрту. Сопели в постели молча. Какой сон. — Зачем? Зачем нужно было жениться, если не любишь меня? Москвичом захотелось стать. Подонок. — Слушай, я могу… — Попробуй, попробуй. — Дура. Что тебе нужно? — Это что тебе нужно? Я что — плохая жена? Некрасивая? Тогда не прикасайся ко мне. Никогда. — Она перевернулась на живот, вытирая о подушку нос.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

25


ФОМЕНКО — Истерик мне не хватало. Потом Потапенко попал в аварию. С ним была женщина. Ударилась головой и потеряла сознание. Пришлось вызывать скорую. Тесть узнал. — Я с нею не знаком. Проголосовала — подвозил. — А Марина матери жалуется, что ты любовницами обзавёлся. — Сочиняет. Вы же знаете мою работу. — Работу я знаю, и про тебя мне уже рассказывали. — Ну и что? — Вылетишь из Москвы — вот что. Потапенко ушёл. Его видели в женском общежитии, в Измайлово в каком-то баре. Из квартиры выписали, из органов уволили. В стране началась перестройка. После института Ира возвратилась домой. Устроили её в музыкальную школу преподавателем. — У тебя не было там, в Ростове, молодого человека? — Зачем? — У Ольги Владимировны замечательный сын. Ему только двадцать восемь, а он уже главный технолог. — Мама, я устала. У меня вот такая голова. Пианино в школе расстроено. Брякает, как чёрт по сковородке. — Попроси, чтобы настроили. — Прошу. — Высокий такой, не пьёт. — Разбудишь меня завтра в восемь. — У отца неприятности. — У кого их нет. Спокойной ночи. — Я знаю, что ты куришь. Ира задержалась в дверях. — …и выпиваешь. Она мягко закрыла за собою дверь. — С кем ты пила? — залысины у отца были белые, как стенки холодильника. — С муж-чинами. — С какими мужчинами? — Валерий Иванович, Журавлёв Петя, Степаныч, — Ира держала руку перед лицом и загибала пальцы. — Кто такой Степаныч? — Зав-хоз. Степаныча выгнали, а Ира пришла домой пьяная и никак не могла раздеться. Отец бросился на неё, хотел вцепиться волосатенькими ручками в лицо, но Ира шаталась и смотрела на него такими пустыми глазами, что он убежал в свою спальную. Лёг, заталкивая себе дрожащими пальцами под язык таблетку валидола. Через месяц у него случился инфаркт, через два развалился Союз, через три оторвался тромб и он умер.

Вспоминаю детство — и сразу борщ, блины и как украли велосипед.

Борщ ели с чесноком. Наливали себе и Вале холодной водки. Ей по полрюмки. Она кривилась, водка оставалась на губах. — Не умеешь, — сказал Потапенко. — Люблю борщ. С детства. Вспоминаю детство — и сразу борщ, блины и как украли велосипед. Сидели на кухне, касаясь друг друга коленками. Жарко. За окном синий вечер и крик ласточек в небе. — Ешь, ешь. Только не напивайтесь, как вчера. — Ой! Обязательно надо сказать под руку. — Мне уже не лей.

26

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Он боялся её. Как маленький автомобиль должен бояться двухэтажного автобуса.

— Чуть-чуть. — Одну ложку. Давай добавлю. — Валя взяла у Игоря тарелку и повернулась к газовой печке, на которой стояла зелёная кастрюля с борщом. — Кто тебе готовит в Москве? — Сам, когда есть желание. Но борщ я, конечно, не варю. Могу яичницу пожарить, или картошку. Плов умею делать. Редко. Некогда. Шашлыки, если компания, делаем на даче. Вы у меня ни разу не были. Приезжайте. Что тут сложного? — Ничего, — Гена пожал плечами. — Так в чём же дело? Я встречу. Москва так изменилась — не узнаете. — Да я её и не знала. — Тем более. Приезжайте, приезжайте. Замечательный борщ. Не хуже, чем у матери. — Лучше, — сказал Гена. — Может быть, и лучше. Я давно её борща не ел. Перещеголяла, значит, мать, — Игорь засмеялся. — Помню — зима, на окне горка снега, вставать с кровати не хочется и не нужно, потому что воскресенье. Радио на кухне, запах блинов. Белая сметана, «Ну, погоди!» — и на улицу. — Опять! Я прячу водку. — Э-э, не трогай. — Я пустые тарелки уберу. — А помнишь, на Лермонтова ещё не было ступенек. Длиннющий такой спуск. — У меня шрам на подбородке… санками там, — Гена задрал голову, показывая белую чёрточку на небритой скуле. — Легко можно было под машину… — Да сколько их тогда было, машин. — Были. — Конечно, были. — Чай будете? — Сейчас, допьём. — Ну, допивайте. Я пойду телевизор включу. — Пора на кухне телевизор поставить, — заметил Игорь. — Это ты вон ему скажи. — За какой хрен, — усмехнулся Гена. — Маленькие телевизоры сейчас недорогие. — Смотря для кого. Курили на балконе. В темноте появлялись и исчезали два жёлтых пятна — губы, подбородки и одинаковые носы. Гена был на четыре года младше брата. Ира казалась ему очень взрослой, недоступно взрослой, страшно взрослой. Он боялся её. Как маленький автомобиль должен бояться двухэтажного автобуса. Боялся, потому что стоило ей назвать его имя, и он был готов сделать всё, что угодно. Не раздумывая, не понимая, не желая. Поэтому он прятался от неё, а спрятавшись, хотел, чтобы она увидела, чтобы спросила, чего-то захотела.. И вдруг всё закончилось. Как сухая гроза, лопнувшая за домами, не пролившись и каплей дождя. Они случайно встретились. Осенью. Он шёл с работы почти всегда одной дорогой. И никогда её не видел. А тут, неожиданно, на самом перекрёстке. Смотрел на машины и рядом с собой увидел её. Сначала даже не понял, изменилось ли что-нибудь в ней. Просто пробило — она. — Гена? Здравствуй. — Здравствуй. — Не узнал?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

27


ФОМЕНКО — Почему? Узнал. — На самом деле? — Да, узнал. — А я не сразу тебя узнала. Столько лет прошло. Всё было давно, давно. Неужели помнишь? Загорелся зелёный. Они перешли улицу и опять остановились. — Конечно, помню. Подбородок стал тяжелее, нос крупнее, вокруг глаз потемнело, и уголки губ вялые — опускаются вниз, несмотря на улыбку. — Ну, — она нервно взмахнула руками, — как там… мама? Да. Я в музыкальной школе работаю. А ты? В школе неплохо. Есть талантливые детки. Только непонятно, куда потом всё уходит. — Что уходит? — Всё. Ты работаешь или учишься? — Уже отучился, теперь на заводе. — Ты таким был хорошим послушным мальчиком. У тебя и сейчас всё должно быть хорошо. — Да… — Женат? — Да. — Давно? — Недавно. — А… нет, всё равно. Ладно, скажи — у Игоря ребёнок? Мальчик, девочка? — Девочка. — Большая? — Годик. — Жена красивая? — Не очень. — Он её любит? Ой, прости, что за чепуху я спрашиваю. Откуда тебе знать. Влюбляются только дети, потому что глупые. Боже, какие мы были глупые. А я не замужем. Только не думай, что выйти замуж сложно. Ты, наверно, и сам не понял, как женился. Так чаще всего бывает. Жена у тебя молодец. — Откуда ты знаешь? — Ну, как же, с тобою ей будет хорошо. Что-то было в её словах обидное. — А что в этом плохого, если женщине хорошо. — Нет, нет, ничего. У вас и детки будут хорошенькие, розовенькие с золотистыми кудряшками. Сначала мальчик, потом девочка. Но мальчик тоже будет похож на девочку. И на папу. Я помню, как ты стеснялся, краснел, когда я брала тебя за руку. — А я не помню. — Конечно, ты же был ещё маленький. Вы с Игорем разные. Его надо любить, а с тобой и так хорошо. Поэтому твоя жена и молодец. — Откуда ты всё знаешь? — Гена глубоко в карманы спрятал руки. Становилось холодно. — Замёрз? — Да нет. — А давай пошатаемся. — Как? — Ну, сделаем круг. Твоя подождёт. Они пошли в сторону бульвара. Шагов через тридцать она мягко воткнула свою ладошку под его локоть. С деревьев сыпались каштаны. — Расскажи мне что-нибудь. — Про Игоря? — Можно про Игоря. — Я сам о нём ничего не знаю. Живёт в Москве.

28

Ты, наверно, и сам не понял, как женился. Так чаще всего бывает. Жена у тебя молодец.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Ничего не должно происходить раньше времени, а позже времени уже ничего и не произойдёт.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

— Да. Не надо о нём. Он, наверно, изменился. Ты видел, как продают тюльпаны на Восьмое марта? На бутон надевают резинку, чтобы не раскрылся раньше времени. Ничего не должно происходить раньше времени, а позже времени уже ничего и не произойдёт. Гена почувствовал нежность. Он сразу понял, что это нежность. С женой было другое. Быть нежным для мальчишки стыднее, чем оказаться голым. Гена почувствовал, что краснеет. — Тебе ещё не поздно, — Ира повернулась к нему, провела пальцами по подбородку, — колешься, а Игорь ещё не брился тогда. Молчали. Она, может быть, просто молчала, а он не мог говорить от волнения. Гена сильнее прижал к себе её ладонь. Она могла слышать, как бьётся его сердце. Они поднялись бульваром в верхний парк. На клумбах доцветали разноцветные астры. В конце аллеи за дорогой светился стеклянный пивной павильон. — А давай зайдём, — сказала она. — Куда? — В пивнуху. Выпьем по кружке пива. Не хочешь? — Она рассмея­ лась. — Вижу, что не хочешь. Я пошутила. Мне пора. — Я провожу. — Нет, не надо. Не рассказывай, что ты встретил меня. — Кому? — Никому не рассказывай. Хорошо? — Да. На следующий день, выйдя из проходной завода, Гена увидел Валю. Она дождалась, когда он спустится со ступенек и, крепко обхватила его локоть: — Мне надо больше гулять, — сказала она. — Вот я и решила встретить тебя. Они шли сумеречным городом, накрапывал дождь, обоим было грустно. Грустно и одиноко. Стемнело. По улицам вползала в город прохлада. Братья легли спать, а Валя ещё мыла посуду, прятала в холодильник закуски, сметала с коврика рыбью чешую. Постояла на балконе, подставляя шею и обнажённые плечи под свежие струи ночного воздуха. Потом задёрнула гардину и легла тихо и осторожно, как всегда. Но Гена всё равно проснулся. Проснулся по какой-то своей, другой, неясной причине. — Не спишь, что ли? — А что? Валя молчала, молчала, потом спросила: — Долго вы её искали? — Нет, она же всегда в одном районе. — Возле вокзала? — Почти. На Красноармейской. — И что, не узнал? — Нет. — Ты бы ему намекнул. — Как? Надо было сказать: тебе никого не напоминает вон та бомжиха? — Действительно. Но у него сейчас, как я поняла, никого нет. Может быть… — О чём ты говоришь! — Боже, на кого она стала похожа. Я сама её с трудом узнаю. Интересно, она-то помнит его? — Откуда я знаю. Валя повернулась набок, потёрлась щекой о подушку, продавливая для головы удобную ложбинку:

29


ФОМЕНКО — Ночует, наверно, по подвалам. Гена вспомнил ещё одну встречу. По дороге с кладбища. Весной, перед самой Пасхой. Перед праздником люди убирали могилы, красили лавочки, посыпали песком вокруг надгробий, сваливали в кучи прошлогоднюю траву, старые венки, пластиковые бутылки, сгнившие доски, раскрошившиеся обелиски. Кладбище было оживлённым, как дачный посёлок во время посадки картофеля. Пахло землёй. По высох­шему асфальту бежали, закручиваясь в спирали, ручейки пыли. Ира была раскрасневшаяся, располневшая. Тело выпирало из расстёгнутой куртки, как поролон из распоротого сидения. Блестели глаза, словно их облили прозрачной глазурью. — Какая встреча, — сказала она. Гена стоял у порога маленького магазинчика, с лопатой, граблями. Старые чёрные штаны торчали пузырями на коленках. Из магазина вышла Валя с бутылкой минеральной воды. Подошла к мужу близко-близко, чтобы не было сомнений, что она жена. Валя аккуратная и серьёзная. Застёгнутая на все пуговички. Ира посмотрела сквозь неё и поздоровалась. — Моя жена. — Понятно. У меня папа умер. Была на могиле. А вы? — И мы с кладбища. Давно умер? — Гена ни разу его не видел. — Зимой. Раз — и нет папы. — Болел? — Сердце. Переживал за страну, — сказала она, словно заученную строку. — Ладно, я пойду. — Да, всего хорошего. Валя, как снайпер, прищурившись, смотрела ей в спину. Шагов через десять Ира оглянулась, запрокинув голову, на секунду. Мелькнули глаза. — Кто это? Она же пьяная. — Игорева любовь, помнишь, я рассказывал? — Эта!? Она что, пьёт? Гене хотелось догнать её, потому что ничего же не сказали. Он должен был с нею поговорить. О чём? — На, — Валя протянула откупоренную бутылку. Она только что сделала несколько глотков. У неё был мокрый подбородок, и на куртке расплылось маленькое тёмное пятно. Гена взял бутылку, отпил колючую жидкость. Далеко за фигурами людей мелькнула Ирина спина. Валя уснула. Она тихо посапывала возле плеча. Гена встал и вышел на кухню. Выпил из-под крана воды. Прохладная струя катилась по жёлтому животу, раздувшемуся, как у сытой козы. Нажрался на ночь. И в голове звенело, как после выстрела из стамиллиметровой пушки. Было тяжело, и на душе тоже. Какого-то чёрта.

Кладбище было оживлённым, как дачный посёлок во время посадки картофеля. Пахло землёй.

После смерти отца Ирину мать быстро доконал сахарный диабет. Она лежала на нечистой кровати, как кусок тающего холодца. Ира ухаживала за больной небрежно. В квартире стояла вонь прифронтового лазарета, а она, как уставший вконец военврач, спала тяжело, где-нибудь: в кресле, на диване или прямо за кухонным столом, уткнувшись лбом в руки. Лоснящаяся прядь волос ложилась на стол. Муха садилась на голову, шла по волосам вниз в белую тарелку с остатками подливы или постного масла, перелетала на кромку рюмки, тёрла друг о друга лапы. Потом улетала. Горел бледный свет. Похрипывала мать. В голове было горячо, как в котле, в котором закипает вода. И мозги варёные, недумающие. Валерий Иванович вызвал к себе в кабинет. Но и так ходили по школе разговоры, что Иру сократят. Детей стало мало, деньги родители не сдавали. У Валерия Ивановича были залысины и печальные глаза, как у Пьеро или доброй собаки. Большие серые грустные глаза.

30

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

В руке лопнул солёный помидор, и сразу обожгло на пальце свежую царапину. Гена и не помнил об этой царапине. Запекло.

От четырёхкомнатной квартиры пришлось отказаться. Мамы уже не было. И работы не было. И ничего не было, кроме немецкого пианино, потому что оно было тяжёлое и никто не хотел его сносить по узким лестницам. Осталось стоять в пустой комнате. Ира не жалела о нём. Она забыла. Могла бы взять с новых жильцов немного лишних денег. Забыла, потому что год назад никто не хотел с ним возиться. Всё остальное Ира пропила. Какие-то друзья вокруг. С каждым годом всё оборваннее, грязнее и немощнее. И пили уже просто на улице. Где-нибудь за сараями, за углами, спрятавшись за мусорные контейнеры или полуразвалившиеся стены, под лоджиями. — Гена, я видела Ирку. Страшная! С мешком пустых бутылок. Она меня не узнала. — Гена посмотрел на жену. — Да точно она, что ты смотришь — не веришь? — Где ты её видела? — Возле вокзала. Я за билетом Даше заходила. Лицо, знаешь, как у всех алкашек, синее. Ужас. Неужели она была красивая? — Ещё какая. — Вот бы Игорь теперь увидел. Нет, лучше, чтобы он и не знал, лучше ему не рассказывать. — Он, мне кажется, уже забыл. И жену забыл, и алименты, наверное, не платит. — Козлы вы, — Валя стукнула ребром ложки о сковородку, вываливая прилипшую кашу. — Кто? — Мужчины. С вас, как с гуся вода. Ткнуть бы его в неё, как нагадившего котёнка. — А в чём он виноват? — Вы никогда ни в чём не виноваты. — Я? — Она тебе тоже нравилась. — С чего ты взяла? — А что, не нравилась? — Подай вилку. — Сам сказал, что красивая была. — Ты разговор какой-то дурацкий завела. В руке лопнул солёный помидор, и сразу обожгло на пальце свежую царапину. Гена и не помнил об этой царапине. Запекло. Он отпихнул табуретку и ушёл в ванную мыть руки. Братья проснулись поздно. Валя ушла на работу, оставив в доме запах духов. Выпили кофе, привезённый Игорем из Москвы. Душистый и дорогой. Курили. В тени на балконе. — Через три дня мне нужно быть в Москве. — Дела? — Да. — Кто бы мог подумать, что из тебя выйдет бизнесмен. — Это ещё почему? — Ну так распиздяем же был. Даже учиться не захотел. — А школа милиции? — Конечно! — Стимула не было. А потом, что значит «распиздяй»? Сейчас можно зарабатывать. А раньше?! Ты Лиманского давно видел? — Давно. Ещё зимой, в троллейбусе. — Как он живёт? — Как все, хреново. — Интересно было бы с ним встретиться. Когда-то мы хорошо проводили время.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

31


ФОМЕНКО — Двадцать лет назад! — Да, двадцать лет. Всё, что было со мной в этом городе, было двадцать лет назад. Мне кажется, что время существует только там, где я, а там, где меня нет — оно стоит на месте. Едешь и думаешь, что всё здесь, как раньше. Приезжаешь — бегают какие-то новые, незнакомые дети, знакомые дети уже не дети, старые тётки говорят, что они учились со мной в школе, тётки, дядьки, угощавшие конфетами, перекочевали на кладбище. Промелькнуло белое брюшко стремительной ласточки, под балконом ревело чьё-то дитё. — Так что, вы с Лиманским не встречаетесь? — А зачем нам встречаться? — Друзьями же были. — Были. Повода нет. Без повода, знаешь, теперь не ходят. — А мы вот возьмём и зайдём без повода. — Он может быть на работе. — Ну не обязательно же, вдруг он в отпуске. — А если нет? — Купим пиво и вернёмся домой. Лиманский жил в центре, в старом жёлтом доме с арочным проездом во двор. Когда-то в доме было много евреев, потому что центр, и дом с паркетными полами, со стенами в полметра, двор непроходной, в липах. На первом этаже молочный магазин. Лиманский евреем себя не считал. Никто ему не верил. Когда все евреи уехали, �� он остался, всё равно никто не сомневался, что он еврей. Правда, еврейская у него была только фамилия, а так он был нормальный. Пил водку, работал инженером, полжизни проходил в свадебном костюме, который только к сорока пяти годам стал тесный. И жена у него была нормальная, дура самая что ни на есть, добрая сварливая русская баба. Уже через три года после замужества она стала называть мужа идиотом. Просто, без зла. Лиманский не обижался. Вот что в нём дей­ствительно было замечательное — он никогда ни на кого не обижался. Даже на жизнь. Лиманский сидел на корточках на пороге своего сарая и стучал молотком по доске. Сначала он привлёк к себе внимание тем, что стучал, а потом Гена узнал в нём Лиманского. Не пришлось подниматься в квартиру. В доске было несколько ржавых гвоздей, и Лиманский пытался их вытащить. Выпрямился. Он был похож на дождевого червя — тонкий, длинный и рыжий, как червяк из навозной кучи. Заулыбался. Рыжие глаза смотрели насмешливо. — Узнаёшь? — спросил его Гена. — Игорь? Узнал, конечно, узнал. Располнел, правда, как гаишник или депутат второго созыва. — Я давно такой. А вот ты как был. — Скажешь — как был. Приехал, значит? — Да. Вот, решили зайти. Лиманский посмотрел на балкон, потом опустил глаза. — Правильно решили — я в отпуске. Третий день. — Мы так и подумали, что ты в отпуске. — Так это же хорошо, что вы так подумали, — он снова посмотрел на балкон, — сейчас мы что-нибудь организуем. — Ничего не надо организовывать, — сказал Игорь, — переоденься и пойдём. — Куда? — Посидим. У вас есть хорошее кафе? — А если у меня? — Да ну, в кафе лучше. — Ничего там хорошего. Дорого.

32

Вот что в нём действительно было замечательное — он никогда ни на кого не обижался. Даже на жизнь.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Годам к тридцати кости обрастут мясом, и эта длинная девица станет весить около центнера. Грозная будет дамочка.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

— Ерунда. Мы подождём во дворе. Лиманский засуетился, и на лице появилась неуверенность. — Зайдёте, может быть. Люда дома. — Тоже в отпуске? — Её за свой счёт отправили. — Нет. Я думаю, ты не случайно нам во дворе попался. Зайдём в другой раз. Лиманский повесил на дверь замок и, сверкая голыми пятками, пошёл к подъезду: — Я недолго. «Недолго» длилось минут двадцать. Серые брюки, рубашка в полоску с коротким рукавом. Наверное, гладил. Раньше в кафе была столовая. Большая общепитовская столовая. Из её дверей всегда несло овощным рагу и сгоревшим маслом, в зале было полно людей и мух. Стук тарелок, скрежет ёрзающих алюминиевых стульев и голоса, с гулом улетающие в оцинкованную вытяжку. — «Верона»… Никто не знает, почему «Верона»? — спросил Гена. — Может быть, здесь итальянская кухня? — предположил Игорь. — Скорее всего, хозяйка какая-нибудь Вероника, — сказал Лиманский. Стены зала были выкрашены в бордовый цвет, на окнах висели тёмные портьеры, скрывающие яркий свет за окнами. Было тихо, как в опустевшем пансионате. — Мы рано пришли, — сказал Гена. — Двери открыты, — заметил Игорь. Они сели за стол, застеленный розовой скатертью, прокуренной, но почти без пятен. Маленькая вазочка с маленькими увядающими розами. — Дорого здесь, — сказал Лиманский. Ждали минут десять. Потом Игорь встал и заглянул за портьеру, отделявшую зал от служебного помещения. Возвратился с официанткой. У официантки были красные волосы, худое длинное лицо и выпирающие кости. Годам к тридцати кости обрастут мясом, и эта длинная девица станет весить около центнера. Грозная будет дамочка. — Что мы у вас можем поесть? — спросил Игорь. — Ещё не привезли продукты. — Почему же вы открылись? — Можете пока выпить. Я дам вам салат. — Один на всех? — Почему? Могу сделать три порции. — Но потом вы нас покормите? — Конечно. Что вы так переживаете? Вам водку? — Водку? — повторил Игорь. — Водку, — сказал Лиманский. — Одну бутылку? — Пока одну. И пепельницу. Закурили. Лиманский курил «Беломор». Мужик в доску советский. Он положил коробку на стол. На розовую скатерть. Но коробка была слишком белая, и буквы слишком чёткие — не советские, не рабочекрестьянские, может быть, отпечатанные где-нибудь в Финляндии на том же оборудовании, что и журнал «Плейбой». — Привык, — сказал Лиманский. — Привычки дорого обходятся, — заметил Гена. — Нет, не дороже сигарет. Салат был из свежих помидоров. Прозрачных и безвкусных, как сосульки. Зато крупно порезанная петрушка пахла нежно и аппетитно. — Надолго приехал? — Уже уезжаю. Послезавтра.

33


ФОМЕНКО — А мы тут, видишь, окопались. Я всё там же. — Ну и как? — Да когда как. Когда стоим, когда работаем, но, в общем, ничего хорошего. Приходится вспоминать. — Что? — Как было раньше. — Вспоминать… вспоминать, конечно, приятно. Я сам люблю. Мы вчера с Геной много чего вспоминали. Помнишь, как мы… — У нас сегодня печёнка говяжья, пельмени, вареники с картош­ кой. Что вы будете? Да, и рыба. — Какая? — Пеленгас. Можем пожарить, можем сделать заливное с овощами. — Нам что-нибудь побыстрее, — попросил Гена. — Тогда пельмени. — Помнишь, как мы в котельной вино пили? А потом на танцы. — В ДК. Конечно, помню. Кафе заполнялось людьми. В дальний угол прошли к столу три девицы. Рядом уже сидела пара с бутылкой вина и шоколадом. Он был стриженый, вертлявый и нахальный, она, как отрихтованный автомобиль после аварии — много грунтовки и блеска. Потом пришла ещё такая же пара. Двери кафе открывались всё чаще, и Гена перестал обращать внимание. Они допивали вторую бутылку водки, и разговор уже катился, как слетевшая с ноги лыжа. Девушка в юбке, похожей на узкий шарф, села за чёрное расстроенное пианино и стала играть. Потапенко посмотрел на пианистку. Хорошо, что играла она не очень громко. Потом к столу подошла одна. Чёрт знает какого возраста: запястья узенькие, как у ребёнка, и шея тонкая, синенькая, как у паршивого цыплака, вокруг глаз и рта морщинки, и движения размашистые. — Мужчины, огонька не найдётся? Потапенко подтолкнул к ней лежавшую на столе зажигалку. Она прикурила и продолжала стоять, выпятив худое бедро. Потапенко выдернул из её руки зажигалку и спокойно сказал: — Иди на хуй. Она дёрнула головой. Из продолговатых ноздрей вырвался серый дымок. Повернулась на одной ноге, как в фигурном катании, и ушла через зал к подругам. Гена видел, все трое смотрели в их сторону и переговаривались. В зале давно горел свет, вокруг квадратных столбов с зеркалами собрался табачный туман. Кофе был горький, как полынь. Официантка с красными волосами принесла счёт на клочке бумаги в клеточку. Потапенко вытащил бумажник, отсчитал деньги и  бросил их на листок. Лиманский косился на каракули в листке. За эти деньги он мог месяц пить водку на базаре, закусывая квашеной капустой. Удивила темнота на улице, как после вечернего сеанса кино. Столько просидели. И совсем не обратили внимания на парней, стоявших у входа. — Мужик, ты зачем мою девчонку обидел? — Что? Пошёл ты… Сколько их было? Зашаркали по асфальту подошвы; треск рвущейся ткани. И резкий хлопок. Как будто огромная мухобойка шлёпнула по стене. Один из парней схватился за голову и упал на бок. Все замерли, потом стали медленно отступать друг от друга. Упавший упёрся головой в асфальт и пытался подняться на колени. Побежали. В разные стороны. За углом Лиманский поманил в какую-то щель между домами. Гаражи, старая акация, полуразрушенная кирпичная стена, вонь туалета, опять сараи, и они оказались во дворе дома Лиманского. Было темно, светились окна. — Ну, теперь ко мне, — сказал Лиманский.

34

Они допивали вторую бутылку водки, и разговор уже катился, как слетевшая с ноги лыжа.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

В зале висел ковёр, стоял советский телевизор, и книжный шкаф: Симонов, Конан Дойл, сказки братьев Гримм, фотография дочки, первый спутник на блестящей ножке, механический будильник «Слава» с пожелтевшим циферблатом и ещё десяток безделушек, какие замечают только посторонние люди.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Потапенко схватил его за руку: — Нет. Вынеси лучше воды. — Да вы что, как я вынесу, что я Людке скажу? — А что мы ей скажем? — Лучше всем втроём, ей-богу. Потапенко сунул что-то за пояс, нашёл в кармане платок и приложил к уху. Воротник пиджака был в крови: — Воды. Нужна вода. Лиманский побежал к подъезду, наклонившись вперёд головой, как будто собирался прыгнуть в бассейн. Потом из подъезда вышла Люда и следом Лиманский. Оба словно катились, потому что в темноте не было видно ног. — Гена, ты? Игорь? Вот так встреча. А ну, быстро в квартиру. Кто это вас? — Когда-то здесь висел фонарь, — сказал Гена, проходя мимо старого деревянного столба. В коридоре Люда взяла Потапенко за локти и затолкала в ванную. На Лиманского она даже не посмотрела. Люда выходила и заходила раза два, быстро, деловито. Потом вышел Потапенко в одних брюках. На ухе у него был пучок ваты, обхваченный пластырем. — Теперь ты, — сказала Люда Гене. — Я сам. — Что сам? Ну ладно, давай сам. А мой идиот, что там? — В меня не попали. — Потому что ты никому не нужен. Не попали… пойди на глаз свой посмотри. В зале висел ковёр, стоял советский телевизор, и книжный шкаф: Симонов, Конан Дойл, сказки братьев Гримм, фотография дочки, первый спутник на блестящей ножке, механический будильник «Слава» с пожелтевшим циферблатом и ещё десяток безделушек, какие замечают только посторонние люди. — Ну, рассказывай, как ты здесь оказался? — Приехал… погостить. — Женат? — Нет. — Почему? — Что за вопрос? Не женат и всё. — Не нашлось подходящей бабы? — Не нашлось. — Может быть, ты не там искал? — Везде бабы одинаковые. — Вы о чём тут? — Лиманский приглаживал мокрые волосы. — Кто это вас? — Козлы какие-то. Я им говорил, давайте посидим у меня. — В самом деле, понесли вас черти. Хорошо отделались. Потапенко потрогал ухо: — Одежду мою верни. — Ах, да, — Люда ушла. — Что у тебя тут в кармане? — Сейчас, — Потапенко встал с низкого дивана. Золотой крестик среди седых волос на груди сверкнул в блёклом свете лампочек. — Не трогай. Ничего не нужно стирать. — Отнял у Люды свой пиджак с надорванным рукавом и пятнами крови на воротнике. — А футболку можно выбросить. Где это Гена пропал? — В туалете, — сказал Лиманский. Он полез за книги и вытащил бутылку водки. Зашёл в комнату Гена, чуть клонясь на бок. — Что с тобой? — спросил Потапенко. — Ты в самом деле в него из пистолета? — Он газовый.

35


ФОМЕНКО — Покажи. — Дома. — Что за пистолет? — спросила Люда, внося чистые рубашки Лиманского. — А бутылка у вас откуда? Не напились? — Организуй лучше закусить. — Идиот, — она ушла на кухню. — Так ты из пистолета… А я думаю, в чём дело. Наверно, прямо в лоб. — Наверно. — Погуляли. — Ерунда, — сказал Потапенко. — Идите, — позвала Люда, — только есть у нас нечего. На столе солёный огурец, порезанный вдоль, яичница с салом. На широком подоконнике бродил в трёхлитровой банке хлебный квас и раскорячился столетник, привязанный к палке, воткнутой в горшок. — А ты с нами? — спросил Потапенко. — Пейте уж сами. — За встречу. — Одну капельку. Места за столом ей не хватило. Люда стояла, опершись о газовую плиту. — Сидите, сидите… — она выпила стоя, полрюмки, вытерла губы ладонью. — Встретились, называется. Чего вас понесло в какое-то кафе. Не могли дома водки пожрать! — Ты бы всю голову прогрызла. — Да прямо там. Лучше скажи, стыдно гостей в дом вести. — Разве он виноват, — сказал Потапенко. — Надо Вале позвонить, — сказал Гена. — Телефон у вас… — Там же. Забыл? — Лиманский махнул рукой в сторону зала. — Вот ей как на глаза показаться! — Стыдно дуракам старым? — сказала Люда. — Старым! Скажешь, — Потапенко покачал головой. — Конечно, старые, или ты думаешь, всё ещё мальчишка, что торчал под музучилищем? — Ну, не мальчишка… — То-то же. У нас Катька… скоро замуж. Видишь, до сих пор нет — шляется где-то с друзьями. Гена возвратился на кухню. — Что? — спросил Потапенко. — Сказала, чтобы шли домой. — Вызовем такси… наливай. Люда подставила рюмку: — Вам меньше достанется. И так пили целый день. — Вспоминали молодость, — сказал Лиманский. — Ну и как, вспомнили? — Я помню вашу свадьбу, в столовой, на Жданова, — сказал Потапенко. — Какая я была дура. — В магнитофоне порвался ремень, и мы его чем-то связали. — Что я тогда соображала. — В магнитофоне? — спросил Лиманский. — В жизни. Идиот. Лиманский почесался. Хотел подмигнуть заплывшим глазом. По­ трогал: — Хорошо, что я в отпуске. Вышли на балкон покурить. — Точно, на том столбе фонарь висел, — сказал Гена. Он держался рукой за бок.

36

На широком подоконнике бродил в трёхлитровой банке хлебный квас и раскорячился столетник, привязанный к палке, воткнутой в горшок.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ — Что там? — опять спросил Потапенко. — Ногой. — Болит? — Да так… — А в той беседке вы с Иркой часто сидели. Помнишь? — спросил Лиманский. Потапенко промолчал. Покосился в темноту и швырнул туда окурок. — Едем? — спросил он брата.

Культурные ставят непонравившееся пиво в урну, некультурные иногда ссут в пустую бутылку.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

К шести вечера Ира протрезвела. Трезвой ей не сиделось и не лежалось. Она пошла к центру. Шла быстро, прижимаясь к стенам, озираясь, как бродячая собака, забежавшая в незнакомый район. Брошенная бутылка с недопитым пивом — вот и всё, на что она надеялась. В парке, у пивного киоска или у дверей магазина. Культурные ставят непонравившееся пиво в урну, некультурные иногда ссут в пустую бутылку. Уже в темноте очутилась на улице Ленина. На противоположной стороне возня, крики. В синем свете горящих букв дерущиеся мужики. Ира шагнула на газон и стала за деревом. Если не приедет милиция, можно пошарить потом. Лучше, когда дерутся девки: серьги, кулоны, браслеты, — но и мужики сейчас все в золотых цепях. И вдруг там выстрели из чего-то. Ире показалось, что выстрелили в неё. Она отвернулась, прижалась спиной к дереву и стала ждать, убили её или нет. Потом решила бежать или просто побежала без всякого решения, потому что было страшно. Но пробежала всего один дом. Задохнулась горячим воздухом, и ноги тяжёлые. Пошла быстро, оглядываясь, и чуть не наткнулась на милицейский «уазик», выезжавший из ворот. Какой день. Дурацкий. — Ну, что? — Гена вздохнул. Такси повернуло под железнодорожный мост. — Что? — Что Валюхе скажем? — Здесь останови, — сказал Игорь таксисту. — Зачем? — спросил Гена. — Выйдем, — Игорь расплатился. Вышли из такси. Гена смотрел на брата. Игорь спрятал портмоне, отошёл в тень деревьев. — У тебя сигареты остались? Не надо, чтобы он знал. Дом. — Школа милиции? — Работа опером. — Где ты пистолет взял? — Потом. — Ну дела. Я ничего не понял. Ба-бах. Что, чего? Думаешь, будут искать? — Нет. Шпана мелкая. Из-за них — нет. Так, на всякий случай. На всякий случай шли под деревьями. Пахло липой и детством. Под ногами сухая вытоптанная земля. Над головой в чёрных кронах деревьев крохотные пятнышки звёзд. Подъезд за синей рассохшейся дверью, панели цвета болотной тины. — Уже поздно, — сказал Гена. Открыл дверь квартиры. В прихожую ложился бледно-голубой свет телевизора. Заскрипел диван. Валя замерла в дверном проёме. Молчала. Зрачки метались в глазах. — Что это? — наконец спросила она. — Так, ерунда. — Нет, что это? — Ну, подрались чуть-чуть. — Где вы были, когда? Ты же звонил, что у Лиманского. — О, господи. — При чём тут господи. Вы видели себя?

37


ФОМЕНКО — Валь, поставь лучше чайник, — сказал Игорь. — А пиджак… а чьи это на вас рубашки? — Чайник поставь. — Да что чайник. Может быть, вам скорую надо. — Валя стащила с Игоря пиджак, зажала его под мышкой, вытянулась на носках, заглядывая за порозовевший тампон. — Что всё же случилось? — Так, ерунда. — Опять ерунда. Куда же это вас занесло? Не сиделось вам дома. А как вы у Лиманского оказались? — Сколько вопросов, — сказал Гена. — Так и оказались — в гости зашли. — У меня сейчас сердце остановится. — Она расправила перед собой бежевый пиджак в рыжих пятнах крови. Карман отвисал от тяжести. Маленькая рука юркнула в карман. Игорь поймал её там, не дав выскользнуть. Расправил пальцы, которые уже обхватили гладкий металл. Отнял пиджак, ушёл с ним в комнату, где у дивана стояла его дорожная сумка и, скомкав, затолкал его в сумку. — Я прострочу. — Не надо. Душ и кофе. — А с ухом что? — Поцарапали. — Боже, я вся дрожу. Какие же вы черти. Это всё ваша водка. — Дай лучше полотенце, — Игорь стягивал с себя брюки, сидя на диване. Перед кофе выпили по рюмке. Валя не возражала. Она не успокоилась, но как-то привыкла к случившемуся. Только всё не могла отвести глаза от розовевшего тампона. — С утра надо в больницу. Обязательно. — Посмотрим, — сказал Игорь. Потом курили. Из двери на балкон падал свет, и всё вокруг, даже небо, было непроницаемо чёрным. Только крик кошек иногда доносился со двора, и где-то близко укнул во сне дикий голубь. — Покажи пистолет. Игорь выбросил окурок. Зашли в комнату. Он наклонился и вытащил из сумки хромированный револьвер. У револьвера был короткий ствол, и он напоминал куриную голову. — Дай. — На. Револьвер оказался неожиданно тяжёлый. Свет чётко ложился на гранёный ствол. — Да… Давно он у тебя? — Этот года три. Удобно — гильза остаётся на месте. — Ну что, стелить? — спросила Валя. — Уснёшь со своим ухом? — Усну, — Игорь забрал пистолет и сунул поглубже в сумку. — Что это у вас? — Зажигалка. — Такая большая? А я из-за вас теперь не усну. Это же надо… по­ дрались… с кем? А если они вас запомнили? А как вы соседям на глаза покажетесь?

У револьвера был короткий ствол, и он напоминал куриную голову.

Наутро Потапенко молчал. Молчал и Гена. Настроения не было. При вздохе Гена чувствовал боль в боку, но это так. Противно было от вчерашнего дня. Хотелось бы, чтобы его не было, а он был. Реальный такой, липкий, рваный, как старые носки, которые не снимал с ноги целую неделю. Прополоскать бы и вывесить на балкон. — У вас платная клиника есть? — Нет, наверно. — Тогда поедем в Донецк.

38

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ТОТ СВЕТ

Только прошли перед трибуной — побросали политбюро в заводской «газон», и по домам, за столы. Да, с тех пор он «Беломор» и курит.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

— Что, ухо? — Там посмотрят. Выехали за город. В салоне работал кондиционер. Машина мчалась по шершавому асфальту, плавн�� раскачиваясь. Слева за речкой бурые бугры с рыжими трещинами оврагов и бледное небо у горизонта. Иногда попадались желтеющие поля. — Вот где время остановилось — у Лиманского в квартире, — сказал Игорь. Он тоже думал о вчерашнем. — Удивляюсь. — Чему? — Нет, ну так нельзя. Я смотрю, у него никакого интереса к жизни. Ничего, кроме привычек. Привычки к бедности. Ты видел, какой телевизор, да всё… — Потапенко закурил, — и папиросы курит. С каких это пор? Кажется, тогда мы курили болгарские. — Это уже на заводе. — Гена вздохнул осторожно. Боль в боку была ещё сильнее. — Помню демонстрации. Политбюро на палочках… флаги. В красном уголке на трибуне закуска. Пока выйдем с завода, граммов по двести накатим. Шары, дети, народу валом… и все вместе. У всех одинаковые плащи, шляпы, «Беломор». В мастера никто не шёл. Токаря зашибали. Потом стоим где-нибудь. Впереди духовой оркестр, в колонне баян, на всех галстуки и нейлоновые рубахи. Парторг флаги считает, назначает ответственных, а все уже хорошие. Только прошли перед трибуной — побросали политбюро в заводской «газон», и по домам, за столы. Да, с тех пор он «Беломор» и курит. — Всё равно это уже не то, и «Беломор» не тот. Ты знаешь, я заметил, некоторые специально вот так. Он и раньше ничего не делал, а теперь есть оправдание. Не платят, не дают… сидят в говне и довольные. Жертвы. Жопу лень оторвать. Потом молчали до самой Никитовки. В Никитовке дорога закончилась, и начались колдобины. Вдоль рынка, бараков в пыли, вдоль каких-то странных домов, всё время куда-то продолжающихся длинными стенами, похожими на забор. Несколько чахлых серых ёлочек со спиленными верхушками вокруг проржавевшей стелы остались позади. Цеха завода с чёрными окнами, железные ворота, из которых вытягивались двумя нитками железнодорожные рельсы. Потапенко совсем сбавил скорость. Машина перевалилась через неровные плиты. Раскачивался на нитке серый ёжик с чёрными бусинками глаз. За Горловкой снова поехали быстро. Плотный воздух вдавливал машину в асфальт, а она разрывала воздух в клочья. Шагала через поля высоковольтная линия, в бледно-фиолетовой дымке таяли шахтёрские посёлки. — Ты давно в Донецке был? — спросил Игорь. — Да. Не помню, лет пять назад. Нет, меньше, года три. А что там делать? Раньше в универмаг ездили. Я свадебный костюм покупал в Донецке. Сейчас везде тряпок полно… одних и тех же. Кругом сплошной «Адидас». — Я уверен, что ты настоящий «Адидас» и не видел. — Ну и что? — Да так. Хорошие вещи стоят прилично. Нет смысла возить сюда. — В Донецке есть, наверно. — Наверно. У въезда в Донецк, увидев российские номера, их остановили гаишники. Двое. Один стал метрах в пяти перед капотом, а второй подошёл к машине. Оба были толстозадые и коротконогие, как утки. Потапенко надел тёмные очки, опустил на треть стекло и протянул документы. Милиционер посмотрел в салон. Ему хотелось, чтобы водитель снял очки, но Потапенко и не думал этого делать. Милиционер почему-то сдрейфил.

39


ФОМЕНКО — Когда въехали в Украину? — Там написано. Милиционер во второй раз перелистал документы, посмотрел зачем-то на порог машины, потом подал документы в окно. Повернули направо. Потапенко занял третий ряд. Под левым глазом у него была зеленовато-жёлтая радуга. — Время всё равно идёт, — наконец сказал Гена. — С нами, без нас. Это вода под лежачий камень не течёт, а время… фьить, и вот ты уже седой. Бедный, богатый, а всё равно седой и старый. — Тогда лучше богатый. — Ёжик подрагивал на тонкой нитке, и вокруг было полно машин. — Пора в Москву — надоели воспоминания. Ира заболела. Её рвало. Изо рта толчками вытекала горькая жёлтая жидкость, от которой жгло в горле. Пройдёт. Было и раньше. Спряталась. Забилась в подвал. Сидела, поджав колени, потом лежала на боку. Снился сон. Как всегда во сне, знакомое было незнакомым, и  наоборот. Всё путалось. Проснулась. В голове гул, словно в телефонной трубке. В детстве часто представляла, как бежит по проводам это уу-уу. От дома на столб, через весь город, вдоль железной дороги, через речки, овраги, мимо переездов, маленьких станций, потом по другому городу, по улицам, от столба на чердак, в квартиру, в телефонную трубку уу-уу. Она лежала на земле, на мелких кирпичных крошках, вдавившихся в тело. Пошевелила онемевшей рукой. Серо-фиолетовая ладонь была похожа на сдохшую жабу. Ира вздрогнула. Поднялась и, пошатываясь, вышла на улицу. В одном из дворов в мусорном контейнере нашла кусок зеркала. Прихватила несколько пустых бутылок. Сдала бутылки и купила половинку хлеба. Потом перешла через мост и спустилась к реке, окунула зеркало в воду, вытерла подолом платья и села на жёсткий спорыш. Посмотрела в зеркало. Там была такая же жаба, только ещё больше, словно раздувшаяся от жары. По невысокому мосту проезжали машины. Пыль поднималась над перилами и рыжими клубами втягивалась под мост. Под мостом крякали утки, и какой-то мальчишка хлестал по воде тонким прутом. Баловался. Потапенко уехал. Ещё было лето, жарко. У Гены закончился отпуск, боль в боку прошла, и он вышел на работу. Сразу во вторую смену. Ветер слизывал на углу Горбатова обрывки старой рекламы, жёсткие, как фольга, листья трепались над головой, набрасывая на асфальт пятнистую тень. Мчались автомобили, как ужаленные собаки, тупорылый троллейбус полз, накренившись на бок, словно старый буксир. Гена повернул на Красноармейскую и впереди, метрах в тридцати от себя увидел Иру. Она несла две тяжёлые сумки. Сделала несколько торопливых шагов, остановилась отдохнуть. Вскинула голову, как делала только она. Что-то победное было в этом. «Ирка горделивая» — шептались. Может быть, теперь она гордилась набитыми бутылками сумками? Гена не знал, что ему делать. Поворачивать назад поздно. Грязь на коротком, как на школьнице, платье, бордовые пятна на синих ногах. Она скользнула по нему взглядом, подняла сумки и прошла мимо.

40

Ёжик подрагивал на тонкой нитке, и вокруг было полно машин.


Виталий Юхименко родился в 1981 году в г. Полесское Киевской области. Окончил филологический факультет Киевского национального университета им. Т. Г. Шевченко. Публиковался в журналах «Воздух», «Один з нас», «Шо», «Литера_Dnepr», альманахе «Арт-ШУМ», антологии «Лучшие стихи 2011 года», интернет-изданиях TextOnly и OpenSpace, на сайтах «Полутона» и «Квиркультура в России». Работает журналистом, редактором. Живёт в Киеве.

Не всякие перемены укладываются в голове Дальше последует какое-то предложение Укромности нашему столику не занимать, гардинам не составляет труда изгибаться спокойно под музыку волнообразно. Отражения в окнах ни на секунду не отстают, даже когда мы совсем неподвижны. Ах, если бы там был виден сейчас городской замечательный вид, всякий раз приходящий в движение, как только посмотришь в окно! Ты обводишь глазами меню, посетителей, вазу, не меняясь ничуть ни в лице, ни во взгляде. И лицо твоё — безупречное белое блюдо, для взыскательных предпочтений открыто. Раковые шейки под сливочным соусом с эстрагоном Виноградные улитки с чесночным маслом Морские гребешки в корочке из пармезана

41


ЮХИМЕНКО И ни слова друг другу не обронив, чередуя приборы, салфетки, раковины опустошаем, как если бы прожили вместе лет, скажем, пятнадцать — и вот они перед нами, сгрудились горой бессмысленных завитков, схоронивших внутри, а кто его знает, шум моря. — И Шабли? — Нет, обычной воды, совершенный напиток. Но, минуя остатки еды, ты берёшь меня за руку. И лицо твоё — безупречное белое блюдо. Говоришь «Послушай», говоришь «Послушай меня», ясно давая понять всю серьёзность намерений.

разные люди будто они и не люди вовсе а прозрачные призраки приходят и уходят день за днём шаг за шагом строчка за строчкой случайные внезапные неуместные и только деревянная лодка украшенная фруктами и гирляндами из цветов одинокая лодка раскачиваемая в темноте мерцающим светом фонарика погребальная лодка словно протянутая небу ладонь с белым свитком не исчезает из виду остаётся на прежнем месте всегда на своём месте

Те места сильно разуверились в людях, не простив предательства.

Стихотворение чистой признательности Мы, вся наша родня, наши соседи и односельчане, мы все когда-то уехали, бросив дома, которые считали своими. Наш городок, оказавшись в зоне отчуждения, постепенно полностью опустел, превратившись в призрак памяти ушедших дней. Однажды я был там снова и ясно увидел, как без людей всё скукожилось, умалилось, одичало. В твёрдом намерении разрушаться дома накренились, а пустые их окна отрешённо смотрели в глубину себя. Те места сильно разуверились в людях, не простив предательства. Но не все переселенцы по-настоящему покинули свой край, многие так и не смогли смириться с утратой, и с тех пор они возвращаются домой.

42

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ Их радиоактивные слёзы ностальгии выжигают под собой землю. Оттуда вырастают деревья эмигрантского одиночества и растут, растут, растут с большим усердием, удлиняя вместе с тенью период полураспада родины. Моя мама живёт на улице Полесской. Мой дядя назвал свой магазин «Полесье». Моя тётя завещала похоронить её на полесском кладбище. Вот как они возвращаются домой. Они идущие домой путники, радующиеся своему возвращению. Они знают, что у них есть дом, они несут его за пазухой, прижимая к сердцу, как нагретый ладонью ключ. И я им даже немного завидую.

растут, растут, растут с большим усердием, удлиняя вместе с тенью период полураспада родины

Сам я бездомный, и мне некуда возвращаться. К тридцати годам я так и не смог обрести место, которому мог бы хранить беззаветную верность. Я не такой большой человек, чтобы быть космополитом и весь мир обжить под себя. Своя телефонная будка была бы мне в самый раз, но её нет. Я вынужден бесцельно скитаться, довольствуясь временным пристанищем то там, то сям. В поисках лишнего уюта с любопытством смотрю даже на самое скудное птичье гнёздышко. Я рад любому месту, где мне повезёт хоть на время остаться в тепле и покое. Отели, квартиры, а порою и даже закусочные покидаю с тяжёлым сердцем, причиняющим одни неудобства, как старый найденный на свалке чемодан. Тщательно умываясь по утрам, я уповаю, что когда-нибудь мне удастся смыть с лица вид жалкого человека, раз и навсегда лишённого крова. Всякий дом, где меня пригрели, где предложили чай или ужин, становится мне приютом. Я смотрю с благодарностью на его хозяев, мысленно целуя их добрые руки. Стараюсь не злоупотреблять гостеприимством, стараюсь не наедаться до отвала, не дышать чрезмерно, стараюсь своё существование вести аккуратно, чтобы подольше оставаться. Возможно, мне удалось вас разжалобить, и вы меня пожалели, и я поживу у вас какое-то время. Нам всем приходится как-то ухищряться, чтобы выжить. Нам всем приходится как-то выживать.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

43


ЮХИМЕНКО

Люди что колбаса, чего внутрь затрамбуй, то и будет. Так что меня пичкать не надо, мне своя ясность мила. Я человек своенравный. Спереди животик, по бокам тоненькие ручки. Захочу, их на животике сложу, захочу, скреплю за спиною, а захочу — так висеть оставлю. Я человек своевольный, и никто мне не указ.

И мир становится лучше 1 Мужчина, укрывшийся в храме, мы сами не видели, но говорят, с бородой и усами, с глазами горящими, мы сами не слышали, но говорят, дал ясно понять он: я ваш Иисус, Мухаммед, Авраам, Иегова, Аллах, ваш главный Усама, ваш самый разыскиваемый террорист.

2 А те, мол, что вы не волнуйтесь, что можете быть спокойны, мы приняли меры защиты, идите себе, отдыхайте, у нас тут есть lounge-зона, торговые центры, музеи, а даже, хотите, в метро — повсюду здесь безопасно.

Вся земля покрыта выбоинами, костями во имя добра, любви и спасения

3 Металлоискателю не верьте, приложите руку к груди и убедитесь: вы тоже смертник, и у вас там, внутри, зудит врождённое взрывное устройство.

4 Вся земля покрыта выбоинами, костями во имя добра, любви и спасения, во имя веры и правды, и равноправия, и светлого будущего, во имя мира на земле вся земля залита кровью.

44

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ

Страшные времена настали, последние или предпоследние. Человеческий облик в упадке. Морально разлагаясь по женскому типу, выпячивают свою первобытность, нанося сильный урон чувствам верующих, попирая государственность, семейные ценности и День Победы. Чаша гнева Господня переполнена, но не дадим в обиду земли Русской! Мы разыщем всех: и зачинщиков, и приспешников их, и случайных свидетелей, пожелавших скрыться.

Безопасный стих о семейных ценностях нанося сильный урон чувствам верующих, попирая государствен­ ность, семейные ценности и День Победы

В потускневший от времени вид внесли беспокойство ласточки-ножницы, круги нарезая. Небо рвётся молниеносно. Пастораль распустилась напрочь нитями дождевыми. Блестяще! Дотошная рукодельница восстановит фамильный пейзаж, мелочи переиначив. Цвета освежила. В плетёной корзинке лоскутья, клубки и моточки, перья. Загорелась и охладела.

Не всякие перемены укладываются в голове Сами по себе-то люди они неплохие — люди ж, не звери. Это всё их кровожадный лидер со своими амбициями. Он отдал приказ — вот и пришлось мужчинам оставить насиженные места и убивать без разбору. Грабить, насиловать, пытать, морить голодом пленных довелось мужчинам и даже некоторым женщинам. При первой же возможности они отреклись от оружия и возвратились к прежней жизни.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

45


ЮХИМЕНКО Как ни в чём не бывало жена по телефону выспрашивает у подруги рецепт изумительного вишнёвого пирога. И из кухни — еле слышное, неразборчивое почти, радио, оповещающее население о грядущих переменах.

Бравирование осадками Я слетел с катушек. Не успев проснуться, договариваюсь в Grindr о быстрой встрече: парень крепкого сложения, живёт неподалёку, до 10:30 будет дома. По дороге к нему сначала шёл град, затем — дождь, а когда я возвращался обратно, выпал первый снег. И град, и дождь, и снег в один день, в одно утро. Аллилуйя! — ну а что тут ещё скажешь?

Иной раз приходится себя и обманывать Ох, и надоело же мне моё лицо! Аж видеть тошно. И главное, вот когда надо, так ни в жизнь нужной гримасы как следует не состроит, зато когда не просят, тут же всё про тебя выдаст любому встречному. И прям так обидно, что, кажется, на многое пойдёшь — только бы не приближаться к зеркалу. Но позлишься-позлишься, а потом и думаешь: Ну а чем же ты лучше других? И ведь никто не жалуется. Все терпят. Все мужественно и стойко, и неустанно несут свои изменнические лица, как трудовую повинность или даже почётную службу, со всем причитающимся достоинством. Так подумаешь — и успокоишься.

И град, и дождь, и снег в один день, в одно утро. Аллилуйя! — ну а что тут ещё скажешь?

Осколки разлетелись, а мы, наоборот, собрались А на что мы копили, так мы уже и сами забыли. А чего мы хотели, так из того ничего и не успели. Пришли и смотрим растерянно: тут ли праздник, которого ждали, о котором украдкой мечтали,

46

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ тут ли всем праздникам праздник. Но нас обступили женщины в лисьих шапках из муниципалитета, гороно, центральной поликлиники: — Здравствуйте! (Перечень расходов прилагается, квитанция полагается.)

Ра зле те лась ко пи лка вдре бе зги! Пожурили нас добрые женщины для приличия за осколки и утешили компетентно: — Как только поступит надлежащее распоряжение, организуем мы вам массовое мероприятие с обширной концертно-развлекательной программой и развёрнутой выставочно-ярмарочной торговлей в специально оборудованном комплексе малых архитектурных форм. А пока, вы же видите, что не время, возвращайтесь откуда пришли, до свиданья, да по дороге глядите в оба, а то ведь недолго так и схлопотать веткой упругой в глаз. И мы поплелись вдоль земельных участков в направлении жилищных сооружений.

Ра зле те лась ко пи лка вдре бе зги!

Эх ты, балабол, ничего путного из тебя не получится. Разве это дело, когда у мужчины язык длиннее члена? А ведь я даже когда молчу, не умолкаю: бормочу вовнутрь живота без остановки. Иногда пою. Сегодня весь день канючу тусклым голосом: Море-море, поволнуйся за меня. Небо-небо, подуй на больное место.

Было, послышалось? — сразу не разберёшь. Зверь, человек? — сразу не разберёшь. Пение, вопли? — сразу не разберёшь. Потасовка, гуляние? — сразу не разберёшь. У соседей, на улице? — сразу не разберёшь. А за окном снег идёт. Красиво.

пока мы остерегались набегов с запада пока мы уклонялись от посягательств с юга пока мы упреждали наступления с севера

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

47


ЮХИМЕНКО пока мы подготавливались к ударам с востока пока мы нагие беспечно купались в зелёной реке беспощадное войско противника довольствовалось грудным вскармливанием напрасно мы были бдительны выменивая рыбьи глаза чужеземцев на птичьи гнёзда напрасно мы были слепы не принимая в расчёт слабость безмерной силы самые безжалостные воины взрастали на материнской любви самые жестокие завоеватели укрывались в отцовских ладонях ни возможностей ни угрозы в них не подозревали выходили к ним в простых одеждах без боевой раскраски устрашающих звуков называли родными именами отдавали всё до последнего и мы не дождались набегов с запада и мы не дождались налётов с юга и мы не дождались наступлений с севера и мы не дождались ударов с востока о как неожиданно великое войско захватчика восстало из нашего стана и теперь нам одно прибежище — день вчерашний не превосходя количественно как же окрепли они до заката как легко торопливо устраняют нас одного за другим молясь своим истуканам как умело осваивают ещё только что наши камень для трапезы дерево для ночлега цветы для зачатия

выходили к ним в простых одеждах без боевой раскраски устрашающих звуков

Какие люди, какие люди! — хозяин сигарного клуба встречает гостей у входа, настраивая нас на весёлость. И потом все тоже кивают друг другу, соприкасаясь улыбками. Мой живот присох к позвоночнику, да кто-кто, а я точно не голоден. На столах совершенно пусто, никаких угощений, только игры, но, дабы не смущать присутствующих, я делаю вид, что ем.

48

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ

Из-за каких-то поставок кунжутного масла взять да и отменить вечер удмуртской новой волны?

— Вопиющее безобразие! Вам, Геннадий Петрович, прекрасно известно, как наши девочки живо интересуются состоянием дел современной русской поэзии. Все как одна посещают литературную студию имени Рыльского, основанную на предприятии, на минуточку, ещё в 2001 году. Не секрет, что многие из них и сами подвизаются в стихосложении и, надо сказать, достигают определённых высот. Для них это важно. Из-за каких-то поставок кунжутного масла взять да и отменить вечер удмуртской новой волны? Это никак невозможно, нет. Это — и я ничуть не утрирую! — самое что ни на есть преступление против изящной словесности. Нам должно быть, Геннадий Петрович, стыдно и очень стыдно. А в торговых залах всё это время не унималось волнение по совершенно иному, хоть и смежному, поводу: — Но как так, как так?! — не могли взять в толк работницы кассового аппарата. — Поэт есть, а книги нет.

В каждом доме водопровод: пей и мойся сколько угодно, но другая неизбывная жажда влечёт человека к большой воде. По сути, эта жажда и привела нас к водопроводу. У мирового океана есть и смысл, и красота: ускользающее предчувствие смутного обращения. Ведь что-то же рыбы не осмеливаются заглушить своим писком. Может быть, и я подразумеваю утраченную письменность предков… Охочих растолковывать скоропись волн хватает, да только все они шарлатаны. Я как-то своими глазами видел, как один из них подобрался очень-очень близко. Тогда море яростно взмыло вверх и так кружило некоторое время. Почему бы тебе, дружище-лингвист, не стать сантехником, чтобы усмирить это животное раз и навсегда? Но, оказывается, он уже и так был сантехником.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

49


ЮХИМЕНКО Присутствие фотографа не может быть достаточным оправданием Курю и от нечего делать наблюдаю, как играют дети на площадке под окном, с минуты на минуту должен приехать Рома. Расцвела вишня, дети выросли, пошли в школу. Одному мальчику родители подарили Polaroid, и он скоропалительно увлёкся фотографией. Как раз подоспел Рома — так что мы с ним вместе стали позировать для этого мальчика, чтобы он поднаторел в композиции, но тот быстро перегорел. А мы — нет, и мы не забросили это дело, продолжая становиться на фоне пейзажей, предметов искусства, автомобилей, достопримечательностей. Дети откопали в песочнице фотоаппарат, родители ненавязчиво подначивают их взрослеть, я тушу сигарету, с минуты на минуту должна зацвести вишня. Вишня зацветает, расцветает, цветёт. На её фоне, обнявшись как лучшие друзья, мы с Ромой будто бы стоим, а на самом деле повисли в воздухе.

Точные науки в порядке вещей Пора, пора переходить на двоичный код и в устной речи. На слово верить никому нельзя, на веру принимать ничего не стоит, на глаз определить значение невозможно. Каждый подразумевает своё, никто друг друга не понимает, все действуют по наитию, идут наугад. Выступает небесное светило — и вроде бы кое-что проясняется, но замеры нужны, расчёты, схемы, обоснования. Математика, о математика! — вернейшее среди исповеданий. Земля круглая, небо квадратное, и бог — это тоже геометрическая фигура. Предположительно, треугольник.

никто друг друга не понимает, все действуют по наитию, идут наугад

очередной несчастный споткнулся и упал но не сдаётся пробует подняться привстал на локоть только это уже бесполезно

50

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ очевидцы очевидцы очевидцы подробно копошатся ресницами в обстоятельствах близкой смерти малоподвижного человека нет ничего долговечного для насекомых глаз

Мужчины сидят, как и положено, в ряд: умаявшиеся от простого физического труда беседуют мало: о товарах и блинах. Не всем из них по силам прочесть нацарапанные на столах учениками стыдные шутки: утром здесь школа, а вечером шинок. Тётя Глаша, подавая магарыч, дразнит мужчин вихляниями юбки тоже в счёт платы за подсобные работы.

Деревья посолдатски следуют за понятным движением солнца

А ведь все почуяли неладное, когда ушла и не вернулась хромая Маргарита, и соленья не принесла: как так, как так. В окнах вспыхивало зарево падающих звёзд, с улицы доносились выкрики, грохот промышленной техники и, может быть, даже звуки стрельбы. Мужчины ушли с головой в разговор, тётя Глаша сделала музыку погромче: больше всего им хотелось сейчас жить как прежде.

Никуда, никуда не годится: опоздали, имя на табличке исковеркали до неузнаваемости, подошли, рядом постояли, не заметили, ушли — не встретили, уехали, как так и надо. Стою в недоумении, а это всё тот же я, скромный житель города-миллионника, ответственный сотрудник, любящий семьянин, законопослушный налогоплательщик и — несомненно — невыдуманное действующее лицо чьих-то тайных искренних измышлений.

Деревья по-солдатски следуют за понятным движением солнца, на ходу носорожьими ногами утаптывая под собой

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

51


ЮХИМЕНКО землю для грубой дороги да и просто, чтобы трава не росла круглый год, как человеческие волосы. Их жёны и другие наученные жизнью женщины, опасаясь внезапных пожаров, собрали всё самое ценное в узелки и качают их для экономии сил на сильном ветру. А те ворочаются, не спят, растут, открывают в беззвучном рыдании рты, приноравливаясь к будущим блинам полнолуний. Тем временем лодочки женских губ уже плывут к виднеющимся вдали мелким пташкам, что в маленьких своих клювиках, как воду расплёскивая, несут звонкие песни из весёлых мест в невесёлые.

Нож, не нож, а какой-нибудь случай изрежет всё прежнее на части, отчего оно уже не прежнее, а другое — и твоё, и не твоё, чужое. Счастлив тот, кто всякую правду изживает до глупой небылицы, расходует, как общую пользу, на личную выдумку, причуду — пусть не будет повсюду, как пыль, что сама себе неинтересна. А новая правда повсюду, будто пожарный оркестр играет: мотив бравурный, да никто не веселится, мотив весёлый, но от него грустно.

как воду расплёскивая, несут звонкие песни из весёлых мест в невесёлые

Стою на одной ноге, держа голову под мышкой, как градусник. Пусть пугают мною детей: Марена идёт! Заболоченный водоём, ты мне не дом. Ни стрекоз, ни кувшинок. Твои поющие лягушки отвратительны. Ртуть моя, собирайся. Моя тяжёлая кровь, ты металл. К чему ни прикоснёшься, ни к чему не приставай. Ни к чему не прикасайся.

52

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕ ВСЯКИЕ ПЕРЕМЕНЫ УКЛАДЫВАЮТСЯ В ГОЛОВЕ Ртуть моя, собирайся. Расти серебряный шар, новая белая планета. Там я живу.

Время свёртывается в память, как молоко — в сырную голову. В нём небо и земля сменяют друг друга, как день и ночь. Между ними луч смелый-смелый, золотой-золотой, и облака-альбиносы ничем не хуже призрачных ангелов-альбатросов.

Да и мы вполне хороши для этого дня, для этого вечера.

Да и мы вполне хороши для этого дня, для этого вечера.

Неоспоримое свидетельство в пользу академической музыки В основу так называемой связи с расширенным спектром, применяемой в сотовой телефонии, Wi-Fi и GPS, лёг принцип синхронизации механических пианино, придуманный композитором Джорджем Антейлом для «Механического балета». (Из доп. информации к раздаче пользователя GFox на RuTracker.org Ballet Mécanique, изданного Московской государственной консерваторией им. П. И. Чайковского)

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

53


Виктор Шепелев родился в 1983 году в Харькове. Окончил Харьковский национальный университет радиоэлектроники. Работает программистом. Стихи публиковались в «©П» № 10, на сайтах «Полутона» и TextOnly, рассказы — в сборниках проекта «Фрам» (СПб.): «Живые и прочие», «Из чего только сделаны», «В смысле» — и в «Антологии странного рассказа»; фрагменты романа — в «©П» № 13, журнале «Харьков — что, где, когда», коллективном сборнике «Аморалка-2». Живёт в Харькове.

Охотники, их семьи и боги История I. Людмила Борисовна С., бывший работник жэка, ищет одно старое воспоминание, и находит его, хотя и с некоторым трудом Людмила Борисовна не помнит адресов, но только район, и только приблизительное направление.

Как служитель жэка и его начало, Л.  Б. должна бы помнить вообще все адреса, какие только когда-нибудь существовали, по меньшей мере — все дома подведомственного района, дворников их и коммунальные задолженности их. Впрочем, можно предположить, что именно так она и помнит/ не помнит все адреса: как про 18-е июля можно с уверенностью сказать что оно — было, но все детали не отличить от 15-го или 22-го.

Людмила Борисовна почти уверена, что узнает нужное место, когда её приведут, но не узнаёт. Охота длится четвёртый день.

Когда мы что-то ищем в городе, мы называем это охотой. Всё, что можно найти в городе, может обладать соб­ ственной волей или, по крайней мере,

54


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ действовать по непонятной нам логике — поэтому мы именно охотники, следопыты и загонщики, а не собиратели. Мы выслеживаем, преследуем и  загоняем просроченные консервы и  упаковки туалетной бумаги, бензоколонки и автостоянки, автоматы пополнения счёта и обзорные площадки, радость и память. Маша — наёмная охотница за памятью, я её помощник, Людмила Борисовна — клиент.

Мы выслеживаем, преследуем и загоняем просроченные консервы и упаковки туалетной бумаги, бензоколонки и автостоянки, автоматы пополнения счёта и обзорные площадки, радость и память.

Из бесконечных дворов спального микрорайона каждый второй кажется похожим. Каждый второй мог быть тем самым, но мелочи выдают, выбивалки для ковров там не было.

Спальные районы этого города фрактальны (в отличие от центральных, где почти невозможно спутать и бессмысленнейший переулок с другим). Множественное самоподобие комнат, квартир, подъездов, домов, дворов, блоков и целых микрорайонов позволяет потеряться множественно, ошибиться на километры, будучи уверенным, что искомое «буквально за углом». Как ни странно, эта тщательно просчитанная система систематически нарушается мелочами, составляющими как бы «индивидуальность» каждого клочка пространства: ни в  каких двух дворах детские качели, выбивалки для ковров, голубятни, случайно сваленные бетонные плиты не уложены одинаково. Умение ориентироваться по этим приметам, впитывать и ощущать их — один из секретов Машиной работы.

Людмила Борисовна трижды говорит «за этой аркой», и трижды почти уверена, но двор всё равно не тот. Разводит руки и стоит растерянным пингвином в полоборота внутрь себя. Ей стыдно, и стены вокруг покрыты густой неузнаваемой бессмыслицей.

«Арки», рассекающие прямоугольных монстров девяти- и двенадцатиэтажек — совершенно особая архитектурная форма. Они похожи на межвагонные тамбуры, в комнатах над арками холодно и сквозняк, накурено и вонь, шум и щели в полу; проходя под аркой, всегда рискуешь попасть не туда, куда, казалось, она ведёт. Мы делаем так: сначала прохожу я, а Маша внимательно наблюдает снаружи, чтобы исключить всякий обман, чтобы видимое вдалеке пространство оказалось именно тем, в которым я и окажусь. Затем проходят все остальные, а я наблюдаю, исключая вероятность того, что внезапное искажение пространства соединит их с совсем иным местом (нам неизвестно доподлинно о таких случаях, но возможность исключать нельзя). Тексты, которые накапливаются на стенах, дивно разнообразны, слабо пред-

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

55


ШЕПЕЛЕВ сказуемы, и резко меняются от района к району. За те годы, что городом никто не владеет, налипли, поблёкли, облетели и налипли заново несколько миллионов объявлений, афиш и лозунгов, агитационные граффити сменились констатирующими, а затем  — информационными, но в  спальных районах они по-прежнему, невероятным образом (учитывая, что почти все эти дворы давно покинуты) уступают тривиальным скабрёзностям. Важно понимать, что все охотники, в  большей или меньшей степени, умеют различать среди всех бессмысленных надписей, среди «Ключи 200  м  →» и «Эта сторона улицы наиболее опасна», среди «Мачик — лох» и «Васильевы ушли. 20.12.2012» — среди всего этого мы умеем находить (и оставлять) информацию, которая может спасти жизнь. Или, по крайней мере, сделать охоту — хорошей.

Внезапно весь район и все предметы превращаются в нечто иное, совершенно незнакомое. Но в следующий момент Людмила Борисовна снова знает, где она.

Ощущение «внезапно незнакомого» по отношению к стопроцентно привычным вещам описано многажды. Я до сих пор помню, как лет в десять мне целых пятнадцать минут казалось непривычным, иностранным, слово «булка» — настолько, что я был почти уверен, что где-то перепутал буквы, произнося его. Охотники научились использовать это редкостное чувст­ во во благо, и даже искусственно вызывать его в себе. В истории нашей небольшой группы, нашего племени  — несколько жизненно важных открытий, сделанных именно охотником, внезапно ощутившим себя чужим посреди трамвайной остановки, через которую проходил несколько раз в день на протяжении многих лет.

«Всё просто», она говорит, тот двор в соседнем микрорайоне, точно таком же. Идёт не задумываясь, как из школы, или из магазина, размахивая сумкой о чём-то своём.

Маша говорит: Слоями тысячелетнего ила оседает в памяти именно то, что ты увидел когда-то давно на самых привычных маршрутах. То самое, что происходит только единожды, и, как смещённая в другом дворе выбивалка для ковров, отличает именно этот день. То самое, что отличает 18-е июля и от 15-го и, в равной степени, от 22-го.

Я до сих пор помню, как лет в десять мне целых пятнадцать минут казалось непривычным, иностранным, слово «булка» — настолько, что я был почти уверен, что где-то перепутал буквы, произнося его.

Людмила Борисовна не выходит Маша говорит: мы нелинейны. Время в тот двор. Она не ошиблась, он может быть ещё и линейно, а мы — точно за следующей аркой, но нет. Огромные участки памяти совсем

56

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ входить в него не обязательно. ничего для тебя не значат, ты даже не станешь рассказывать это, как забавОна вспомнила что-то. ную историю, новому знакомому  — потому что и истории-то никакой не было. Многое из происшедшего просто изотрётся в белизну — чтобы потом, двадцать, или сорок лет спустя, нахлынуть на тебя из этой белизны — не болезненное, не важное даже, просто когда-то бывшее с тобой, приходящее только спросить: почему ты забыл? Где, как, хоть раз, ты показал, что вот это — с тобой — было.

Многое из происшедшего просто изотрётся в белизну — чтобы потом, двадцать, или сорок лет спустя, нахлынуть на тебя из этой белизны — не болезненное, не важное даже, просто когда-то бывшее с тобой, приходящее только спросить: почему ты забыл?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Я не знаю, что искала Людмила Борисовна, и что с ней будет теперь. Я просто — теперь — не могу забыть: в таком же точно дворе, в спальном микрорайоне, мне шесть или восемь лет, вечер, и фары проезжающих машин смещают наши тени — мою и моего лучшего, единственного друга, — по стене стоящего рядом гаража. Мы сидим на столе для домино и ждём следующей машины, пока наши тени отправляются на небо.

И возвращается туда, откуда пришла.

История II. На остеклённом балконе четвёртого этажа обнаружен туристический рюкзак, и за ним идёт охота Большой рюкзак висит на внутренней стене балкона, в торце девятиэтажки, виден снизу. Рядом санки, пластиковый таз с отломанной ручкой, телеантенна. Они не нужны, а рюкзак нужен.

Новостные сайты и блоги сделали популярной тему «Как правильно снарядиться, уходя из города» — задолго до того, как исход стал действительно массовым (кажется — усилиями тех же сайтов и блогов), задолго до того, как стали отключаться сервера и пропал бесплатный WiFi, сколько-нибудь приличных сумок уже было не добыть, не говоря уж о нормальных современных рюкзаках, с жёсткой спиной и креплением на поясе. Это и неприятно, и глупо — паникёры, которые и размели весь ассортимент туристических магазинов, ещё успели уехать на поездах и высоких покачивающихся автобусах. Те, кто уходили позже, и те, кто ещё остался, носят еду и оружие в пакетах из старых супермаркетов, в клетчатых сумках, в картонных коробках из-под лазерных принтеров.

57


ШЕПЕЛЕВ За домом улица Архитекторов, а  дальше только волны бьют в  край города. Перед домом редут детского сада, деревья, дет­ ские площадки, трубы погребов, остатки голубятни.

Улица Архитекторов — одна из немногих улиц, название которых никогда не менялось — кривая, узкая дорога, проходящая на задворках района, между двумя рядами стальных контейнеров«гаражей». Если найти проход между гаражами внешнего (по отношению к микрорайону) ряда, раньше можно было увидеть окружную дорогу и чтото за ней. Коридоры и лестничные пролёты типовых детских садов настолько узки, что во времена уличных боёв почти все они использовались как окопы. В пространстве незнакомого двора, когда оно простреливается с крыш по всем направлениям, детский сад — лучшее убежище. Не стоит пытаться укрыться в частных погребах: эти узкие ямы, бетонированные и покрытые железными крышками, конечно, можно найти на любом свободном участ­ ке поверхности, но они могут стать смертельной ловушкой, если у вас нет противогаза. Голубятни — стандартные деревянные домики на бетонных постаментах, прихоть строителей микрорайона — ненадёжные (за одинаковостью) топографические приметы — давно заброшенные, заколоченные или обжитые подростками — сгорели все в один месяц, когда жители покинули дворы, а пожарные — свои части. Деревянные стены, крыши и насесты, принесённые подростками остатки диванов, всё выгорало в золу, больше не сгорало ничего, потому что рядом с голубятнями больше ничего не было. Говорили о самовозгорании паутины, говорили и об огненных птицах.

Перед шестым подъездом огромная плакучая ива, трижды расколотая прямыми попаданиями, живая, заслоняет окна и мешает оценить обстановку. Миска с едой неведомого зверя.

58

Впрочем, называть их и нет смысла — как не нужно названия тому, от чего не может быть ни пользы, ни угрозы, ни приметы.

Эти звери, раньше близкие человеку и отдельные от него, кажется, не хотят больше иметь с нами ничего общего. Мы забыли, как они назывались, когда нужно было их назвать — если придумать им новое имя, оно тоже мгновенно улетучивается из памяти. Впрочем, называть их и нет смысла — как не нужно названия тому, от чего не может быть ни пользы, ни угрозы, ни приметы. В последние месяцы я почти перестал их видеть, просто помню, что эти звери всё ещё здесь.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ

Те, кто уверен, что помнит старые времена, склонны соглашаться, что даже тогда полиграфический хлам в почтовых ящиках самозарождался и увеличивал свою массу, если его не вычищать.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Под козырьком подъезда с особой доски расползлись на стены десятки слоёв мерзкой бумажной чешуи, покрыта даже панель домофона, на которой чешуя дер­ жится плохо и тлеет, домофон не работает.

С тех пор, как закрылись жэки, разошлись по домам дворники и управляющие подъездами сдали ключи (или навсегда увезли их), баланс в рекламном бизнесе непоправимо нарушен. От досок, стендов и столбов, обжитых раньше, они распространяются безудержно и бессмысленно, покрывая любую плоскую поверхность. Там, где их не смывают дожди и не рвёт ветер, возникают многолетние наслоения, смешивающие все имена и сообщения. Мы знаем это, но не знаем, для кого имеет смысл по-прежнему клеить рекламу в опустошённом городе и что они рекламируют. Одно из железных правил охотников — не читать тек­стов с незнакомой бумаги и не исследовать, что скрыто под её слоями.

На первом этаже жестяные почтовые ящики разорваны изнутри, стылая бумажная пена облепляет щиколотки, кого-то тошнит, кто-то подпирает дверь. Лифт не обесточен, но жадно, лениво и медленно щёлкает челюстями где-то на верхнем этаже. Из щели между дверями его шахты пахнет старой баней.

Те, кто уверен, что помнит старые времена, склонны соглашаться, что даже тогда полиграфический хлам в  почтовых ящиках самозарождался и увеличивал свою массу, если его не вычищать. Нынешние ящики больше всего напоминают взорвавшиеся огнетушители.

Каждый лестничный пролёт посвоему изукрашен: то амулетами и тонкими значками, то хулой, хвалой и практическими рекомендациями граффити, то довольно свежей краской поверх неузнаваемого, налипшего на стены. На площадках между этажами сильно сбиты углы, перила погнуты —

В некоторых 16-этажках так называемой «улучшенной» планировки существуют грузовые лифты — но даже там на эти лифты мало кто полагался. Заканчивая свой жизненный цикл в  этом городе, паникуя, прячась, убегая, жильцы чего только не втаскивали по таким лестницам и не стаскивали вниз. Сейфы, оружие, бронированные

Включение и отключение коммунальных систем в многоэтажках спальных районов не подчиняется никакой понятной нам логике. Известно лишь, что включения и отключения происходят — иногда по нескольку раз в день, иногда обесточенный полгода назад район вдруг вспыхивает фонарями в районе пяти утра, или на обезвоженной и покинутой даже охотниками Холодной горе не только холодная, но и горячая течёт из кранов. Естественно, многие системы не выдерживают таких перепадов и рассыпаются ещё быстрее, чем в эпоху жэков, громко лопаются оставшиеся энергосберегающие лампы, через лифтовые шахты поднимается душистый пар от лопнувших в подвале труб.

59


ШЕПЕЛЕВ здесь было тяжело развернуться двери и окна. Чемоданы, шкафы, комоды — к ждущим у подъезда, панис чем-то тяжёлым. кующим служащим служб грузоперевозки и их недостаточно вместительным фургонам. Мешки с цементом, бетонные блоки, гробы, новогодние ёлки, чугунные ванны, детские коляски-«внедорожники», велосипеды и  мопеды, крупную бытовую технику. Они прятались, убегали, покупали и  мастерили амулеты, поддерживали иллюзию нормальной жизни, спивались и в конце концов все ушли.

Крышки мусоропровода намерт­ во зафиксированы где сваркой, где цементом, где сотней слоёв упаковочной бечёвки, изнутри в них били чем-то тяжёлым.

Насколько мне известно, от сквозного мусоропровода, пронизывающего весь дом, многие подъезды отказывались, намертво заваривая отверстия на всех этажах, ещё в благополучные времена — объясняя это вонью и шумом. Позже причины стали другими: несколько раз в сутки (больше ночью, но в некоторых домах — чаще, и намного чаще) с шумом опорожнённого мусорного ведра нечто пролетало вверх по трубе и с силой выбрасывалось на лестничных площадках, зачастую срывая крышки с петель. Из всех выходок дворных духов эта была одной из самых опасных.

Дверь той квартиры не заперта, но прикрыта. Из квартиры много раз уходили, последний — чужие и в спешке. В ванной сброшено на пол бельё, светлое, хлопковое, женское, трусики, майка, цветные носки. Она спешила уйти.

Мне представляется: вот она, девушка-охотник, небольшая, ловкая, симпатичная, пока её товарищи обустраивают занятый пункт, обнаруживает в  квартире старую, но прочно стоящую ванну, в кранах есть вода (возможно, горячую трубу в подвале тогда ещё не прорвало — или она была готова мыться и в холодной). Снимает всё снаряжение, снимает бельё  — между прочим, довольно новое и чистое и какое-то очень девичье, цветные полосатые носки, наверняка любимые. Потом что-то спугнуло их, заставило быстро покидать это место, возможно, что-то гнало их, может быть, ночью — и она, матерясь, влезла в штаны и куртку, или даже просто схватила их в одну руку, в другую — пакет с едой и  оружие  — и бросилась догонять своих. Интересно, помыться-то хоть успела?

Кухня напоминает о взрыве или пожаре, всё в копоти, пустое, рама и стекло прочным пузырём выгнуты наружу.

Изменение состава газа, подаваемого по бытовому газопроводу, многих застал врасплох. Говорили также, что состав этот поменялся не везде одновременно, что газ, или нечто, живущее

60

Из квартиры много раз уходили, последний — чужие и в спешке.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ в нём, стало взрываться по собственной воле. В таких выгоревших кухнях главное — не задерживаться и не вглядываться: даже не следы людей, а обычные вещи, искажённые силой взрыва, отпечатавшись в памяти, немедленно начинают сводить с ума.

Выходя на чужой балкон, я помню только о том, как хрупок этот бетон под ногами, и как некуда мне с него деться.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

В средней большей комнате была наблюдательная позиция. Гнёзда стрелков свёрнуты из старых курток и свитеров, засыпаны сигаретным пеплом, гильзами, одно залито чаем. Оставленная зажигалка.

Мы до сих пор не знаем — и, вероятно, не узнаем уже никогда — как и почему в спешно покидаемом городе остались, практически в общем доступе, такие запасы самого разнообразного оружия и боеприпасов. Непонятно даже, откуда всё это в городе взялось. Возможно, ждали войны, собирались вооружать ополчение, или всё это просто случайность, но факт остаётся фактом: един­ ственное, с чем и годы спустя у охотников не остаётся никаких проблем, так это с оружием. Страшнее всего было в первые месяцы: днём вступали в беспорядочные перестрелки разные группы, по ошибке, злому умыслу или из корысти, а по ночам демоны страха обступали любое освещённое пространство, заставляя дежурных палить в темноту, непрерывно курить и пить крепкий плохой чёрный чай.

Часть окна прикрывает всё та же ива — оттуда и подошёл демон, которого они не заметили. Не оставаться здесь до темноты.

Демон страха — ловкая тварь, умная, почти незаметная и очень липучая. Он может подбираться по сложным траекториям, оставаясь за пределами освещённого пространства, взбираться по стенам и ветвям прилегающих к стенам ив. Окна не могут его остановить. Он может внезапно прыгнуть на шею и впиться под волосы, между черепом и позвоночником, отлепить его после этого невозможно. Он может годами выслеживать группу, которую спугнул — а может годами, затаившись на внешней стене у оконного проёма, ждать следующей группы.

Рюкзак действительно висит на балконе, а под ним, на том же гвозде, вбитом в бетон — ещё один рюкзак, невероятная удача. Остаётся только выйти, если повезёт.

Мы не знаем, кто проектировал эти балконы, стопкой сложенные один на другой, кто остеклял их и захламлял, превращая в кладовки, кто курил на них и развешивал бельё, кто оставил на них туристические рюкзаки и дет­ ские велосипеды, кто смотрел с них на фейерверки и на проносящиеся за окружной фуры. Выходя на чужой балкон, я помню только о том, как хрупок этот бетон под ногами, и как некуда мне с него деться.

61


ШЕПЕЛЕВ История III. Я беседую с охотниками за ничем, направляясь в места для пожилых и инвалидов и пытаясь узнать дорогу Они спросили, кто я, и чей, и один «Охотники за ничем» — собирательли я. Я ответил, что в ту сторону ное название небольших разрозненных групп вдохновенных лентяев, всегда хожу один. по разным причинам убегающих той большой ежедневной кропотливой работы, которую непрерывно проделывают все прочие охотники города. Мы проводим время, выслеживая и  загоняя то, что осталось от жизни и быта в нашем пространстве, и таким образом не сходим с ума — они же не проводят, не выслеживают, не загоняют, не сохраняют быт, избегают зданий, не выставляют дежурных на ночь. Ночуют в кабинах польских фур, перекошенных троллейбусах и больших городских автобусах, сплошь облепленных рекламой, рассматривают идущих мимо. Мой преподаватель культурологии, Александр Евгеньевич, который как-то провёл неделю в одной из их групп (пытаясь выяснить, знают ли они о будто бы существующем выходе из города в сторону Чугуева), называет их «монахами-трикстерами».

Они спросили, что я несу, и много ли, и нет ли чего разделить с ними. Я отвечал, что ни еды, ни питья им не уделю, ни бумаги от газет, но дам и сигарет, и огня, и  зарядку от старой нокии. А они на это сказали, что у них есть старая нокия и зарядка им нужна.

До сих пор город — не столько дикая пустыня, сколько очень большая, сильно захламлённая и порядком одичавшая детская. Основное занятие и главный опыт охотников — не «как найти хоть что-то», а «как найти хоть что-то в этом бардаке», хищном и недружелюбном, но изобильном. Даже охотникам за ничем не приходится голодать или отбирать еду у путников, они довольны единожды найденным складом сухих завтраков, или разграбленным грузовиком с однообразными консервами, многажды просроченными шоколадными батончиками и засушенной веками курагой.

Мы проводим время, выслеживая и загоняя то, что осталось от жизни и быта в нашем пространстве, и таким образом не сходим с ума

По причине, которая давно потеряла всякую важность, каждому сотовому телефону положен свой кабель питания, подходящий только ему. Всякому охотнику приличествует собирать зарядные устройства, встреченные на пути, и по первому слову отдавать их тем, кто владеет должным телефоном — и надеяться, что придёт время, когда все зарядки, и все телефоны,

62

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ и все прочие вещи наконец окажутся на своих местах.

Тогда они спросили, как и откуда я  шёл, и давно ли. Я называл им улицы, но названия улиц изменились и были им незнакомы, говорил приметы, но приметы ускользали и были им чужими, тогда я сказал по маршрутам транспорта, и по маршрутам транспорта они поняли.

тогда я сказал по маршрутам транспорта, и по маршрутам транспорта они поняли.

Остатки мобильной сети обнаруживают себя в сухую безветренную погоду, при сплошной облачности. Тогда многие из сотовых, если не забыть их зарядить и вынести из-под крыши, показывают одну палочку на индикаторе сети, а старые мощные нокии — иногда даже две. И тогда десятки и сотни эсэмэсок, ранее потерянных и успевших потерять смысл, наполняют наши телефоны, и мы больше всего ждём сообщений от тех, кто исчез или уехал, и шлём им свои сообщения, и всматриваемся в ослеплённые дневным светом экраны, ожидая, что на них появится «Сообщение доставлено» или хоть что-то. Незадолго до прекращения всякой власти над городом городские власти ускорили процесс переименования улиц — настолько, что не успевали печатать новые карты, настолько, что перестали следить за уникальностью имён и за тем, чтобы одна улица одинаково называлась по всей протяжённости. Они именовали, переименовывали и разыменовывали обратно, снимали асфальт и вновь клали его, сносили старые уродливые памятники, полвека служившие точной приметой и местом встречи, выстраивали сияющие бизнес-центры, которые заслоняли все известные ориентиры, окружали заборами строек целые микрорайоны, реставрировали до неузнаваемости центральную площадь. Как будто они ждали вторжения, хорошо подготовленного и заранее распланированного, которое должно было захлебнуться ещё на окраинах, не узнав того города, по плану которого рисовались планы основных ударов и движения колонн пехоты. Потом власть исчезла, а процесс продолжился. Всякая детская память, всякая примета и карта стали бесполезны в этой переменчивой топографии, и только маршруты транспорта — трамвайные рельсы, троллейбусные провода, станции метро, номера некогда проходивших здесь маршруток — сохраняли смысл и удерживали город в прежних

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

63


ШЕПЕЛЕВ формах. Среди граффити и старых афиш на каждой стене выделяются непрерывно обновляемые указатели: «ст. м. Московский проспект — 100 м» или «№№ 234, 115, 88», — их-то и должен уметь различить охотник, заранее зная, какой из маршрутов, или какая ветка рельс ведут туда, где будет добрая охота.

Также спросили, куда я иду, точно ли туда, как они поняли, или в  иное место по дороге. Приходилось отвечать, что точно, к пределу города, в деревню старух, где живут на земле, не закрывают окон и никогда не охотятся.

По-видимому, задавая этот и следующие вопросы, охотники за ничем следовали какому-то ритуалу, либо просто поддерживали беседу: всем извест­ но о том месте, в западной части города, где нет никого, кроме пожилых женщин, живущих поодиночке в старых домах: кирпичных одноэтажных, на двух хозяев (одна половина всегда пустует), либо двухэтажных многоквартирных, с отдельным входом для каждой квартиры, так что у  живущих на первом этаже есть собст­венное крыльцо, а у живущих на втором — целый собственный подъезд с  двумя лестничными пролётами. Высокие спинки кроватей старух завешены кружевными шторками, кухни наполнены дымом пригоревших на сковородке шкварок, а тарелки и стаканы в чайных сервизах позвякивают от тяжёлых шагов по деревянному полу. Старухи никогда не селятся рядом друг с другом.

Они спросили, верно ли есть такое место, и я ответил, что точно так, что видел тех, кто был там и  вернулся, и сам однажды смотрел на старух из отдаления.

Охотники за ничем, конечно, знали, что означает выгоревшая красная лента, прицепленная к моему рюкзаку: «сейчас я не на охоте, я не скрываюсь и не опасен», и иду один. Никто не пойдёт через весь город с красной лентой, если может этого избежать, — и никто не пошёл бы в ту часть города, к старухам, с их ежемесячной долей от охот, лежалыми телепрограммами, дешёвыми крупами, халатами в огурцах, тёплыми рейтузами, кастрюлями  — если бы не это чувство обязанности перед чужими, и вины за эту чужесть, которым старухи и удерживали себя в городе.

Предложили еды, и ел с ними, преломив пачку сухой вермишели, сдабривая её шпротным паштетом.

Приближающиеся к бесконечности объёмы продуктов питания, который производит и потребляет город-миллионник ежегодно, можно оценить, лишь увидев воочию эти объёмы брошенными, забытыми при отступлении,

64

Предложили еды, и ел с ними, преломив пачку сухой вермишели, сдабривая её шпротным паштетом.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ наполнившими многокилометровые охотничьи угодья. Не всякая сохранившаяся еда — добрая еда, быстрорастворимая — уж точно нет. Но эта конкретная вермишель по-прежнему оказывается вкусной, как тогда — до того, как всё началось/закончилось, ещё раньше того, как началось и закончилось многое другое, когда студентами мы покупали её — не забуду цену 35 копеек, даже когда забуду всё остальное — и грызли именно так, за отсутствием в нашем мире чайника и даже самого понятия чайника. Жест предложения еды для здешнего охотника, даже для ничем не владеющих охотников за ничем — не щедрость, а только лишь приглашение к долгой беседе.

Неизвестным, но несомненным образом старухи организовывают пространство вокруг себя.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

И тогда уже они спросили, для чего идти к старухам, и я для чего иду, и те, кого я видел, для чего ходили. А я отвечал, что старухи тяжелы и не могут охотиться, ни находить новые места для жизни.

Неизвестным, но несомненным образом старухи организовывают пространство вокруг себя. Это больше не пространство большого города, даже отдалённого района его: широкие пустые дороги с глубокими рытвинами, в лужах которых хрустят мелкие круглые полые камешки (кокс?), как в дальних шахтёрских городках, во дворах растёт шелковица, крыши сараев покрыты липким рубероидом, летняя кухня одним углом завалилась на старый тополь в десять охватов, в который вбиты несколько кривых гвоздей и самая нижняя ветка которого настолько высоко, что ты помнишь, как толстый рыжий кот два дня не мог спуститься оттуда, дощатые сортиры, неизменные телеантенны, принимающие ничто, и в тяжёлых ящиках старых письменных столов всё тот же бессмысленный, но такой любопытный хлам нескольких поколений.

И что к каждой из старух должны приходить, и нести консервы, и крупы, и сухари, и за это старухи будут помнить нас, и рассказывать собакам, а собаки — демонам и духам, а демоны и духи — гоблинам старых строек, а гоблины передадут воздушным рыбам большим и малым, а рыбы разнесут по всем этажам, и так город примет тех, о ком помнят старухи.

И сейчас ещё мне тяжело представить что-то тяжелее этих коротких визитов к нашим старухам. Запахи в их домах, медленные разрежённые разговоры ни о чём, бесконечно навязываемый чай, неуютная жалость к их пустотному вниманию, их зоркому невидящему всматриванию в позадесятилетние газеты, их шаркающим неточным шагам. Их робкая властность, выдаваемая за бескорыстную заботу, невозможность избежать их советов или нарушить эти советы, незыблемость их представле-

65


ШЕПЕЛЕВ ний о мире, их тайное превосходство над городом. Старухи непобедимы.

Они спросили, всего ли один раз нужно прийти к старухам. Я признал, что напротив, их посещают регулярно, не чаще и не реже чем нужно, узнавая срок от воздушных рыб, движения которых видят старики, живущие с нами.

Есть старухи из деревни старух, и есть наши старики. Между ними, как правило, нет ничего общего. Наши старики  — постаревшие знакомые или случайные встречные, иногда родст­ венники (чаще — двоюродные и троюродные, с ними проще), иногда наши вузовские профессора или форумные знакомые, они — это мы, мы стареем, у меня полная голова седых волос, и  они старели точно так же, но ран��ше, и скоро они умрут. Старухи же — это совсем другое.

Сказав так, я стал спрашивать у них дорогу. И они отвечали, что названия улиц изменились и незнакомы, и топография перекрёстков будет чужая мне, но маршруты, бывшие маршрутами транспорта, неизменны и выведут к нужному месту.

Безусловно, охотники за ничем — ни в чём не заинтересованные, умеренно любопытные и избегающие зданий и долгих стоянок — лучшие знатоки дорог города. Тому, кто положится на полученные от них сведения, однако, следует учитывать и их малопрактичную отрешённость от дел и опасностей города, и специфическое чувство уместности (зачастую требующее давать указания не прямо противоположные нужному направлению, а всё же ведущие в итоге к местам иным). Проще говоря, у охотников за ничем стоит спросить дорогу, если встретишь их, но не стоит безоглядно доверять ответу.

Они рассказывали, где незаметное в старой траве разветвление трамвайных путей выводит на мост с проступившим скелетом; о  том, какие номера микроавтобусов шли в обход старого элеватора; о том, какие станции истинного и ложного метро я буду видеть, если не собьюсь с пути; о том, когда мне придётся пройти над морем рельс.

Есть старухи из деревни старух, и есть наши старики. Между ними, как правило, нет ничего общего.

Поперечные стальные балки-опоры, на полсантиметра выступающие из асфальта моста и перекрещивающиеся с трамвайными рельсами, — как ни странно, не прихоть изменившейся топографии, а изначальная особенность конструкции. Пассажиру пересекающего мост автобуса — когда таковые ещё существовали — колёса, подпрыгивающие на этих балках, навязывали особый устойчивый ритм. Этот ритм невозможно не вспомнить, даже когда пересекаешь мост быстрым шагом, пригнувшись так, чтобы живущие под мостом не заметили твоей головы над его перилами. Море железнодорожных рельс расходится из-под другого моста, в нескольких километрах от первого. Густая, но

66

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ как бы прозрачная дымка, в которой скрываются рельсы, грузовые вагоны, горящие разом семафоры, будки и другие ж/д мосты («Счастливого пути!») — самое прекрасное, что я видел в этом городе — и до того, как всё изменилось, и после, и навсегда.

Напоследок они стали насмехаться надо мной, глумливо говоря, что опередят меня во всякое время, что сами навестят старух и украдут мою удачу. Я не отвечал, зная, что они только лишь хотят сбить меня и не способны никого опередить.

Ещё важнее, проснувшись посреди ночи, точно знать, что эти шаги — шаги кого-то знакомого, двуногого прямоходящего, обутого в старые ботинки.

Конечно, они бы могли трижды обогнать меня на своём старом широком низкопольном автобусе, на борту которого размашисто выписан старый маршрут «Madrid — …» (а новый и последний маршрут — уже после того, как автобус был перекуплен для города — размножен в ксерокопиях, и прикреплён на скотче, и всё ещё дер­жится под стёклами; эти топонимы теперь представляются намного более фантомным, чем несуществующий вовсе Мадрид). Конечно, охотники за ничем — импульсивные, непредсказуемые, неконтролируемые — могли бы въехать на широкие бугристые улицы между домами старух, и звонить и стучать в их двери, и силой забрать у них что-то, о чём я не имею никакого представления. Они могли бы даже убить всех старух, так что никому бы больше не пришлось испытывать этого стыда, вины и тоски по больше-не-будущему. Конечно, они могли бы сделать всё это — если бы колёса их старого автобуса давно не рассыпались в пыль, и жители автобуса не застыли в этой неудобной точке, посреди сложного перекрёстка, между всегда красных светофоров. Если бы они ещё были.

История IV. Стас З., бывший охранник круглосуточного супермаркета, назначенный дежурным на стоянке группы в университете, выполняет ночной обход Стас З. не спит, а все спят и их не Чтобы спокойно спать в этом городе, необходимо всю ночь слышать шаги: тревожат шаги. спокойные, мерные шаги того, кто не крадётся, не убегает и не ослаб от ужаса. Ещё важнее, проснувшись посреди ночи, точно знать, что эти шаги — шаги кого-то знакомого, двуногого прямоходящего, обутого в старые ботинки.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

67


ШЕПЕЛЕВ Для этого и нужен ночной дежурный. Стас З., некогда работавший ночным охранником в супермаркете, часто вызывается дежурить — оно и к лучшему, охотник на что бы то ни было он никудышный: медленный, но беспокойный.

Кто-то спит на спине, закинув руки за голову, лицом в небо. Закрыт портфель, но карандаш откатился к стене, утром его не найдут. Чёрная тень чёрного стола лежит поперёк его груди, как одеяло.

В некоторых аудиториях по ночам всё ещё пасутся в два-три ряда старые парты. Их тёмно-зелёные шкуры и неуклюжие тела иногда привлекают к себе охотников-одиночек, тех, кому к вечеру обязательно нужно уйти на два-три этажа от основного места ночёвки, сидеть, прижав к спине парты рассыпающуюся тетрадь, возможно — дописать в неё несколько строк, но скорее нет. Главное же — ссыпать тетрадь в порт­ фель, неизбежно потерять карандаш, и долго без сна лежать между рядами трёпаных, многажды перекрашенных деревянных монстров, чувствовать их защиту и равнодушие. У такого охотника — худого неряшливого декана, например — в портфель помещается, наряду с ссохшимися тетрадями, топор на длинной удобной ручке, но дежурный всё равно заглянет в аудиторию, где спит декан, как и во все другие помещения, где спят: мы не можем позволить себе потерять кого-то ещё.

Кто-то спит, завернувшись в тол­ стый бесцветный пуховик, по старой привычке, подтянув колени к груди, лицом к стене — как спал на вокзалах и в переходах. До него и за ним спит коридор, белые трубки ламп спят, вздрагивая; спит пятно темноты на повороте.

68

Чёрная тень чёрного стола лежит поперёк его груди, как одеяло.

Обязательное свойство хорошего места для ночёвки: много простран­ ства, длинные коридоры, двери без замков. Никаких малогабаритных квартир, личных кабинетов и надёжно бронированных офисов. У дежурного должна быть возможность всю ночь совершать неспешный обход, у спящих охотников — выбрать себе место для сна. Также важно, чтобы в здании, которое мы занимаем, хватало места всем прочим, кто уже обитает в нём, всем видимым и неразличимым, истинным и мнимым жителям города, всем его асурам и дэвам, неупокоенным духам и экзотическим животным. Охотникам пришлось научиться жить в местах, им не принадлежащих, и  нигде не задерживаться — так, как в старые времена умели только пропившие свои квартиры старики и ничейные дети.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ Университет — вполне подходящее место. Иногда — вокзалы, театры, автосалоны, однако следует учитывать и собственные свойства здания: некоторые большие торговые центры очевидно злонамеренны.

В рамах окон спят мальки и песчаные крабы, надёжно прикрытые полосами белой бумаги. На огромных стёклах спят карты мира и прочих миров, противоречивые. На батареях, в тени каменных плит подоконников, спят тряпки.

На огромных стёклах спят карты мира и прочих миров, противоречивые.

Самый эффективный способ мыть окна — сложить в большой неплотный ком старую газету и тщательно растереть по стеклу небольшое количество мыльной воды; тряпками получается намного хуже. Лучший способ заклеить щели — использовать мучной клей­стер и тканевые полоски, а чтобы приклеить бумажную — достаточно потереть её куском мыла; самоклеющиеся бумажные полосы трудно найти и, как правило, их срок годности и клеющие способности давно вышли. Мыть и заклеивать окна, захватив новое здание, совершенно необязательно. Как правило, мы приводим в порядок только окна, выходящие во двор (лучше всего — как в университете — чтобы это был внутренний двор, чтобы из окон видеть только окна же и контролировать внутренний периметр), а те, что выходят на проспекты, площади и улицы, плотно завешиваем. Впрочем, завешены они или нет — из внешних окон так и тянет бросить взгляд наружу-и-вниз, как бы в ожидании запаздывающего такси.

Стас З. не спит, не смотрит на окна, Стас говорит: ночью в пустом супермаркете охраннику нечего охранять. не боится темноты. Единственный кассир неподвижен; редкие покупатели молчат, не поднимают глаз, нервно перетаптываются, пока кассир, не просыпаясь, печатает чек на их бутылку водки или банку детского питания, на полках шуршат и постукивают по своим делам товары с истекающим сроком годности, а снаружи, к передней, стеклянной, слишком тонкой стене, приходят из темноты чудовища, бездомные, животные, подгнившие воспоминания, распластываются на стекле инопланетные насекомые, твоё собственное отражение оживает и закуривает сигареты из по­ следней пачки, которую ты выбросил три года назад, и учительница, умершая в последний день августа, перед пятым классом, возвращается проверить выполнение летних заданий.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

69


ШЕПЕЛЕВ Спит обычная одежда на верёвках, луна-тучи-луна вспыхивают на ней как реклама со здания напротив, одежда медленно сохнет, из кранов медленно довытекает вода. Затеявшие стирку спят через коридор, напротив, во сне согревая дыханием красные от холода руки.

Известно, ч��о раз в несколько недель приходит вода, и наполняет трубы гулом, а жестяные облезлые раковины — паром и хлопьями ржавчины. Регулярность прихода воды не связана с новолуниями или другими естественными циклами и различается от здания к зданию. Тогда в большом ободранном помещении рукомойки перед университетским туалетом десяток голых людей в обязательных резиновых шлёпанцах плескает на себя горячей водой из раковин, одновременно замачивая в вёдрах джинсы, прополаскивая бельё, передавая обмылки, удерживая за локоть поскользнувшихся. Через час или меньше всё прекращается, и только последняя струйка раздражающе сочится всю ночь из крана, который невозможно полностью перекрыть.

На десятом, в далёкой большой физической беспокойно спит простуженный йети, вздыхая и кашляя. На крыше лифта, между пятым и шестым спит вомбат, питающийся снами. Снаружи окон одиннадцатого на подоконниках спят тени сов, пока совы, ночные птицы, не спят: на охоте. Не спит и Стас З.

Как правило, у каждого из тех, кто дежурит ночами, со временем складываются свои представления о тех, кто ночами бродит и спит вокруг. Эти представления не принято ни обсуждать, ни оспаривать: Стас говорит о  занявшем большую физическую йети и на дежурствах не расстаётся со своей дубинкой, Алиса уверена в  существовании маленьких плотоядных колибри и носит две утяжелённых теннисных ракетки за спиной, я  хожу с мясным ножом, какая разница, что считать верным? Тем более, что совы на подоконниках одиннадцатого действительно живут.

Спят строгие мужчины, с совершенно конкретными выражениями лиц, накрыв оружие защитными тряпками от сырости и лунного света.

За своё право на сон мужчины готовы бесконечно продолжать дневной бой: охоту за новыми продуктами, местами и образами, предупреждение тысяч предполагаемых и ожидаемых опасностей, выполнение ритуалов неопределённого происхождения. Весь день быть охотником — только для того, чтобы вечером пережить радость засыпания; чтобы бережно нести это чувство, когда бредёшь под утро к туалету и обратно, единожды взглядывая по пути во внешнее окно, приподнимая защитное покрывало. За окном будет снег.

Снаружи окон одиннадцатого на подоконниках спят тени сов, пока совы, ночные птицы, не спят: на охоте.

Спят тёмные потёки от потолка по «Евроремонты» — тугие болезненные стенам, последние знаки пропав- корки пластика на стенах и потолках,

70

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ

Стоит женщинам остановиться — они стремительно воссоздают вокруг себя привычное, постоянное множество вещей

шего евроремонта. Спят и другие тёмные потёки, опасно разрастаясь в такт дыханию спящих, в такт шагам Сергея С. и его дыханию, отслеживая и передавая его марш­рут вверх и вниз по главной лестнице.

дверях и окнах — все злокачественные напластования были отторгнуты зданием, превратились в пузыри и  чёрный дым. Фальшивые потолки раскрылись в четырёхметровую глубину истинных и дряхлые белые трубки их ламп, из-под белых ребристых панелей новых стен проступили древние письмена старой краски, облезшие двери аудиторий засветились дырами от выпавших замков, в обнажившемся стёртом паркете проснулись от анабиоза личинки термитов. Благородная ядовитая плесень поднялась из подвала и с каждым днём захватывает всё бóльшие поверхности.

Спят, догорая и потрескивая, исчерпывая заряд, фонари со встроенным FM-радио. Снаружи, за толстыми стенами, спят выдры и суслики, бизоны и дикобразы, цапли и аллигаторы, слоны и мурены.

Отчего-то постоянно попадаются переносные параллелепипеды-фонари размером с том энциклопедии, со встроенным радио, работающие от трёх толстенных круглых батареек D. Отчего-то большие батарейки D, ранее относительно редкие, теперь валяются просто под ногами, как хворост, — их собирают дети перед каждой ночёвкой, не выходя из зоны внимания матерей. Батарейки почти разряжены. Мы расставляем фонарирадио по углам, протираем от пыли и  подкармливаем батарейками, слушая треск белого шума на всех волнах, на небольшой громкости. Потом появляются голоса. Зоопарк — прямо за стенами университета, в котором мы ночуем. Конечно, никаких животных там давно нет, только рваные дыры в крышах клеток, вольеров и секций, только густая трава и гниль; конечно, всё именно так, как в  тот день, когда животные исчезли: нам нет никакого смысла прийти туда ещё раз. Но мы привыкли думать, что они всё ещё с нами, в том или ином виде, иногда можно почти увидеть слона на крыше или лемура в тени ржавого трамвая.

Спит, посапывая, море. Стас З. продолжает обход. Спят удивлённые женщины, подушечки их стоп, неизменно торчащие изпод одеял, их блокноты и стаканы, их вчерашняя одежда и одежда на завтра, их шитьё и вязание, их ножи и компасы, их разряженные

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Стоит женщинам остановиться — они стремительно воссоздают вокруг себя привычное, постоянное множество вещей, наполовину вытащенных из сумок и рюкзаков, наполовину спрятанных обратно, частично ненужных и  предназначенных для выбрасыва­

71


ШЕПЕЛЕВ мобильные телефоны, их тонкие ния, частично неразобранных. Стоянпальцы под подушками, графика ка, которую хотя бы полчаса обустраивали женщины, выглядит так, словно прядей их волос на лицах. множество людей жили здесь долгие месяцы, возможно — годы, и уж собираются уезжать, собирая вещи, стараясь не забыть в песке ножи и полотенца, книги и заколки: мне иногда кажется, что они так жили всегда, и будут жить всегда, даже в надёжном, вечном убежище. Следы бюстгальтера, две расходящиеся кпереди отчётливые линии на боках каждой женщины, иногда видимые из-под драных одеял — знаки защитного костюма, вооружения и  обмундирования, которое она готова надеть утром, уходя навсегда. Возможность ненадолго сбрасывать защиту, когда они спят или купаются, охраняют дежурные, наделённые за это тайным правом смотреть на женщин, когда те спят.

Спят микроволновые печи, элек­ трочайники, блендеры и миксеры, термосы и сумки-холодильники, пакеты быстрорастворимых каш и сухих хлебцев, овощи в стеклянных банках и рыба в жестяных.

Из всех рыб разве что классические кильки в томате сохраняют ещё относительную целостность в этих жестяных банках. От остальных осталась меньшая, или наименьшая часть тела: бока, спина, креветки без панциря, печень трески. Но когда однажды ты находишь одну, или три, или пятнадцать банок сардины в собственном соку — ты становишься единомомент­ но равен этой сардине; ты победил её, добыл, и унесёшь своей семье, но с равной вероятностью могло быть и  наоборот. Это честная игра, хотя раньше мы этого и не понимали.

Спит жена моя Маша, и знание о  ещё не наступившем утре проступает у неё на лбу. Спит наша дочь, под отдельным одеялом, но с точно таким же выражением лица. Я не сплю.

Как-то раз на двенадцатилетие отец подарил мне дешёвый кассетный магнитофон со стыдливым китайским именем «Mecosonic». Он надеялся, что это вдохновит меня пробовать новую музыку (которую и он мог бы открыть для себя), но я только бесконечно переслушивал кассетные версии тех старых пластинок, что когда-то нравились ему.

Спит жена моя Маша, и знание о ещё не наступившем утре проступает у неё на лбу.

Есть теория, согласно которой дети владеют миром и играют с ним на равных. Но наши дети лишь бесконечно и гипертрофированно воспроизводят наши действия, правила и меры предосторожности, наши выражения лиц,

72

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ наши способы интонирования того, что они ещё даже не понимают, наши способы выглядывать наружу-и-вниз, как бы в ожидании такси. Призраки таксистов, воздушные рыбы и космические наблюдатели смеются и над ними, и над нами.

Я слушаю шаги, приближающиеся к двери. Если это действительно Стас З. — то всё хорошо, и скоро будет утро.

История V. Владимир Аркадьевич рассказывает о подготовке к нашествию живых мертвецов

Призраки таксистов, воздушные рыбы и космические наблюдатели смеются и над ними, и над нами.

Владимир Аркадьевич рассказывал, как они с женой отправились в строительный магазин. Тогда все знали: зомби придут из-под моста. Из старого дачного посёлка, давно брошенного, окружённого городом, со скудных соток, хлипких будок. Стрелять в них было бы глупо.

Сам образ зомби — мёртвого разлагающегося тела, в котором сохранилась остаточная мышечная активность и  единственный рефлекс: жрать живых — возник, очевидно, из популярных фильмов ужасов. Когда город был покинут большинством жителей, стандартные варианты близкого конца (эпидемии, природные и техногенные катаклизмы, войны с неопределённым противником эт сетера) многократно обсуждались оставшимися. Вариант с зомби, кажется, был самым популярным по причине наглядной физиологичности. Иногда утверждалось, что некоторые, или многие, или все из покинувших город вернутся — такими. Было достигнуто молчаливое согласие в том, что «они» вряд ли придут с кладбищ или вокзалов, скорее — из парков, и скверов, скорее всего, «они» уже здесь, но пока спят, скорее всего, в фанерных домиках старых пригородных посёлков, зажатых между многоэтажками, наверное, этот дачный кооператив, оставшийся в болотистом яру, под широким бетонным мостом, соединившим два спальных микрорайона. Вряд ли случайно, что ни один из новеньких коттеджей, воткнутых в случайных местах старого кооператива, никогда не был обитаем или даже достроен.

Так В. А. и его Валентина, оставив беременную дочку присматривать за домом, пошли в строительный магазин. До края города и обратно.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Большинство тех, кто остался в городе, жили в собственных домах (конечно, в городском частном секторе, не в дачных кооперативах), и только позже объединились в группы и племена. Дом кажется защищённым: конечно,

73


ШЕПЕЛЕВ до тех пор пока ты считаешь, что все вещи и строения играют по старым правилам, пока не превращаешься в охотника, пока у тебя есть семья. Когда ты узнаёшь, что твоя дочка беременна, — говорит В. А., — это очень странное знание. Ты наблюдаешь, как растёт её живот, и вдруг понимаешь, что уже разговариваешь с ней как с другим существом: двутелым, не твоей породы. Совсем не так, как разговаривал или мог бы разговаривать со своей женой. Затем решаешь пережить конец света. Такой план: увидеть ребёнка-твоего-ребёнка.

В.  А. рассказывал: они опасались стеклянных недостроев, следовали коммуникационным канавам, избегали наступать на люки и проваливаться в тоннели метро, потеряли дорогу, обходя мёртвые пустоши, и вновь нашли её.

Многие места в городе выглядят так, как будто почти успели достроить, убрать заборы, пустить новый транспорт, как будто город покинули за месяц до полного расцвета. Но ни я, ни Маша, ни Владимир Аркадьевич, ни многие другие пока не забыли: он всегда был таким. Эти стеклянные аквариумы «под офис или магазин» по­ строены так давно, что рыбы уплыли, а плакат «СДАЁТСЯ» намертво прирос к стеклу. Эти станции метро были отмечены пунктиром ещё на планах 80-х, их козловые подъёмные краны успели зарасти вьюнками, а котлованы — камышом. Заборы этих строек пережили прорабов, подрядчиков и владельцев, время внутри заборов остановилось, некогда проходившие по этой территории дороги превратились в прах.

Город строился уже мёртвым.

Город строился уже мёртвым.

Вдоль дорог тогда стояли медленные, оранжевые, спокойные рабочие, со своими отбойными молотками, асфальтовыми катками, мотками кабеля, ныряющими под землю и выныривающими через километр, в руках у другого рабочего.

74

Охотники тщательно избегают контактов с дорожными рабочими; мне неизвестно объяснение этому поведению, но и желания поступать иначе не возникает. Я знаю только, что дорожные рабочие погружены в себя, и непрерывно заняты неким трудом, смысл которого издалека непонятен. Их можно по многу дней видеть на одном и том же перекрёстке или на одной из полос центральных проспектов, затем они исчезают. Иногда остаётся неисправная гусеничная техника, обрезки труб, треснувшие каски — но никаких видимых результатов, никаких отличий пространства, которое они покинули, от того, в которое пришли.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ОХОТНИКИ, ИХ СЕМЬИ И БОГИ Деятельность дорожных рабочих больше похожа на безнадёжный упрямый поиск или деятельное ожидание. Возможно, в случае нашествия зомби они бы первыми приняли удар.

В.  А. сказал, что у конца дорог были автозаправки, призраки бесконечных фур, блокпосты киос­ ков, а дальше только бесконечное море травы.

И строительный «Эпицентр».

гипермаркет Первый «Эпицентр» построили на

Долгая, высокая, замкнутая, захламлённая пустота; бесконечно отражающая звук каждой гайки, брошенной на бетонный пол.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Он вообще нечасто что-либо рассказывает, но однажды, помнится, разговорился об этом море. В траве за границами города меняются законы физики, идти там нельзя, можно только плыть, другие свойства пространства, и любой порыв ветра может бросить тебя брюхом на опору ЛЭП или слишком высокий коттедж.

краю города, за окружной, за десять или восемь лет до того, как всё случилось. Второй — три года спустя после первого, на противоположной окраине и тоже за окружной, это как-то было связано с налогообложением, по документам эти длинные зелёные гофрированные коробки без окон как бы находились в пригородных сёлах. Открытие второго гипермаркета было отмечено рекламой на всех поверхностях города, гласившей «Два Эпицентра лучше, чем один!» Несмотря на это, «Эпицентры» совершенно не пострадали в дальнейших событиях, и даже не были слишком разграблены: далеко.

В. А. утверждает, что простран­ство гипермаркета было враждебно и  уж во всяком случае непостижимо. Долгая, высокая, замкнутая, захламлённая пустота; бесконечно отражающая звук каждой гайки, брошенной на бетонный пол.

Ни одному человеку не нужно попадать в такое пространство, — говорил он, — ты идёшь, идёшь, проходишь витрины и целые отделы, но поднимая голову, понимаешь, что всё равно почти не продвинулся. Никто не должен был строить такое место: слишком много прямых линий, и некуда деться, ни одного окна, кишки неприкрытой конструкции под потолком, такие же прямые, и сотни множащихся касс. Никто не должен был строить это место или приходить туда.

Всё, что там находилось, могло быть опасным, случайно, по назначению или за истечением срока годности. Кое-что могло пригодиться, но нужно было уметь это найти и использовать. Но почти все вещи внутри строительного гипермаркета были прекрасны

Его Валентина мечтала о ремонте — конечно, ещё до того, как это потеряло смысл. Обо всех этих округлых блестящих белых, серебристых и золотистых штуках, рамах, ручках, кранах, душевых кабинах, варочных панелях, комбайнах и кофеварках, о том, чтобы выбрать хоть что-то из этого,

75


ШЕПЕЛЕВ в  своей обтекаемой блестящей договориться о доставке и установке, примерять, где и как оно будет смотзолотой утилитарности. реться  — и  все эти километры прекрасных новых современных предметов теперь были для всех, даром, и  никто, никто их отсюда больше не заберёт, не доставит и не установит.

В. А. говорит, что они взяли только необходимое. Удобные, тяжёлые вещи: молотки, разводные ключи. Острое: длинные стамески, садовые секаторы, топоры. Несколько аккумуляторных дрелей. Никакого бензоинструмента и пневматики.

На обратном пути они снова пересекли мост: тот самый. Сквозь дыры в асфальтовом покрытии уже торчали верхние ветки выросших деревьев дачного по­ сёлка.

Общеизвестно, что обезвредить живого мертвеца можно, по сути, един­ ственным способом — грубо и  не­ обратимо повредив мозг (если желаете фактической точности — можно также лишить его конечностей, либо отделить голову от тела — но то, что останется, всё равно продолжит стремиться к вашей плоти, это довольно неприятно). При этом необходимо избегать не только укусов, но даже и  минимального физического контакта с  заражёнными и их частями. Использование стрелкового оружия слишком опасно. Отсюда выбор вооружения в строительных и спортивных магазинах — выбор, очевидный любому охотнику. Один мой знакомый из старого времени — старый режиссёр государ­ ственного театра, он умер до того, как город покинули — в тяжёлые времена подрабатывал организацией торжественных мероприятий в Израильском культурном центре. Евреем он не был, иврита не знал, но режиссёром был хорошим. Ему очень понравилось однажды услышанное слово «гешер» — «мост» на иврите; так что концертную программу к любому еврейскому празднику он всегда называл именно так  — «Гешер». Всегда можно было найти объяснение, найти, между чем и  чем перебросить мост: живым и  мёртвым, старым и новым, летом и  осенью, русским и ивритом — был бы мост, а два края найдутся всегда. Однажды он выстроил каркас настоящего моста через весь зал и мы три часа прикрепляли к нему настоящие осенние листья, принесенные из парка.

Нашествие зомби, как известно, Никто так и не пришёл, — говорит он в конце концов. — И никто не вернултак и не состоялось. ся. Ни мёртвые, ни живые, ни ушедшие, ни оставшиеся, ни чужие, ни свои.

76

Всегда можно было найти объяснение, найти, между чем и чем перебросить мост: живым и мёртвым, старым и новым, летом и осенью, русским и ивритом — был бы мост, а два края найдутся всегда.


Олег Петров родился в 1979 году в г. Мингечаур (Азербайджан). С 1983 года живёт в Харькове. Окончил филологический факультет Харьковского национального университета. Публиковался в «©П» № 5, № 7, № 11 и № 14, журналах «Воздух», «Дети Ра», «Харьков — что, где, когда», альманахах «Вавилон» и «Левада», антологии «Освобождённый Улисс», в интернет-журнале TextOnly и на сайте «Полутона».

В белом море нет наяды, кроме девушки Досады, рыбок нет и крабов тоже, и прикормишь — ничесоже. И кальмара не ищи там, он на это не рассчитан, и на берег-хризолит не выбрасывается кит. Рыбаки летучей стужи из нетронутой воды лепят гребешок севрюжий и тунцовые хвосты. А за ужином напрасным говорят друг другу с плачем: Нет наяды, и ужасно положенье наше, значит. Сквозь завешенную гладь, обернувшись влажным чадом, тихо слушает Досада и не знает, чё сказать.

77


ПЕТРОВ

Краткая история Золотого Века Изложение для среднего школьного возраста Бог Бил адама с носка кованым сапогом по лицу Рвал ему волосы до кровавых слёз и Размазывал их по лицу Катал в говне среди чёрных трав и говно текло по лицу Он Брал обожжённый кирпич и Гасил адама им по лицу Он Говорил: ну что, мясо, теперь завидуешь Мне Творцу? Я Раздавлю этот мир в вонючие нижние воды, а ты их пей Я Насадил этот рай для того чтобы ты работал в Моих садах ты компост для Моих ебучих фиалок, заруби себе на соплях Бог Хватал еву за щиколки и Разводил ей ляжки вхруст Он Смотрел как ссалась она от страха и локтем Хуячил её в живот Он Говорил: как прекрасен, звезда Моя, хрип твоих вспененных уст Он Говорил и железным членом Месил ей беззубый рот После, решив опочить от дел, Он Сказал им: идите вон, козлы Здесь вам не рады, Здесь отныне заповедник режим и благодать Во говнах вы будете жить века, потомушто, йопта, лукавы и злы, А вон тому коню с мачете лично Велено вас не пущать Теперь, в краю белоглазых волчцов, перед ними туча седой земли Рассыпается небо на ястребов и на сов, губы его и груди её в пыли Кто-то вдали примерещится к вечеру, распугает окрестных псов Вода на засов закрыта, по тьме пространства блуждающие патрули Она говорит: их тысячи впереди, во тьме умирающих без конца Если бы дождь утопил нас, если бы ветер нас стёр с лица Он держит её обгоревшие руки, он целует её: тише, моя звезда Мы были в раю, ты помнишь? Она холодея шепчет: Да

Мы были в раю, ты помнишь? Она холодея шепчет: Да

Там, за оградой, без опоры цементный мост во мне воздвигнут, срезает с купола касатку в широкой тьме страны военной; и сам себе жилой скворечник, и сам-третей прославил в вышних того, кто с ледяной свечою прошёл по этой иордани. Там образ льётся в ход зеркальный, а в окрылённый дом ступени промокли, — ну давай, попробуй войти — и пальцем век коснуться.

78

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


макроэкономика КРИЗИСА ПЕРЕПРОИЗВОДСТВА

Макроэкономика кризиса перепроизводства объём производимой пустоты в две тысячи десятом вырос вдвое наш рынок переполнен                        от партнёров мы слышим только рассужденья о грядущем расширении продаж на рынки африки, индокитая и в странах брик и членов магатэ и никаких конкретно предложений что это? саботаж? нерасторопность? страх инноваций? или менеджерский пул совсем проигнорировал решенья февральского совета акционеров? так?                 тогда пускай им в твиттере зарплату выдают с корпоративным бонусом ежеквартально

и тут же в ноздри бьёт тончайший запах очищенной шуньяты аромат

вчера рванула шахта на ямале та самая открытая на пасху в двухтысячном на ссуду центробанка она давала шесть — нет, вру — семь тысяч четыреста кубометров руды за смену                это если не считать вторичной горловины где работа не прекращалась даже после взрыва такой руды нигде нет больше в мире — насыщена отборной пустотой настолько что и самый мощный лазер в ней растворялся как пацан не в силах преодолеть пустотность вещества бывало только к штольне подойдёшь и тут же в ноздри бьёт тончайший запах очищенной шуньяты аромат и в этих испареньях исчезает весь мир рождённый из небытия от карликовой каменной берёзки до андромеды дымчатой на горизонте прекрасная порода не то что грязный йеменский песочек или эстонский бурый ацетон теперь по производству: все мощностя уходят в пустоту. пустохранилища на сахалине которые нам — если кто забыл — в аренду сдали лишь на восемь лет а также волжские резервуары в саратове заполнены на девяносто один процент а добыча растёт и вся структура финансирования направлена на расширенье базы

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

79


ПЕТРОВ первичного сырья                     а где контракты? за прошлый квартал был всего один и тот — с афганистаном                         если в этом нам не удастся выйти на бразильцев придётся закрывать южносибирский и видимо карельский комбинат а это двести тысяч в общей сумме рабочих мест сюжет на нтв и паника в бассейне абакана подумайте какие перспективы и сколько тех кто здесь сейчас сидит и энгри бёрдс щипает на айпаде пойдёт под суд к началу сентября наш рынок переполнен пустотой нам нужно расширяться                           все свободны

говорил Холстомер Холстомерихе: вот доскачем с тобой до Америки будем денно и нощно по полям да по рощам гулять не стыдясь лошадиныя морды своей говорила кобыла: супрух ты мой! там, в Америке, мёдом и фрухтами кормят каждую лошадь и водят на площадь не в дуге, не в упряжке, а в золоте как королей

наш рынок переполнен пустотой нам нужно расширяться все свободны

а в кибитке, укрытый рогожею, с азиатской волшебною рожею граф проездом из ада крепче бил их по заду, впереди арзамас и бессонная смерть среди чорных полей эльдорадо

(памяти Алексея Сомова)

пророк мухаммед прежде чем стать пророком долго скитался по берегам индигирки и её притокам лето он проводил в разведке земных недр а зимой постигал действительно ли бог щедр геологи щитали мухаммеда человеком дела он не ссал увидев медведя: как бурого так и белого на вид он был справедлив, а в душе суров фамилия его, запишите, тогда была иванов

80

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


***

он вспорол ей горло при помощи ножа консервного во имя аллаха всемилостивого и милосердного

однажды он заблудился ночью в горах близ тарын-юряха дело шло к сентябрю, и у него замёрзла ряха к счастью в ущелье он увидел огонь костра там сидели двое: один был сон, а вторая — его сестра. отогревшись он рассказал им всё, что узнал о боге «это несложно — сказал он, — бог напоминает в итоге половое сношение со слоем многолетней мерзлоты. собственно, больше не с кем, и это тоже свидетельство его доброты» двое сидели молча, как рис. № 1 в главе «Заговор Кассия и Брута» «вы же якуты? — спросил мухаммед. — да? на лицо как якуты. так вот, я пишу книжку, в стихах, увы, названия нет пока, но я там расскажу, почему мне нравится, что бог держит меня за мудака» после этих слов сон навалился мухаммеду на плечи, но пророк (мир ему) подловил его коленом в ебало навстречу оторвал ему ухо зубами и с помощью суры «корова» сделал с ним то, что вообще-то считается признаком нездоровым после, расправившись со сном, он тут же схватил его сестру и лишил её последней оставшейся девственности, потому что был тру и не верил в то что туземки блюдут чистоту ложа тем паче что на якутку она и не слишком была похожа ночь соответственно прошла жарче чем это бывает в сентябре и едва показалось солнце, на самой высокой горе он вспорол ей горло при помощи ножа консервного во имя аллаха всемилостивого и милосердного

белый день сидит заплаткой к тёмной мантии земли. сверху виден мостик шаткий, а под вздыбленной брусчаткой отдыхают корабли. снизу — чёрным померанцем вал небесный и земной, как колодезное царство — шаровой накат пространства и последний шаг за мной.

Сегодня такой разговор до слуха дошёл моего, как будто бы вечный топор над нами стремит естество. Один говорящий был нем, другой был подобен траве. О, как разговор их повем? О, как разговор их повем?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

81


ПЕТРОВ

слепящая высота в запруде стёкол бьётся твоя рука уже потерянной ловчицей снов, волос и грязи отхаркивая сполохи деревьев отвоёвывая расслабленное побережье, где купальщикам расставлены столы к ужину их жёны ждут оплывшие, с огромными глазами от бесполезной вечности своей красной мартовской сечкой вбрызнута в воздух память как мост без опоры: летящее как ожерелье: рассыпанное в этой мелкой кровянистой муке: настоящее пламя и я не продолжу, не прослежу за свернувшим автомобилем его троекратное блёклое эхо в развилке стёкол оставлю небывшим красное, в оснеженной черноте, воспалённое, поднимается, мёртвое, долгое, ниц

их жёны ждут оплывшие, с огромными глазами от бесполезной вечности своей

озеро палящая гладь: озеро снова разбито корни толкают зеркало снизу — и тут же проезжает автобус я проезжаю в автобусе мои лица вырезаны садовыми ножницами из стекла, из запаха делового бензинного уюта выдвигается зашитый лескою рыбный рот; молча лови рыбу, удильщик, наблюдай за холодным холмом луны неисточающей света, в подробностях изучай его с горизонта; молча в деталях

82

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


***

вода сомкнулась в бесконечно огромный лазурный шар

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

сильфидка обречённая сдохнуть ты, что шляешься низом по одорожью выщёлкивая то грязный шлепок то укус шпильки дёрнувшись от бесшовного холода лезвий проглоченных дряблым горлом ты пялишься грязно внутрь бумажного автомобиля [раньше их дети делали по десять штук за урок сейчас — титаны] возбуждаясь от зеркальных сгибов листа [и вдруг разлилась тончайшей альтовой пряжей звонница адриатической пытки в прохладном тумане!] где-то ожесточённо шли годы и годы в сознании собственной неприменимости чай разливала сестра звеня стеклянными створками шкафа лимонник расцвёл к январю

и всё неизменное волнами бьёт мне в грудь чья-то птица сорвалась прямо с земли, неподалёку — шорх — будто слепое пятно скользнуло во взгляде остановленный краем я думал: когда-нибудь в этом тяжёлом море утонула колонна круизных, разбитых огнями лайнеров с гирляндами с поцелуями сквозь рейвовый смог будто во сне, потянувшись, птица легла на крыло, к востоку а после, вне всякого чина вода сомкнулась в бесконечно огромный лазурный шар воспетыйещёгомером удар — и всё неизменное швыряет волною мне в грудь вглядываясь

83


ПЕТРОВ я думал что между «продолжить» и «завершить» есть достаточно места, где плещется это море ещё чуть-чуть и беглая память уснёт под его холодным напевом как птица в гнезде но гнездо опустело и всё неизменное разлетается в хлопья перед моими глазами и дальше там птица медленно сливается с горизонтом тяжёлые крылья её смыкаясь касаются друг друга там, за моей спиной

84


Ксергс (Сергей Кулаков) родился в 1964 г. в Архангельске. Окончил Днепропетровский государственный театральный институт. Работал актёром в Молодёжном театре Чернигова. Пишет стихи, прозу, пьесы; переводит с английского (У. Блейк, Дж. Донн, У. Б. Йейтс, Э. По, Р. Фрост и др.). Публиковался в журнале «Сибирские огни». Лонг-лист «Русской премии» в номинации «малая проза» (2012). Живёт в Ялте.

История Герхарда Кьеркегора (из сборника рассказов «Скрытые манускрипты») «Переселившись в Ирландию, Кьеркегоры занялись тем, что привыкли делать в водах родной Исландии — ловить рыбу. Начинали они с добычи для своего пропитания, но, в отличие от апостолов, не отошли от стези своей, и слава Богу. Уже дед Герхарда в зрелые годы сдавал в аренду несколько лодок и занят был более перепродажей рыбы, чем ловлей. Отцу Герхарда досталось отлаженное дело с арендой лодок, небольшая торговая лавка и новенькое рыболовное судно. Хейнер Кьеркегор устроил предприятие так, что вскоре приобрёл ещё одно судно. На оба корабля нанял он капитанов-исландцев, двух нелюдимых исполинов, назначив им процент от улова, чему весьма удивились остальные судовладельцы. Прежнего капитана судна, доставшегося ему от отца, он рассчитал. Капитан брал неплохие уловы и удивился решению нового хозяина. — Ваш батюшка был доволен моей работой, — сказал этот русобородый швед, сжимая редкими зубами короткую трубочку. Он думал расшевелить сыновние чувства молодого хозяина. — Возможно, Эммануэлю Кьеркегору было достаточно ваших уловов, я же хочу большего. — Хейнер намеренно назвал родителя по имени, чтобы показать капитану, что дело для него важнее сыновних чувств.

85


— Что ж, ваше право, — сказал швед и, повернувшись к Хейнеру Кьеркегору спиной, пошёл прочь своей морской походкой. Суда и впрямь стали брать такие уловы, что все рыбари округи сперва диву давались, а потом пустили слух, что исполины-исландцы запродали души, расписавшись кровью на ужасном контракте — будто могли видеть эту бумагу! — в обмен получив доступ в такое море, где рыбы — вовсе не рыбы, а души умерших грешников. Ясно, что ветер дул от менее удачливых конкурентов, но простодушные жители Уислоу верили этим байкам. Хозяйки перешёптывались и клялись, что будут голодать, а не станут покупать ни рыбёшки из жуткого улова, но рыба и не предназначалась им. Оптовые перекупщики посмеивались над простаками и потирали руки, когда улов в больших корзинах выгружали из пропахших рыбой трюмов. Этим практическим людям мало было дела до разговоров и нелепых слухов, интересовала их только прибыль, барыши, и неспроста платили они Хейнеру Кьеркегору часть денег вперёд, когда пустые суда только выходили на лов. Хейнер Кьеркегор перестал быть торговцем, как его родитель, и тем более рыбаком, как его предки (он и в море-то давнёхонько не выходил); он стал купцом, воротилой и был горд этим. Основной доход приносили ему два судна, но как умный делец не отказался он и от предприятия аренды лодок безденежным рыбакам, потребовав подписать бумагу, по которой те должны были отдавать Хейнеру Кьеркегору столько-то фунтов рыбы в год, пока не выкупят они или дети их выданную лодку. Тут же указывалась весьма приличная сумма. Таких денег у бедных рыбаков не было, и многие подписывали контракты, вынудив не только себя, но и детей своих работать на “проклятых Кьеркегоров”. Впоследствии кое-кто пытался вернуть лодку и избавиться от контракта, однако Хейнер показывал документ, где было написано, что он готов принять не лодку, а только рыбу или сумму денег. Таким образом устроив дело, поставив его на основательный фундамент и придав ему размах, Хейнер Кьеркегор должен был подготовить себе замену. Но всерьёз он не думал об этом, потому как имел вид здорового мужчины и, чувствуя себя вполне прекрасно, сам тянул лямку предприятия. Впрочем, сына всегда держал рядом, думая, что именно так, имея перед глазами пример отца, Герхард лучше всего обучится. Жители Уислоу, зная цепкий, акулий характер Хейнера Кьеркегора, за глаза говорили, что яблочко от яблони недалеко упадёт. Вероятно, это и был самый значительный деловой промах Хейнера, потому как, понадеявшись на здоровье, он упустил из виду, что человек-то, конечно, может предположить, но располагает всем Господь Бог, и никто не знает границы своей. Хейнер Кьеркегор умер шестидесяти пяти лет от надрыва сердечной мышцы — а ведь надеялся дотянуть до восьмидесяти! — и всё досталось его тридцатилетнему сыну. Младший Кьеркегор, вопреки мнению жителей Уислоу, доверившихся сомнительной пословице, не был тем яблоком, которое откатывается недалеко от родительского древа. До годов тридцати трёх Герхард занимался семейным делом, но признаться, без всякого успеха; скорей даже, когда вмешивался он в отлаженную отцом работу, та приостанавливалась, замедлив ход, как выверенный, прекрасный механизм даёт сбой от неумелого использования. Герхард Кьеркегор понял, что не имеет ни талантов, ни каких-либо способностей к этому делу и, признавшись себе, утратил к нему всякий интерес. Затем, наговорив управляющему туманных комплиментов, сказал, что весьма доволен его работой и всецело доверяет его опыту и проницательности, и надеется, что он будет трудиться так же превосходно, как преж­де. В завершение беседы Герхард объявил управляющему, что повышает ему плату в счёт будущих услуг. Управляющий выслушал речь

86

КСЕРГС

в обмен получив доступ в такое море, где рыбы — вовсе не рыбы, а души умерших грешников

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИСТОРИЯ ГЕРХАРДА КЬЕРКЕГОРА молодого хозяина стоя, выказывая уважение, поблагодарил за прибавку к жалованию и заверил, что будет трудиться так же упорно и даже ещё лучше. Герхард Кьеркегор остался доволен. Управляющий тоже. Он понял, что молодой хозяин не желает работать так, как покойный родитель, и свои заботы перекладывает на его плечи, ну что ж… Решив вопрос волновавших его обязанностей, Герхард Кьеркегор начал устраивать свою личную жизнь. Они с Хельгой всё давно решили, только отец Герхарда был против — из-за приданого девушки. Теперь мнение покойного мало заботило Герхарда, и они поженились. На следующий год Хельга родила девочку, а через год  — мальчика. Герхарду исполнилось тридцать пять лет, он был отцом семейства, имел дело (которое давало неплохой доход), хороший дом, где еды и питья было в изобилии. Что ещё нужно человеку?»

Как и всякие деловые бумаги, отчёт был написан языком, который обычно ничего не говорит: он был мёртв, похож на экспонат гербария — вроде всё как в жизни, но как раз жизни там не было.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Тогда и началась эта удивительная, загадочная история. Как, вы спросите, мне удалось узнать о ней? Во-вторых, из бумаг Герхарда Кьеркегора — подробных записей, которые остались; во-первых же, из свидетельств немногих людей, которые окружали его, либо кое-что помнили о нём. Больше всего пользы принесли скупые, даже слишком скупые сведения из исландской деревушки Орм, в которой потерялись следы Герхарда Кьеркегора и нашлись его записи. Мне предложили составить отчёт по этим записям и свидетельствам очевидцев. Как и  всякие деловые бумаги, отчёт был написан языком, который обычно ничего не говорит: он был мёртв, похож на экспонат гербария — вроде всё как в жизни, но как раз жизни там не было. Факты, обрывочные свидетельства, сухой язык протокола вытеснили жизнь человека, подменили её неким подобием и совершенно ненужными, не имеющими смысла стали вдруг записи Герхарда Кьеркегора, а ведь из-за них он оставил семью, скитался, около пятнадцати лет терпел одиночество. Я сделал отчёт. Его отправили в архив и забыли; думаю, что правильно сделали. Составляя этот ненужный документ, я понял, что та, внешняя, сторона жизни Герхарда Кьеркегора не имела никакого значения. Он ел, пил, спал, передвигался, отказался от семьи и достатка, терпел нужду и лишения, впрягшись в ярмо одиночества, преследуя какую-то загадочную цель, и ключом к этой цели были подробные записи, которые вёл он на протяжении многих лет. Чего хотел, чего добивался этот человек, я не знаю, не знаю; правда, однажды мне в голову пришла мысль, но, испугавшись, я отогнал её, потому… потому что не должен был и предполагать, что возможно такое. «Когда всё устроилось, всё наладилось в жизни Герхарда Кьеркегора, стал сниться ему этот сон. Вдруг, непонятно откуда, из мрака, из сомкнувшейся над Герхардом темноты сна, появлялся человек, одетый в одежду из звериных шкур; из-за спины торчала рукоять меча, за широкий пояс был заткнут кинжал, в руках у воина был тяжёлый топор. Лица человека не было видно — широкая металлическая пластина шлема закрывала его, только глаза холодно смотрели на Герхарда Кьеркегора. Герхард не мог объяснить, почему этот жестокий воин смотрит на него, и глядел ему прямо в глаза. Они долго смотрели друг на друга, просто смотрели — ни единого звука. Затем воин из сна поворачивался, шёл прочь и, удалившись на значительное расстояние, раскинув в стороны руки и запрокинув голову, что-то кричал изо всех сил, но Герхард Кьеркегор не слышал страшного слова. Это был самый жуткий момент сна. Герхард не боялся воина: ни его холодного взгляда, ни страшного оружия, ни того, что он кричал, как зверь. Приводило в ужас то, что он мог услышать слово, вырвавшееся из горла воина. Герхард Кьеркегор просыпался, тяжело дыша от страха, и смотрел широко открытыми глазами во тьму ночи, не понимая, почему этот сон преследует его.

87


Потом были другие сны: с битвами, охотой, обычным, мирным бытом… Перед Герхардом Кьеркегором мелькали обрывки чужой, далёкой, непонятной действительности, и не отпугивали уже ни человек из снов с обветренным, некрасивым лицом, ни жизнь его; напротив, всё чаще думал Герхард Кьеркегор, что такая трудная жизнь куда полнее и привлекательнее существования, которое вёл он. Сон перестал быть кошмаром, но ужас перед возможностью услышать слово, которое кричал человек, остался. Герхард Кьеркегор много думал, почему вдруг ему с поразительной последовательностью стали видеться эти сновидения: туманные, не вполне понятные, но связанные присутствием в них одного и того же человека? Что это за человек, зачем он снится и какое к нему отношение имеет Герхард Кьеркегор? Ни на один из таких во­просов не умел он найти ответа. Скоро подобные вопросы перестали волновать. Осталось лишь любопытство к воину из сна, к его жизни и желание непременно знать, что происходит с ним тогда, когда Герхард Кьеркегор не видит снов. Забавы ради Герхард Кьеркегор решил выдумывать разные случаи с этим человеком, но ему плохо были знакомы бытовые стороны той, далёкой жизни, и он принялся узнавать их из книг, исторических справочников, старых рукописей, из серьёзных трудов, из легенд и баллад, — из всего, что могло принести хоть какую-то пользу. Со временем Герхард Кьеркегор хорошо разбирался: как снять шкуру с убитого зверя, высушить её и сделать себе тёплую одежду, как разжечь костёр под дождём, как путать следы, уходя от погони врага, — и человек из сна стал ближе, понятнее. Герхард Кьеркегор готов был придумать и записать его жизнь. Мысль эта пришла сразу и не показалась нелепой — внутренняя работа этой мысли подготовила необходимую почву. Ещё какое-то время пребывал он в растерянности: то говорил себе, что не знает, с чего начать, то считал себя не вполне готовым. Но это было неправдой, ему не хватало первого шага, нужно было лишь взять бумагу и перо и начать, как для того, чтобы выйти из дома, нужно надавить на ручку и отворить дверь. Первые записи Герхарда Кьеркегора — их нашли отдельно от основных записей, в доме его семьи, запертыми в ящике конторки — были очень осторожными, тщательно продуманными и изобиловали бытовыми подробностями. Записки эти были безупречны стилистически, и отсутствием всяких погрешностей, досадных неточностей отличались от жизни, как яркий, блестящий, великолепный фрукт, выращенный в теплице, отличается от менее яркого, но более душистого и вкусного природного плода. Впрочем, Герхард Кьеркегор сумел преодолеть эту несвободу мысли. Манера записей понемногу становилась раскованнее, живее, точно переносил он на бумагу то, чему сам был свидетелем, забывая — в восхищении от увиденного — поправлять написанное, доводить записи до совершенства. Только это и было настоящее, вернее сказать, сознательное стремление Герхарда Кьеркегора уйти от изысканности письма к грубой шероховатости жизни с её великолепными сложностями, когда о том, что и так ясно, не следует говорить долго и пространно, а лишь упомянуть, искусно намекнуть и спешить дальше, не застревая в излишних подробностях. Тогда, когда пришёл он к этой простой, но подходящей как нельзя более — к тому, о чём он писал, — манере ведения записок, и ощутил Герхард Кьеркегор удовольствие от работы. Он знал теперь, что это и есть его поприще, и — что он хорошо справляется и ему нужно продолжать это дело. История жизни человека из сна захватила Герхарда Кьеркегора полностью, заставляя почти позабыть о реальной, внешней жизни, о тех, кто был в реальной жизни близок ему. История эта подчинила его волю, его желания, его жизнь тому только, чтобы как можно лучше

88

КСЕРГС

ему не хватало первого шага, нужно было лишь взять бумагу и перо и начать, как для того, чтобы выйти из дома, нужно надавить на ручку и отворить дверь

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИСТОРИЯ ГЕРХАРДА КЬЕРКЕГОРА

Внешне он стал очень покладистым; внутри него шла гигантская работа мысли.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

показать туманную, нереальную жизнь сновидения, создаваемую его фантазией, внутренней работой его мысли. Это была какая-то чудовищная ошибка, но только не для Герхарда Кьеркегора! Для него труд сей был смыслом жизни, и, проработав над записями несколько лет, он начал понимать, что та, прежняя работа была лишь подготовкой, ученичеством, а вот теперь, теперь и наступает самое увлекательное; и он должен трудиться ещё упорнее, потому как до сих пор история его топталась на месте. Прежние записи он спрятал (запер в  ящике конторки) и на следующий день сел за стол, чтобы начать работу заново. Впрочем, наивно думать, что можно как-то отстраниться, отойти от всамделишной, реальной жизни, потому как она непрестанно будет напоминать о себе, точно капризный малыш, который становится лишь назойливее оттого, что на него не обращают внимания. Так случилось и с Герхардом Кьеркегором. Как только работа его обрела смысл, перестала быть развлечением, реальная жизнь принялась мешать ему как могла: то детишки устроят возню под дверью в тот момент, когда необходимо обдумать мысль; то вдруг надо идти к обеду; то управляющему, которого не было видно месяца два, теперь каждое утро требовалось обсудить с Герхардом Кьеркегором какие-то вопросы; то именно под его окном нужно устроить спор разъез­жему торговцу с какой-то голосистой женщиной, а когда Герхард Кьеркегор запер окно, в доме отыскалась скриплая дверь, и её стали непрестанно отворять и затворять… Герхард Кьеркегор испытал на себе, что у этой лукавой жизни способов свести вас с ума гораздо больше, чем возможностей уклониться от них, и он убежал тогда в первый раз. Почти всё лето и часть сентября провёл он в одиночестве, снимая комнату с едой в каком-то удалённом трактире, который едва помнил, как едва помнил лицо хозяйки. Там он работал, работал… эта внешняя жизнь, которая мучила его в доме семьи, здесь перестала мучить и, казалось, позабыла о нём. Потом его разыскали, вернули домой. Всё это время он не смотрел за собой, оброс волосами и бородой. Жена решила, что он сильно опустился, и плакала. Дети не понимали его, они думали, что только маленькие дети хотят убежать из дому, но зачем это делать взрослому, тем более, что дом и всё, что в нём находится, принадлежит ему? Прислуга и служащие считали, что у хозяина не всё в порядке с головой. Его постригли, побрили, вымыли, одели в чистое платье; он стал похож на прежнего Герхарда Кьеркегора, и внешняя жизнь опять стала мучить его. За время своего второго побега почти год Герхарда Кьеркегора не было дома. Уже не только служащие, но — его близкие и немногие друзья укрепились во мнении, что у Герхарда Кьеркегора что-то стряслось с головой. Деньги и положение семьи позволили довести поиски до конца — Герхард Кьеркегор вновь вернулся под крышу родного дома. Его близкие наняли человека, который должен был повсюду сопровождать Герхарда Кьеркегора. Герхард был возмущён тем, что помимо этой несносной внешней жизни, теперь и родственники взялись мучить его, и устроил скандал. Родные Герхарда Кьеркегора согласились, что выслеживать человека низко и гадко, и… дали новые ин­струкции соглядатаю, согласно которым тот должен был тайно следить за указанным ему человеком. Герхард Кьеркегор предвидел такой оборот, но сыграл роль простака, который ничего не понял и не заметил. Внешне он стал очень покладистым; внутри него шла гигантская работа мысли. Сопоставив все факты, Герхард Кьеркегор определил, что внешняя жизнь наиболее докучала, отрывая от работы, когда находился он в родных стенах, среди близких ему людей. Следовательно, все они состояли в тайной связи с ненавистной внешней жизнью,

89


и нужно было поскорее отделаться от этого дома и его обитателей, чтобы внешняя жизнь оставила его в покое. Очевидным стало и то, что нельзя скрываться в Ирландии, где его дважды отыскивали, и если во второй раз к нему приставили человека, то в следующий — вовсе запрут на замок, а быть может, отнимут работу его жизни. Но куда бежать, где его не смогут отыскать, пока не закончит он своего труда? Это был серьёзный вопрос; над ним всё время работала мысль Герхарда Кьеркегора, и ещё над тем, как провести своих близких и их упорного, вездесущего шпиона. Помощь пришла из той, выдуманной жизни. Герхард Кьеркегор припомнил, что лучший способ уйти от погони врага — направить её по ложному следу, а дальше, как-то сам собою, составился план побега. В следующий визит управляющего он попросил, чтобы пришёл капитан-исландец, чьё судно стояло сейчас в порту. Вместе с управляющим тот явился на следующий день; втроём они поговорили немного о делах, о том, что последние два рейса уловы стали снижаться. Герхард Кьеркегор попросил управляющего оставить их вдвоём под предлогом обсуждения контракта капитана. После того, как управляющий вышел, Герхард Кьеркегор сказал, что разговор о контракте — всего лишь предлог, на самом деле он хочет просить капитана переправить в Исландию одного пассажира. Он заверил, что здесь не замешано преступление, просто человек хочет переменить свою жизнь, и желает, чтобы никто из прежде знавших людей не смог его отыскать. Капитан медленно, с достоинством отвечал, что Герхард Кьеркегор — хозяин, и он выполнит его желание, пускай тут и замешано преступление, ведь, как многие говорили, он уже запродал свою душу. Кьеркегор попросил, чтобы это предприятие осталось в тайне для всех, даже для его родных и команды судна. Капитан подумал и ответил согласием; он рассказал свой план, и они условились о дне и времени встречи. Шла беседа не дольше пятнадцати минут. — Если управляющий спросит, о чём была речь, скажите, что я пригрозил урезать вам проценты, если уловы будут снижаться. — Если вы не будете против, я пошлю его ко всем чертям, и скажу, что это не его дело. — Как захотите. Капитан встал, надел фуражку и вышел из комнаты. Герхард Кьеркегор выполнил первую часть своего плана и стал выжидать. В день побега он отправился в контору судовой компании, занимавшейся перевозкой пассажиров в Британию. Там он узнал о ближайших рейсах компании, расспросил о ценах на билеты, навёл справки о рейсах на материк, купил кое-какие справочники. Сделал всё так, чтобы конторский служащий запомнил его личность, а для шпиона замыслы его раскрылись бы вполне. Потом — долго бродил по городу с расчётом вернуться домой к ужину. После ужина ушёл к себе и рано заснул. Родные узнали о плане побега от приставленного человека; после недолгого совещания было решено, что завтра управляющему запретят выдавать Кьеркегору сколько-нибудь значительную сумму, произведут ревизию личных средств и запрут его дорожную одежду и саквояж. Довольные, что разрушили планы полупомешанного чудака, все с лёгким сердцем пошли спать. Всё получилось так, как задумал Герхард Кьеркегор. Глубокой ночью он достал из тайника дорожную одежду, подготовленный к побегу небольшой баул и всю свою наличность. Одевшись, вылез из окна дома и в назначенное время был у судна. Капитан ждал. Заметив своего пассажира, он свесился за борт и дважды качнул фонарём. Это был сигнал. Потом капитан позвал вахтенного матроса в свою каюту. Минут десять он говорил всякую чепуху, и матрос никак не мог понять: то ли капитан «под мухой», то ли «петух клюнул его в одно место».

90

КСЕРГС

Сделал всё так, чтобы конторский служащий запомнил его личность, а для шпиона замыслы его раскрылись бы вполне.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИСТОРИЯ ГЕРХАРДА КЬЕРКЕГОРА

Он узнал, что умеет много вещей: обсушить одежду под дождём, найти себе еду (именно найти, а не купить), заночевать под открытым небом, сделав себе логово из ветвей и листьев

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Отпустив матроса, который так и не понял, чего от него хотели, капитан заглянул в каюту, помеченную меловым крестиком. Там кто-то сидел. — Это вы? — спросил капитан. — Я. — Хорошо, — сказал капитан и, не говоря больше ни слова, запер дверь. Герхард Кьеркегор сидел в темноте каюты, окружённый тишиной. Ему не спалось. Не давала спать та буря, которая всегда бушует в груди беглеца, обхитрившего своих тюремщиков. Герхард Кьеркегор ждал рассвета, ждал отплытия, ждал и думал о том, что будет твориться у него в доме, когда обнаружат, что его нет. С рассветом судно вышло в море и направилось к берегам Исландии. Капитан нисколько не был удивлён, когда разглядел своего пассажира, возможно, он давно обо всём догадался. Плаванье прошло хорошо, никто не заметил Герхарда Кьеркегора. Только кок мог предположить, что на корабле появился лишний рот, но капитан сказал, что разберётся с этим и рассчитает кока, и тех двух матросов, которые ссадят Кьеркегора на берег. Они мало разговаривали друг с другом — капитан был нелюдим, да и Герхард Кьеркегор предпочитал работу разговорам, однако во время еды им приходилось общаться, и капитан объяснил, как обращаться с компасом и  как лучше обосноваться на юго-восточном побережье. Перед высадкой на берег он подарил Кьеркегору маленький карманный компас. Выбравшись из шлюпки, покрытый капюшоном плаща, Герхард Кьеркегор не сказал ни единого слова и зашагал прочь. Позади он слышал всплески вёсел — лодка возвращалась. Перед тем как скрыться за мысом, Герхард Кьеркегор обернулся, взглянул на силуэт корабля на воде, поблёскивающей под светом луны, как мятая фольга, и пошёл, оставляя море за спиной. Он шёл на запад, а не на восточное побережье, как советовал ему капитан, чтобы никто не мог знать, где его можно найти. Светящийся в темноте компас капитана и купленная тайком от всех карта были его помощниками. Чтобы не привлекать внимания нездешним платьем, в каком-то селении купил он поношенную одежду, а в другом — обменял свою дорожную одежду и баул на пищу. Герхард Кьеркегор шёл и шёл, сверяясь по карте и компасу, останавливаясь лишь на отдых и ночлег, и никогда ему не было так хорошо. Он узнал, что умеет много вещей: обсушить одежду под дождём, найти себе еду (именно найти, а не купить), заночевать под открытым небом, сделав себе логово из ветвей и листьев; и совсем ни к чему оказалось многое, без чего раньше он и не представлял своего существования. Было хорошо, как тогда, когда выдумывал он и записывал жизнь чужую, непонятную, влекущую, а теперь она превратилась в его настоящую, реальную жизнь, и одинокое путешествие Герхарда Кьеркегора было приятным и радостным. Деревушка Орм стала концом пути. Десяток домишек стоял у самого леса; с другой стороны раскинулся огромный луг, за которым тянулись длинной цепью холмы с редкими деревьями. В небе висела далёкая призрачная дневная луна. Когда Герхард Кьеркегор спустился с холмов и пошёл по лугу к темневшим вдали маленьким домикам деревни, трава доходила до пояса и выше. Краски неба, луга и леса опьяняли; когда совсем рядом из травы выпорхнула стайка птиц, он вздрогнул от испуга, почему-то вспомнил свой удивительный сон, и вдруг понял, что это именно то место, куда он шёл. В доме было чисто, светло, пахло дымом печи и едой. Женщина в простой одежде, с волосами, подвязанными цветной верёвочкой, смотрела, как Герхард Кьеркегор ел. Она гладила по русой голове

91


мальчика, прятавшегося у неё в юбке и оттуда краем глаза наблюдавшего за незнакомцем. Потом дверь отворилась, и в комнату вбежала девочка, её волосы были точно так же перевязаны верёвочкой, как у женщины; увидев незнакомого человека, она залилась румянцем и выбежала прочь. Женщина засмеялась и что-то сказала, указывая рукой на дверь, потом она повторила слово. Герхард Кьеркегор сказал: — Я хочу остаться. Хочу жить здесь. Женщина улыбнулась, развела руками. Герхард Кьеркегор повторил. Женщина вдруг вышла из комнаты. Мальчик остался один перед незнакомцем. Он тоже залился румянцем и выбежал в двери. Герхард Кьеркегор слышал, как за дверьми шептались дети, подглядывая за ним. Немного погодя опять вошла женщина, за нею шёл старик. Старик сел ближе к двери, а женщина — прямо напротив Герхарда Кьеркегора. Она улыбнулась и показала на старика. — Я хочу жить здесь, — медленно сказал старику Герхард Кьеркегор. Старик сидел, опустив голову. Все молчали. — Когда-то я был рулевым на английском судне, — медленно сказал старик. Герхард Кьеркегор думал, что он никогда не заговорит. — Потом решил — хватит с меня моря. Не любил я море, мне всегда нравились холмы и зелень трав, вот мы с женой и перебрались сюда. Старик опять замолчал. Женщина внимательно смотрела на Герхарда Кьеркегора, за дверью детишки тоже примолкли. Было очень тихо. — Живи, если охота, — опять заговорил старик, — места хватит. Видал, сколько домов, а нас тут всего пять семей будет — разбежались остальные, потому как глушь здесь, красота. Старик ещё что-то сказал. Женщина закивала головой и повторила за ним. — А где мужчины? — спросил Кьеркегор. — За зверем ушли. Скоро будут. Выбирай себе дом да живи. Мы тут хорошо живём, красота. Поможем. В разных местах время идёт по-разному: в городах оно спешит, подгоняемое прогрессом и движением цивилизации, в удалённых областях, в глуши — едва движется. Но это медленное движение времени обманчиво для поверхностного человеческого мышления, оно — как гиблое место трясины: с виду обычное, но стоит только попасть внутрь и не сопротивляться, как сам станешь его частью, и не будешь уже ломать голову над тем, отчего здесь так тихо, спокойно, размеренно. Герхард Кьеркегор давно потерял счёт дням, месяцам и годам, проведённым на границе леса и огромного луга. Ленивое время удалённых мест победило; впрочем, не очень-то он и сопротивлялся. Жил Герхард Кьеркегор в домике у самого леса. Поначалу он мало работал над своими записями, другие мужчины учили его охотиться, помогли починить дом, он научился у них солить на зиму мясо, варить пиво, сеять и жать, печь хлеб… Старик сказал правду — здесь жили, помогая друг другу, и не лезли с вопросами. Понемногу Герхард Кьеркегор выучился языку; первое время старик был его переводчиком. А когда над головой была крыша, и в достатке запасены еда и питьё, и  горели дрова в печи, тогда и появилось вновь желание работать. Чтобы достать бумагу, Герхарду Кьеркегору нужно было идти в город. Город находился в пяти днях ходьбы от деревни. Там Герхард Кьеркегор обменял свои ирландские деньги, купил в лавке толстую пачку бумаги и чернил. Потом он всегда покупал здесь бумагу, чернила и перья. В лавке его запомнили.

92

КСЕРГС

Видал, сколько домов, а нас тут всего пять семей будет — разбежались остальные, потому как глушь здесь, красота.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИСТОРИЯ ГЕРХАРДА КЬЕРКЕГОРА В записях Герхарда Кьеркегора было не слишком много исправлений, вероятно, он долго и тщательно обдумывал, прежде чем записать на бумаге. Работалось очень хорошо, и он достиг того, чего хотел: никто не мешал работе, и жизнь приносила ему удовлетворение. Единственного, чего хотелось Герхарду Кьеркегору, чтобы работа продвигалась размеренно (как и нынешняя жизнь), чтобы хватило её надолго…

Единственно, чего хотелось Герхарду Кьеркегору, чтобы работа продвигалась размеренно (как и нынешняя жизнь), чтобы хватило её надолго…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Как бы медленно ни сочилось время, оно не стоит на месте. Глубокие морщины залегли на лице Герхарда Кьеркегора, волосы его опустились на плечи и поседели, а борода касалась груди. Ему давно не снился когда-то казавшийся кошмаром сон — возможно потому, что он вёл именно такую жизнь, как человек из сна. Он много узнал об этой жизни и много записал на бумаге; иногда ему казалось, что он действительно пережил то, о чём писал. Как-то он почув­ствовал, что скоро должен наступить конец его труду. Тогда Герхард Кьеркегор определил себе работать не более двух-трёх часов в день, чтобы растянуть удовольствие, потому что он уже ощутил на себе тяжесть годов, и уж лучше записи прервёт смерть, чем работа жизни его вдруг завершится. Что он станет делать потом? Чувство это, появившись однажды, появилось ещё и ещё. Герхард Кьеркегор совсем бросил писать, он нагрузил себя хозяйственными трудами, иногда сверх необходимой меры, чтобы только занять себя, отвлечь от привычки и желания работать над записями. Так, например, сделал он запас дров гораздо больший, чем можно израсходовать даже за самую суровую и долгую зиму. Тогда и вернулись сны. Герхард Кьеркегор смог заставить себя не трудиться над записями, но он не мог остановить внутренней работы мысли. Опять этот человек смотрел на него; теперь лицо его было не столь сурово, а глаза — согреты теплом узнавания. Герхард Кьеркегор вновь видел битвы и мирную жизнь, и жизнь эта не была для него далёкой, незнакомой. Это была его жизнь. Он знал её, потому что все эти годы Герхард Кьеркегор жил этой жизнью, лишь на какое-то время попадая в чужую, внешнюю действительность, где у него была семья, были деньги, и какое-то дело, связанное с торговлей. Это у него, воина и охотника! В этом был абсурд, Герхард Кьеркегор всегда чувствовал его, но только теперь, когда годы его шли к закату, он понял, что всегда записывал именно свою жизнь. Великий Один дал ему возможность, пребывая в личине какого-то Герхарда Кьеркегора, прожить истинную жизнь славного воина. Но кто же тогда он на самом деле? Как избавиться от позорной маски, прикрывшей его истинную суть? И тут вспомнился сон, где воин кричал неслышимое слово, и то, как пугался он этого слова. Вот в чём тайна, вот где хранился ответ — он всегда был с ним, вернее, в нём. Это ужасное слово и было настоящее имя его! “До чего я был слеп и глуп, но теперь с помощью твоей, Один, прозрел я, и готов принять имя своё, чтобы стать, наконец, тем, кто я есть, и принять судьбу свою”. И Один услышал призыв. Перед недремлющим взором человека вновь появился воин в одежде из звериных шкур, и шёл он по дороге; за спиной его был меч, а в руках держал он тяжёлый боевой топор с двумя отточенными лезвиями. Потом воин остановился и, запрокинув голову так, что длинные волосы его свободно висели, кричал слово, раскинув в стороны сильные руки. И спали запреты, и отверзся слух, и слово вошло в человека, потому что жизнь свою положил он на поиски себя и достоин был милости. Слово звенело и металось внутри человека, и он не мог удержать его, и оно вырвалось вон, разрывая рот в чудовищном крике, и в момент этот слились воедино двое, ибо назвавшийся истинным именем своим не может оставаться в личине, но — достоин себя.

93


КСЕРГС Соседи Герхарда Кьеркегора слышали этот крик, и какое-то время не могли двинуться с места от ужаса; когда оцепенение прошло, все бросились в дом, но он был пуст. В комнате было натоплено, в печи горели дрова, но не было там никого, только на полу лежал топор, которого никто раньше не видел у чужестранца. Топор этот был тяжёл, и было у него два округлых лезвия. Очень страшный топор. А Герхарда Кьеркегора никто больше не видел. Озабоченные случаем этим, селяне отправили двух мужчин в город, чтобы они рассказали властям о загадочном исчезновении. Власти прислали жандарма и человека вместе с ним, который расспросил жителей очень подробно, записывая что-то в маленькую книжечку, затем обследовал дом, где нашёл записи и другие бумаги, по которым определили, что имя пропавшего было Герхард Кьеркегор и что он житель ирландского городка Уислоу. Особый интерес у любопытного человека вызвал топор, который он тщательно осмотрел, опробовал остроту лезвия и всё удивлённо цокал языком… Он очень внимательно, через увеличительное стекло, осмотрел пол в комнате и всё время приговаривал: “Где же кровь? Вот что непонятно!” Потом, забрав с собою всё, что отыскалось в доме Кьеркегора, жандарм и тот другой человек уехали обратно в город. Это странное дело приняло ход обыкновенного расследования. По­ слали запрос в город Уислоу. Ответ на запрос был в высшей степени интересен: оказывается, что Герхард Кьеркегор пропал более десяти лет тому и родственники сбились с ног, разыскивая его на континенте. По просьбе бедной супруги Герхарда Кьеркегора, Хельги (которую подкрепила она суммой денег), и с официального согласия управления полиции Уислоу я отправился в Исландию, чтобы разобраться и закрыть это старое, покрытое пылью минувших лет дело, покоящееся в нашем архиве. Однако старания мои не дали результатов больших, чем достиг исландский полицейский чиновник. Все были согласны с тем, что раз нет тела, нет и преступления. Им казалось, что Герхард Кьеркегор вновь бежал, окрутив всех вокруг пальца. Но зачем, если никто там не беспокоил его? Я понимал, что дело зашло в тупик, и всё, что было в моих силах, это составить тот самый отчёт, который был совершенно нелепым для разумного человека, но устраивал закон. Отчёт приняли, прочли и сдали в архив. Через пару лет все забыли про Герхарда Кьеркегора; ну, быть может, жена ещё изредка вспоминала его. Я тоже не забыл. Когда читал я его бумаги, и когда писал свой отчёт, одна вдруг пришедшая в голову мысль поразила моё воображение. Я никому не сказал о ней, потому как меня сочли бы ненормальным, — даже жене Герхарда Кьеркегора, хоть, признаюсь, очень хотел сделать это во время нашей беседы после моего прибытия из Исландии. К удивлению моему, мысль эта не забылась, и всегда, когда я думал об истории Герхарда Кьеркегора, будоражила моё воображение. В конце концов, я сел и записал своё понимание этой истории, но я никогда не покажу рукопись: ни своему начальству, ни жене Герхарда Кьеркегора, ни его детям; потому, быть может, что и сам не всегда верю этим записям».

94

В конце концов, я сел и записал своё понимание этой истории, но я никогда не покажу рукопись: ни своему начальству, ни жене Герхарда Кьеркегора, ни его детям


Игорь Бобырев родился в 1985 году в Донецке. Окончил исторический факультет Донецкого национального университета. Публикации ранних стихов в сети и толстых журналах1. Живёт в Донецке.

  и душа           и пешие птицы    в дом войдут     отдохнуть            напоследок    …  

  

1

А. К., Ю. Ц. «©П» № 11, «Арион», «Волга — XXI век», «Новая Юность», «Нева», «Дети Ра», «Новые облака», «REFLECT… КУАДУСЕШЩТ».

поля              видят                 мир                     длинными иглами     и осинами дальних лесов     в них             словно ударила молния     при повороте их шеи   

и никто не видит ни в небе ни в глине

95


БОБЫРЕВ     долго проносится птица     но лицо                 дольше смотрит     …  

ни во сне                 ни движение ветки   не тронет   только тихие звёзды   в дом войдя   капать  

видят сны растения   рвы и кусты пустые   а ещё много колючек   и всё вокруг трогать  

входят  зверь и ребёнок  одетые в тонкий хитон  остальных                оставив похожее  старых незнающих

96

входят зверь и ребёнок одетые в тонкий хитон


Дмитрий Дедюлин родился в 1979 ��оду в Харькове. Учился на филологическом факультете Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина. Окончил Национальные курсы иностранных языков по специальности «английский язык». Работал техником в лаборатории научного института, рабочим на заводе, продавцом, был частным предпринимателем. Стихи публиковались в «©П» № 7, альманахе «Левада», журналах «Воздух», «Дети Ра», «Харьков — что, где, когда», интернет-издании «Новая реальность». Живёт в Харькове.

Петрушка Учитель Учитель был суровым мастером. Он жил в городе Нюрнберге. Он был кукольных дел мастер. И починял и мастерил разные куклы: одни механические, другие простые, набитые стружкой, ватой и проч. ма­ териалом. Как-то раз он сидел за столом и паял какие-то две детали для своей очередной куклы — паяца. На дворе была ночь почему-то. И  вдруг у парадного раздался громкий звонок. Учитель встал, недоумевая: «Кто бы мог звонить в такое позднее время?» Он надел шлёпанцы, спавшие у него с ног, поправил очки, сползшие с переносицы, и взял в руки фонарик (учитель был скуповат и экономил электричест­ во) и  спустился по тёмной лестнице к входным дверям парадного. Я  повторюсь: «на дворе стояла ночь». Учитель посмотрел в дверной глазок и ничего не увидел в неясном свете уличных фонарей. Над дверью со стороны улицы у него не было фонаря. Учитель боялся воров, и  ещё он боялся, что его фонарь со стороны улицы могут украсть, и поэтому он не вывешивал его, у него не было над дверью даже лампочки под сеточкой, так как он боялся, что её могут выкрутить. И, тем не менее, он, резко отпрянув от двери, открыл дверь, удерживая её на тяжёлой литой цепи, и тут же включил фонарик, направив его на то место, где он рассчитывал увидеть нежданного посетителя. И он не

97


ДЕДЮЛИН ошибся: пред дверьми стояла женщина в плаще с капюшоном. Капюшон она тут же скинула, и перед стариком оказалась необыкновенной красоты девушка с правильными чертами лица и голубыми глазами, блондинка, вот так. «Что вам нужно?» — спросил старик прокашлявшись. «Вы меня не узнаёте? Я ваша дочь», — ответила она ему просто, глядя ему в глаза своими голубыми глазами, и протянула ему какой-то запечатанный конверт: «Вот вам моё письмо. От матушки». Старик как будто нехотя и очень осторожно взял протянутый ему конверт и по­ смотрел на него, держа его перед собою, да, это был знакомый вензель и почерк ему знаком, это писала женская рука. «Как же её звали? Гретхен. Ах, да». И тут старик, скинув цепь, растворил двери перед столь незнакомой ему доселе своей дочерью, примолвив при этом: «Входите, прелестное дитя». И она вошла в дом, а он крепко запер двери за нею и, пригласив её следовать во внутренние покои своего дома, стал подсвечивать себе и ей фонариком. Они зашли в гостиную, и старик зажёг свечи, и старик кликнул слуг, спавших в то время беспробудным сном, старую супружескую пару, которая прислуживала ему давно, ещё с тех пор, когда он только добился известности как мастер своего дела. Итак, старик кликнул слуг и велел накрывать ужин, а также приказал служанке отвести девушке её комнату, где она расположится со всеми удобствами и отдохнёт немного с дороги. Пора мне приступать ко второй части своего повествования. Дело в том, что старик в молодости был известным озорником и шалопутом. И он довольно много накуролесил на своём веку. Так что знакомые ему парни удивлялись ему и говорили: «Фриц, да, самый настоящий мужчина». И подмигивали ему, и улыбались ему, и, хлопнув его ладонью по плечу, ставили ему широкую кружку немецкого пенного — отличное пиво было когда-то, в давние времена. Но и он, конечно, угащивал своих товарищей — старинная немецкая честность. Так вот, была у него в те давние времена одна подруга, и звали её Гретхен. Девочка ничего себе. «В самом соку», — как говорили ему, цинично подмигивая и коверкая немецкий язык, одни русские мастеровые, забредшие невесть откуда в Германию. Итак, старик распечатал конверт и стал читать письмо, поправляя свои то и дело сползавшие с носа очки. А дело было вот в чём: старая подруга Гретхен просила его взять к себе её, его дочь, и устроить её, дочь, хотя бы на первое время, к себе в услужение. Пусть поживёт подле отца и научится помогать ему, а там, глядишь, со временем она станет опорой ему, его, она, дочь. Старик крепко почесал затылок и выругался: «Ах ты, Гретхен, кукла чёртова. Ничего не поделаешь: придётся взять к себе эту свою, его, как она говорит, дочь. И придётся, видно, как-то её устраивать, придётся помогать ей, чёртова Гретхен, нашла время вспомнить старые делишки, да ничего не поделаешь». И старик крепко задумался, стал вспоминать своё давнее прошлое и чему-то улыбался своему сквозь свои седые усы. Но тут он стряхнул задумчивость и пошёл к столу, так как ужин был уже накрыт. И свечи стояли на столе и горели ровным ясным пламенем. И дочка его сидела за столом и ждала отца, уже умывшаяся и очень хорошенькая. Отец, нахмурив свои седые брови, вымыл руки в стоявшем рядом рукомойнике и прочёл перед трапезой благодарственную молитву, которую домочадцы его выслушали в благоговейном молчании, потом он жестом удалил слуг, и они ушли спать, громко стуча своими каблуками по полу. А отец с дочерью остались ужинать. …Не долго, а коротко, а выяснилось, что не лежит у девочки душа к вышиванию, а сподручней ей всего изготовление кукол, а также починка их, и что хочет она заниматься тем, что отец, вот, делает, а именно изготовлением кукол, или созданием их, если уж быть совсем

98

А дело было вот в чём: старая подруга Гретхен просила его взять к себе её, его дочь, и устроить её, дочь, хотя бы на первое время, к себе в услужение.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПЕТРУШКА свободным и точным. И не тряпичные куклы интересовали её, не простые, а увлеклась она, назовём её Эльзой, починкой, а также изобретением механических кукол, как это ни странно для девушки. Старик смотрел на неё и не мог на неё нарадоваться, и он полюбил свою дочь.

Ученица

И не тряпичные куклы интересовали её, не простые, а увлеклась она, назовём её Эльзой, починкой, а также изобретением механических кукол, как это ни странно для девушки.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Она была весьма старательной ученицей. Часами сидела она в своей комнате, ковыряясь в механизмах, тут же подле неё была её маленькая мастерская, а также все необходимые приспособления. И  она проявила незаурядный талант в столь сложном деле, как изготовление новых кукол. Крупные магазины часто брали её работы, и они хорошо продавались. Так что старик, уже давно обучивший её азам мастерства, а потом передавший и секреты, уже давно подумывал, а не пора ли ему уйти на покой и передать дело дочери. Уже приезжала неугомонная Гретхен, но старик еле спровадил её в деревню, обратно, сказав ей, что если она хочет, чтобы их дочь жила у него, чтобы духу её и ноги её, Гретхен, не бывало в его дому. Старик с течением времени стал аскетом и не терпел женщин. И таким образом жили они, старик с дочерью, одни, вместе с прислугой. И только одно печалило старика: что не было для неё, дочери, завидного жениха, то есть были, конечно, кавалеры, но все какие-то неподходящие, по его мнению, для его дочери. Да Эльза и сама не стремилась к супружескому счастью: таково было мнение кавалеров, а также окружающих: старых знакомцев старика, их детей, а также и другого разного люда: булочника, зеленщика и других, торгующих на базаре и работающих в разных других лавках, прежде всего в торгующих разного рода материей и бижутерией, посыльного, а также полицейского, деликатно делающего ежедневный обход их квартала, не говоря уже о прочих, то есть о прислуге. Так или иначе, но Эльза не обращала внимания на сплетни и слухи разного рода, а занималась своим делом, которое очень любила, к тому же оно служило ей подспорьем; дело в том, что старик выделял ей часть из прибылей, поступавших от продажи кукол, а также изготовления заказов, а Эльза любила хорошо принарядиться, а также любила она украшения, пусть недорогие, но со вкусом изготавливаемые немецкими мастерами, но дело в том, что она любила наряды и украшения не ради них самих, а ради кого-то неизвестного ей, которого, как казалось, она ждала. А пока что она гуляла под ручку с отцом, кавалеры надоели ей, и она отправила их в отставку: вот так. Один из них, правда, хвастался в кабаке, что получил от неё всё, что хотелось, но был при этом крепко побит тростью одним господином, как выяснилось, старым знакомым и клиентом старика, то ли он коллекционировал кукол, то ли что-то в этом роде. Но как бы там ни было, а Эльза не обращала внимания на все эти слухи, и к тому же она не ходила на ежегодные гуляния молодёжи, да и старик не пускал её, крепко выговаривая ей, чтобы она не ходила никуда, а то мало ли чего, от всех этих наглых пришлых господ нечего ждать, кроме срама. К тому же у Эльзы была сложная и интересная работа — к старику пришёл один сложный заказ, а он, поскольку его одолели различные хвори и старые недомогания, да и работы было невпроворот, передал этот заказ Эльзе. Эльза обрадовалась, так как её всегда увлекала сложная работа. И она принялась за работу. Тут кончается первая часть нашего приключения, и начинается история о кукле, которую назовём:

99


ДЕДЮЛИН Петрушка Именно так мы назовём эту куклу, да так оно и для русского уха сподручней. Эта кукла была весьма необычной по своей задумке, по манере своего замысла и по тем сложностям, которые встретились в ходе его выполнения. Эта кукла была механической. Рост человеческий, и объёмы те же, и пропорции. Чертежи прислал сам автор, уверяя, что у него нет сейчас времени для исполнения своего замысла, также были присланы чек на крупную сумму в одном из надёжных немецких банков и рекомендательное распорядительное письмо от одной знатной особы, которая тоже была в числе клиентов старика и настойчиво рекомендовала выполнить заказ этого клиента, причём счесть его, этот заказ, первоочередным и неотложным, также были присланы копии документов: диплома механика и диплома мастера кукол, по изготовлению кукол, копии документов, принадлежащих заказчику и  удостоверяющих профессиональную корректность его заказа: пожалуй, всё. Поэтому ничего не оставалось, как приняться за работу. Несколько месяцев работала Эльза и уже почти влюбилась в  свою куклу, как вдруг что-то случилось, то ли кукла сломалась, то ли что ещё, но Эльза куда-то пропала, причём на несколько дней, не известив при этом старика, старик уже всполошился и послал письмо матери в деревню, спрашивая, не у неё ли её дочь, а также известил полицию, но Эльза явилась сама, повторюсь, через несколько дней, грустная, осунувшаяся и побледневшая, но притом весёлая и приветливая по-прежнему, если можно себе вообразить такое соединение грусти и весёлости, но, тем не менее, это было так. Она быстро рассеяла все подозрения, сказав ему, что она провела эти несколько дней у матери в деревне. И это действительно было: тем временем пришло письмо от матери из деревни, где она извещала отца, что действительно провела её дочь несколько дней у неё, и что теперь она поехала обратно к нему, в город; чтоб он написал ей, как она доехала. Старик выговаривал дочери за то, что она предварительно не известила его о своём отъезде к матери, в деревню. «Что это ещё за шутки», — ворчал старик-отец себе под нос. Но она, дочь, щебеча, успокоила отца, рассказав ему, что у неё случилось одно неотложное женское дело, по которому ей было необходимо срочно посоветоваться с матушкой, что она и сделала, но это же сущие пустяки, ничего серьёзного, всё достаточно невинно, и ничего страшного, а не известила, потому что дело было серьёзным, срочным, «но не таким серьёзным, как вы думаете», и потому не требовало отлагательств, больше она так не поступит, «ну же, отец, не хмурьтесь!» Отец, правда, хотел написать матери, чтобы удостовериться: правда ли это? Но не написал, решив про себя, что он всё равно не добьётся от Гретхен ни слова правды, и та, тоже, вся в мать пошла (я пользуюсь русскими оборотами, чтобы читателю было удобнее. — Прим. автора), а ему-то поначалу казалось, что она вся в отца. «Чёртовы бабы, — ворчал он себе под нос, — ни слова правды от них не добьёшься». Но, тем не менее, он вызнал у матери, впоследствии, как провела дочь те несколько дней, и оказалось, что встречалась она с неким господином, их видели соседи: они — Эльза и незнакомец — о чём-то подолгу оживлённо так беседовали, почти щебеча, гуляя на старом немецком сельском кладбище, а потом расстались, причём незнакомец, расставаясь, уже почти расставшись с Эльзой, крепко (так показалось соседям) пожал ей руку. (О чём они беседовали и кто этот загадочный незнакомец — до сих пор остаётся тайной.) Итак, Эльза уеди­нилась в своей комнате вместе с куклой, так как работу необходимо было продолжить и завершать. Итак, работа шла к концу. И уже слышны были (сквозь двери старой прислуге; старый мастер был занят своим делом, и ему было не до того) скрип, с которым ходила

100

(я пользуюсь русскими оборотами, чтобы читателю было удобнее. — Прим. автора)

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПЕТРУШКА

А рассказывали об этом замке такие страшные истории: будто бы там создали человека, я имею в виду, конечно, искусственно

кукла (а с кем же ей ещё ходить, да и не с чем, хотя, и всё-таки, нет — со скрипом), и также некоторые членораздельные звуки и даже слова, которые кукла выговаривала. Она быстро научилась ходить — если так выразиться по отношению к механизму — и уже шастала по всему дому, мешая прислуге и хозяевам. На неё приходили даже посмотреть знакомые старика, но из числа избранных им: часовых дел мастер, бухгалтер из одного треста. «Ничего себе диковинка?» — говорили они, пожимая плечами и куря трубку, потом садились за карты и открывали бутылки с пивом, у каждого из них были дети, жёны, матери, которых надо было кормить, и поэтому им было не до развлечений. Да. Но и  как бы там ни было, а время уже подошло к завершению, и  пора было отдавать работу заказчику. На том и порешили. И уже отец стал сколачивать ящик для отправки по почте ценного груза, он не доверял готовым изделиям или изделию, предлагавшемуся, предлагавшимся (не знаю: ставить ли тут единственное или множественное число, изделие-то одно, а разновидностей много, поставлю таким образом оба… числа. — Прим. автора) почтовыми фирмами. Как вдруг случилось нечто неожиданное, хотя, возможно, и ожидаемое — Эльза опять пропала, но причём с ней исчезла и кукла одновременно, день в день, ночь в ночь, тень в тень, точь-в-точь, час в час, как говаривал по какому-то поводу один старый дряхлый шутник, я не ручаюсь за точность цитаты, это правда. И уже отец послал письмо матери в деревню, спрашивая, где его дочь, а мать ответила, что не знает, где её дочь. И отец поставил на уши всю полицию. Но всё было безрезультатно и беспочвенно. Эльза как сквозь землю провалилась, как с лица земли исчезла. Ах, весёлая, непостоянная Гретхен, знала ли ты, что случится такое горе?

Sub rosa …и не требуй большего. Граф Лотреамон

…Но где же была наша Эльза? А дело в том, что в окрестностях Нюрнберга в то время стояли развалины одного мрачного старого замка. Они находились в старом разросшемся лесу. В самой глуши этого леса. С этим старинным строением было связано множество мрачных легенд и суеверий, я имею в виду, конечно же, замок, говоря о строении; и весьма старых довольно старинных суеверий, и поэтому странный люд обходил этот замок стороной, в это странно поверить, но никто даже не дневал, не то что ночевать (!?), под его сводами, даже, говорят, птицы туда не залетали, и звери лесные обходили его стороной, я выражаюсь несколько путано, но это всё оттого, что я стараюсь выяснить этот вопрос. Но как ни странно это, это вовсе не странно, так как все мы суеверны, как ни крути, как бы нам не хотелось не признаваться себе в этом. Вот, например, я очень даже суеверен, как это ни странно, хотя я — автор этого рассказа и труда. Но к делу. А рассказывали об этом замке такие страшные истории: будто бы там создали человека, я имею в виду, конечно, искусственно, в незапамятные времена, но что-то пошло не так и оттого вся округа поражена проклятьем, какого рода — никто не знает, но все точно уверены, что проклятье, что и доказывали мелкие и неизбежные случаи, которые, может, приписывались, а может, приключались с разного рода прохожими, некоторые, впрочем, со смертельным, с летальным исходом. Это правда. Так что кто-то, может, улетел на небеса, а кто-то совсем в другую сторону. Но мы не знаем, а потому не будем угадывать. Но так

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

101


ДЕДЮЛИН или иначе, а пора мне предотвратить толки, перечислив все события, я имею в  виду, конечно же, не случаи, приключавшиеся с прохожими, продолжить свою незапамятную историю, да, ну а замок-то сгорел в  незапамятные времена, ещё тогда, да. Это правда. Ну так, а где бы вы думали, находится наша Эльза? Она находится в этом самом замке. В одной из чудом сохранившихся комнат одной из его башен, но она к тому же не одна, с ней пребывает один хорошо одетый молодой человек и к тому же привлекательный. И это и есть Петрушка. Ну чем бы вы подумали занимается наша Эльза (и без знаков препинания)? Она подходит к нему и кладёт ему что-то в рот, потом отходит на несколько шагов или ярдов (да простится мне этот англицизм) и пристально смотрит на него, но не в рот. И кукла начинает шевелиться. До той поры безжизненные стекляшки её становятся глазами, у неё появляется голос взамен противного скрипа, а потом она начинает двигать суставами, как бы читая слова, почему-то у меня именно такая ассоциация (очень даже тайная ассоциация, почти как тайное общество), но уже не как механизм, а как живой человек. И тут-то случается загвоздка. Дело в то, что кукла хватает Эльзу и прижимает, и пришипивает, пришпиливает её к себе, и, как будто, душит её, или приглашает на танец, или, может, обнимает. Именно так показалось одному экстравагантному любителю эксцентричностей и ощущений, который прогуливался поблизости замка, ища их, свои увлечения. Он как раз что-то углядел своим чутким зорким взором. А чтобы разглядеть получше, забрался на самую высокую сосну, из тех, что растут на одном из близлежащих к замку холмов (в детстве он занимался альпинизмом), и раскрыл свою подзорную трубу, и что же он увидел? — эту самую куклу и Эльзу, о Боже! Он не знал Эльзы, и дело не в этом. Просто ему показалось, что там, в замке, происходит нечто нехорошее. А именно преступление. Возможно, он был прав. И он обратился в полицию. Когда полицейские прибыли на место происшествия или приключения, они остолбенели, и ведь у них уже была фотографическая карточка Эльзы, и её сразу узнали. Но ужаснее всего было, что Эльза находилась (девушка была в сомнамбулическом состояньи!) в объятьях этой куклы, которую сразу узнали по описаниям, которые находились у полицейских. И тут уже полицейские сразу стали стрелять, аккуратно целясь в механизм. Но механизм как в чём не бывало посадил девушку на подоконник и двинулся к полицейским. И тут уж полицейские стреляли, стараясь попадать кучно, метко и цинично, но механизм как ни в чём не бывало двигался. И тут уж, но не как тут, у полицейских сдали нервы, и они — эти нервы — заложили их храбрость и доблесть — этих полицейских, и они хотели поспешно ретироваться, эти полицейские, пока один из них не вспомнил, что он захватил с собой обойму, начинённую пулями-патронами «дум-дум». Все мы знаем, как действует «дум-дум», и от куклы не осталось и следа. «Потом мы разбирали останки куклы, но это была не совсем кукла, она была человек!» — особенно меня поразил стиль этого полицей­ского отчёта и восклицательный знак в нём, не в стиле, а в отчёте, хотя, может быть, и в стиле, этого полицейского отчёта, который я сейчас цитирую (см.  выше). Далее более, ужаснее всего то, что эта кукла была живым человеком (это уже от себя). Но что же случилось с нашей Эльзой? А ничего с ней не случилось. Правда, полицейские не обнаружили нашей Эльзы. Правда, один из них уверял, что видел, как она бежала по лесу, петляя между деревьями. Правда, потом, говорят, обыскивали весь лес, но ничего не обнаружили. Говорят, что бедная девушка скитается теперь по лесу и питается одними кореньями и грибами, и стала хуже дикого зверя. Бедная Эльза! И всё же. Я продолжу эту историю, хотя и несколько необычным образом: дело в том, что отец нашей Эльзы отослал заказчику письмо, где извещал его о гибели механизма и о том, что он готов

102

Ну чем бы вы подумали занимается наша Эльза (и без знаков препинания)?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРИЗРАЧНОСТЬ СТАЙ

И все наши герои, да что там, и не они только, мы все, любезный мой читатель, пребываем в этом квадрате.

выплатить надлежащую сумму. Но никто ему не ответил. И заказчик не объявился и не затребовал ни денег, ни изделия. И чертежи изделия пропали вместе с девушкой. Так что история очень получалась тёмная. Почти потом почти отец разузнал, что подобного адреса, по которому он отсылал письмо, нет и в помине и в природе. А бедная девушка где-то бродит сейчас по лесу и, наверное, замерзает, потому что сейчас стоит поздняя осень, и питается одними кореньями и грибами, потому что сейчас стоит неподвижно поздняя осень, но это только кажущаяся неподвижность; и стала хуже дикого лютого зверя — девушка. Да, вот такая вот приключилась петрушка, господа и дорогие товарищи! О чём же вам ещё рассказать? Разве что о моих фантазиях: Петрушка, добрый малый, смотрит сквозь облака, находясь в своём кукольном раю, и улыбается. Да, пожалуй. Хотя, нет, ещё что-то. Пожалуй, нет никакого кукольного рая, а  есть только жертва кукольного весьма техничного технического прогресса и расчёта. Бедная Эльза! Ещё бы. Напоследок мне хотелось вам сказать, что отец посылал запрос этой знатной особе, которая рекомендовала его, то есть отцового такого заказчика, но знатная особа сослалась на другую знатную особу, которая рекомендовала ей, в свою очередь, этого заказчика, а та особа сослалась на третью знатную особу, а та на чётвёртую, которая сослалась на ту самую знатную особу, которая рекомендовала отцу нашего заказчика, что эта, первая знатная особа, с негодованием отвергла и опровергла, впоследствии, говорят, эти знатные особы, первая и четвёртая, выясняли отношения, но так ничего и не выяснили, предав, передав дело забвению за бутылкой отличного старого вина. И вот таким образом круг, или, лучше сказать, квадрат, замкнулся. И все наши герои, да что там, и не они только, мы все, любезный мой читатель, пребываем в этом квадрате. Далее продолжать не буду…

Призрачность стай 1 — есть такое понятие. Всё. И все стаи призрачны. К примеру, вот они — летят птицы и они призрачны и они призрачны. А вот одна птица одна птица, конечно же, есть есть. И да а. А вот это понятно, как поцелуй, а если нет, и не понятно, то это то в сущности одно и тоже. И что одно? А и всё, и всё одно. Я недавно видел на базаре, имеется в виду, ви´ду и в, я введу вас в курс дела, стаю призрачных, как виночерпии, и постанывающих и лающих второпях собак. И к тому же они мелькали меж прилавков и правил, и хватали зубами зубьями куски съестного — т. е. отбросы, и продавцы их видят, но не препятствуют, а и покупатели их видят их мельком краем и раем и икрой глаза, но они их прельщают и они кидают им куски съестного сверхъестественного и не препятствуют, и не могут, съестное-то не их, хватает его только у продавцов, хватают их, эти куски, только у продавцов только для продавцов эти куски и их хватает только у продавцов и только для их. А и продавцы видят их во все глаза. И а не то что мы. И странные люди — эти продавцы. Мы то, что видим, и подавно, а его нет явно. А то, что не видим мы, не существует в сердцевине — в серёдке сердцевеет. Утверждаю

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

103


ДЕДЮЛИН это на чужом опыте и грозном языке, ведь язык, как стык, не может быть освоенным своим и полностью, а все стаи призрачны нестерпимо прозрачны. О ля. Ля.

2 Как-то я вышел на воздух, который был в тот вечер ясен, как зеркало или стекло, да вот куда? — прогуляться. И вот пошёл, вроде дождя, вдоль по улице. Вечерело. И поэтому небо приобретало, щебеча, приобрело малиновый оттенок. Вообще-то оно, небо, напоминало мне варенье. И зажигались жиганутые звёзды. Я свернул с этой просёлочной улицы и углубился в сады, осенявшие, в своём понимании, как в никуда, своими коническими, как некие птицы оптимальные, и готическими сводами городское кладбище. Дело было летом. И тут вдруг вижу группу каких-то людей, друзей, которые стоят, стояли под раскидистой то ли вишней, то ли яблоней, то ли ольхой, я не разобрал в наваливающейся темноте. И мне почему-то захотелось узнать, о чём же они там шепчутся, ничего не было слышно, и это было славно, из-за шума, опламенённых пленённых и оплеменённых луной, как будто теплящихся умалишённых, как кой-где уже почти оплывшие свечи, листьев, и именно поэтому я решил подобраться подобострастно к  ним, к этим людям, поближе, чтобы узнать, как они там шепчутся и что они там шепчут. И я уже стал скользить, аки тень, аки ангел, легко, меж дерев, стараясь схорониться, сховаться, как змей, спрятаться в их тени, и стараясь, чтобы мои телодвижения не были видимыми и внимательными, уязвимыми, как я уже говорил, был довольно-таки, тёплый дул, сильный ветер, и листва шелестела, и именно поэтому я не боялся быть ими услышанным, но так или иначе, я потихоньку, как коньяк в горле, приближался к ним. И тут вдруг вся группа растаяла в темноте, как будто они растворились в воздухе, или в лунном свете. Тщетно я присматривался, но ничего не мог узреть, созревая. Когда я принял решение? Тогда я осторожно, стараясь избегать лунных торных и тупых добрых дорожек, стал аккуратно, как акробат, красться в темноте. И вот я ближе… и ближе… и ближе… и вот уже почти… да я стоял на том самом месте, там, где стояли они. Но никого не было. Какая-то ветхая могила с покосившимся и едва не перекрестившимся — фантазии, навеянные ночной мглой, — крестом, рядом, невдалеке, но с  радостью, ограждённая или обесчещенная почему-то такою кон­кретною, такою крепкою и, как мне показалось, такою неприлич­ ною и светлой своей металлической, оградой. Я прикоснулся (как я смел — вообще-то я трусоват) к ней, к нему, к этому матерьялу, мате­ риалу, рукой, ладонью. Да, это был именно металл. Ограда обычная: толстые металлические прутья, вбитые, вкопанные в землю, кончающиеся с одной, а с другой стороны, подземной — непонятно чем, в другую сторону — непонятно чего, стороны острыми наконечниками в виде тех, что есть у некоторых копий, часть нимба убиенных, или стрелок некоторых часов: особая закруглённая форма, завершающаяся острым жалом, нашедшая своё завершение. Эти жала, если причислить к жалам их закруглённую форму, ярко сияли в путанном лунном свете. Такие наконечники напоминают некоторые листья иллюстративные некоторых дерев и, наверно, некоторые ладони у некоторых лаконических людей в некоторые моменты. Но не те, о которых вы подумали (моменты — моментально в море). А о чём вы подумали? Бог его весть. Кто его знает. Что-то я запутался, и предыдущий пассаж вышел и даже ушёл достаточно двусмысленным из-под моего пера, или

104

Ограда обычная: толстые металлические прутья, вбитые, вкопанные в землю, кончающиеся с одной, а с другой стороны, подземной — непонятно чем, в другую сторону — непонятно чего

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРИЗРАЧНОСТЬ СТАЙ

(Да и мыслимое ли это дело — не быть косноязычным? Да вот так. Именно. Чадо. Чудо. Ещё. И я об этом.)

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

лучше сказать, и даже уведомить: из-под кончика моего пера. Из-под его жала, да вот так. Перо — ве��ь это всего лишь маленькое копьё. Что-то я запутался, но я ведь никому не давал и не подавал жалобы и подаянья, обещанья не быть косноязычным. (Да и мыслимое ли это дело — не быть косноязычным? Да вот так. Именно. Чадо. Чудо. Ещё. И я об этом.) Ещё эти прутья (какие?) перекрещивали другие (симметричные?) диагональные прутья (если говорить о симметрии и символике образовываемых — образовавшихся таким образом фигур: тре­ угольников, смотрящихся, струящихся, летящих, как стерлядь, стрелы, пироги, остриями друг в друга, или перекрещенных ромбов; что-то я опять запутался, где же содержание?). И эти перекрещенные, как соплеменники, прутья и опасливо удерживали это, можно же сказать, на первый взгляд, лёгкое строение, этот частокол прутьев, ограждавших — сопровождавших, как собаки зрительные, эту вот могилу. (Удерживали ли?) Я решил присмотреться, приглядеться: что же из себя представляет эта вот могила. И перелез к ней через ограду, воспользовавшись диагональными и любвеобильными, перекрещивающими её, прутьями. Итак, я подошёл к могиле. Надгробье-то было простое. Но несколько странной, несколько иной, нежели у других, формы, не те, что у других могил, надгробья, они как кусок лакомой трусоватой шоколадки, ежели вы понимаете о чём я: формы — каменная плита в  форме равностороннего и равнобедренного треугольника. Тут я прикоснулся к ней, к нему, к камню пальцами, но, ну, однако, не простой камень — мрамор. Да: мрамор. Могилка-то не из простого материала. Тут я оглянулся, но никого не заметил поблизости. Почему я назвал её «ветхой»? «Где девушки?» — иногда в голову лезут нелепые вопросы. Потому что она провалилась, образовав углубление, ложе или ложбинку. Многие могилы проваливаются, если за ними нет, или, если угодно, потому что за ними нет должного ухода. К тому же она вся заросла бурьяном, как бревно, так что мне с трудом удалось рассмотреть надгробье, мне пришлось раздвигать руками, ногами стебли, ещё и поэтому я назвал её ветхой. Да, кстати, на плите не было ни единой надписи, сколько я ни старался рассмотреть или разглядеть её, так что естественно, что фонарика у меня не было, спички я не захватил с собой, а зажигалка-то само и сама собой провалилась и нырнула в дырку в моём кармане, которую я заприметил только сейчас. Вот оно, невезение! Я чертыхнулся, и даже не смог как следует закурить, как и надо в эдаком случае. Но как бы там ни было, а надо было продолжать осмотр могилы, я действовал, как геометр, и местности, а для этого воспользоваться неверным лунным светом, молча дрожавшим, дрожащим на ветвях, на листьях, на траве, на непонятной чёрной земле. То, что во мраке, почти потеряно для зрения, разве что ощупью, ведь я никак не могу освоиться в темноте, пока я не освоюсь в темноте, вот так, для того, чтобы освоиться с темнотою, надо раствориться в ней, вот так я решил, вот так я подумал. Но как бы там ни было и так или иначе, а неверный лунный свет, который был мне подмогой, осветил, наконец, плиту надгробья. И на ней ярко обозначились сладкие следующие слова: «ВХОД Д…» — далее стёрто, как откусано, написанные по-арамейски, я забыл вам сказать, что я полиглот и в свободное от заботы и деепричастий, а также работы, то есть реестра, время занимаюсь переводами. Но как бы там ни было, или так или иначе, а меня эта надпись ужаснула, и я отшатнулся от могилы. Я человек не суеверный, поймите меня правильно, но всё-таки даже это было для меня уже слишком. Но, тем не менее, я решил продолжить свои поиски, эти записки, и в этой зге, и разъяснить, в чём тут дело, какие тут арабески, какие там скарабеи, и для этого я опёрся обеими руками, наклонившись, плюнул, чуть ли не клюнул, почему я не стал на колени, как

105


ДЕДЮЛИН я долго потом корчил и корил себя за это (но разве бы это меня спасло? хотя кто меня, злого, знает? хто?), на плиту надгробья, стараясь получше рассмотреть надпись, и только для этого, как плита вдруг коряво и воровски интересно перевернулась, и я, не удержав равновесия, хлебнув ночного воздуха, полетел глубоко вниз, во могильный морок, мрак и мир, судорожно чуть ли не крича, но я не смыслил, не слышал звука своего голоса, плача, плача, и тут я провалился, как повадился, в какое-то подобие, в какую-то прострацию — проституци­ онную ситуацию, и очнулся, сам не помню, сам того не ведая как, на какой-то мраморной удобной лестнице, изящно отделанной, как опе­ рация, или выделанной, как чья-нибудь шкура, золотом в виде тиснения, если можно так выразиться, глаза мои повылазили (хотя, может быть, и можно, я не знаю) — эдакие неточные узоры и какие-то непонятные непотребные знаки. Я решил подняться вверх, но лестница завершалась площадкой, с двух сторон которой были мраморные стены, а с третьей — наглухо запертые двери из какого-то тяжкого и гулкого металла совершенно неизвестного происхождения, с четвёртой стороны был я сам. Так что путь был один — вниз. И я стал спускаться, карабкаться, неправильно спускаться по этой мраморной лестнице. Спустившись на несколько пролётов вниз по этой мраморной лестнице, предо мной предстало недостойное необыкновенное зрелище (стиль мой начинает, как ваньку ломать, явственно хромать на обе ноги, — где качество? — да что там, он просто падает, сказывается, смазывается моё волнение, я не могу забыть эту минуту, вот эту волну, ну, вой, ну, вот), так вот я увидел круглую, я бы даже сказал — классическую, чужую арку, а над ней изображение: голова пса из золота (или собаки) (стиль мой хромает) — барельеф, а может быть, даже это был горельеф, трудно сказать, ибо, хотя лестницу освещало множество пойманных и подвешенных подсвечников (нет, скорее, свечей в них) (мой стиль хромает), подвешенных к высоким потолкам, я волнуюсь, потому что никак не могу забыть эту минуту, мне во веки её не забыть, так вот я выглянул и выглядел, как из норы, в арку… и я увидел… нич­ то. Вы когда-нибудь видели, увидели ничто? Вот и я тоже. До той поры, до того момента, когда я стал, как монумент. Не видел, не виден, не видал. То, что это было ничто, это было понятно. Потому что его ни с чем не спутаешь. Его ни с чем не спутать, его ни к чему не припутать, ничем не спутать, к великому сожалению и великому обнажению моему и к великому облегчению, да не поймите меня неправильно! А впро­ чем, наплевать! Итак, я бросился бежать со всех ног, не помня себя, не видя, не разбирая дороги, но многое почему-то замечая со стороны, и что мне до того, что я видел, что какая-то толпа, какое-то полчище каких-то людей, выстроилась или построилась или забавлялась, как будто только что родилась в каком-то капище, в громаде, и на алтарь подвели и возложили на него обнажённую, приготовленную для убийства, девушку (мой стиль хромает! ох, как он хромает!), и что мне до того, что обнажённый меч, сверкая, должен вонзиться ей во самое влагалище или в горло, мне до того дела — леди, нет, мне до ничего дела нет, мне до всех есть дело, до того, до того… как я увидел ничто. Итак, я оказался во своей редкой комнате, распахнул дверь в спальню и ничком повалился и грохнулся и прохладился и приложился на свою постель. И не издал ни звука. Между тем, рядом, на столике, горела, рыдая, забытая мною свеча заботливая, оплываючи, отпеваючи, умирая, колебля тени на стенах. И ничего я не могу забыть. Как бы мне этого ни хотелось. Я умираю, так мне кажется, а может быть, и нет. Но как бы там ни было, а единственное, что волнует и умиляет меня: жив я или мёртв? А если не волнует, то что тогда?

106

Но как бы там ни было, а единственное, что волнует и умиляет меня: жив я или мёртв? А если не волнует, то что тогда?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ВСЕ В САД

Все в сад Все В Сад

Так время расправилось со временем.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

«Все в сад, все в сад», — сказал я и увидел озарённый луной сад, над которым она висела, как слеза… Ах, этот маркиз де Сад, этот чудесный маркиз, где же ты бродишь, стуча по мостовой своими подкованными каблуками… И подковы-то на них из чистого серебра, а пуговицы-то на твоём бархатном камзоле из чистого жемчуга. Ох, ах, маркиз. Слегка просунув в дверь навощённую голову, заглядывая, озирает местность, милости прошу, заходите, маркиз, будем знакомы. Ах, вы и так уже знакомы со мной; как это я запамятовал? Ну да ничего. Проходите, садитесь. Вы один из тех людей, с кем я рад познакомиться дважды. Ну так о чём вы мне поведаете на этот раз? Ах, о своих приключениях в Тулузе. Об этом не надо, дорогой маркиз. Я об этом уже столько всего слышал. А что правда, а что нет, и  вы уже сами не разберёте, дорогой маркиз. Не правда ли? Ах, неправда. Ну, так я с вами согласен. Всё это сущая правда, сущий вздор. Не так ли, мой дорогой маркиз? Вот, я вижу, что и вы со мной согласны и намерены соглашаться впредь. Нет? Ну как хотите, мой дорогой маркиз. Я вас не неволю. А я вам расскажу, как живём мы здесь. Я кричал: «Все в сад!»; недаром, вот видите, толпы этой молодёжи вливаются в ярко освещённый, разукрашенный огнями парк — это городской парк городских увеселений, но кое-где тёмный, кое-где тёмный… Так в этом парке и происходят все главные увеселения нашего города и нашего села, не забудем также и пригород. Вы видите эти автоматы, в которые, бросив монету, из которых можно выпить дешёвого пойла. Это так. И они ваши, эти автоматы, дорогой маркиз, и  они ваши  — это садические удовольствия, дорогой маркиз. Вы хотите выговориться, дорогой маркиз, — вы хотите прикоснуться к вышеизложенным штрихам и добавить свой густой и жирный мазок. Да не поймите меня неправильно, дорогой маркиз, но я вам не позволю сделать это, постольку поскольку я, и только я, знаю, что вам ответить, о мой маркиз, и о чём вас вопросить. Поэтому будем же вести наш диалог в прежнем ключе. Так вот, маркиз, вы хотели добавить маленький штришок карандашом, изготовленным фирмой «Захер и Мазох». Я  с  вами совершенно согласен, дорогой маркиз, — и это здесь есть и это здесь присутствует, по крайней мере, время от времени, по крайнему времени (я бы даже сказал, пребывает); но я хочу повести свою речь дальше, дорогой маркиз, дальше всех возможных пределов, о  которых вы представления не имеете, да и я тоже, ведь представления наши, мой дорогой маркиз, весьма условны, зыбки, непрочны. Они так же относятся к тому, что мы считаем действительностью, как грубая карикатура к шедевру художника, но не будем углубляться, не будем занудствовать, не будем заметать следы, а то, чего доброго, нас назовут философами, а что может быть хуже этих философов, разве что ваша заливная рыба, которой вы меня угащивали в прошлый раз, о которой вы мечтаете. Но не буду, не буду вспоминать о старом. И не изволите ли посмотреть, дорогой маркиз, на это представление: как они там гуляют парами, взявшись за руки, и представляют, наверно, себе, что они находятся в Эдеме. Боюсь, что это так, боюсь, что это так. А что они представляют о себе!? Нет, лучше не будем касаться этой темы на ночь глядя, не к ночи будь помянута. Помянем же когданибудь вместе этот прекрасный прах, который съедает сейчас — это, но кто кого ест?  — чудесный великолепный хот-дог, и слюни вместе с томатным соком текут по рукам, идут по рукам, оставляя на них такие явственные отпечатки, ночь уже на дворе. Так время расправилось со временем. Ну, смотрите же, маркиз, что это за яркие цветы пламени,

107


ДЕДЮЛИН что это за шипенье, гром и уханье? А это зажгли бенгальские огни, шутихи, петарды, и с громким свистом, воплем, стоном, скрежетом, как будто железом по стеклу, они рвут эту стеклянную ночь на куски, и она осыпается со стоном, эта ночь, но не как разбитое стекло окна, а как яблоневый сад, ох, эти яблоки, одно из них принадлежит и подлежит Ньютону, или, если угодно, сад дяди Вани; да вот он и сам, в смысле, нет, скорее, не в смысле он, дядя Ваня, рядом с ним стоит жухлый порт­ фель, а дядя лежит, накирявшись, под елью — где он кирял? — возможно, что здесь, а возможно, что и там, а с неба сыплются и сыплются алмазы  — эти недолговечные звёзды, надо только загадывать желание, звёзды ночных и тусклых небес, а может быть, даже завес, ведь здесь театр военных действий или представление, но первое второму, или наоборот, не противуположно, или даже можно сказать: не противуречит. И вот уже вместо неё, ночи, возникает какое-то белое безвоздушное пространство, как яблоко. Но мы отвлекаемся, дорогой маркиз, в сторону эту картинку. Так они рвутся сами, и рвут эту ночь, и с воплем уходят ракеты в непроглядную тишину и темноту неба. Осветив эти зелёные бездны сада, мы двинемся дальше, дорогой маркиз, двинемся дальше, ведь наш бронепоезд не стоит на запасном пути, да и пути-то уже мелькают так, что шпалы сливаются в один какой-то частокол. Да, ночь на исходе. Ночь уже проваливается на том конце города, и  видно брезжущее белое безвоздушное пространство. Да, наш поезд уносится в безумную даль. А что же там в садах? Там уже всё отошло ко сну, и луна побледнела, и уже выйдут споро санитары леса, пардон, сада, собирать бутылки, в изобилии валяющиеся тут и  сям, и  уже погасли огни неуёмных шутих, и ветер шелестит обрывками обёрточной бумаги и новыми газетами, и даже, вот, даже, журналами, которые тоже ведь годятся только, и только на обёртку. Да вот так, маркиз, ночь догорела и оплыла, как эта свеча в старинном шандале, который стоит на нашем столе, и наша ночь прошла, наша ночь подошла к концу, за которым что? — что за этим концом? что он означа­ ет? — некую незримую черту, за которой провал — скажете вы. И будете, в свою очередь, не правы. (А недаром вас так любят левые, мой дорогой маркиз.) Я позволю себе с вами не согласиться, потому что что же за незримая черта, если она незрима, возможно, что её просто нет, мой дорогой маркиз. Возможно, это ошибка, да, нашего, дорогой маркиз, утомлённого безумной безудержной ночью, как печалью, во­ ображенья (ночь воображения — хорошо!). Да, что бы мы себе ни воображали, мой дорогой маркиз, вполне возможно, что этого просто нет. Хотя, вполне возможно, мой дорогой маркиз, ведь говорят, что то, чего нет, как раз это и есть. Но не будем углубляться в дебри, мой маркиз, а то нас сочтут философами, а это, как я уже говорил, нежелательно. Всё объято сном, и мы им объяты тоже, так что пора ко сну. Наша ночь прошла, и нам пора прощаться, мой маркиз. Я, конечно (бесконечно!), благодарен вам за беседу, которая была для меня столь содержательной. «Все в сад, все в сад», — как верно подметили вы, и я не нашёлся, что вам на это возразить. И маркиз де Сад церемонно кланяется, вставши с кресел, держа в одной руке на отлёте свою прекрасную украшенную перьями шляпу, а в другой блюдце с недопитым чаем (один мизинчик руки, в которой блюдце, отставлен в сторону — вы отставной писатель, маркиз, но вы неумирающий шутник!). Какой же на вас всё-таки прекрасный бархатный камзол с жемчужными пуговицами. Как, вы уже уходите? Но маркиз де Сад пятится к дверям, закрывши их, он спускается по лестнице и выходит во двор. И я слышу, как он удаляется, тихо звеня своей серебряной тростью о мостовую и громко стуча своими подкованными каблуками…

108

ведь говорят, что то, чего нет, как раз это и есть

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ВРИМП

ВРИМП эпатаж

Окружавшие его личины были изображениями вполне когда-то реальных и исторических лиц и подлецов.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Великий русский известный молодой поэт сидел и накачивался в кабаке спиртным для попрания и полнейшего сокращения един­ ственного существования — чужого, своего? — бог его весть. Ну, так вот. Надеюсь, вам что-то понятно. И тут вдруг к нему вдруг подваливает али подкатывается, как террорист, продавец волшебного порошка особого свойства и чудесных колёс высокой, как ставки, проходимости и предлагает ему пойти к  местечку, дабы осмотреть товар. ВРИМП нехотя поднялся и последовал за продавцом. Но, тут, мелькая меж столиков и прилавков так стремительно бесшумно, продавец куда-то пропал. ВРИМП оказался на местечке, как на поединке, и, надеясь найти там продавца, вдруг ощутил себя, как пощёчину, одним, т.  е. почуял, что один, и редкой силы тяжесть и пустота и утомление навалились на него последовательно и все сразу, так ему показалось, нахлынули на него волной, вроде той, родственной, что гремела в роли рядом в белом предмете, и он вдруг понял, что не видит замысловатые надписи на стенах и отказывается понимать и поднимать и подмигивать, и он не весит и не висит, их, этот, их язык вафельный, и кафельный пол медленно развёрзся под ним, и он полетел стремглав в какую-то пустоту, созерцая и ощущая холод и поиск редкостью резкостью своей поражающий его, и пустота была необычайно плотной и безмолвной. Пролетев несколько ледяных делений-отрезков времени или пространства, он оказался, как отказался, на вымощенном плиткой, мозаичном полу. Приземлился-таки на удивление мягко, как будто какие-то незримые негласные силы подхватили его и, слегка встряхнув, поставили-таки его на ноги. Он огляделся. Прямо перед ним была тяжёлая дубовая двухстворчатая дверь, на коей были барельефы  — непонятные рисунки искристые и замысловатые знаки, как речи. И  всё было освещено багряным пламенем подагрического факела, прикреплённого к стене недалеко от двери. «Вот он — круг озарения», — почему-то вдруг подумал ВРИМП, но так и ничего и не понял, а может быть, и не подумал, может быть, ему всё это практически пригрезилось и приснилось. Он шагнул к двери и взялся за большое медное тяжёлое кольцо и ощутил холод кольца. Дверь распахнулась и сама внезапно и вовнутрь, как во сне, и, ступивши, как во сне, во всю, несколько шажков, он очутился в центре, ему почему-то казалось, что это именно центр, шумного представления али праздника или движняка, приглядевшись, он понял, что это, безусловно, карнавал. Вокруг него сновали пёстро разряженные дамы и кавалеры. «Вот так-так», — подумал ВРИМП и пошёл куда-то, несомый каким-то неведомым чутьём, как чёрт. Между тем, он присматривался к публике. Какая-то неуловимая странность и сходство со страстью и чем-то совершенно неизъяснимым в манерах, в облике, в повадках, окружавших, поражавших его, полонила его воображение. Конечно же, как поворот, роковой карнавал «носил безусловно исторический характер». ВРИМП чуть было не помыслил — вовремя остановился: «Ну что, если истерический?» Окружавшие его личины были изображениями вполне когда-то реальных и исторических лиц и подлецов. Но его вдруг ужаснула та отчётливость, тщательность и точность изображений. И копирование мимики, присущей тому или иному историческому лицу и подлецу, редкое, поистине изумительное. ВРИМП смотрел ведь кинохронику, да и портреты кисти старых мастеров о многом могут порассказать. И речь их — речь этих «наверное манерных материальных неземных заимствованных

109


ДЕДЮЛИН портретов»  — походила на пульсирующие ультразвуки вульгарные дельфинов из научн.-попул. фильма, просмотренного когда-то давно, в незапамятном и неприятном неизбежном детстве, ВРИМПом. Я спешу уведомить тебя, мой любимый и любезный читатель, и правда, почему наш герой не был удивлён, разве только чуть-чуть, этими дельфиньими мобильными возгласами? — и, но он с самого начала нашего щепетильного происшествия и повествования находился в оцепенении, в ослеплении, которому он не мог дать никакого ясного внятного определения, и привлекали его, как гадали, или попадали в цель, коей, конечно, являлся он сам, либо определённая предсмерт­ ная мелочь, либо событие, чему он, впоследствии, и сам не мог дать объяснения достойного уважения, ни этой мелочи или событию, ни тому, отчего же всё-таки они привлекали его. Тут кто-то схватил его за руку чем-то, и вряд ли это можно было именовать рукой, ВРИМП это почуял, он, этот кто-то, был одет в длинный циничный до пят плащ из толстой серой, как дыра, как печаль, ворсистой ткани и, как показалось ВРИМПу, довольно тёплой, без при­ месей, без глупости, и очень большой капюшон был надет, так что и не было видно совершенно никакого дивного ровного лица. Этот ктото повлёк его куда-то с силою неведомою неодолимою, и ВРИМП не сопротивлялся не смело, чувствуя свою апатию, агонию, охватившую с ног до головы, и утратив всякую способность к трезвому рассуждению. Он всё-таки приглядывался к своему тёмному тёплому вожатому, вообще, освещение или осуждение было невнятным неярким, редкие громадные люстры, как гроздья, со множеством подсвечников, свеча, наверное, была не в каждом, подвешены были очень-очень высоко к каким-то несоизмеримым ни с чем — невесомым, что ли? — потолкам, стен не было видно вообще вообще, ВРИМП как-то неглупо оглянулся и огляделся, и он не увидел ни двери, в которую он вошёл когдато, ни стены, и сквозь которую, и по дорожке, когда-то он прошёл. Благодаря вожатому он оказался молча возле стола такой столь совершенной и круглой формы и столь обалденных размеров, что ВРИМП замер, уже отпущенный и отринутый своим вожатым. Вокруг стола, как столпа, толпа была где-то около или более 1000, одетых тоже в плащи с капюшонами и из той же ткани, что и на вожатом, вожаке, капюшоны же надвинуты были и так, что и лиц не видно и невидимо и невиданно, в общем, одеяния различались не столько покроем или материалом, а сколько оттенками — степенью, от светло-серого, как это счастье, до почти чёрного, как на сатане, как мёртвое горе. Стол был сделан из какого-то неясно блестевшего дерева, но не полированного. «Эбеновое?» — так подумал нестерпимо растерянно ВРИМП. На столе множество маленьких ярких точек, ВРИМП сначала думал, что это плошки, впоследствии понял свою оплошность, и весь стол был расчерчен разворачивающимися концентрическими кругами, постепенно уменьшавшимися, приближаясь к центру, в цен­т­ ральном же круге была начертана гигантская, и похожая на паука и на бабочку одновременно, пентаграмма, по крайней мере, именно так показалось, полагалось ВРИМПу, и покрыт изображениями и знаками самого узкого дикого чёрного угрожающего непонятного свой­ства, вроде тех, что ВРИМП видел на охотничьей входной двери. И вот, кстати же, «плошки» оказались совсем не плошками, а чемто совершенно деревянным непонятным и прелестным почему-то для ВРИМПа, но напоминали они языки болезненного безжизненного бледного пламени, и они даже шевелились аки маленькие костерки, и  в каждом светящийся висел шарик, только вот в чём — в воздухе, счастье, вакууме или жидкости или в шаре он был подвешен? «Чёрт знает что. Чудеса», — подумал ВРИМП. Но не это было самым худшим и холодным из того, что его ожидало, так впоследствии думал он.

110

ВРИМП как-то неглупо оглянулся и огляделся

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ВРИМП

И он понимает, что это сон, и он просыпается, и он понимает, что это сон, и он просыпается, и он сидит на скале

Существо, которое влекло его к столу, а ВРИМП стоял уже у края стола, протиснувшись сквозь плотную и узкую, как будто стальную толпу, вернее, его протиснули сюда и притиснули к столу, так вот, в который? — во второй раз схватило ВРИМПа за руку, за ту же руку, и положило её на бледный язык пламени, таявший, тлевший неподалёку от ВРИМПа в каком-то квадрате, а стол был размерен на небольшие квадраты, и тут, ВРИМП только заметил это, в каждом своё сочетание знаков, ВРИМП чуть было не подумал: «звуков, наверно», — и ВРИМП ощутил зело всею — непонятно? — кожею своею, и причём не только руки, но и всего, наверное, своего тела и счастья, как бедный язык шевелится под его потной клешнёю. «И он живёт, и он и язык» — эта мысль внезапно просверлила, и не только мозг, но и сердце ВРИМПа, и он даже пошатнулся, и чуть было не опёрся на стол, но вовремя обрёл равновесие и, почему-то, именно, прикосновение ко столу странно пугало его, и что-то, эти ли белые шары, то ли чёрт знает что, вошло в него, исчерпав, и сначала сердце вспыхнуло нестерпимым сиянием, и вот потом и всё вокруг поплыло перед его глазами гласными, перед его таким внутренним или эдаким внешним взором. И ВРИМП потом никогда не смог забыть это чудовищное ощущение, и он не мог и вспомнить его, как ни странно это. И существо передвинуло его руку, судорожно сжавшую этот холодный пламень, из этого квадрата в другой — и он увидел себя стоящим на зелёной лужайке, вокруг пестрели цветы и летали бабочки, и грозный воздух, как говорили раньше, был напоён пёстрым ароматом весны. Синело небо. ВРИМП зашагал по лужайке в неясном для себя направлении. Вдалеке виднелась, окутанная какой-то дымкой, опушка — лужайка-то была большая. И вот тут он увидал двух женщин, стоявших неподалёку друг от друга, как выстрел, и неподалёку от него, ВРИМПовых, примерно, шагов двести или триста, и непринуждённо и было между ними тремя это примерное и камерное расстояние, между каждым из них. Одна была в бледном белом, как луна или лунь, другая в чёрном, как ночь. И та, что в белом, смотрела в сторону — на лес, что ли? — и та, что в чёрном, смотрела прямо на ВРИМПа, глаза её были темны и непоправимы и вычурны и непроницаемы, и он никак не мог сосредоточиться на выражении её лица, точно такое впечатление, что её лицо было лишено, как вышина, всякого выражения. Тем не менее, ВРИМП поспешил к ним, и, но, и он почуял, что ноги его несут и куда-то в сторону и вот он уже проваливается в какой-то колодец, где ну очень много воды, и он захлёбывается и тонет, и он успевает заметить, что вот, что чёрная женщина отвернулась от него, а белая наоборот. Ну нет, нет, его никто не заметил, это не то, и дело не в этом, — вулканически думает ВРИМП, — и просто это две механические куклы, и он проваливается в какое-то техническое механическое забвение. Тут, в этом забвении, ему кажется, что его душат корни какие-то ползучие, как вьюны, или растения. И он понимает, что это сон, и он просыпается, и он понимает, что это сон, и он просыпается, и он сидит на скале, и совсем рядом, у подножья скалы, глухо гулко шумит, вздыхая, вязкое море, рядом кто-то, назовём, как глупость, этот сон вставной новеллой:

Разговор с морем «Мы увидим, как руины, как всё это начинается и происходит», — говорит ему кто-то. «Ничего», — думает почему-то ВРИМП и отвечает: «Ты думаешь?» — Я уверен в этом. «Я не уверен», — бормочет горько ВРИМП.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

111


ДЕДЮЛИН — Это ничего. «О чём же он это сказал? — опять решает ВРИМП и спрашивает: — Что ты здесь делаешь?» — Да ничего. Ты любишь сидеть и слушать наизусть шум моря? «Я люблю!» — чуть ли не кричит развязно ВРИМП. — Вот и я тоже. Отчего же ты не пришёл ко мне раньше? Я тебя ждал. «Я был занят», — гулко говорит ВРИМП, отлично и отчаянно понимая, что врёт. — Неправда. Впрочем, можешь врать. Тут можно всё. «Всё? — сипло говорит ВРИМП, глотая слоги. — Никак я не могу в это беспрекословно поверить». — Ты и не верь, — отвечает тот. — Хочешь, сказку расскажу? «Расскажи», — жутко, чуть ли не по-змеиному шипя, шепчет ВРИМП. — Жили-были три ясных сокола в горе, и точили они топоры, и выходили они из горы, и были они мо´лодцами, и присматривались они к самым буйным прекрасным и белым стоящим деревьям, выбирая, и нужно было им это срочно, так как спешно и быстро нужно было огонь кормить в горе, и выбрали они одно древо, и оно с ними надменно заговорило: «Зачем вы хотите срубить меня?» — и они отвечают: «Не твоё дело»; древо снова молвит им: «Уходите отсюда», — они стоят, и не уходят, и готовят свои буйные топоры, и тут поднялся синий ветер, и началась буря, и гору с корнем унесло, как будто языком, как костлявым, корявым горячим коровьим слизало. Мне больше нечего сказать. Разве то, что славные братья так и стоят и деревянные зелёные топорища в руках их рассыпались в прах и истлели и металл упал на землю и превратился в металлургическое металлическое божественное озеро чудодейственное, которое сияет металлическим блеском, и оно даже кажется кому-то солнцем. Тот замолчал и, потом, запел, и ВРИМП не мог понять ни слова из этой песни. И тут он снова видит себя на зелёной лужайке окружённым травой, и он пугается, мечется, и белая неподвижная женщина смотрит на него, и он немеет, и он никогда не мог вспомнить этот хищный возглас, который вырвался у него, припомнить этот взгляд, который её, который вонзается в него будто тысячи острых ледяных буйных булавок и молчащих веских иголок, и он проваливается в какое-то подземелие тяжёлое — так ему показалось, тогда, — и тут чует окружённым себя, охваченным, как огнём, матёрыми существами непонятного толка, и он снова вполне понимает, что они то ли хотят его силы, то ли кровь его прельстила их, и тут картинка будто экран под воздей­ствием притягательной магической неведомой силы как будто рассыпается на куски моментальные мельтешащие мельчайшие, и он чует себя и в темноте — ах! — и это медное пространство неведомо ему, и оно, одновременно, строго странно, притягивая, напоено, наполнено и нестерпимым сиянием. «Звёзды?» — нестерпимо думает он и  уже тут же ощущает, как — что? — под ним кто-то нестерпимо уже как будто кричит, как будто шевелится. И он чувствует и понимает, что он сельский чёрт Вакула и летит куда-то на иноземце. Куда он летит? И тут он видит перед собою Полярную звезду, и она манит его к себе, как свобода, и он летит именно к ней, и, тут, вдруг, звёзды как будто начинают, как причина, маячить, кричать, сыпаться мелким злобным дождём, и он стремглав падает на Землю, и он летит к Земле. Иноземец пропал. И ВРИМП очнулся, и было темно, глухо, сыро, и тихо шумел прибой, и он лежал на обрыве, на скале над морем, и стоял туман, было ли

112

И тут он снова видит себя на зелёной лужайке окружённым травой, и он пугается, мечется, и белая неподвижная женщина смотрит на него

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ВРИМП

Потом он робко сказал шофёру, что ему, т. е. ВРИМПу, кажется, что будто рыба будто стучится, как мельтешит, в металлические мечты, нет, стены инертной цистерны, и, но, конечно, правда же

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

то раннее утро? — ли ранний вечер, но, судя по тому, что звёзды гасли и луна бледнела, всё-таки утро было. И я забыл сказать, что ВРИМП жил во приморском городе. И он поднялся и, пошатываясь, побрёл, надеясь найти хоть какой-то, как угол, путь добрый хоть куда-то домой. Вдали оказалось шоссе. Когда он дошёл до него, как до черты, до шоссе, уже совсем рассвело. И он побрёл по пустынному шоссе, и, не надеясь поймать какую-нибудь хоть-хоть машину. И вдалеке маячили городские: телеантенна, — туман-то уже рассеялся, растёкся, растаяв, отождествив её с чем-то вполне осязаемым и уязвимым, — купол — очарованный перевёрнутый котлован, колокольни и на котле-холме бывший белый барский дом, ныне ставший домом для призрения престарелых. Тут его оглушили, и так неожиданно и совершенно, зевок, зов, гудок неслышно неспешно подъехавшего авто. Это была машина, как молния, из соседственного исторического и тропического и сочувственного городу теоретического рыбхозяйства, вёзшая, если не мёртвую, то можно сказать, то вроде бы живую ещё рыбу для продажи, конечно же. И шофёр даже не мог долго и люто поверить, что ВРИМП был здесь один, без денег, бродяга, и сидел, один, он в «Ясном солнышке», и вот, тут он, конечно, можно сказать, километров за пятнадцать-девятнадцать-двадцать от этого, оговорился — бреда — бара, чёрт бы его подрал. И потом ведь шофёр долго, до икоты, хрипло и устало смеялся и  сипло говорил, что пить надо куда меньше ему, т.  е. ВРИМПУ,  — «и надо закусывать её, по-русски, как водку, — жизнь эту!» И ВРИМП молчал и даже не подавился и даже ментально не мечтал о том, чтобы поделиться с ним своими страхами, сомнениями, стенаниями и шизофреническими сновидениями, страданиями, ведь то, что произошло с ним, несомненно, было тягостно во сне, как наяву, рыдая. Потом он робко сказал шофёру, что ему, т. е. ВРИМПу, кажется, что будто рыба будто стучится, как мельтешит, в металлические мечты, нет, стены инертной цистерны, и, но, конечно, правда же — что-то гулко ухало в ушах у ВРИМПа, конечно же, и только и только его томная толковая тёплая, голодная кровь. И шофёр, не ёрничая, ничего же не ответил ВРИМПу, и покачал головой и даже, как будто не включая зажигание, а лишь только выдернул из флегмы — вздёрнул бровь, как будто по­ ставил что-то на бок, и посмотрел на ВРИМПа, и потом улыбнулся и уже включил «Радио Шансон» и стал подпевать холодно «русскомународному-блатному-хороводному». ВРИМПа высадили у трамвайной остановки, и шофёр строго и настрого оговорил и настаивал и наказал ему больше не пить. Потом ВРИМП добирался-добрался на попутных трамваях домой и завалился спать.

113


Майк Йогансен родился в 1895 году в Харькове. Окончил историко-филологический факультет и аспирантуру на кафедре языкознания Харьковского университета. Книги стихов «Д’горі» (1921), «Кроковеє коло» (1923), «Революція» (1923), «Пролог до Комуни» (1924), «Доробок» (1924), «Ясен» (1930), «Балади про війну і відбудову» (1933), «Поезії» (1933), сборник рассказов «17 хвилин» (1925), романы «Пригоди Мак-Лейстона, Гаррі Руперта та інших» (1925), «Подорож ученого доктора Леонардо і його майбутньої коханки Альчести у Слобожанську Швайцарію» (1930), «Югурта (Повість про Харків)» (1936; сохранился черновик перевода на русский Павла Зенкевича; не опубликован), а также теоретические работы «Елементарні закони версифікації (віршування)» (1922) и «Як будується оповідання» (1928). Один из основателей первой организации украинских пролетарских писателей «Гарт» (1923), Вольной Академии Пролетарской Литературы (ВАПЛІТЕ; 1925), «Техно-мистецької групи “А”» (1928). В 1937 году арестован, обвинён в антисоветской террористической деятельности и расстрелян.

Ліс О вічний лісе, — ти мені як цех — Постали незчисленні стояни, У кронах краном вітер їде мостовим І подає деталі надзвичайних днів. Вода обточує циліндри лісових осей, Шліфує точно і виблискує вода, І в інший цех тече, і знов вертається у цей Місячне руно й сонячна руда. І сонце-шків над цехом лісовим Математичну повершає путь, Над ливом листя і над траверсом трави Ремені променів вертаючись ідуть.

114


ЛЕС

Лес О вечный лес, — ты для меня как цех — Видны станки и стояки одни. А ветер краном ездит без помех, Сквозь кроны подаёт детали-дни. Вода лесные оси шлифовать Привыкла. Очень точная вода. Текут в соседний цех, а после — вспять Руно луны и гелиоруда. И солнце-шкив над цехом вековым Рассчитанный означило маршрут, К литью листвы и траверсу травы Ремни лучей подвижные идут.

Випливає чапля з туманiв: Тихо крилами моя махає птиця, Мов у листя вранiшнiх лiсiв З серця точить кров — i кров стає суниця.

Вода лесные оси шлифовать Привыкла. Очень точная вода.

I ще тихше канула за гранi I розтала десь за соснами далеко. Чапля — може, то була лелека — Потонула в сутишi багрянiй. I над плахтою картатою полiв, Що горіше, що солодше сниться В нiч любови, край останнiх снiв Народилось сонце — полуниця. 1928

Из тумана серой цапли зов: Тихо крыльями моя взмахнула птица, Словно в листья утренних лесов Земляникой кровь её струится. И, беззвучно скрытая туманом, Далеко за соснами осталась. Цапля — а возможно, это аист — Утонула в тишине багряной. И над плахтой клетчатой лугов, Там, где сладко снится небылица В ночь любви, у самой кромки снов — Солнце земляничное родится.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

115


ЙОГАНСЕН

Рондель Матроси — лірики моря.

Пливуть кораблики морями У неминучий океан. — Снується сон в зимовій рамі, І сходить сонце між ліан. Серед облуд, серед оман Це ж ви в середньовічній драмі. Ще промінь — і спливе туман… Пливуть кораблики морями. Й під кораблиними серцями Новий заворушивсь титан. Ще мить — і задзвенить пеан: Пливуть кораблики морями У неминучий океан. 1929

Рондель Матросы — лирики моря.

Плывут кораблики морями В свой неизбежный океан. — А сон прядётся в зимней раме, И всходит солнце меж лиан.

— А сон прядётся в зимней раме, И всходит солнце меж лиан.

Вам обольщенье и обман Грозит в средневековой драме. Но истребят лучи туман… Плывут кораблики морями. Под кораблиными сердцами — Никем не узнанный титан. Вот-вот — и зазвучит пеан: Плывут кораблики морями В свой неизбежный океан.

Заячий вечір. Сніг. Ах! Блакитна стеле суніч I лягає, як стомлений синій китаєць, З-поза сосонок звіриних ніг, Із забутих дитячих книг Знайомий з’являється заєць.

116

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


*** Заяри, заялини, заячмінь замаячить заяча тінь. 1920

Заячий вечер лёг. Сине-сизых сумерек снежность Прикорнула усталым китайцем, Из-за тонких сосновых ног, Из забытых ребячьих книг Забегает знакомый заяц. Заяруги, заель, заячмень замаячит заячья тень.

Заяруги, заель, заячмень Замаячит Заячья Тень.

Овес росте край неба у пісках, Мов сивий дід, над ним куняє хмара. Похмурий сон: на головах Стоять століття i бездумно марять. — Росте овес, киває i мовчить. Далеко в морі хилять кораблі Латинський парус у вечiрнiй iрiй. — Овес росте i виростає в ліс. Стовпи страшні, змертвiлi й сiрi, Гниють i з крахом падають на шлях: — Росте овес край неба у пісках. 1929

Овёс растёт за окоём в песках, Над ним вздремнула туча белым дедом. Унылый сон: на головах Стоят века, охваченные бредом. — Растёт овёс, кивает и молчит. Далёко в ��оре корабли влекут Латинский парус в предзакатный вырий. — Овёс растёт и станет лесом тут. Стволы страшны, как вехи на могиле: Гниют, затем обрушатся на шлях: — Растёт овёс за окоём в песках.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

117


ЙОГАНСЕН

З утопічної поеми «Комуна» VI Про турбіни Гей, молоді, не сосюртесь, чуєте, Й не хвилюйтесь ні в якім разі. Застроміть два пальці в рота і блюйте, Поки не виблюєте з себе Азії. Споживається дев’ять процентів енергії, Решту бухкають марно у хмари. Хочете швидше доскочити черги, Плюньте на все, займіться турбіною й парою. «Учітеся, брати мої, Думайте, читайте». Скоро таке заблимає, Що й ви завагаєтесь.

VII Про хімію Коли б я був хімік, — Я б винайшов був такий убійчий газ, Щоби виздохли чисто останні рештки родимих I чужих людоїдів, і це в останній раз.

Просто два пальца в глотку надо, Чтобы выблевать из себя Азию.

Та я тільки поет. Узяв сірничків коробочок, Запалюю по одному й кидаю в ноги У ніч. У огидну нудоту ночі. — Чи не вдасться мені запалити дороги?!

Из утопической поэмы «Коммуна» VI О турбинах Слышите, эй, не сосюрьтесь, ребята, И не волнуйтесь ни в коем разе. Просто два пальца в глотку надо, Чтобы выблевать из себя Азию. Нам на пользу лишь девять процентов энергии, Остальная — уходит даром. Если хотите стать первыми, Плюньте на всё, займитесь турбиной и паром.

118

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


КУРОРТНЫЙ ПЕЙЗАЖ «Учитесь, мои братья, Думайте, читайте». Скоро станет мигать так, Что засомневаетесь.

VII О химии Эх, был бы я химик, — Изобрёл бы такой смертельный газ, Чтоб вымерли напрочь любые остатки родимых И чужих людоедов, и это в последний раз. Но я только поэт. Вот мой спичечный коробочек, Спички жгу по одной и бросаю под ноги В ночь. В тошнотворную темень ночи. — Вот бы вышло зажечь дороги!

Краєвид на курорті во мраке, пока я крал, Под камнем скрывался краб

Я місяць украв коло моря. Таємна заходилась буря: було темно й коли я крав, Скрадався під камінь краб.

Курортный пейзаж Луну я украл возле моря. Незримо готовилась буря: во мраке, пока я крал, Под камнем скрывался краб.

День Припав до хмар і пив, і пив, І одірвався, і зітхнув, І свінув Див, і день Озвався в дубі.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

119


ЙОГАНСЕН І кинувсь знов, і плив, і плив, Латаття, листя лілій Летіли в синій глибині І тали в сивій хвилі. Аж поки світ вечірніх злив Проллявся з сонця-дуба, І знову пив, і пив, і пив, І танув день, і далі плив До згуби.

День Приникнув к туче, пил и пил, И оторвался, и вздохнул, И вспыхнул Див, и день Ответил в дубе. Метнулся снова, плыл и плыл, Кувшинки, листья лилий Исчезли в синей глубине, И волны их укрыли. Покуда свет вечерних сил От солнца-дуба тенью Всё лился, снова пил и пил, И таял день, и дальше плыл До растворенья. Перевод с украинского Натальи Бельченко

Наталья Бельченко родилась в 1973 году в Киеве. Окончила филологический факультет Киевского государственного (ныне — национального) университета имени Тараса Шевченко. Книги стихов «Смотритель сна» (К., 1997), «Транзит» (К., 1998), «Карман имён» (К., 2002), «Зверёк в ландшафте» (К., 2006), «Ответные губы» (М., 2008), «Бродяга/Беглец» (Дрогобыч, 2010), «Зримородок» (К., 2013). Стихи публиковались в «©П» № 4, альманахе «Вавилон», журналах «Многоточие», «Черновик», «Дружба народов», «Октябрь», «Дети Ра», «Сибирские огни», «Новый мир», «Новый берег», «Волга», «День и ночь», «Вестник Европы», «Крещатик», антологиях «Освобождённый Улисс», «Жіночий погляд», «Київ. Анатомія міста. XIX. XX. XXI…» и др., переводились на немецкий, французский, английский, польский, корейский, голландский и болгарский языки. Лауреат литературных премий Хуберта Бурды (Германия, 2000) и имени Николая Ушакова Национального союза писателей Украины (2006). Живёт в Киеве.

120


Ростислав Мельников (Ростислав Мельників) родился в 1973 году в с. Подорожное Светловодского района Кировоградской области. Окончил факультет украинского языка и литературы и аспирантуру при кафедре украинской литературы Харьковского государственного (ныне — национального) педагогического университета им. Г. С. Сковороды. Кандидат филологических наук, доцент. Книги стихов «Полювання на Оленя» (К., 1996), «Подорож Рівноденням» (Х., 2000), монография «Майк Йогансен: ландшафти трансформацій» (К., 2000), историко-литературные эссе «Літературні 1920-ті. Постаті (Нариси, образки, етюди)» (Х., 2013). Стихи публиковались в антологиях «Молоде вино», «Іменник», «Дев’ятдесятники», «Протизначення», «Антологія альтернативної української поезії 80-х — 90-х років», «Kerben der Zeit. Ukrainische Lyrik der Gegenwart», «Два міста. Zwei Städte», «Время “Ч”. Стихи о Чечне и не только», «Ветер с Украины», «10 EUROpäer. Deutsch-ukrainische Gedichteanthologie», «Über Zeit und Raum. Понад час і простір», «Made in Ukraine» и др., переводились на английский, боснийский, итальянский, немецкий, русский, польский, чешский, словенский. Один из основателей литературной группы «Червона Фіра» (1991). Лауреат премии издательства «Смолоскип» (1995), стипендиат Hermann Kesten Stipendium (Нюрнберг, 2004). Живёт в Харькове.

Из книги «Поезда моей Республики»1

1

«Поїзди моєї Республіки».

пісня смутку ж бо щира ще відпочатку ледь наспінуть у хвилях примружені леви пощо човнику плинеш і пощо зорю за зорею стрічаєш на цім витканім кимось старім гобелені пісня смутку жевріє ранок сходять води никне мотив і

121


МЕЛЬНИКОВ збіга нитка вовни до краю пісні смутку співати яку та й ніхто не просив

грусти напев незапамятен и изначален еле поспеют в волнах прижмурившись Львы почто ты лодка плывёшь почто зарю за зарёй встречаешь на этом вытканном кем-то стареньком гобелене песнь грусти утро мерцает сходят воды никнет мотив и истончается нить шерстяная с самого края песни грусти спеть которую эх да никто не просил Перевод с украинского Даны Пинчевской

песня печали искренняя уже вначале чуть настигнут в волнах присощурившись львы почто кораблик плывёшь почто зарю за зарёю встречаешь на этом вытканном кем-то выцветшем коврике цвета седой травы песня печали утро брезжит сходят воды и из последних сил бежит нитка шерсти от края до края песни печали петь которую правда никто не просил

2

Комплементарно к переводу Д. П.

Вариация Юрия Цаплина2

І. А.

так сквола стигне час бо глибшають сади дедалі глибшають і ради тут немає що зеленцем узяти що піти         чи                         загубити                            нишком

122

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ПОЕЗДА МОЕЙ РЕСПУБЛИКИ» бо дедалі … дедалі глибшають і глибшають сади

И. А.

здесь стынет час ведь здесь туманятся сады сады глубокие, что ты здесь будешь делать ни тронуть зеленцой и ни уйти         или                       оставить                       тихо ведь и далее сады туманятся глубокие сады

сады туманятся глубокие сады

Перевод с украинского Даны Пинчевской

так тихо зреет время: всё темней сады всё дальше, глубже — это не поправишь набрать зелёных яблок? и уйти? теряя незаметно но всё дальше … всё дальше глубже и темней сады Перевод с украинского Юрия Цаплина

коли ти посміхаєшся так буває саме коли ти посміхаєшся знаю одного гожого напрочуд гожого дня коли наші маршрути вже ніколи і за жодних обставин не перетнуться

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

123


МЕЛЬНИКОВ я впізнаю на далекій перехресній станції помах твоєї руки і саме цю посмішку у третім вікні вагону напроти

когда ты улыбаешься так бывает только когда ты улыбаешься знаю в один прекрасный вправду прекрасный день когда наши маршруты больше уже ни при каких не пересекутся я узнаю на далёкой пересадочной станции взмах твоей руки именно эту твою улыбку в третьем окне вагона напротив

Птах Самотнього Каміння ранок розбудить і хтось так само награватиме Веделя, мружачись першому промінню, аж поки очеретяна вістка не подасть знак, обірвавши мандрівку з пів               ноти

жмурясь первым лучам рассвета до самой до камышовой вести

Птица Камней Пустынных утро разбудит и кто-то так же будет наигрывать Веделя жмурясь первым лучам рассвета до самой до камышовой вести её знака тут остановить поход на пол                 ноты Перевод с украинского Даны Пинчевской

124

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ПУТЕШЕСТВИЕ РАВНОДЕНСТВИЕМ»

як ландшафт за вікном все мина і початку не видно і не видко кінця лиш ландшафт за вікном … і так само мина той ландшафт за вікном і більш прикро гіркнуть вуста як ландшафт за вікном

и не видно начала и конца не видать

как ландшафт за окном всё уходит и не видно начала и конца не видать лишь ландшафт за окном … и точно так же уходит тот ландшафт за окном и печальней горкнут уста как ландшафт за окном Авторизованный перевод с украинского Юрия Цаплина

Из книги «Путешествие Равноденствием» Нас тільки жменя:                               крізь                                           пальці                                                             сочиться                                                                             тиша

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

125


МЕЛЬНИКОВ час перемелено час перемолено нам не вертати додому донами русла змінились: шляхи на долоні

Нас всего горсть:                              сквозь                                           пальцы                                                           сочится                                                                           тишь время измелено время замолено нам не вернуться домой по река�� русла иные ныне: пути на ладони

русла иные ныне: пути на ладони

Перевод с украинского Даны Пинчевской

ЯНГОЛЯ на долоні ДОЩ                                       за вікном Дві півкулі           на склі розпростерті ПОМАНДРУЙМО степом сколисаний сон Поїзд приходить о пів на четверту              оберту                  зву               -ку                      СУРМИ

126

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ПУТЕШЕСТВИЕ РАВНОДЕНСТВИЕМ»

АНГЕЛОК на ладони ДОЖДЬ                                       за окном Полушария два           на стекле распростёрты ПОПУТЕШЕСТВУЕМ убаюканный степью сон Поезд придёт к половине четвёртого               оборота               звука               ТРУ              БЫ Авторизованный перевод с украинского Юрия Цаплина

АНГЕЛОК на ладони ДОЖДЬ за окном

АНГЕЛОК на ладони ДОЖДЬ                                       за окном Две полусферы           в стекле распростёртые МЫ УЕДЕМ степями сон усыплён Поезд приходит в начале пятого               оборота                  зву             -ка                 ГОРНА

А далі           — далі,                     власне,                               нікуди                                         йти Змуруємо     храм                               на схилі небес

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

127


МЕЛЬНИКОВ           Маленькому богові                    з іменем                      «Ти» Так просто листа закінчити «десь»

А после           — после,                     видишь,                               некуда                                         идти Построим     храм                               на склоне небес           Маленькому богу                  по имени                     «Ты» Так просто письмо обрывается «здесь» Перевод с украинского Даны Пинчевской

Енцикліка

(пісенька на захист канадійських ведмедів) Хтось           видобуде                         кріса                                  грізно Маленьке ведмежатко                                      ґрізлі                 Ти             так далеко           й                         зовсім                                близько         Біжиш калюжками           і                         бризок                            іскри                     летять             на сонце й листя

Построим храм на склоне небес Маленькому богу по имени «Ты»

Хтось            видобуде                         кріса                              грізно Зведе курок                        і                          постріл                                  зблисне      Ти               так далеко            й                            зовсім                                 близько

128

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОХОТА НА ОЛЕНЯ»      Маленьке ведмежатко                  ҐРІЗЛІ Мамо, купіть мені бандитську стрельбу!

Энциклика

(песенка в защиту канадских млекопитающих) Кто-то            ружьё                     достанет:                                      раз — и… Маленький медвежонок                                           гризли                 Ты               далеко                       и очень                                     близко Бежишь по лужицам:                       брызг                             искры                 летят              на солнце и на листья

1

Р. М. До речі, Торонто вважається столицею єнотів.

Кто-то            ружьё                     грозно вынет                                      и вот Взведёт курок,                           выстрел                                     блеснёт      Ты               далеко —                                 и наоборот Маленький медвежонок                                            ЕНОТ3 Мама, купи мне складной пулемёт! Перевод с украинского Юрия Цаплина

Из книги «Охота на Оленя» осоння осені —                     жовтавий парку колір                                                                             біг олень                     залишаючи сліди                                        поверхні яблука                                                         на втомленій долоні                                                                             біг олень                                        падав                                                                           сніг                                      і танув

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

129


МЕЛЬНИКОВ                     мріяли туманом                                                   ледь                                                             помітні                                                   постаті мисливців                                                                                      коні                                                                             біг олень                     і займався ранок                                     на аркушах гербарію                                                         щитів                                     і геральдичних плетив                     у звуках сурем                                        стрілах арбалетів                                                     волань-рапсодій                                                             псових                                                                             біг олень                                                                             ріг                                       сохатих                                  звисали грона                               й лоззя винограду                     сплітало                                                         вежі й башти                                                               замку                                                          з адамашку                               що височів                                        на твоїм пальці                     перснем                               йшло полювання сенсу                                                             й починався день                     що згодом                                        стане першим

просветы осени — желтеет парк бессонный

просветы осени —                     желтеет парк бессонный                                                                             бежал олень                     и оставлял следы                                        округлых яблок                                                                        на моей ладони                                                                             бежал олень                                        шёл                                                                             снег                                        и таял                     мыслили туманом                                                   чуть                                                            видным тени                                                               всадников                                                                                       и псов                                                                             бежал олень                    и утро                           было ранним                                     в форзацах их гербариев                                                         щитов                                     в геральдики узорах                     звуках горнов

130

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОХОТА НА ОЛЕНЯ»                                     и стрелах арбалетов                                                     в стонах                                                             рапсодий псовых                                                                             бежал олень                                                             в рогах                                       сохатых                                   висли кисти                               и лозы винограда                     оплетая                                                         стены башни                                                               замка                                                                  из                                                            адаманта                               что высился                                        на твоём пальце                     перстнем                               мы добывали смыслы                                                             и начинался день                     что после                                         будет                                        первым

мы добывали смыслы и начинался день

Той паперовий змій           що ми змайстрували                     разом з батьком і братом                                                          кудись відлетів… Я і краплини дощу:                           хлопчик вікну                                         не віщу-є                                                      нічого                                                         човен долонь простягнувши до скла                           русел річок…                                                Осінь пішла                                                                           руса                                                                                    вода                                                                           руда …

Лёгкий бумажный змей           сделанный нами вместе                     с отцом и братом                                                          давно улетел… Я и капли дождя:                           мальчик окну                                         не пред-вещает                                                      ничего                                                         лодочки рук протягивая к стеклу                           русел речных…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

131


МЕЛЬНИКОВ                                                Осень ушла                                                                         русая                                                                                    вода                                                                         рыжая… Перевод с украинского Даны Пинчевской

(мисливська легенда) М. Й.

там           де спини риб                                напинають вітрила долонь пальці котрих тятиву відпускають на спалах зі скелі твого рудого хвоста                       МИСЛІЄ там           ти мозку горіхи                                лущиш,                                           на дереві сидячи з дуплами                                                                                  дня…           і надвечір…                                           мисливців хорониш

там где спины рыб паруса наполняют ладоней

(охотничья легенда) М. Й.

там       где спины рыб                            паруса наполняют ладоней пальцы которых тетиву отпускают на вспышку со скал рыжего твоего хвоста               МЫСЛИЕ там         ты мозга орехи                            лущишь,                                  сидя на дереве с дуплами                                                                      дня…         и под вечер…                                  схоронишь охотников

132

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ КНИГИ «ОХОТА НА ОЛЕНЯ»

Осень ловит дыМ седыМи рукаМи туМанов

      Ми    вічні        нічні гречкосії         Осінь       лапає  диМ сивиМи рукаМи          туМанів         Ми запрягаєм    степ     у місячний         плуг       і їдем орати небо           пам’ять    вчорашніх    померлих             Ми             вічні           нічні гречкосії

      Мы    вечные        ночные гречкосеи         Осень       ловит  дыМ седыМи рукаМи          туМанов         Мы запрягаем          степь в лунный плуг       и едем пахать небо           память  вчерашних    умерших           Мы         вечные       ночные гречкосеи

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

133


МЕЛЬНИКОВ

Останні люди               мали жовті знамена жовті сурми                   і жовті поеми і жовто кульбабився травень утому знімаючи з ніг коли вони вирушали у свій останній похід

У последних людей               были жёлтые флаги жёлтые горны                   и жёлтые песни и жёлто одуванился май усталость снимая с ног когда они выступали в свой последний поход Авторизованный перевод с украинского Юрия Цаплина

Дана Пинчевская родилась в 1977 году в Киеве. Окончила факультет теории и истории искусства Национальной академии изобразительного искусства и архитектуры, аспирантуру отдела изобразительного искусства Института искусствоведения, этнологии и фольклористики им. М. Рыльского. Автор книги прозы «На околицях присутності» (Ивано-Франковск, 2007). Публиковала стихи в журналах «Четвер», «Потяг-76», переводы с польского на русский — в журналах «Двоеточие» и «Новая Польша», альманахе «Параллели», с польского на украинский — в журнале «Всесвіт», на сайте «Буквоїд». Живёт в Киеве.

Юрий Цаплин родился в 1972 году в Харькове. Окончил радиотехнический факультет Харьковского авиационного института. Книга короткой прозы «Маленький счастливый вечер» (Х., 1997), стихи и проза в «©П» № 1, 3, 10, журналах «Воздух», «Новый мир», «Наш», «Черновик», «Полдень, XXI век», «Арион» и др., антологиях «Освобождённый Улисс», «Очень короткие тексты», «Время „Ч“», «Готелі Харкова», «Харківська Барикада № 2», «Антология странного рассказа», «Потяг № 111», альманахах «Вавилон», «Новая кожа», «Временник Новой камеры хранения» и проч., переводы с украинского — в «©П» № 13, интернет-изданиях. Живёт в Харькове.

134


Виктор Іванів родился в 1977 году в Новосибирске. Окончил Новосибирский государственный университет (1999). Кандидат филологических наук (2006). Автор книги стихов «Стеклянный человек и зелёная пластинка» (2006), книг прозы «Город Виноград» (2003), «Восстание грёз» (2009), «Дневник наблюдений» (2011) и «Чумной Покемарь» (2012). Публиковался в «©П» № 13, журналах «Дети Ра», «Воздух», «Интерпоэзия», «Волга», «Уральская новь», «Сибирские огни», альманахах «Вавилон», «Черновик», «Новая Кожа», «Стетоскоп», а также московских антологиях «Время Ч», «Нестоличная литература», «Чёрным по белому», «Анатомия ангела», «Братская колыбель», «9 измерений». Шорт-лист премии «Дебют» в номинации «поэзия» (2002, 2012), Премии Андрея Белого в номинации «проза» (2009); Международная отметина имени Давида Бурлюка Академии Зауми (2003). Лауреат Премии Андрея Белого в номинации «проза» (2012). Живёт в Новосибирске, работает библиотекарем в ГПНТБ СО РАН.

Сквозная щербинка М. Г. Просквозило, поспала с открытыми глазами. Черногорская пословица

Шофёр автобуса указал перстом на стойку автомата по продаже билета и смылся с чемоданом. Догонять его пришлось на задворках вокзала, но уже в другом городе. Он ведь ездил по кругу на станции возле поилки кофейного автомата. В захолустье надвигалась пустынная буря, вокруг ходили жёлтые карабинеры в шарфах. Дорога начиналась так: выпрыгнув из окна и оставив отпечатки пальцев в глубокой и окаменевшей кирпичной балконной пыли, она вскочила из гроба и  обернулась своей дочерью, такой похожей теперь. Метнувшись в метро и возникнув испугом, поцеловала. Скоро подбежали ещё несколько пав, и все направились медленным шагом вдоль по тополевым улицам к театру Красной армии — Богини троечной Ирис. Шагали в теплыни и тенях к скверику, где привалившийся к забору Веничка зажимал руками чемодан. Он верно направил пути стрелок для спурта

135


ІВАНІВ и опоздания на рейс. А чемодан с шофёром остались за кордоном в полной недосягаемости. Он прыгнул в окно кинотеатра с велосипеда и оказался в фойе. Филармонические старушки и с ними одна молодая сразу всё поняли, но спросили на всякий случай: «где билет, и где вы сидите». Он ответил, что «сейчас заберёт, потерял в туалете», где женщины ссали в большие ящики стоя. «Быстрее, быстрей проходите», попросили его билетёрши. На сцене шёл фильм о том, как мать собирала сына в школу, одевая его в рукодельный костюм, и как все смеялись над ним, будущим отцом и мужем. Эта семейная история подробно была пересказана в фильме о старом времени. Конец её оказался простым: бабушка завещала приз лотереи двум братьям, а потом спрятала его в книгу старого фамильного шкафа и забыла. Через 10 лет после её смерти уже на краю раздела имущества деньги забрал старший брат, а младший, тот, что в рукодельном старомодном свитере, сделался шулером. Он и прыгал в окошко кинозала и затем вышел вон по подземному переходу. Однажды он обмотал полотенцем своё смуглое робкое тело, и надел белую рубашку, и качался в ней, совершая жесты египетской мумии, перенося туфли, надетые на руки, из одной комнаты в другую. Затем спал как ребёнок в чёрных одеждах, окутанный белой простынёй. Прострельный взгляд фанатика заставлял его истово орудовать в старой деревенской церкви фотоаппаратом немецкой марки и затем на приёме у майора. В австрийской имперской конюшне цвели портьеры штор на курортных водах. Росли медунки и на горах горели платья солвенок. Быстрые и спокойные радостные глаза открывали дороги в темнеющие ночи. Цвели травницкие цветы, грелись на солнце и не вяли. На высокой горе у надгробия зажгли негасимые факелы на пустотелых борщевиках: летало пение и тарелочки со свечами гасли у церкви высокой, и неслись жалобы ламии, отощавшей от голода, в цветном платье. Народ стоял вокруг и подмахивал перстами вверх. Розы благоухали на могильном камне со строгим ошейником. Высокие тени и лунные светы наполняли синие сумерки южной ночи балканским весельем. В медленном автобусе по извилистой дороге он засыпал и просыпался, пока не заснул и не проснулся. Мотоциклист с чемоданом уехал под вечер в полную неизвестность.

В медленном автобусе по извилистой дороге он засыпал и просыпался, пока не заснул и не проснулся.

Он стал играть на скачках, проснувшись среди ночи, в стойле у коня отвалилось копыто и пролетело мимо его головы как хоккейная шайба. Когда он вышел на улицу с постоялого двора, там его уже ждали. Проход с задней стороны дома также был заблокирован, и поэтому он провалился сквозь землю, обнаружив погоню уже на верху горы, она проскочила вперёд него, а он пошёл через лес. На вторые сутки он вышел к третьему городу, где его уже ждал чемодан. В зелёном тополевом краю, где остановились времена года, керосинили американского ребёнка, который сидел с двумя старыми нюхачами, а затем поехал на велосипеде «Школьник» прямо через улицу. Ребёнок кричал: «всё под контролем!» — и выдвигал требования безопасности. Детская яростная радость, перенятая от матери, залоченная на английский замок. На голове сквозь комариную марлю неслось лицо его, не понимающего ничего о том, что двое взрослых, Олень и  Лось, ведут его через опасную территорию зоосада мотоциклистов. За работу сопровождения и вспомоществования Лось дал Оленю велосипед покататься. Олень тут же понёсся и тотчас

136

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


СКВОЗНАЯ ЩЕРБИНКА гробанулся: машина в одну сторону, велосипед в другую, а сам Олень в третью. Велосипед сломался. Тогда Лось сказал Оленю: отремонтируй его и заплати моему знакомому монтёру 10 тысяч. Которых у Оленя не было, и поэтому его отправили в суд. Как-то раз встретились два немца со сломанными пальцами, только один из них надевал чулок на длинную ногу, а второй подрался. При следующей встрече п��рвый сломал опять палец на ноге, а второй вновь запер себя на балконе.

На следующий день прорвало дамбу или что-то произошло ещё, я не помню уже точных дат, потому что после этого дня перестали начинаться сутки.

Я уже давно не боялся, что кто-то скажет, что я похож на своего отца. Я уже это знал от мамы, каждую неделю слышал. С ней же сравнивали реже и всё больше чужие. Этого долго не происходило, и я уже забыл думать об этом и даже уехал в другой город. Вернулся я уже, когда мама перестала узнавать меня, она называла меня другими женскими именами и говорила делать три разных дела в одну секунду и повторяла заново каждую минуту одну и ту же фразу: «принеси чаю, вымой пол, и выброси мусор», одновременно. Потом она совсем отключалась от этого и занималась только делами кооператива, в котором порубили все дерева во дворе, залили асфальтом дорожки, выкорчевали также все старые скамейки. Это было в тот год, когда город решил стереть, отрубить половину своего прошлого. Все стали готовиться к зимним холодам уже летом, и были правы, потому что в один день прорвало дамбу, лопнули все трубы, погас свет и исчезли лекарства. Старики остались в голодных квартирах, а молодёжь превратилась в мародёров, мордоворотов, бегающих с топорами по лавкам и высаживающих двери и стёкла. Стали трахать трупы. Как раз накануне этого дня были похороны, кто-то сказал: «ты так похож на свою мать». Я плюнул в пол на поминках, забрал своих и вышел вон. На следующий день прорвало дамбу или что-то произошло ещё, я не помню уже точных дат, потому что после этого дня перестали начинаться сутки. Точнее, они укладывались в минуты на остановке в часах круглогодичного дня. До этого был ещё один день, впервые с 1990-го года мы с мамой пошли в кино, как и 20 лет назад, была гроза, и тени прошлого ласково лизали нам ноги. Оказывается, что до сих пор где-то снимаются хорошие фильмы. Он так похож на Антона, так похож на Пашу, говорила мама, когда сын вытаскивал неходячего отца из горящего дома, обмотавшись в мокрое клетчатое одеяло. Они выплыли на резиновой лодке из-за угла через пять минут после пребывания в плавящихся витринах шкафов и падающих балках. Мы так плакали, плакали, плакали. Они побежали под проливным дождём к австрийскому посольству, чтобы успеть на автобус с другой стороны здания. Первый прорвался, а второго тормознули. В результате первый уехал с вещами другого в нужном направлении, а судьба второго осталась неизвест­на. Вампиры плясали на квадратной сцене с двойной лестницей, пока била молнией гроза, перебегая от столба к столбу. В возникшей перестрелке он перестрелял их всех и возвращался по конской земле в упавшем тумане под синими фонарями и ушёл так, что никто его потом не нашёл. В башне винтовой лестницы, ведущий на 30 этаж, где прежде был бордель карлиц, он потупился по всем ступенькам и увидел литаврическую страну, со всех сторон окружённую горами, на которых стояли церкви для отражения нападения осман и совершения литаний. А по ночам зимней порой по тропам вышагивали куренты, и били

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

137


ІВАНІВ в февральский колокольчик, а у кукольного театра светились тени зари, кулис, женских румян. Звучали страшные и манящие рассказы о том, какие духи живут здесь среди этих людей, и что на самом деле было в Сараево. После этого фрателли д’Италиа поволокли его к самолёту, в котором толпились одни уже добрые хомяки и вздумывались подступавшие сумерки рассвета, и рожа его была измазанная в красной солнечной каше и стекленела глазами под бдение сонного летучего тарантаса. И тогда он взял чемодан, изрыгнул в метро вожатая, который остался за дверьми и усмехнулся в чапаевские усы, и поехал из другого города на самом медленном в мире поезде чух-чух-чух по задворкам Италии.

138


Андрей Жданов родился в 1967 году в Новосибирске. Окончил Новосибирский государственный педагогический институт. Стихи публиковались в журналах «Воздух», «Сибирские огни», «Лира Кавказа» (Пятигорск), в новосибирских газетах, проза — в альманахе «Нестоличная литература: Поэзия и проза регионов России» (М.: Новое литературное обозрение, 2001); в Интернете: литературный портал «Белый мамонт», TextOnly, «Новая литературная карта России», новосибирский литературный журнал «Трамвай». Соорганизатор поэтического фестиваля «Поэмания». Живёт в Новосибирске.

Есть такие неимоверные акробатические номера, которые и не выполнишь нихера. Подойдёшь к станку и рассудка лишишься от одной мысли только, что это возможно сделать. Причём — что именно сделать, ещё неведомо. Позовёшь Толика, сменщика своего, он всё умеет, подскажет, где чего лежит, какие запчасти, где валяются. Оно ведь как у нас тут — то, что доверено, то никоим образом от нас не исчезнет, то уже навсегда наше. Мы это храним и помним, как если бы сами украли.

В сумраке ночи я воровал круглые яйца шершавые хлебные булки

139


ЖДАНОВ ложились в красный мешок в своём колпаке я казался себе знатоком, а хлебные булки… хлебные булки… Ах, хлебные булки и круглые яйца!

Неудачный спектакль По сцене ходит Человек. Он параллелен зрительному залу; его движения легки, он полуобнажён. Он ходит медленно, как птица в поиске червей — порой нагнётся и поднимет что-то; что именно, мы знать не можем: может, пустота является объектом интереса Человека, который медленно, как птица, по сцене ходит, ищет что-то. Нет музыки, нет света — только тень. Но вдруг рояльная струна теряет натяженье и, другие струны задевая, чем создаёт причудливый аккорд, — срывается. И Птица замирает. Мы слышим шорох механизма, он будто нарастает, также свет из мягкого рассеянного становится кричаще-голубым.

Две шестерни выкатывает Дворник, а Двухголовый Человек подходит к Собирателю

ОДИН выносит лестницу и приставляет к нарисованной Луне. ДРУГОЙ, расправив крылья, подходит к Собирателю Червей и укрывает его крыльями. Две шестерни выкатывает Дворник, а Двухголовый Человек подходит к Собирателю, которого скрывает Ангел. Он отстраняет Ангела и открывает Человека, лежащего в эмбриональном положении. Тот, кто приставил лестницу к Луне, так медленно взбирается по ней, что мы не замечаем этого. Меж тем, он до Луны добрался и начал рисовать лучи.

140

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


НЕУДАЧНЫЙ СПЕКТАКЛЬ Светлей становится на сцене и Двухголовый Человек мотается, ища темнее уголок. Меняет положение Герой. И удовольствия увиденного сна его выкручивают, как котёнка. А Двухголовый Человек пытается подраться с Дворником, но перевес не на его стороне — у Дворника метла и свисток. Человек, рисующий лучи, бросает ведро краски в Дворника. Дворник падает. Двухголовый Человек наступает на него ногой, как на поражённого.

Меняет положение Герой. И удовольствия увиденного сна его выкручивают, как котёнка.

Человек-птица подходит к Ангелу и начинает рассматривать его крылья. Ему явно их не хватает. Впрочем, он не хочет и не умеет летать, они нужны ему, потому что он считает себя Птицей. И вот он начинает отрывать у Ангела крылья. Он агрессивен и неумел. Он доставляет своему Ангелу невыносимую боль. Однако Ангел не сопротивляется — он не может сопротивляться по определению. Уже без крыльев, Ангел опускается на колени и склоняет голову. Двухголовый Человек подкрадывается к Человеку, стремящемуся поменяться местами с Ангелом, и помогает ему присобачить крылья. Дворник барахтается на заднем плане весь перепачканный краской. Человек, сделавший Луну Солнцем, спускается, ставит шестерни одну на другую, забирается на них и наблюдает за всем происходящим. Основной свет гаснет. Остаётся направленный свет на барахтающегося Дворника и Человека на шестернях. Дворник пытается приподняться и встать на ноги, а Человек на шестернях, раскинув руки, медленно обращается вокруг своей оси. Справа зажигается рассеянный (эдакий болезненный) свет и Двухголовый Человек выкатывает

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

141


ЖДАНОВ на сцену стол патологоанатома, на котором лежит Тот, кто когда-то был Ангелом. Двухголовый Человек спиной к залу, что-то делает, блядь, с Бывшим Ангелом. В сторону зала летят окровавленные куски — это внутренние органы Бывшего Ангела. Они разновелики. Со стола течёт кровь, стол стоит как бы в луже крови. Кровь течёт не переставая. Крови так много, что она стекает в зрительный зал. Дворник продолжает ворочаться. Человек, превративший Луну в Солнце, спускается с шестернёй и подходит к столу, чтобы помочь Двухголовому вынимать внутренности из Бывшего Ангела. В общем, все они никудышные люди, шушера, дрянь, тьпфуй!

142


Сергей Панкратов родился в 1963 году в г. Балей Читинской области. С 1974 года живёт в Харькове. Окончил ХПИ, работал на различных заводах Харькова, в настоящее время — на авиационном. Рассказы публиковались в «©П» № 7 и № 10, журналах «Радуга», «СТЫХ», «Харьков — что, где, когда», в интернет-издании «Топос» и др.

Из «Мениппея про татаров» Цзюань 1. Братья Татары несколько дней (неизвестно) тащились по бескрайней выжженной степи. Они везли кефир в бурдюках, везли своим кривоногим детям, которые мучились животиками, потому что глотали полусырое не жуя. Вдруг из-за угла вывалился тяжёлый танк ВИГ-3 (Ваджра Иосиф Грозный) и исключитель��о ловко выстрелил в татарский кагал шрапнельным снарядом. Татаров разорвало, разорвало и бурдюки. В клочья. Кефиром плеснуло на чугунную башню танка. Но танк поехал по своим делам (убийственным) куда надо, то есть дальше. Кефирные пятна через какое-то время высохли, загнулись-зашелушились и были сдуты горячим ветром под ковыли — удобрение. Братья Черепановы (это они сидели в танке за пушкой и фрикционами), даже и не поняли, что боевая машина обрызгалась кефиром. Головы братьев были заняты другим, они думали, как уменьшить зазор между поршнем и цилиндром в паровой машине до непролезания пятака, братья собирались её соорудить. Не является ли так называемая творческая реализация всего лишь победой видимости над сущностью, пирровой победой? Вот что братьев ещё тревожило. И ещё: братьев жалко, они неправильно понимали жизнь, смо­т­ рели в прицел без наслаждения — много, много в степи происходит непотребного.

143


ПАНКРАТОВ Цзюань 2. Татарская басня про звёзды Лягушка к старости слаба глазами стала — На самую большую кочку приходилось залезать, чтоб звёзды рассмотреть. Но аистов голодных в камышах немало. Понятно, какова была зелёной астрономши смерть. Загадочно мерцают звёзды в вечной мгле, Дабы цепочка пищевая не прервалась на Земле.

Цзюань 5. Косточки Татары, обдуваемые зелёными ветрами, кружком сидели на кургане и били о священные славянские камни мозговые косточки, добытые из барана. И высасывали, и продовольствовались. Александр Невский это подсмотрел, возжелал, подошёл и по­ просил сладкого бараньего жира. Татары ему щедро дали. У степняков этого добра — завались. И Невский понял, что татары добрые и до конца своей жизни рубился неимоверно — по большой амплитуде — исключительно с тевтонами-храмовниками. И губы его на морозном ветру никогда не шелушились, так как были значительно обмазаны. Потомки организовали в память всего этого орден с камушками драгоценными.

Цзюань 7. Татарин Петров

Понятно, какова была зелёной астрономши смерть.

Татарин Петров зорко смотрит вперёд. Мчится свирепо его самолёт. В дюзах бушует огненный шквал. Татарин Петров крепко держит штурвал. Бродит в лесу сепаратный бандит, который пока что в тюрьме не сидит. И самолёт, и Родину-мать этот бандит очень хочет сломать. Он поднимает вверх пулемёт и на крючок с наслаждением жмёт. Дрожь. Перебой. Отвратительный визг. Глохнет движок, Петров падает вниз

144

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ» камушком, камушком, камушком… Бац! Всем всё понятно — полный абзац. Мрачное солнце по небу бежит. Татарин Петров под берёзкой лежит. Страшный, словно главком ВВС, смотрит Господь на Петрова с небес.

Цзюань 9. Татарская басня про пшено Два воробья пшено клевали. Один избытком ел, другой харчил немножко. Недолго наши гастрономы пировали — В картине появляется злодейка кошка.

Страшный, словно главком ВВС, смотрит Господь на Петрова с небес.

Пры — жок!! Ужо тебе, усатый зверь, ужо! Гурман активный сгинул в мягких лапах. Едок умеренный (он более вертлявый) уцелел. На ветку сел, переизбытком чувств покакал И о пропавшем друге песенку запел. Продюсер музыкальный мимо проходил. Его певец печали восхитил, Он в шоу-бизнес птичку голосисту пригласил. Теперь у воробья пшена немеряно — Живёт он творчеством спокойно и уверенно. Отсюда вывод: основной движок искусства — смерть, Лишь опалённый холодом Небытия способен чудно петь.

Цзюань 10. Фенечка Один татар всё не мылся и не мылся, всё скакал и скакал, и как-то так незаметно для себя и окружающих сперва влип, а потом и врос в своё средство передвижения. Лошадиные бока засосали татарские ноги, упрятали под звериную шкуру. А позвоночник азиата сросся с позвоночником животного. Перпендикулярно. Старшим татарам этот интересный симбиоз почему-то не понравился, и они изгнали его из своего племени. Навечно. Он ушёл к Будённому, там таких принимали. В Первой Конной звали его Фенечкой, он был ласковый и игривый. Очень любил поэзию Тинякова и обожал фильмы Бергмана настолько, что со временем лицом стал схож с Максом фон Сюдовом, актёром. Галстук, подражая Сартру, не носил. А от матрёшек, глупых

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

145


ПАНКРАТОВ игрушек, Фенечку просто тошнило — очень уж напоминали они ему построения гностиков. Прозу Юрия Коваля обожал, книги В. В. Малявина считал юмористическими. Фрейда ставил невысоко, а из Конфуция больше всего ценил изречение: Как низко пал я! Третью ночь Мне девушки не снятся.

Смешная деталь: Фенечка был уверен, что Ингмар Бергман и Ин­ грид Бергман — это брат и сестра. Как для нас, европейцев, все тата­ры на одно лицо, так и для азиатов европейцы неразличимы.

Цзюань 13. Появления Колумб, когда первый раз отбыл на поиски пути в Индию, через месяц плаванья обнаружил в трюме своей каравеллы тринадцать татаров, разнополых и безлошадных. Зайцы! Колумб, даром что католик, отнёсся к татарам хорошо — покормил и погладил по головкам. И даже разрешил дрелью просверлить в борту маленькую дырочку, чтобы бороться со скукой путём смотрения на волны. За день до прибытия в Америку он осторожно, с помощью блоков отпустил татаров в океан и сказал: — Плывите! И махнул рукой в сторону запада — задал курс. И татары поплыли, опережая экспедицию. Они и встретили первооткрывателя на берегу — цветами и по­ клонами, песнями и подарками. Был и табак, как же без табака. Очень хорошо набитые трубки. Снимали всё это действо на цветную плёнку. Все были довольны. Потом татары перебрались на Тихоокеанское побережье и основали Голливуд, фабрику грёз. Это — самое здравое и вразумительное объяснение появления Голливуда из всех имеющихся в наличии.

Он был мощный и умный татар и поэтому лежал (без ботинок) — не находилось дела по размерам.

Цзюань 18. Без жёлтых ботинок На хуторе он не жил и бабочек не ловил и, понятно, — жёлтых ботинок в гардеробе не держал. Он был мощный и умный татар и поэтому лежал (без ботинок) — не находилось дела по размерам. Занимался неприкаянным знанием и выбраковкой устаревших практик, направленных на удовлетворение исключительно первичных нужд. Время он цедил, мучался пролежнями. Кушать ему приносили почитатели, а испражняться он откатывался самостоятельно в три переворота. Дождь-ветер смывал-сдувал в овраг. Однажды он увидел, как на небе три крупных стервозных облака, серых и грозных, гонятся за маленьким, белым и пушистым. Сожрать хотят, подумал он и закрыл глаза. А когда открыл — маленького и белого уже не было. Он заплакал, потом заснул.

146

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ» А когда проснулся, достал блокнот и записал мысли, наработанные во сне.

Только сабля может заполнить пустоту (непонимание) между человеком и человеком. Чем сильнее удар сабли, тем глубже понимание.

Как много в Церкви от сутенёрства.

«Живое» — эвфемизм для «больное».

Розанову, когда он умирал, было видение: триста спартанцев, пробившись через персиян и время, стали ядром партии большевиков. Но Розанов не успел записать это видение на какую-нибудь бумажку — умер.

Я не люблю диван! — Христос на нём не умер.

Хороший психоаналитик выходит только из семьи скотоводов.

Я сегодня до зари встану. Посмотрю в окно, и дрожь меня проймёт: Из пещер и дебрей Индостана Вновь Ленка Блаватская ползёт. Гусей крикливый караван Звучит тревожно, словно зуммер. Я не люблю диван! — Христос на нём не умер.

Любовь величественна, как пирамида, пирамида МММ (Монах, Мясник и Мастурбатор). Перестановка М в аббревиатуре МММ не что иное, как эволюция Вечности.

Пацифисту Товарищ, ты не варишь. Товарищ, ты тупишь. От огней пожарищ Всем большой бакшиш.

Поэты любят ночь потому, что ночью Солнце под ногами.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

147


ПАНКРАТОВ

Из всех инопланетян самые противные — соседи сверху.

Говорят (злопыхатели?), что предсмертные слова Фёдора Ивановича Тютчева были такие: взяли ли наши Хиву? Каково различие между молодым поэтом Тютчевым и старым поэтом Тютчевым? Молодой Тютчев читал газету и видел там Космос. Тютчев в возрасте смотрел на звёздное небо и думал о политике.

Возможна ли критика Гомера? Нет. Его никто не читает. Но последователи и толкователи у Гомера есть. Самый известный — Паниковский. Паниковский утверждал, что Гомер был русофоб, Гомер якобы ехидничал: 50 миллионов человек — империя Николая, но русский там всего один — маркиз Астольф де Кюстин. Да и то проездом.

От чтения умных книг не становишься умнее, просто начинает казаться, что вокруг много дураков.

Умеющему слушать, но не слышащему, жить легко.

Константин Петрович Победоносцев, КПП (Контрольно-Пропуск­ ной Пункт) — хорошее имя для выдающегося консерватора… Если на одну чашу весов положить всю русскую литературу XIX века, а на другую — перевод на русский «Подражание Христу» Фомы Кемпийского, выполненный Победоносцевым в 1898 году, то, думаю, перевод Победоносцева перевесит…

От чтения умных книг не становишься умнее, просто начинает казаться, что вокруг много дураков.

Пифагор, зоркий, заметил, что арифметика есть обман человеков, ибо она мир, сформированный расположением чисел, подменяет миром, сформированным расположением цифр.

Конечная точка секулярного пути от религиозного экстаза до оргазма — Фрейд.

Библия врёт. Пять дней Бог работал в поте лица — творил Ад. Шестой день, перед отдыхом, Бог приводил себя в порядок — мылся. После помывки осталась некая ерунденция: грязная вода, обмылок и  мочалка. Из этого добра деятели Ада Вселенную и сотворили: из грязной воды — пространство, из обмылка — время, из мочалки — материю.

148

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ»

Николай Первый, хороший военный строитель, очень любил фортификационное дело, был попечителем и куратором Главного инженерного училища — кузницы военно-инженерных кадров Империи. Николай просматривал все дипломные работы выпускников училища. В архиве Зимнего дворца сохранилась одна работа выпускника инженерного училища 1843 г. (чертёж крепости), на которой император самолично начертал: «Какой дурак сие намалевал!? В крепости нет ворот!» Действительно, молодой инженер не предусмотрел в крепости входа-выхода. Звали этого горе-специалиста — Фёдор Михайлович Достоев­ ский… Уже и изменив инженерному делу со словесностью, превратившись в матёрого писателя, так ничему и научившись, Фёдор Михайлович всё продолжал конструировать в том же духе: все его знаменитые романы безвыходные.

Райкин как-то после пятисот грамм рассказал, что в приёмной Лаврентия Павловича 1 апреля 39 года сидели два гнусных типа: польский шпион Дунайский и румынский шпион Привисленский. Опознавали всех подряд.

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу. Бесконечно жаль, что Бога нет.

Звёзды Времена, как и дела, предельно скорые. Через пару галактических минут к нам приедут навсегда народы бодрые — в путь нам сытных булок напекут и укажут на широкую дорогу. До свиданья! Пламенный привет! Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу. Бесконечно жаль, что Бога нет. Вдоль дороги — девственные пашни. Рядом, в трубах, синий газ плывёт. Изредка с высокой Спасской башни муэдзин глумливо пропоёт. Яркие, весёлые, красивые, всё прозревшие — и Небо, и Тартар светят в спину нам поп-звёзды негасимые — Сиоран, Генон и Бодрийяр.

Сталин как-то сказал Образцову: «Ошибаетесь, не кукольник, а кукловод — лучшая профессия в мире».

«Человечество обязательно придёт к демократии для того, чтобы отдышаться от чтения умных книг. А как отдышится — с энтузиазмом займётся выращиванием новой аристократии», — сказал Максим Галкин Алле Борисовне, когда они занимались сбором колорадского жука.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

149


ПАНКРАТОВ

Гинеколог, начитавшийся александрийского гнозиса, подвержен опасности влюбиться в одну из своих пациенток.

Глобализация — это когда рожа от счастья треснет.

Щупает Татарин свёрнутым ковром Лежит в корявых травах. Змеится рана по лицу, И мухи копошатся здраво. А конь тревожно сунул лапку В нору, что пробуравил суслик. Вращает конь копытом меж корней, Хозяина нащупать хочет. Но ад не там. И конь грустит и думает о том. Что папуасы Кука ели зря — Глобализации процесс не прекратился.

Безъязыкому легче дышится.

Глобализация — это когда рожа от счастья треснет.

Мысли, из которых можно сделать практические выводы, всегда ложны.

Человек испытывает отвращение к насекомым потому, что бессознательно чувствует свою близость к ним.

Библейский рассказ о том, как на глазах египетских кудесников жезл Моисея превращается в вялую змею, есть футуристическая тоска по виагре.

Сохраниться во времени, обрасти комментариями, можно только став отвратительным, невнятным и непонятным.

Зачем что-то доказывать, когда можно просто зарезать? — мысль очень оккамовская.

150

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ»

Гегельянство Убийцу посади в тюрьму — Он там всех в карты обыграет. Жизнь движется благодаря тому, Что умирает.

Проза без сладости книжной есть пустая дерзость.

Рабочим обещали фабрики, крестьянам — землю. А матросам воду — забыли. Вот тебе и Кронштадт.

В жизни только один выбор: или быть успешным, или чего-то достичь.

Жизнь движется благодаря тому, Что умирает.

Если бы на Земле существовала гора, взобравшись на которую, можно было бы доплюнуть до звёзд, то к этой горе со всех сторон толпами шли бы и шли люди… Что же скрывается в глубинах вашего подсознания, альпинисты!?

Якубовский утверждал, что Тынянов стал заниматься в молодости началом XIX века только потому, что в «Биржевых ведомостях» прочитал — Аракчеев оставил завещание, в котором помимо прочих были и такие пункты: «Х) Я, нижеподписавшийся генерал артиллерии, граф Алексей Андреевич Аракчеев, который будет ценить до могилы незабываемые достижения и добрые дела императора всея Руси Александра Павловича, уважение и почитание моё к которому не знает границ и который оказал мне честь своим высочайшим доверием, в 1833  г. кладу на депозит в Государственном банке 50 000 рублей, чтобы эта сумма осталась там на 93 года неприкосновенной, с процентами и без извлечения пенни. XI) Эта сумма будет пожалована русскому писателю, который в 100-летие со дня смерти прославленного императора, т. е. к 1925 г., напишет на русском языке лучшую историю царствования императора всея Руси Александра — полнейшую, правдивейшую и изящнейшую по стилю». Два миллиона рублей. Это — зависть. Тынянов — наиболее известный из ОПОЯЗовцев, Якубовский — самый незаметный.

ЧП, что это?. . Чувство Прекрасного или Чистые Помыслы?..

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

151


ПАНКРАТОВ

Писатели, которые пишут о том, что думают, глупее тех, которые пишут о том, что выдумывают. Но первые честнее.

С точки зрения тандема Фрейд-Шпенглер, что символизирует Пизанская башня?

Дорога в космос была такой крутой, что карабкающийся в небо видел каблуки ботинок впереди идущего: царапины на лице Ю. Гагарина — от когтей задних лап Стрелки и Белки.

Основной вопрос философии: что первично, смерть или тление? Плоско.

Блаженный Августин — основоположник метеорологии, твёрдые осадки описаны им в трактате «О граде Божием». Плоско.

Наивный уверен, что идея продумывается, а после записывается. Но всё по-другому. Мыслитель лишь комбинирует слова, а затем смотрит: не сложится ли какая комбинация в идею. Кому открылось, что Разум и Метод синонимы, Мысль изречённая видится плодом любви Словоблудия и Случая, Истина представляется осадком Хаоса. Дело уже зашло так далеко, что любая комбинация не только слов, но и букв (знаков) считается идеей. В свете вышеизложенного есть смысл поставить задачу Борхесу переписать «Вавилонскую библиотеку», чтобы из детской литературы вернуть этот текст в круг чтения интеллектуалов.

Бреду между крестов, могилкам улыбаясь

1. Я рыл могилку, я бросал Тудысь окурки, спички, слёзы. А как закончил, то сказал: «Гроб лучше делать из берёзы». 2. Могильный холмик мне напоминает Живот беременной. Из этого мысль плавно вытекает — Всё — суета, всё — призрачно, всё — временно. 3. Бреду между крестов, могилкам улыбаясь — Закаменело, значит, естество. Чем ближе к старости, тем больше убеждаюсь, Что немочи и святость — тождество.

Эмиль Мишель Сиоран (Чоран) — это какая-то неудачная реинкарнация кардинала Ришелье. Чоран тот же кардинал, но за вычетом

152

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ» властолюбия и энергии. Основообразующее в Чоране — ревматические боли в суставах (наверняка синдром Рейтера), бессонница и некая «сопливая хрустальность» — определение Бодрийяра. (Сестра Ришелье, Николь дю Плесси, страдала тяжёлым психическим расстройст­ вом: ей казалось, что она состоит из хрусталя. Николь боялась «разбиться», и потому стоило большого труда заставить её присесть или лечь спать.)

Записав сии силлогизмы, он опять заснул. Утром проснулся — нет блокнота. О том, что исчезли записи, он никому не сообщил, бесполезно — милиции ещё не существовало даже в зачатке, а в прокуратуре сидели циники — сплошь бывшие воры, которые проявляли интерес только к поимкам сексуальных маньяков, так как порнографических журналов и порносайтов тоже не было. Сурово. Это его обокрали семиты, которые откуда-то ехали на Русь, чтобы стать древнерусскими евреями, чтобы выполнить сквозную метаисторическую функцию — написать «Слово о полку Игореве» (социальный заказ).

при налёте «Мессеров» на баржу не все татары вовремя жали на клаве кнопку с функцией «присесть».

Цзюань 22. Месторождение Когда татары валили на Русь, то через Итиль они переправлялись игрой «Call of Duty». Переправа под Сталинградом. Руси невероятно повезло, множество степняков бездарно погибло на этой водной переправе из-за элементарной геймеровской нерасторопности — при налёте «Мессеров» на баржу не все татары вовремя жали на клаве кнопку с функцией «присесть». Пулемёты питомцев Геринга рвали беззащитных бойцов в клочья. Итиль вынес трупы в Каспий, а морские течения доставили их к  Апшеронскому полуострову. Там они осели на дно и без доступа кислорода за несколько веков заквасились в жидкую чёрную субстанцию, образовав месторождение нефти.

Цзюань 25. Татарская басня про осу и питона На сладкой булочке оса сидела, сахар ела. Чёрной извилиной подкрался к ней питон и ухватил осу за бок. Зу-зу! — заплакала оса и улетела. Питон же, булку заглотив, уснул, свернувшись в омерзительный клубок. Оса, голодная и рваная, под незабудкой Богу душу отдала — Весьм�� печальные и скорбные дела. Мораль: Преуспевает в жизни тот, кто ползает, а не летает. И сладких булочек на всех в природе не хватает.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

153


ПАНКРАТОВ Цзюань 26. Обрывок Темуджин в юности очень много и вдумчиво читал. Был, значит, книгожором. Всю школьную библиотеку перелопатил, имел абонементы в районную и областную, не обошёл вниманием и домашние библиотечки товарищей по степи и полупустыне. Всё подряд читал — философию и фантастику, детективы и классику, научно-популярную литературу и газетную однодневку. Посещал, активно, поэтические сайты в Интернете — знакомился, сам кое-что во всяких «Форумах» размещал. С некоторым успехом. Как-то раз школьный учитель велел Темуджину написать миниа­ тюрку на тему «Я и древние татары», — домашнее задание: конкурс, видно, какой-то в Азии был литературный. (Этот текст потом послужил основой для известного политического трактата «Ужин в Бокере».) Темуджин начал так: «У Томаса Карлейля, когда он писал свою знаменитую книгу “Герои, культ героев и героическое в истории”, на письменном столе, под стеклом, лежало двенадцать фотографий татаровских воинов. Карлейль очень внимательно рассматривал эти фотографии. А мы что можем сказать о татаровах? Фаллос у каждого татарова всегда смотрит вверх, словно меч, поднятый для удара, у татаровок от грубого седла постоянный зуд, поэтому татаров несусветное число. С каждым шагом увеличивая бытийную содержательность, погружаясь в идиллическое созерцание явлений, это несусветное число, невнятное (значит, забвение ему не обеспечено), мчалось ниже уровня радаров и всегда появлялось неожиданно (т. е. первыми принося весть о своём появлении), как и поэ­ ты (уполномоченные для столкновений с вызовами Будущего (Хаоса)). Металл в татаровских руках казался трухлявой деревяшкой. Идей в голове они не имели (по Ницше, идеи приходят в голову только во время пешей ходьбы), объедков крупнее обезьяньих репродуктивных органов после себя не оставляли, т. е. в онтологическом алиби (дарвинизм) не нуждались. Они спокойно били Логос в солнечное сплетение — экспериментальная наука — и смеялись, когда Он, скрюченный, задыхался, пытаясь злоупотребить прилагательными. Они никогда не говорили того, что было понятно только специалистам, и делали всё бесплатно, из-за чего и наступил коммунизм (он ещё не закончился). В  системе товарно-денежных координат древние татаровы смотрелись мартышками с голыми, воспалёнными задницами (мечта амбициозного проктолога). Они никогда не пили водку из пластмассовых стаканчиков и не ели шашлыков из жидкомясой бройлерной курятины, то есть — все они были отщепенцами-выродками (стихийными фелицитологами, нашими философскими современниками). Поэтому мы и глядим на них с завистью…»1 Дальнейший текст не сохранился.

Цзюань 29. Алашанский ван Алашанский ван живёт в городе, называемый татарами Ямунь-хото, то есть канцелярским городом. Город сей удачно расположен посередине караванного пути из Урги в Гумбум. Три сына у вана торгуют в г. Харькове на рынке имени звездочётов Барабашова и Фельдмана без обсчёта и недовеса, хотя официально считается, что молодые люди учатся в местном университете на социологическом факультете. Они отличники, получают повышенную стипендию. Поэтому алашанский ван любит харьковчан настолько, что дымит исключительно харьков-

154

1

Писано монголотибетским суржиком, перевод Г. Ф. Семёнова (брошюра «Отказ от колесования в пользу ли-чжи как более соответствующей восьмеричному пути»2, 1919 г., отпечатана в типографии бронепоезда «Князь Гантимуров», ваг. 7, осн. ст. баз. Борзя, КВЖД). Ввиду того, что вопрос о транскрипции монголотибетского суржика всё ещё положительно не решён, для правильного понимания этого текста Темуджина русскоязычному читателю-непрофану мы настоятельно рекомендуем ознакомиться с такими трудами: Седлачек К., Семичов Б. К вопросу о транслитерации и фонетической транскрипции современного и древнего тибетского языка посредством русского алфавита // Материалы по истории и филологии Центральной Азии. — 1962. — Вып. 1. — С. 125–136; Бадараев Б. Д. Об основах транскрипции и транслитерации для тибетского языка. — Улан-Удэ, 1967; Владимирцов Б. Я. Сравнительная грамматика монгольского письменного языка и халхасского наречия: Введение и фонетика. — Л., 1929; Цыбиков Г. Ц. Монголотибетские тексты: Образцы слога и орфографии древнего делопроизводства для чтения студентов 3-го курса Восточного института. — Владивосток, 1908; он же: Монголотибетские официальные бумаги: Учебное пособие для студентов Восточного института. — СПб., 1898; >>

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ИЗ «МЕНИППЕЯ ПРО ТАТАРОВ» << он же: Пособие для практического изучения монголотибетского суржика. — Владивосток, 1907; Цыдендамбаев Ц. Б. Жизненный путь Г. Ц. Цыбикова // К столетию со дня рождения профессора Г. Ц. Цыбикова: Материалы научной конференции и статьи. — Улан-Удэ, 1976. — С. 6–44; Румянцев Г. Н. Два письма академика Б. Я. Владимирцова // Тр. Бурятской Комиссии НИИ Сибирского Отделения АН СССР. Сер. востоковедения. — 1965. — Вып. 16. — С. 226. 2

Тезис атамана Семёнова о том, что ли-чжи (китайская казнь, когда человека разрезают на 10 000 кусочков за двоетрое суток, отказавшись от техники «камышовые клинья» в пользу техники «тупой перочинный»)3 более соответствует восьмеричному пути, чем колесование, с точки зрения современной ламаистскоанатомической классификации махакал (так называемая подноготно-выворотная школа морфологии), является ошибочным, устаревшим, хотя в целом пытологические характеристики Г. Ф. Семёнова были сделаны на уровне монголоведения его времени, являлись правильными и в современных условиях не потеряли своего значения. 3

См.: Рерих Ю. Н. Тибетский язык. — М., 1961. Следует помнить, что термин «язык» Ю. Н. Рерихом часто не вполне оправданно используется как синоним термина >>

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

ской «Ватрой», а не опиумом, как большинство его подданных. Подражая Кальтенбруннеру, ван выкуривает по пять пачек в день. Раком его не испугать. В бумажнике у алашанского вана лежит цветная фотография, на которой он запечатлён вместе с Вольфрамом Зиверсом у подножия горы Белуха. Оба заняты ловлей хариуса в горном ручье. Множество татаров в советское время работало на сборочном конвейере харьковского моторостроительного завода «Серп и молот», что очень огорчало вана, так как этот завод производил двигатели исключительно для сельскохозяйственной техники, которая, понятно, беспощадно рыхлила почву, а это противно истинному ламаисту. Ныне завод порезан на металлолом, и алашанский ван доволен. Когда ван летал к сыновьям в гости, то над Уралом он открыл иллюминатор самолёта и трижды плюнул на гору Магнитка. И за это ему ничего не было. Вот что значит дипломатический паспорт. Как-то я спросил у вана: — Скажите, почтенный, стоит ли мне читать Диккенса в переводах? И ван ответил, что Диккенса в переводах читают только наивные люди. В переводах на русский можно знакомиться только с Прустом или Камитакэ Хараоку, — так посоветовал ван. — Почему? — поинтересовался я. — Они не производят впечатления искренних писателей, — сказал ван. Сам же он читает в переводах книги исключительно вроде «Пола и характера» Отто Вейнингера, я заметил. По телевизору смотрит только программы новостей и «Нашу Russia», причём твёрдо убеждён, что главный автор «Нашей Russia» Л. Н. Гумилёв. Я пытаюсь ему объяснить, что Л. Н. Гумилёв не имеет никакого отношения к этой передаче, он меня не слушает. Усмехается и говорит: — Как же, как же, такой выдающийся юморист и не в «Нашей Russia»? Я, конечно, отнюдь не Станиславский, но — не верю! не верю! Я знаю изнанку жизни. Что на это можно возразить? Однажды был такой случай: ван продал в Европу триста молодых женщин, за что его вызвали в Пекин на суд, где бы вана непременно признали оппортунистом и соратником Блюхера (ван действительно в 1924 году какое-то время служил в роте охраны Блюхера, есть такой грех). Но ван продал и чиновникам ли-фань-юаня (инородческий приказ) триста молодых женщин, и всё обошлось. Женщины, когда их на двугорбых верблюдах отправляли в столицу Поднебесной, сильно плакали. Ван же, наоборот, был весел и улыбчат. Погонщикам он пожелал: — Пусть ваши верблюды будут весь путь уравновьючены. Вот какой он, алашанский ван.

Цзюань 31. Реальное время Жидкая подушка. Серая простыня. Запах мочи. Хирургическое отделение. Чем Бытие отличается от Небытия? Небытие несомненнее. Медсестра. Только что от провизора. Капельницы. Таблетки. Ампулы. Свечи. «С добрым утром, татары!» — доносится из телевизора, Но реальное время всё-таки вечер.

155


ПАНКРАТОВ << «военнопленный», что делает его работу довольно трудной для восприятия филологом среднего уровня. Чув­ ствуется сильное влияние Хайдеггера, точнее — его тавтологическихитротазобедренного стиля. Префиксы и аффиксы имеют влияние на характер действия, или тон, но вопрос о тонах не исследован окончательно, существует определённая путаница. Сами тибетцы делят свои действия на пять разрядов сообразно характеру телодвижений. Европейские же исследователи комбинаций телодвижений со зву��ом различают главным образом три тона: высокий, средний и низкий. Для иллюстрации данного различия Ю. Н. Рерих включил в «Тибет­ ский язык» текст «Повести о волшебнике без антисептика, или Тринадцать психоаналитически значимых опечаток слова “кукушечка”» Цзонхавы (1357–1419), считая, что данный текст может служить как бы перешейком, соединяющим европейское и азиатское восприятие квазихаотических телодвижений, подчиняющихся сложно вычленяемым алгоритмам и антитонам. В «Тибетском языке» Ю. Н. Рериха характеризуются алфавит и фонетика, части речи и склонения, нашивки и шевроны, а также практически все воинские звания от низшего до высшего (отсутствуют только фендрик и черпак). Причём для каждого звания даны ценные >>

156

<< примечания, где в лаконичной форме объясняются вопросы этимологии, сопряжения глаголов, синтаксиса, помещены словарики — русско-тибетский с транскрипцией на основе лхасского диалекта и тибетскорусский с такой же транскрипцией.


Дмитрий Казаков родился в 1989 году в Николаеве. Окончил Николаевский колледж культуры и искусств, режиссёр театрализованных представлений. Основатель поэтической группы «Лига эМ». Публиковался на сайтах «Полутона», «ЛитFest», в альманахах литературных фестивалей и местных периодических изданиях. С 2013 года живёт в Киеве.

ты будто кнопка лифта с меткой вверх то — смета смерти как подшивка поджимает снизу в подмышки солнце режется, хотя на вырост брали считать ли мёртвыми тех, кто ещё не есть? зачем качели в шторм на палубе? часы сдаются с боем набит желудок дура чучело и касса по сути, может быть до года — в сутках ещё меня волнует скорость свечки: рассчитывать её по таянью? ещё как? так можно память вольно толковать так можно заставать тебя врасплох по уголкам губ так можно так

стекло небо многоопытно река престарела срезываешь цедру ковыряешь ногтем кокон вальдшнеп наверно петь умеет по-немецки или ещё как и эдак проплывают гаснут ну знаешь лучше не озвучивать имена а то

157


КАЗАКОВ к ним ещё необходимы местоимения ты вы он она они а они — и не они вовсе потому и проплывают кактус и ёж по иголочке повыдерганы ежевикой сочатся а ты в кромешной шляпе в горошек/в дырочку/вусмерть чтобы прогуливаться прогуливаешься но это тоже называние имён и подкатывает к горлу имярек всех престарелых всех одних и не тех же (в одну дважды не) граждане! — стрежень графитовый оболочка из древесины — реактор стержень урановый графитовая оболочка — карандаш вечный солнечный непроливающийся как дождь на сахар комкается склеивается стекленеет хиросимой амфитеатр воронки покат и скользок хор выцвел в пепел пел пел и перепел подкудахтывах точно перепил ссохся

подкудахтывах точно перепил

под надбровными дугами неба шерсть сахарная — брови сантаклаус ненавистный борода-стекловата и ель на ветвях сахарная пудра вата пусть снег невозможный выпадет пусть черви роют норы пусть бобр ноет — впору ныть ему ослепша грибы Бора в их расцвет увидаша теки река безымянная впадай взрывайтесь вены водопадов лязгайте цикады стрекозы мозаику глаз выпучивайте напомните Богу о радуге

С. В. и Е. П.

убаюкивающе обволакивает, — вспыхивать! нет, не то спина согрета солнцем, по спине мурашки

158

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


*** распрямляюсь: цветок. а мог бы и не тужиться тень от идущего покачивается тень от смоковницы — покачивается два ветра — внутренний, внешний — синхронны всё покачивается. даже центр нет — Центр он — прежде всего: дышит не понимаю не могущих совладать с морской болезнью, ведь и они — покачиваются. затакт? не в? .. в кадре борт корабля (допустим, левый) скучающие лица радостные лица детские лица пьяные лица лица

затакт? не в?

перегнувшиеся через борт острым углом фигуры

А. С.

тени бросаются в глаза больше чем свет бросаются больше чем то что их отбрасывает когда-то все предметы отбросят тени как ящерица — хвост эти сгустки ртутно стекутся вместе в одну лужу ночи и улетят туда где их больше никто ничто никогда не осветит здесь останется утро и целый огромный сад свежих буйно растущих теней прогуляемся там после полудня только своей не трогай — взлетишь как на картине М. Шагала

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

159


КАЗАКОВ

К. Л.

Здравствуй какой ты год знаешь мне сегодня постоянно хочется твердить «здравствуй здравствуй — и снова, — здравствуй» какой ты б выбрал зодиак а календарь пусть пахнет высохшей и съёженной календулой ты, здравствуй, год какой?. . однако а есть одно такое что-то об этом не прошепчет разнотравье но сосчитай их все: прилив-отлив и смены запахов пусть сырость засуха и сели не выступят морщинами земле здравствуй! а после станет полость — приникни к стенкам

как ровно дышит снящийся помпеям — поднялся пепел опустился — геркуланум

спи, который год

по пятницам чужая речь обугливается до междометий возьми согретую смолу умой глаза и шею как ровно дышит снящийся помпеям — поднялся пепел опустился — геркуланум не знает кто здесь имена их? проходят по рядам со стетоскопом и каждого десятого прощают — таких не видел децимаций ни акрополь ни вечный город столько раз запечатлённый на плёнку цифру что стал больше фоном чем городом который чем городом в котором чужая речь так въелась в эти плаццо

160

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


*** что статуи постачивали швабры в их трещинах сейчас находят буквы и иероглифы и память не находят

что ветры притянуты за уши — за ними застёгнуты помочи с нередкой фамилией Савушкин приходит и кушает корюшку что племя его одинакое от ласк уменьшительных суффиксов и глаз никогда не закапывал — свалялись в перекати-улицы что в крови ея блудит нарочный и сам-брат а вместе-сестра стал’ быть а буде их боле — опарыши опоры разинутые столбы

и сам-брат а вместе-сестра стал’ быть

вот смотрит паук из путаниц фасеточных и я играю с ним в такую вот игру называю форму, удерживая на вытянутых от любопытства мухи мрут он говорит размеренно и вдумчиво артикулируя из хелицер мучные звуки соком желудка смоченные с поправкою на глазомер на этот раз какой он лапой слушает головогрудь предчувствует ли шею поговаривают твой дельтаплан тенёт — предтеча воздушного змея

корзина пóлна моисея иоанн тут негде голову приткнуть и душно иди к столу то не твоя река ты перепутал город. чистотел наружно — или выступит на срезе какой воды ты помнишь щекотали худые пальцы струи. твоего они впитали тела пот и память по ним и восстанавливать, рекут

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

161


КАЗАКОВ гляди пока что как танцует дочь их тебя потом на слушании спросят тянула ли носочек выворотность стоп была ли строго на восток и запад мы вечно путаем иван или илья? сподручно с телом взятым быть? не проваливаешь стопы в пар: там душно — не потеют?

Кругом возможно Бог А. И. Введенский

куда уходит заднее число переминаясь с нá ноги на нóгу натягивая нá ухо пантуфль без задника обратное сегодня (кому четвёртая — кому вообще стена) оно не различает серый шифр проложенный по дну и пузырьками затем что плоско там по-своему всему затем что там планета — точно блин а житель бирюзовой атлантиды не принимает свет берёт дыханьем и так реестр полон запятых и этак росту не хватает у котурнов куда без задней мысли не приди там и останешься не на ночь а напротив куда построишь дом без задней двери туда и побежишь когда горит о том и будешь помнить баррикады для тех же целей есть допустим бог

162

(кому четвёртая — кому вообще стена)


Андрей Пичахчи родился в 1958 году в Харькове. В 1979-м окончил Худпром. Публиковался в «©П» № 4, № 8 и № 12, журналах «Reflect… КУАДУСЕШЩТ», «Журналъ памяти Александра Платонова», «Черновик» и «Харьков — что, где, когда», альманахе «Пан-оптикум», коллективных сборниках «Потяг № 111» и «Аморалка-2», антологиях Celebrating the New Millenium, «Социоэнергетика» и «Антология странного рассказа». Живёт в Харькове.

Прогулка по вечернему городу [лит-скульптура пространств из сборника литобъектов] Лессировка 2003/2009. Начальный слой текста 1982. 09 Древняя дорога приводит в сегодня но настоящее ускользает множась взглядом и временем а  взгляд и время всегда сейчас в том кто видит деревья траву небо и город людей вокруг он центр происходящих вещей в прошлом что исчезло как звук а предметы истаяли в пыль хотя сегодня и не прейдёт никогда 82

Что это чернеет там вдали? Словно чернила, выплеснутые в чистую воду, оно поглощает небо. Это приближается ночь. Мне пора идти. Я пересеку ночной город с севера на юг и юго-восток. Кто это говорит, что мне придётся петлять? Я никогда не видел Южного креста, я не видел его даже во сне — ну и что из того?

163


ПИЧАХЧИ Я прошёл бы этот город насквозь, если бы у меня была цель, но у меня нет цели. А если она есть, то она мне не известна. Поэтому я пойду с севера на юг-юго-восток, и дойду до центральных улиц города; ни один человек в мире не заинтересуется, куда и зачем я иду. Итак, решено! 0306

Кто-то сказал, что истинную поэзию можно обнаружить по обжига­ ющему привкусу льда, прозрачным кристаллам из морозильника внешней бездны. 82

Звёзды. Это далёкие солнца, но почему они видны нам только ночью? День освещает нам декорации нашего спектакля. Ночь открывает нам 0306

Дырками сита разбросаны в пространстве другие миры, и в детстве захватывало дух от грёз космических путешествий, невозможнее снов и надежд 82

Звёзды открывает ночь. Софит дня освещает сцену, но гаснет — декорация исчезнет, иллюзия, рождённая светом из одной безначальной тьмы. Но люди должны спать: не узнать, что ночью люк неба распах­ нут. Люди всегда делают, что должны, и это слава Богу! — они отдают долг весёлому миру, весёлому, как карнавал. Я никогда не видел карнавала. Чего вы хотите? — я же не собираюсь завоёвывать мир, подобно Чингизхану! — я просто пройду 1/10 часть города и посмотрю, каков он изнутри. 5490 дней я вижу, каков он изнутри.

Я никогда не видел карнавала.

82

Ночь овладевает землёю. В любовном влечении она ласкает её чёрным бархатом тела. Звёзды густые, как белый мёд. Я не хотел подглядеть их лесбийской любви, но они не таились. Чёрная и блондинка, краса иссякших славян, что сейчас лежит на дне ночи. Ледяная тьма — и тёплая плоть солнца: парного молока, хлеба и воздуха дня, крови, страсти, надежды, обмана и веры — всего того, во что превращаются фотоны. Казалось, она выглядела усталой или больной, хоть оставалась удивительно красивой и в венке городских помоек. Чавкая стёртыми башмаками и скользя, я иду по тёмному снегу. По ночам он тёмен как днём, город превратил его в грязную жижу и серый лёд. Чего я плету? Кому? Всем известно, каким бывает снег. Нет, я просто хотел сказать: таким образом океан завоёвывает сушу. Он покрывает её до горизонта. Лишь города людей пытаются сопротивляться его вторжению, бросая на кристаллы воды молекуляр­ ные армии замороженной грязи. Vivat!

164

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ 82

Не перевариваю исторические романы! Эти общие планы. Нескончаемые массовки; озабоченность государств, дела монархов. Красные кушаки и двурогие капоры, чепцы и банты, белые панталоны, стремительная конница татар и железо германцев, пытки ради пыток, виселица или гильотина без выбора, любовь как воровство, а власть — как грабёж, опустошение земель на кишку рыцарям и псам, а рыцари и псы любят жрать нежное мясо младенцев. Что можно написать в историческом романе — лживую историю лжи? Плевать мне на эту вербальную патологоанатомию времени и смрадного трупа человечества, умирающего и умирающего всеми своими частями и никак не могущего скончаться. Отвратительно. Нет, меня это не интересует. Пусть гибнут галактики… Есть только один-единственный живой в этой размалёванной толпе, один человек, без истории. И только из-за него мир ещё жив сейчас. Что? Что вы говорите?

Лгут в книгах, рукописях, картинах, песнях, симфониях, историях, в каждом слове, в названиях городов

Нет. Меня это не интересует. «Небо стало совсем чёрным». Конечно, это преувеличение, просто враньё. Люди лгут, потому что лгут слова, или слова лгут, потому что лгут люди. Друг другу, соседям, ближним и дальним, жёнам и мужьям, лгут своим детям, самим себе. Лгут в книгах, рукописях, картинах, песнях, симфониях, историях, в каждом слове, в названиях городов, континентов, планет, в своём имени, движении, взгляде — всегда, ибо иначе немыслимо человеческое общество. Немыслима жизнь. Ложь играет словами, и это красиво, и я написал: «Небо стало совсем чёрным», хотя знаю, все знают: небо над городом не бывает чёрным. 82

Небо над городом грязно-бурое. Синий смешивается с оранжевым, чёрный — с жёлтым, фиолетовый — с мертвенно-белым; потом все они соединяются друг с другом — и это есть акт творения городского неба. То, которое космос, находится выше, а город укрылся собственным светом как матовым колпаком. Город защищён! Я вышел в его атмосферу — космонавт без скафандра, — и ядовитые газы, смертельные, как и их цвет, смогут меня со временем убить. Не сейчас. Я вышел в разомкнутое заросшее пространство парка и, подняв голову, увидел редкие далёкие звёзды. Нельзя оставлять открытых пространств! Ни на земле, ни во времени, ни в душе… — никогда не знаешь, что там может вдруг появиться.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

165


ПИЧАХЧИ Ну чего бы стоило застроить эту площадку типовыми многоэтажками! За грязно-бурым куполом я разглядел далёкие созвездия. Славные исторические романы! Будь на земле хоть десяток Стоунхенджей, я всё равно не смог бы узнать вверху ничего, кроме Полярной звезды и двух Медведиц — Большой и Малой. Ну и Луны. Впереди надо мной всходило какое-то созвездие. Оно было стянуто в узкой талии пояском звёзд, на манер восточной танцовщицы. Я шёл под ним и к нему. Хотелось вглядеться, но не останавливаться же посреди небольшого парка, задрав голову, рассмотреть это восточное чудо. Какое мне дело… Впереди и позади, и вокруг меня светили тысячи огней — звёзд близких и дальних, оранжевых и жёлтых, прямоугольно-рамных, я разделил бы их на созвездия, чтоб, может, когда-то, засечь вспышку сверхновой. Не отчаивайтесь, друзья мои! — и вы сможете убедиться: чужие мысли пусты, глупы и всегда бесполезны. Мне нечего вам сказать, кроме того, что ночь открывает землянам Вселенную. Просто становится видно, Земля летит в пустоте пространства, куда более бессмысленного и неприменимого, чем самая чужая из мыс­ лей. Как АБСОЛЮТНО чужая мысль. Вот оно! Но город остаётся защищён. Город остаётся защищён… Спите спокойно, друзья, спите спокойно. 82

Я иду с севера на юг-юго-восток, иду по освещённым улицам и переулкам, и мне всё же приходится петлять. Я петляю, хоть это вовсе не значит, что я заблудился. 209 раз я ходил этой дорогой.

Не отчаивайтесь, друзья мои! — и вы сможете убедиться: чужие мысли пусты, глупы и всегда бесполезны.

Ветер проникает под защитный купол. Его не остановишь! Я иду ветвленьями коридоров под матовой плёнкой света, а снизу кора асфальта защищает меня от скрытой земли, питающей силу трав и бес­ счётность пыли, в чём снег (сухой океан) её союзник; а справа и слева тёмные стены нагромождены вверх — кирпич, стекло, бетон; именно там, в нагромождениях, полости полны невидимых существ — Homo Sapience-Sapience, мыслящих троглодитов хайтечного лабиринта пещер. Сотни тысяч призраков скрыты в стенах от меня, и может быть, их не существует вовсе — могу ли я знать? — я вижу штукатурку, янтарный свет занавесок, гардин, зачёркнутый крестами рам, с чего б я взял, что за ними кто-то есть?. . Кто-то живой… Я иду по дну тоннеля, возведённого в моём времени, пробитого в воз­ духе моим сознаньем — конечно, он не закрыт от ветра. Ветер прокатывает по нему из конца в конец. И опять я солгал. Я обнаружил, что я солгал: это не ветер!

166

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ Это воздушный поток, как в аэродинамической трубе. Разорванный пиками крыш, ветер проникает в кварталы тысячью частей, а иногда, помню, как это было, бичами шторма, но город ему не одолеть. Не смести лавиной воздуха. Только летящие щупальца в присосках уличных вихрей пронизывают город насквозь. А потом опять соединяются в ветер. Вновь соединяются в ветер. Хитрый негодяй! Ему не поставишь шлюзы по всей розе ветров! Я потерял мысль. Чёрт возьми, когда теряешь мысль, чудится, в ней-то и было то самое: главное. Тайна, которая едва не открылась, хотя и сейчас не поздно — вот только суметь вспомнить, что спрятано забвением за печатью тьмы. Но невозможно. А если вспомнишь, поднимешь из глубин пере­ водную картинку пустячного смысла, и мелькнёт догадка, смутная, как тень, что это нечто, сокровенное, забыто не в мысли, а как раз угадалось за ней, в миг её обрыва, как мелькнуло между разорванных краёв пространство, отгадка мира и меня. Мне пришлось остановиться, чтобы пропустить вереницу автомобилей.

Чёрт возьми, когда теряешь мысль, чудится, в ней-то и было то самое: главное.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Конечно, они главнее, железные и безмозглые, человек сдаёт им город, как леса уступают городам, а звери — бульдозерам, а птицам ещё принадлежит небо, но как знать… Как знать? Так о чём же я думал? Надо постараться вспомнить. Кажется, я думал, какие нежные и невесомые возникающие за автомобилями облачка выхлопов. Они чисты как ядовиты. Такие лёгкие и эфемерные, как душа — какую они несут опасность? Дрожа, они поднимаются к облакам. Тысячи, миллионы маленьких дрожащих призраков поднимаются над городом, тают в небе. Они вплетаются в облака. Утром восходящее солнце подсветит их снизу, и они зазолотятся в неж­ неющей бирюзе, и это будет волшебно. Может, только чёрный дым от дизелей и угля соединится в тучи. Из туч и облаков посыплется снег — это сухие выхлопные газы лягут на землю — как они есть, белые, чистые, ядовитые. Весной они потекут ручьями, соками втянутся в злаки, реками направятся к океану. Я не верю — какая может быть опасность? Нас просто хотят запугать. Зелёные, экологи, лаборанты пугают нас — это только дыхание города. Дыханье высокой цивилизации; кто говорит, что оно зловонное! Чепуха! Оно такое, каким только и может быть, потому что не может быть никаким другим. …конечно. …хорошо бы, наверное, иногда проветривать. Ино­ гда убирать… Но куда нам очищать Землю! — мы не можем очистить Авгиевы конюшни нашей простой но замысловатой забыто-теперешней жиз­ ни… ‹…›

167


ПИЧАХЧИ Не горюйте, друзья, согласитесь, живётся не так уж и плохо в этом лучшем из миров! Вот идёт неврастеник. сутулясь и скользя ночными улицами и переулками, проныривая световые пузыри фонарей, мимо тусклых прямоугольников витрин калечных манекенов и консервных пирамид, минуя безликие, как сам, силуэты прохожих, их горсть на автобусной остановке, мимо кино­театра с огромной афишей головы, уставясь на свои уродливые ботинки, поворачивает переждать автомобили и переходит одну дорогу, потом другую, и вот коряво удаляется наискось по парку, скрывается тёмными стволами деревьев и серой сетью кустов. Лена, скажи, помнишь ли ты меня? Ну хотя бы солги… Или нет, молчи. Я всё равно не поверю. Как можешь ты помнить меня, если никогда меня не знала! Не отвечай — и тогда я смогу придумать сам, как захочу, слепить по­ датливый и совершенный образ своей Галатеи из глии ума и, как Тво­ рец, оживить его, чтобы ты смогла улыбаться, двигаться, говорить; любить меня. Нелепо? — ну и что! Сколько нелепиц придумано людьми, нелепы и мысли, дела, и судьбы, и эти такие нелепые попытки любви… Когда ты оживаешь, я впускаю тебя поселиться во мне, и мы вместе в снах, или когда я обнимаю другую, или иду по улицам стылого города. Я не забуду тебя, пока жив, я не смогу уйти от тебя, а если ты исчезнешь, значит, я умер, или стал иным. Мы странствуем, неразлучны. Твои золотые волосы сплелись в лучи света — теперь это мои нервы; твоё лицо — мои глаза и губы, а тело твоё — тепло внутри меня; сладость моего сердца — твоя улыбка в темноте. А имя твоё — моя любовь. Я счастливый среди людей, потому что со мной всегда ты — юная и прекрасная золотоволосая Афродита, богиня любви! Ты — мёд и ожерелье бриллиантовых огней, тайна дыхания. Со­ кровенная нежность, утерянная с изначала.

Дарвиновский отбор отсекает лучших: ловких, наглых, несложных.

Я иду на юго-юго-восток. Я видел богиню, и она освещает мой путь. Почему самые тёмные силуэты в ночи — это люди? Где светящийся ореол вокруг лика их, прогоняющий тьму? Они скользят призрачными тенями вдоль улиц, шорохом палых листьев. Как тени, они не излучают света, не отдают миру тепла. Оно упрятано под рёбрами, под слоями одежды, но с какой стати! — с какой стати я должен его отдать?! Что я получу взамен? — Ледяной холод? На сколько градусов в мире станет теплее, если я отдам всё: всё что у меня есть, без остатка? На какую миллиардную долю потеплеет вселенная с её такой сбалансированной системой теплообмена? Нет уж, увольте, охота быть дураком! Оставляйте миру холод, берегите своё тепло. Берите, но не давайте. Дарвиновский отбор отсекает лучших: ловких, наглых, несложных. Оставьте миру тьму — и свет приумножится в вашем естестве спрессованным электричеством ассигнаций, сберкнижкой — когданибудь её удастся применить для счастья, хоть не сейчас; сейчас организм занят испусканием тьмы.

168

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ Отдавайте миру зло. — Добро правильно сберечь для себя. Это же так просто! Как простой разум в сравненьи с устройством ума. Пусть вокруг становится грязней и отвратительней — зато, быть может, вы станете чище и прекрасней! По закону. Сохраненья там, равновесия… кармы или ещё… Чёрт! Что там гложет, не давая покоя! — Это сомнение. Это проклятая мысль. «А что если, что если вселенная, вся вселенная, и мы, каждый, — находимся на одной чаше весов?» А тогда что на другой? Или нет? Человек покоряет природу. Космос. Побеждает стихии. Одинокий, в противостоянии всем невидимым враждебным. Неизвестным. Однажды восстав, сотни миллионов убитых солдат смогли б сообщить, какие стихии они подчинили собой. Или побеждённой стихией назначалось сделаться им самим? Но чьей они тогда явились победой?

Отдавайте миру зло. — Добро правильно сберечь для себя.

Я прохожу ул. Данилевского, минуя оживлённый даже в этот позд­ ний час проспект, минуя угрюмое здание Госпрома, поворачиваю на Тринклера, и иду вдоль трамвайной колеи. Вдруг я вспоминаю детство. Когда ещё не было добра и зла. Только хорошее и плохое. Без выбора, а как есть — просто сейчас. Не потом, не в прошлом; не было истории. Только белый свет. Дурманя­ щий запах сорняков по дороге к пляжу, их розовые цветочки, такие мяг­ кие, похожие на помазки для бритья, видно, как струится над травами воздух и в его пространстве проползает стук колёс электрички, и уже разомкнула за насыпью деревья голубая гладь воды над змеистостью пляжей песка, а зудение насекомых уплотняет марево дня в ресничках лучей — и всё это свет, один только свет, превратившийся во всё-всё, что я вижу в самом деле: и рассыпанный сахар снега, розовые пальцы, лапы елей в сугробах ослепительного блеска, в иней, пар, скрип или хруст­кий наст, в упавшую шапку, идущего ко мне отца, большого, и  лицо матери надо мной, тёплое и сонное, её уже нет, и  я  не могу вспомнить голос, или даже, может ли быть — в того, кто всё это ви­ дит? Так мнят, что дети малы, жалки и беззащитны. Какая-то ерунда! Ничтожны и жалки мы становимся, вырастая. Не в смысле, мне жаль — а досадно, что так опустился. И я ли это был, хотя смотрел как я, изнутри… — да что общего между мной и мальчишкой где-то, когда-то, я похож на сверстников больше, чем на него — нас не узнать друг в друге. Никак. Свершение перемен — лишь круг жертвы. Это как черпалка воды или «чёртово колесо». То есть было всё одним и тем же или не было, но появляется жертвой, круг которой не завершён. Памятью истории человек защищён и от детства. Так лучше. 03

Сиюминутное исчезает в повторении, а случайное скрывается причиной. Кто согласится признать себя облачком дыма за выхлопной трубой машины! И опять же — какой машины?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

169


ПИЧАХЧИ Двадцать лет назад, когда я писал слой текста, который лесси­ рую теперь, я ещё не знал о существовании Золотого Механизма. Мои мысли спутались. Мелькнул конец последней — не помню, какой — и исчез, как хвост змеи, оставив ощущение кажущегося, чего не случилось вправду. Будто мысли проползли извилиной мозга, свершая свой круговорот, а я подсмотрел узкой скважиной взгляда. Настала пауза. 82

Я могу идти, глазеть на дома, деревья, ночь, слышать шум проезжающих автомобилей, выдыхать тёплый пар, стукать каблуками об ледовый асфальт. Не думать ни о чём. Не видеть наяву сны. Я снова замечаю — вон идёт неврастеник. Он цепляет подошвами раздолбанный тротуар; тускло светят уличные фонари; он проходит под сводом сплетённых ветвей, ещё пригибаясь, хоть они так высоко над его головой, правда ли ему кажется, что он настолько высок? — вот он выступает под пустоту — грязное небо в оспинах звёзд расходится над ним, как диафрагма вселенского глаза; тяжесть этой Вселенной гнёт ему плечи; и ноги стопами плющит к Земле, такой промёрзшей; только голова его пробитостью взгляда плывёт среди звёзд, далеко в пространствах над куполом города, и это делает его неустойчивым, шатким; ветвями нейронов разрастаясь среди пульсаров и квазаров, среди красных и жёлтых карликов и бело-голубых гигантов, и призрачных туманностей, пожираемых дырами, он держит мир, как дерево ветер, один-единственный он соединяет собой небо и землю, верх и низ, и стороны света, все части огромной вселенной — никто не поможет ему с его ношей — если он упадёт, опрокинется под её весом, рассыплются миры, собранные головоломкой… такое может случиться, и бывает…

Не надо было мне смотреть на неврастеника.

Холод космического одиночества проникает в моё сердце. Не надо было мне смотреть на неврастеника. Он ушёл, а я остался, один, под перевёрнутой бездной космоса, и она тотчас поглотила меня. Какие миллиарды парсеков чёрного, неведомого, чуждого живому вакуума разверзлись надо мной, вокруг меня, снизу, под ногами — мне не укрыться толщей Земли, нет микроскопа, способного углядеть её среди пыли галактик… Кто защитит меня от леденящего дыхания этого чудовища? Трение солнечных лучей в атмосфере позволяет мне оставаться в живых; или тонкая плевра озонного экрана?. . 27 градусов наклона оси вымораживают континенты, где вчера цвело лето, зноем пёрла флора! Кто я в этой тесной оранжерее планеты жёлтого карлика, ласкового отсюда, злого в зените экватора! Между какими непредставимыми жерновами времени — в миллиарды и миллиарды лет — истирается в мгновенье пылинка непередаваемо маленького меня? Что за букашки на соломинке в океане, «покоряющие» природу и космос? Друг друга? Что мнит каждый о себе в крайний миг крохотной жизни, проваливаясь в бездонную пустоту? Почему, если закрыть глаза, в темноте я вижу золотой свет? Это цвет твоих волос.

170

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ

Открыв глаза, которые, впрочем, и так были раскрыты, я увидел, что нить тянется во внешний мир, незнакомый, но не чужой, бескрайний, но равный мне

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Ты пришла, чтобы спасти меня от смертельного холода и потерянности в числах, от моего ничтожества и страха тьмы, и вот именно так, ласковым золотым светом, как солнца в ночи. Я никогда не мог ясно увидеть твоё лицо, вспомнить точные черты, будто расплавленные магией тебя, освобождённые от неудоб­ ного и чужого, что отличает реальность от фантомов ума, значит ли это, что любовь — лишь химия клеток, продукт крохотных желёз, и я вижу тебя и себя, свои чувства, и весь мир яви и снов как результат химических превращений, эффект, подобный выделению тепла или света? Тогда всё обман — я будто услышал твой шёпот, а прорвавшийся звук голоса заскользил и запереливался лабиринтами города в лабиринтах ума. Ты обман, как всё вокруг, но то, что ты есть, — единственная правда в центре зеркального мира, где снежный океан и город в щу­ пальцах ветра — красота и тайна, и это любовь, какая бы химия ни питала её… Я не понимал, не мог вникнуть в слова, преодолеть их барьер, чтобы уловить смысл, просто слушал, удерживал голос, его волшеб­ ный и ласковый звук — образы ночи и лица с различимыми смутно чертами, как тёмного берега, или мамы, которая рассказывает мне истории, когда я в детстве болею, и болезнь, и боль, которая толь­ ко моя, но перестанет, и я забуду о ней, и что было, а как будто и не было — и в этом казалась сладость любви, в мгновенном возникнове­ нии и исчезновении всего. Как в глубину сновидений вдруг проник след яви, я заметил её нить, сшивающую материю сна. Эта путеводная нить Ариадны как раз и могла быть любовью. Следуя ей, я вроде стал возвращаться, вселенная не уменьшилась, но поместилась под моим черепом. Открыв глаза, которые, впрочем, и так были раскрыты, я увидел, что нить тянется во внешний мир, незнакомый, но не чужой, бескрайний, но равный мне, тому, кто глядит в него через отверстия глаз. Куда это всеобщее движение? Которое не остановится ни на миг? Открыв внешний город на центральном проспекте, я осматриваюсь, и первое, что вижу в мёртвом свете фонарей, — это люди, снующие по тротуарам. Словно на дне гигантского котла медленно бурлит кипящая вода. Ночные тени рисуют напряжённые лица и тёмные провалы глазниц. Я как впервые вижу этот тотальный бег, для которого покрыты асфальтом дороги, протянуты рельсы и провода, а под землёй грохочет метро, гоня ветер по чёрным тоннелям. Человечество наращивает скорость. 50, 80, 120 км/час, 700 км/час, 2000 км/час, 11 км/сек… В погоне за чем? Может быть — временем? Но что мы делаем — догоняем его или от него убегаем? Это важно! Я не могу понять. Мне тоже не хватает его, времени. И мне тоже надо торопиться — шагать, ехать, бежать… Если прочертить траектории, положить их на карту квар­ талов, — люди кружат и кружат одними и теми же улицами, много­ угольниками и кривыми, прогрызая в тверди времени пространства

171


ПИЧАХЧИ извилин собственной жизни то, что назовётся памятью, фрагмен­ том исторического романа. Ежедневно 2, 3, 10 кругов, 500, 800, 2000 в год, 100 000 за короткую долгую жизнь. Увеличьте скорость — и вы сможете успеть больше! Вы сможете проделать 1 000 000, 100 000 000, 10 000 000 000 петель по городу, континенту, планете! Может быть, так люди стремятся друг к другу? Может — к самим себе? Наверно, однажды центробежная сила сбросит меня с каруселевой центрифуги, раскрученной мною самим! Моя точка, видящий центр координат, смещается — я иду по го­ роду, — и всё, что движется, тоже будто исполняет странный танец в этот стылый зимний вечер, и я передвигаюсь точно фишка, играя со всеми в большую настольную игру. Я остановился. Но не выпал из игры, потому что для этого надо перестать играть. Выйти из правил, и если такое случится, исчез­ нет или, наоборот, станет видимым время. Если остановиться, перестать играть, всё мгновенно унесётся прочь, промчатся такие пространства, что их световая скорость покажется черепашьей или до полного бездвижения Ахиллеса, когда он замирает в раздробленном миге, в погоне за черепахой; и я вижу город как кристалл; весь мир как магический кристалл — кристалл кристаллов — бессчётностью цветов бесчисленных самоцветов, — как удалось мне выйти за его пределы, разглядывать, точно извне? Сквозь молочный туман ещё притворённого взгляда я могу смотреть, как играют цвета в лучах иного светила — то невероятно яркие, как синее, оранжевое, зелёное пламя, то нежные, а то тусклые или смутные  — лабиринты витражей, скрывшие свет в одном непрерывном узоре, который меняется непрестанно, перестраивается незаметно — не уследить! — огромный калейдоскоп, детская развлекашка — можно ли разглядеть то настоящее, что за ним, сквозь цветные стёклышки — бесчисленность граней — они состоят из меньших и складываются в  большие, они движутся, меняются, переливаясь, распадаются, вращаются и входят друг в друга в волшебной круговерти всего — фейерверка вселенной, сияющего праздника, обманчивого, как карнавал, что, наверное, называется жизнь, а другого мы и не знаем. Музыка Баха, исполненная в цвете, могла бы быть такой… Я протягиваю руку и беру кристалл мира, чтоб разглядеть его рубины и изумруды, сапфиры и серые алмазы городов — он стал так мал и прозрачней хрусталя, его цвета и оттенки в своём невидимом уже вращеньи составили один белый свет, и этот маленький крис­ таллик лучится в моих пальцах, я сжимаю ладонь и прячу его в кулак, а он жжёт холодом, как крохотный осколок льда.

Ночь. Тускло блестит лезвие луны, секущей облака над вознесёнными крышами.

Я иду на ZZO. Ночь. Тускло блестит лезвие луны, секущей облака над вознесёнными крышами. Хитросплетеньем уличных светов я словно бы отделён от соб­ ственного тела и составляю сам процесс ходьбы по вечернему городу, который ещё не уснул. Ещё светится мириадами окон, фонарей и витрин. Кажется, я обречён на вечное движение по его сумрачным улицам, ни одна из которых не кончится никогда. До окончания времени, безостановочно я буду идти по ним, не ведая ни голода, ни усталости, ни желаний, отрешённый от мира, бессмертный. Правда, что бесконечность так однообразна?

172

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ Я есть только собственное движение по вечернему городу, и его (или это моя?) бесконечность замыкается в сферу внутри меня, наполняя меня до краёв или стирая звуком шагов, и я испытываю счастье оттого, что стал собой. Во, в натуре, крышку рвёт чуваку, ё!

Когда мне вводят морфин, я опять вижу борт шлюпки и море за её планширем. Оно может быть дневным или ночным; его волны смывают, хоть и не до конца, бесцветную палату реанимации, очерчивая собой ветреный горизонт или черноту до края звёзд, в них тонет красивая медсестра, иногда выныривая из глубин со шприцем, чтобы задать мне пенициллину, а шлюпка под четырьмя парусами пробирается на вест-зюйд-вест, хрустя разрубаемой водой и шипя фосфоресцирующим следом, и я погружаюсь в счастье, потому что… потому что морфин блокирует в синапсисах боль и тревогу.

вспоминать и вспоминать, и никогда не вспомнить, а только узнавать забытые лица, картины и сны.

Мы пришельцы на незнакомой планете. Чтобы узнать её, нам отпущена жизнь в недолгом скафандре, ссыпаемом каждой минутой, как песчаный голем, но не из песка, а из надежд, а его обнулённый вин­ честер заставляет вспоминать и вспоминать, и никогда не вспом­ нить, а только узнавать забытые лица, картины и сны. Откуда мы и куда держим путь? (банально). Субпространствен­ ный двигатель времени мчит нас из недр небытия, скрытого тайной памяти, в тьму небытия, скрытого смертью. Сквозь неуловимый миг света, раскрывший границы вещей, невидимый лаз происходящей все­ ленной. Где сейчас иду я, прошли народы и армии, как призраки; гремели битвы, и город гóтов пал под натиском гуннов; следы имён и событий скрылись землёй. Кто-то страдал, любил, выживал ремеслом или раз­ боем, боялся, бесновался властью, терпел поражение, бежал, был каз­ нён… Ничего не осталось. Или осталось всё, но по ту сторону.. (По ту сторону чего?) Через мгновенье исчезну я, исчезнут все, кого я знаю и кого никогда не знал, чуть погодя исчезнет и сам город, и сама память о нём… Всё минет тотчас, как возникло. Рождение и смерть любого предмета идут рука об руку, так близко, что являются одним. Точечным бессмертием, невидимым до исчезновения. До несуществования. Рассечённое настоящим время оказывается пустотой. Это — вход и выход, сквозь него появляется и исчезает всё, чего не было, не будет, и что есть всегда, разное ста­ новится одним, одно — другим, и всем, а всё — ничем. Как волшебное вещество в тигле алхимика. Как золото — львом, форма — пустотой, пустота — точкой, невидимой на листе бумаги, которого нет. Из этой точки, где не существует вся безбрежность вещей, расходятся лабиринты, крошечные, равные огромным, и все они как один есть выход из этой точки, которой нет. Из которой смотрю я, которого нет. Кто я? (Джеки Чан?)

Неврастеник, или как там его назвать иначе, опять показывается в проёме домов. Он мне уже порядком надоел! То затемняясь, то проявляясь в сгустках пространства, он уплотняется, материализуясь, а то растворяется в синеве, или будто начинает противостоять бледному свету фонарей; я слежу за ним из тени, точно охотник за неизвестным зверем.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

173


ПИЧАХЧИ Кажется, над ним растянут столб чёрно-синего цвета; если верить Кандинскому — это цвет нечеловеческой печали. Что означает, и существует ли на самом деле цвет — внематериальная красота мира вне моего ума? Значит ли что-нибудь символика цвета? Меж стенами домов, в просветах, пурпур переходит в фиолет, точно полог, скрывающий тайну, занавес обратной стороны, где только символы и знаки — алгоритм внешнего мира, скрипт ночи; а чистый пурпурный кажется болезнью любви. Душной, но утончённой. Изыск��нной. В смысле — найденной в тайниках пространств и событий. Изощрённой до извращённости, где тончайшее перемешано с грубым в точной пропорции любовного снадобья. Тогда эротика — это свет из глубин тела, секрет тела; Эрот, этот бог-ребёнок, и цвет его — золото и алмаз, сплавленные внутренним солнцем, алхимией Золотого Механизма. Синий — цвет сосредоточения, разошедшегося в безбрежность, вселенского взгляда, а чёрный — высокая закрытая дверь. Вязкость зелёного — сельва, которую я никогда не видел, но будто не могу пройти — это и дом, и ловушка, мне ласково в её изумрудной стране, но безвыходно без направлений, хоть всё движется в глубину и вокруг. Есть ветер, значит, воздух, дыхание. Какая-то первобытная нежность. И во всём этом есть волшебство. Как и синий — это цвет без границ, но не такой далёкий. Я бы не красил ими заборы… да и предметы вообще. А в жёлто-зелёном начинает проявляться щебетание птиц. Свет. Земляничные поляны (навеки…). Жёлтый — сумасшедший, как сумасшедший Ван Гог, назвавший жёлтый любовью. Расплёскивая в холсте солнце. И солнце плавило колосья и жнеца, подсолнухи и нарциссы, лица и хижины крестьян, далёкую железную дорогу и дым. Как оно расплавило твои волосы, разметав их лучами тесной городской ночи. И не досмотрев цвета, я увидел свет, потому что моё затянувшееся путешествие, моё долгое бормотание — не исследование цвета. Отнюдь.

Жёлтый — сумасшедший, как сумасшедший Ван Гог, назвавший жёлтый любовью.

Точно стало рассветать, хотя стояла глубокая ночь, я увидел бело-голубой город, себя, медленно идущего по пустой улице, увидел, что неврастеник исчез. Я произнёс неслышно: «Лена», — потому что мне стало не по себе — в каждом глазу зажёгся неизвестный знак — иероглиф светящейся плазмы, и ночь вспыхнула днём. Я назвал имя, и оно сложилось заклинаньем, как слово, рождён­ ное внутренним жаром и получившее власть. Здесь в первичном слое стояла запись: [Каковы слова, проникшие в сердце, таков и сам человек, таким становится и мир его души, таким явится и мир вокруг него]. В жемчужно-белом свете с горящим желтизной знаком рваного ромба исчезло всё: грязное небо, дома и звёзды, исчезла земля. Исчезла и перестала быть протяжённость событий. Здесь выход на поверхность нижнего текста [Непостижимого нет]. Свет, проникая, стал растворять и меня — я таял в туманной суб­ станции терминала, которая поедала тело, как плотоядный воздух; свет поглотил весь безбрежный простор с бессчётными парсеками его пустоты вселенной в развёртке будущего и прошлого в неуловимости теперь.

174

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ [Пребывая в необозначаемо малой, существующей мной величине] я проходил меж Сциллой и Харибдой дробного времени — из вечно­ сти, что была обманом, через проход, разъём, который был ею. Кото­ рый и был обманом. Потому что я не двигался с места, даже не начинал ничего, нич­ то не длилось, не могло быть завершено, и было случайным. Здесь выходят на поверхность слои прошлого [Истончалась упругая полупрозрачная плева, отделяющая меня от нестерпимо сияющего и переливающегося пространства], во всех сто­ ронах втягивающегося в себя как в воронку. [Истончались слова — исчезали, теряя смысл.] [Я хотел взлететь и кувыркаться в нём, подобно новорождённому богу, но преграда существовала] в том, которого я всё ещё знал. [Возникшее тело наполнилось гравитационной тяжестью, будто свинцом.] [Увидел всё как есть, но ничего не понял.] Нечего было и понимать. [Да не могло и быть иначе.] Безымянный этот океан не стянут пунктирами трасс, не имеет карт и названий, это Mare Incognitum. Кто попадёт в него — сгинет, сгорит, превратится в негра.

Потому что я не двигался с места, даже не начинал ничего, ничто не длилось, не могло быть завершено, и было случайным.

[Я стоял посреди пустой улицы. Вокруг висела грязно-рыжая тьма с пузырями мёртвых фонарей. Последний раз, подобно иной вселенной, далеко-далеко свернул свои белые кольца ослепительно яркий свет. И исчез. Я видит, как долго до него сквозь грязно-бурую тьму.] [Я двинулся с места. Обретая утерянный ритм, я двинулся на юго-юго-восток — непредвиденно длинным оказался этот многократно пройденный путь.] Сквозь идущего меня мир перетекает как сквозь воронку. [Я не узнаю´ знакомые кварталы, будто одна и та же дорога сделалась другой]. Или я стал другим, как город — каждый раз новый — разрушается и творится тем, какой я сейчас. И вся эта дорога только внутри меня, что, конечно, тоже ба­ нально. А я внутри червя-лабиринта, о котором ещё не знал на первом слое текста. Когда писал: [Я получаю то, на что настроен, как музыкальный инструмент, извлекающий из начального беззвучного пространства всех звуков единственный мой. И все наши действия только действия, настраивающие взгляд. Тем, чему мы приносим жертву. А жертвовать мы можем лишь то, что имеем — собственный взгляд…]. Я и есть червь-лабиринт… Я шёл, но потерял осознание предметов, как в детстве, ещё фрагментарном, или при амнезии. Совсем ничего не знал. Наверное, это и была причина вещей. Сознание возвращалось как точечная ржавчина, кислота, проедающая зеркальный металл. Я не хотел больше фантазий и миражей, но и не мог быть без них. Успел увидеть, пока взгляд не погас, структуру, в которую они сложились, — это был тоннель, как я теперь и предполагал — Червь-Лаби­ ринт, где каждое видение было тоннелем, расходящимся вширь до 360 градусов, а всё возникало и множилось.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

175


ПИЧАХЧИ Когда-то я уже это знал. А сейчас знание, которое было взгляд, втянулось куда-то в глу­ бину мрака, потому что не нашло места быть мной, внутренний ночной город поднялся над ним в истории, которую я пытаюсь рас­ сказать до конца. Есть особый прикол лом тяг пёр кайф улёт Oh торчок драйв глюк писк долб гон в том, чтобы проявлять и скрывать, лессировать прозрачными слоями, составлять текст, который никто никогда не прочтёт, буд­ то на неизвестном языке. ‹…› [В детстве истина была как будто ближе; как будто бы суть вещей была открыта. Потому она забылась, что оказалась неувиденной. Потому она оказалась неувиденной. Я рос. Мечтал и видел сны. И это разбило в осколки волшебное зеркало, как волшебные сказки скрывают сказочность волшебства. Придумать мираж, чтоб оправдать мираж. Становиться и достигать. Но отступить под ударами невидимки. Обнаружиться среди руин эфемерного мира. Брести по пустыне.] Как по ночным холмам волн. Когда мы потеряли ориентиры, пробудились по окрику рулевого, в кромешной тьме шторма под мириадами летающих звёзд, и ожидая удара о неразличимую в черноте косу. Где нас размелет, раскрошит в щепки прибоем. И это смятение, когда в гуле валов, обгоняющих судно, уже чудится рёв бурунов, вслушиваешься и пытаешься различить то, что темнее ночи, — край берега — конец пути, смерть шхуны Vincent, несущейся в никуда по ветру. И вдруг вспышка между горами воды — не знаешь, видел ли её вправду, но вдруг опять… [далёкий-далёкий огонь маяка].

как волшебные сказки скрывают сказочность волшебства.

(Рулевым в ту ночь был я.) Вот и неврастеник. Куда ему деться! Я нагнал его. Он тоже идёт на ZZO, и теперь мы идём почти рядом — неужели нам окажется по пути? Мы не глядим друг на друга. Скрипит под ногами снег. Он скрыл небо ледяными искрами в кругах фонарей. За стоптанными каблуками неврастеника длинные штрихи — он шаркает ногами; куда он идёт, тянутся диковинные следы, как от невиданной птицы. Какие знакомые места — я знаю каждую трещину каждого дома, каждую выбоину дороги, но теперь скрытую снегом, и снег сделал знакомое новым, залепил орнаменты, и оштукатуренная нимфа смотрит по-новому из своей ниши. Фонари расставлены случайно на своих местах, а загробный свет витрин открыл случайность пространств летящих снежинок. Всё впервые, не как было позавчера и много дней назад и все эти годы, все годы. Из которых слагалась жизнь, ставшая случайной сейчас.

176

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПРОГУЛКА ПО ВЕЧЕРНЕМУ ГОРОДУ Прогулка кончилась. Я пришёл. Я свернул в свой переулок — 2320 раз я сворачивал в него, и как всегда случайно, это произошло точно сейчас, 2321-й. Я обернулся. Оставляя свои птичьи следы, неврастеник, или как его там, уходил в пелену. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся в закрутившемся вихре. Вихрь внезапно взметнулся вокруг него, поглотил его стремительным вращением ледяных блёсток, пронёсся по ночным улицам, хлопнул дорожным знаком, зашумел, стиснутый дворами, затем сгустился плотной пеленой. Снег повалил хлопьями, так густо, что всё исчезло. Я вошёл в тускло освещённый подъезд, за мной стукнула дверь на ржавой пружине и отсекла меня от снежно клубящейся улицы. Мой путь завершился. Поднявшись по пыльной всегда лестнице, я остановился, повернул замок, лязгнув связкой ключей, приоткрыл дверь и нагнулся, чтобы поднять выпавший из щели клочок бумаги. Я поднял его к глазам и прочёл: «Заходила. Вас не было. Где Вы гуляете по ночам? Анна».

Я свернул в свой переулок — 2320 раз я сворачивал в него

Приложение 1 В начальном тексте другая концовка: [Путь продолжался. Стояла ночная тишина. Вы спали, друзья мои. Все спали]. Колыбельная ‹…› Благословенна Далёкая музыка! Спящие лики она просветл��ла. Кто зубы сжимая во сне и хрипя Скалился страшно — Вдруг улыбнулся… Улыбкою детскою он улыбнулся Сновиденью волшебному сердце открыв. Но зря поспешил он. Ведь сны так изменчивы эти, В них нет постоянства… И падает, падает в бездну отчаянья Счастья достигший, Чтоб ужас пройдя, Вновь затем наслаждаться Недолговечными этими снами. Нас, сонных, сплотила земля На ней мы лежали холмистой, Кто к свету, кто к мраку, Кто к миру, кто к злобе Спящие лица свои обратив.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

177


ПИЧАХЧИ Воины в латах железных, Торговцы и мудрые старцы, Цари и бродяги — все пали, Сражённые сном, Небо Им колыбельную пело тихонько… ‹…› Приложение 2 После КОЛЫБЕЛЬНОЙ, в завершение рукописи, начальный текст включал содержание. Содержание имело собственное посвящение: «Создателю Бхагавадгиты (не путать с Прабхупадой, отцом кришнаитов), дружески».

Содержание 1.

Йога начинания или принятия решения.

2.

Йога наблюдения мыслей или бормотания.

3.

Йога распознавания или узнавания.

4.

Йога движения и вхождений.

5.

Йога цвета или сознания.

6.

Йога остановки, взгляда или не распознавания.

7.

Йога случайности и любви или йога сейчас.

[Зима 1982]

178


Кирилл Новиков родился в 1981 году в Симферополе. В 2002-м окончил юридический факультет Таврического национального университета им. В. И. Вернадского; в 2007-м — Харьковский региональный институт государственного управления Национальной академии государственного управления. С 2005 года живёт и работает в Харькове. Стихи публиковались в журналах «Харьков — что, где, когда», «ЛАВА», на сайте литературного объединения «Письма на бетонных стенах».

собака и её души куда падать? где низ? несущиеся с большой скоростью пытаются успеть спросить друг друга а как там в той стороне? каждая пытается выбрать место падения при этом куда бы я ни повернулся в меня врезаются сотни душ верно не планировали они встречи с моей тёплой собачьей мордой а в это время дети хозяев вырезают снежинки из бумаги

179


НОВИКОВ (такие памятники растаявшим неизвестным загубленным душам) и клеят их на стёкла окон с внутренней стороны

колени «я как бы не многоугольная но вот довелось мне вчера встретить второго человека в себе» — рассказывала она о том как сидели они с этим вторым человеком в ней внутри неё и беседовали и сидели надо сказать в противоположных углах и сидели на голом холодном полу сидели обхватив руками колени и уткнувшись в колени лицами и этот второй человек рассказывал ей о том как вчера встретил второго человека в себе

как это должно быть тепло и уютно примерно как сделаться маленьким и сидеть на голове у собственного родного доброго дедушки

я слушал её сидя обхватив руками колени

шляпа деда как это прожить всю жизнь в одном городе начать и закончить её в одном городе как это иметь свой собственный дом не тот из которого в шестнадцать лет сбежал а тот из которого не хочется бежать и в семьдесят как это должно быть тепло и уютно примерно как сделаться маленьким и сидеть на голове у собственного родного доброго дедушки под его старой шляпой и выглядывать из-под шляпы время от времени (или в специальное маленькое окошко) не имея никаких опасений

180

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ПАКЕТ

пакет

«нет, если я буду выносить тебя в прозрачном пакете, тебя может узнать Нина Петровна из пятой квартиры…»

«всё это следует бросить… всё это нужно скорее бросить…» — бредил 2/2. «наш он или заграничный, но грязный, как будто с земли лопатой его сгребали…» «в обычный пакет этого не спрячешь, надо, чтоб пакет непрозрачным был…» «непрозрачный пакет, непрозрачный пакет…» «вот чем дальше описание от истинных свойств предмета или явления, тем описание интереснее, если речь идёт об искусстве…» — бормотал 2/2. пришёл keD_сорок_баксов. причём пришёл только к 2/2. причём кроме 2/2 его никто и не увидел (кроме зрителей, сидящих в зале). «я был в издательстве запахов…» — сказал keD_сорок_баксов. «ч-ч-чччёёёррртттт, он всё знает…» — еле слышно прошипел 2/2. «в издательстве запахов новый издатель… он издаёт новые запахи…» «ты не видел мой непрозрачный пакет?» — 2/2 протянул руку к собеседнику. keD_сорок_баксов молча взялся двумя руками за голову и замер. у зрителей в зале возникло воспоминание, якобы принадлежащее keD_сорок_баксов. в этом чёрно-белом воспоминании центральной фигурой выступил непрозрачный пакет, который сначала лежал на витрине магазина, затем оказался в руках 2/2, затем в руках keD_сорок_баксов, затем на кухне у старого издателя запахов… впрочем, там он, видимо, и остался… «а может, он ничего и не знает…» «ты не видел мой непрозрачный пакет?» — повторил вопрос 2/2. keD_сорок_баксов ответил: «возьми мой, прозрачный…» «нет, если я буду выносить тебя в прозрачном пакете, тебя может узнать Нина Петровна из пятой квартиры…»

не закрывая штор равновеличие (равноничтожность) человека с богами может возникнуть в глазах того, кто много более велик, нежели боги. наши боги не говорят об этом, поэтому это не кажется важным. и мы закончим так, как велено нам богами, теми, что безвольно созданы нами и живут во временных нас как в шалашах. бесплатно. не закрывая штор. не выходя наружу.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

181


НОВИКОВ

пираты когда начинается тогда и я когда удаляется сам виноват азов маленькое море сгущёнка в чае на завтрак утром зерно получать в колхозе вечером водку на берегу распивать мошка в море реки впадают а некоторые из людей выпадают из моря, отваливаются как клещи насосавшиеся прохладной крови степь у азова — то же море, только глубина — не воды, а ночного неба а мы — пираты крымских степей на стеклянных мопедах

спэйс

в море реки впадают а некоторые из людей выпадают из моря

…и я сказал ему: «передай ей, что я снова рад, что вы снова помирились». он помолчал немного, в трубке было слышно, как он затягивается и сплёвывает. «ты в курилке?» — спросил он. «будь я в курилке, это многое бы объясняло…» — я шлепнул её по жопе, и холодок пробежал где-то в кишках, поскольку мы с ней не были знакомы. трусоват. хоть иногда и решителен. изредка. то, что я разговаривал по телефону, придавало мне уверенности в том, что меня нет здесь, в том, что это не моя рука, в том, что это не я. из коридора доносились звуки разговора. она, оторопев, повернулась всем корпусом ко мне, отвернувшись при этом от ксерокса. я приставил указательный палец к своим губам, давая ей понять, что она просто обязана заткнуться. а она и не думала возмущаться. или кричать. она спокойным голосом сказала ему прямо в трубку: «он водит тебя за нос, Бобёр», — она откуда-то знала его имя. после чего она вновь отвернулась и запела вместе с Бобром: «айв гон сендинг ту аутэ спэйс, ту фа-а-айнд энавэ рэйс».

182

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


СЛОВА

слова мы были тогда мальчишками нашли в сарае у деда коробку в коробке были слова высыпали их на пол некоторые из слов были деревянными некоторые из стекла другие из ватных шариков склеены разные интересные все в пыли глаза наши горели кто-то не глядя схватил из кучи слов первые попавшиеся пять или шесть рассовал по карманам пригодятся остальными словами мы играли все вместе

слова для нас обоих стали одинаковыми и слишком тяжёлыми чтобы носить их в карманах

прошло несколько лет я забыл лицо того кто забрал тогда слова которых мне и сейчас не хватает но узнал его по тому как он молчал глядя вдаль когда мы встретились слова для нас обоих стали одинаковыми и слишком тяжёлыми чтобы носить их в карманах он смотрел на море я тоже молчал

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

183


Александр Мильштейн родился в 1963 году в Харькове. Окончил механико-математический факультет Харьковского государственного (ныне — национального) университета. Книги: сборник новелл «Школа кибернетики» (М., 2002), романы «Серпантин» (М., 2008), «Пиноктико» (Х., 2008), «Контора Кука» (М., 2013), сборник повестей «Кодекс парашютиста» (Х., 2013). Публиковался в «©П» № 5, № 7, № 8, № 10 и № 13, журналах «Звезда», «Нева», «Даугава», «Урал», «Наш», «Зарубежные записки», «Крещатик», «22», Case, «Новый берег», коллективных сборниках «Потяг № 111», «Антология странного рассказа», «Аморалка-2», альманахе «Фигуры речи» и др., в сетевых изданиях TextOnly, «Русский Журнал», «Топос» и пр. В переводе на немецкий — в журнале Der Freund и в газете Süddeutsche Zeitung. Перевёл с немецкого сборник рассказов Ю. Герман «Летний домик, позже» (М., 2009). С 1995 года живёт в Мюнхене.

Эстафета поколений Статья, эссе, или реферат — мы не знаем, как правильнее назвать странный текст, подписанный «Мыкола Снюсь» и впервые опубликованный в 4-м номере за 2012 год харьковского журнала «Ваше здоровье». Наш герой, надо сказать, вообще неплохо зашифровался, а уж тому, кто не видел старую комедию «Снюсь» о переутомившемся работнике ВЦ, и вовсе сложно догадаться, что псевдоним образован из фамилии «Со-сновский». В этой книге, во всяком случае, текст её персонажа не играет никакой роли, и зачем мы вообще вдруг решили выставить на наш лоток этаких матрёшек, мы даже не знаем… Просто так, наверно, for fun. Не будучи уверены, что мы кого-то таким образом способны развлечь даже и «героическими» усилиями — привлекая нечто ещё более лёгкое, чем «вес пера» — пёрышко, так сказать, «вес мухи» нашего героя и одновременно — каламбуря от собственного лица в тамбуре, или уже просто даже на лестнице… «От нашего стола — вашему», let  us entertain you, так сказать, а если это покажется вам слишком скучным развлечением, совсем не обязательно читать текст, который мы приведём ниже курсивом (чтобы вам его ещё легче было пропустить — без всякого ущерба, заметим, для всего остального, чем бы оно ни было) целиком.

184


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

с одной стороны, призывать публику побольше есть лимонов и поменьше ржать… а с другой стороны — только и делать, что пытаться вас рассмешить

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Можно догадаться и по первым абзацам, что текст Славика не просто лишён какого бы то ни было смысла, но так и задуман был с самого начала: у нашего милейшего Славика-Славика, совершенно очевидно, не было ни малейшей надежды, что письмо его прирастёт, как это бывает — знакомо всем, кто умеет писать, — «уже в самом процессе», хотя бы каким-нибудь содержанием. Это явно не тот случай. Эта борзопись вообще-то больше даже похожа не на письменную речь, а на устную — на такой раёк-говорок (да, вы правы, конечно, — не слишком отличающийся от забормотов и заеданий нашей, то есть авто-авторской, но мы ведь, при всех наших грехах, всё-таки пишем сейчас не статью в глянцевый журнал о неправильном питании, не так ли. У нас другие заботы, да это и есть у нас раёк, по сути, если хотите, «пересувной» такой театрик-ящик с увеличительными линзами, а что же ещё). Или — чтобы машинальные аналогии не завели нас в ещё более допотопное прошлое, скажем так, «теоретические изыскания» — или «предсказания на кончике пера», если угодно, — нашего Славик-Славика больше всего напоминают бормотание, которым конферансье заполняет паузу между номерами смыслообразующих артистов. Но раз уже всё это происходит на бумаге, статью надо определить, наверно, как непервостатейную журналистику, а если отбросить к чертям собачьим все эти его любимые «каломбуры»… нет, это не «полное говно» — мы этого не говорили, даже продолжая заговариваться, а — вполне себе пристойная халтура без запаха, которую заказывают в последний момент для заполнения по той или иной причине образовавшейся пустоты в сдающемся номере… Нашему герою, по-видимому, представлялось чем-то этаким… оригинальным, представьте себе, да: с одной стороны, призывать публику побольше есть лимонов и поменьше ржать… а с другой стороны — только и делать, что пытаться вас рассмешить — по возможности в каждой строчке, ведь так и кажется, что он писал и слышал ваш смех — во­ображаемый, конечно — после каждой своей реплики, как это бывает за кадром в мыльных операх. А у него это, кстати, и есть — высосанный из пальца мыльный пузырь… А у нас в квартире газ… У нас — ляп то есть, брюзжание, этак можно и слюной всё забрызгать… ну или выдутый — если сомкнуть указательный и большой, окунуть их в мыльную воду, можно выдуть такой после десятой примерно попытки, попробуйте. Не мудрено, что апофеозом детских фокусов и акробатических экивоков становится почти уже оруэлловское раздвоение личности: в конце текста, который представляет собой не что иное, как образцово-показательный документ «фельетонной эпохи», Снюсь-Сосновский, приехавший из русской глубинки… этот гусь-нехрустальный, ну да, и нечего с ним церемониться, — призывает, стало быть, читателя — в конце статьи (раскроем его карты на случай, если, внемля нашему совету, вы пропустите курсив — и правильно сделаете) — предать заб­вению слова, которыми Гессе назвал дух времени, когда бывают востребованы такие — самореферентные — юмористы. Зачем это нам? Ну, возможно, что такое желание — вставить в  произведение опус его персонажа — эта старая, как сама литература, идея-фикс появилась у нас примерно по той же причине, что и у редактора «Вашего здоровья»: почему бы — пришло вдруг в голову — нам не использовать некий «нулевой текст о нулевых» из более или менее органичного, или, по крайней мере, органического (ну там «биомеханика» какая-то внутри всё-таки, не путать с бионикой) напол­ нителя — вот оно, это слово. И всё-таки, зачем это нужно нам, в отличие от редактора, хотя бы даже худо-бедно глянцевого и полумедицинского журнала — понять сложнее, конечно… Знаете что, если совсем уже начистоту: мы, признаться, пока вообще не уверены, что мы пишем, а вы, стало быть,

185


МИЛЬШТЕЙН читаете, эту часть жизнеописания Вячеслава Сосновского. Потому что жизнь Славика после возвращения его из Энска в Харьков пока не выглядит в наших глазах, так сказать, содержащей «вещество литературы» и, соответственно, возможности переработки дней и вечеров героя в литературное, прости господи, произведение. Ну как-то вот не вырисовывается пока — что ты тут будешь делать… Хотя и окончательное решение нами тоже ещё не принято, и вот пока суд да дело, раз уж он сам теперь пописывает — наш герой, наш человек, снюсь-гусь, да… пусть сам и заполняет нашу заминку-паузу, скоморох. Или — арлекин, которого он, в свою очередь, упоминает в своём фельетоне… Вместо того чтобы мы тут и пели и плясали от печки, крутили сальто-мортале и хулахупы вводных оборотов, причём всё это точно зная, что эти страницы потом отправятся обратно в печку, потому что изначально были предназначены для растопкиразгонки… для разогрева, в общем, — все эти притопы-литприёмы во языцех, как если бы у нас тут вдруг разом взяли и отключили центральное… отопление. А других оснований оставлять в нашей притче упражнение в пустословии её персонажа, да к тому же снабжать его не меньшим предисловием автора (которое вы так же легко можете пропустить, конечно, сразу перейти то есть к концу курсива — если там что-то есть за ним), по-видимому, нет, вполне достаточно было бы, например, сказав в двух словах, что, дескать, вернувшись в город Х после долгих лет, Сосновский выживает там посредством разного рода подёнщины — в том числе и литературной, то есть сочинения текстов разной степени со-мнительности, которую он всё чаще тематизирует в самих текстах — на то и фельетонная эпоха на дворе, разумеется. Зарабатывает, стало быть, отставной коммивояжёр — написанием статей на любые темы (как один наш с ним общий знакомый и автор совсем неплохой прозы, кстати — давным-давно, ещё в эпоху застоя — диссертациями по любым предметам науки и техники — от теоретической медицины до ядерной физики, правда-правда. Но у того был большой литературный стаж и даже диплом литинститута им. А. М. Горького, со Славиком его поэтому нельзя сравнивать, да он и получал за один такой «дисер» несравнимо больше, конечно, чем Славик-Славик за статью… хотя и времени тратил несколько больше, но всё равно — если поделить-вычислить КПД, окажется, что он у профессионала на порядок больше, чем у самозванца, естественно). Вы только не подумайте, что мы здесь выносим какие-то оконча­ тельные вердикты — ну кто мы такие, чтобы оценивать чужие рефераты… Ну, мы не рефери на ринге, во всяком случае, читающие вслух, чтобы зафиксировать k. o. автора, пусть он хоть и трижды наш герой… И уже точно не «судьи кто» — вне ринга, подсчитывающие очки, — это вот тоже не мы, нет. А кстати… who do you think we are? We are whatever you think about us. Но это тоже цитата, а мы хотели уйти — и вас увести, хотя бы в конце — ещё дальше, чем от каламбуров Славика то есть, — от этой нашей грошовой центонности — пусть хоть три цента, но свои, да? Скажем так: мы некая промежуточная инстанция типа инстаграма, ничего больше — бездушный сервер то есть, стоящий где-то… или даже висящий — в безвоздушном пространстве, и позволяющий аватарам делиться реминисценциями с авторами, и vice versa. И сейчас мы перестанем докучать читателю ещё и перестановками, комбинаторикой, псевдо-риторикой… и вообще — всеми ветхими литературными трюизмами, всеми этими пальцами то есть, мелькаю­щими между фотками, с надетыми на них нафталиновыми куклами «Автора» и «Персонажа»…

186

раз уж он сам теперь пописывает — наш герой, наш человек, снюсьгусь, да… пусть сам и заполняет нашу заминкупаузу, скоморох

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

Шарики-то летают, чё.

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

А если ничего, кроме них, у нас в сундучке больше нет — если не полетят оттуда, скажем так, разноцветные бабочки… мы прекратим наше представление — мы опустим шторку, правда. Эта часть, как мы уже сказали, пока что под большим вопросом, но если мы всё-таки будем её писать, то обещаем, по крайней мере, не множить авторов без надобности, более того — вообще не тематизировать дистанцию между нами и Славик-Славиком, мы или сократим её тогда уже до нуля, или совсем уже оторвёмся от всех и вся — вовсю, по полной программе, будем обходиться без шарниров «штернерианства», без всех этих неспортивных комментариев и стёршихся шарикоподшипников, клянёмся. Но здесь уже, раз мы вот так вывели-вышли спросонья на сцену, не заметив, что нас уже нет, возможно, вывалились, ну да, и продолжаем петь-плясать, все эти люди-куклы… ваньки-встаньки… то договорим уже в таком смешанно-смешном виде, почти греческим хором  — и это с нашим-то дурным голосом… Ну да, всем колхозом, то есть ещё валяя дурака и несколько смешавшись, проведём всё же черту, подчеркнём: мы в сво��м произведении не оцениваем Славика, то есть вообще никак, ни его жизнь — как его биографы, ни его публицистику ради куска хлеба насущного… как вообще уже неизвестно даже кто на самом деле. Кто мы такие, эти межеумочные «мы», просочившиеся на эти страницы, и что мы такое, клиент или сервер, или это всё — между нами  — связь «клиент-сервер», это неважно, это не нам, а СлавикуСлавику, и  не раз, — приходило в голову, это он писал — открытым текстом — в других своих, ещё более показательных, быть может, документах эпохи — в которую полагалось, как известно, всё время смеяться, ну да, ну — «а над кем смеётеся…» Что все подобные «горе-эссеи» похожи на шарики с инертным газом — это его сравнение, его самооценка-двоечка, мы-то как раз от себя через двоеточие: газ, имхо-ихний, всё-таки был веселящий — ну чуточку, самую малость, окей. Он немного набил руку ещё в Энске в выдувании таких пузырей  — сочиняя юморески вперемешку с гороскопами, а Харьков просто дал ему более широкий выбор тем и, главное, возможностей для публикаций. Ну просто потому, естественно, что там всё-таки больше, чем в  «городе поселкового типа N», органов печати… Да ещё и на двух языках — Снюсь-то наш, дойдя уж и в самом деле до ручки, стал двуязычен, змей. А там и язык до Киева — один, другой — до Днепропетровска, например. И так вот, пописывая туда-сюда, раздваиваясь и — расстраиваясь, конечно, — то там не заплатили, то здесь заплатили — но так, что не хватит и на заплату… Ну да, малоэффективное в смысле заработка, и весьма беспокойное поприще… а что делать? Ещё раз заметим, раз уж тут, в небе нашей небыли, так сказать, мелькнули воздушные шарики, наполненные «самореферентным цайтгайстом» (как те, что не так давно летали над демонстрациями на чужой стороне после выборов — и на каждом было написано: «Нас надули!»), что слово «халтура» мы употребили здесь в совершенно амбивалентном смысле — ну просто «подработка» то есть, а не оценка качества работы. Шарики-то летают, чё. Да и «халтура» в том смысле, что этот текст только потому и возник, что его заказали, а так бы и не возникал совсем никогда… тоже не совсем соответствует истине, мы вот сейчас вспомнили, что о смехе… Славик всерьёз задумался сам по себе и по собственному наитию, бескорыстно то есть, гораздо раньше — когда не смог улыбнуться на таможне.

187


МИЛЬШТЕЙН Когда у него парализовало пятнадцать лицевых мышц — или сколько их участвует в растяжении улыбки… на сундук мертвеца, йо-хо… ну, в общем, задолго до получения «заказухи» от журнала для апрельского номера. Так что всё-таки в каком-то смысле перед вами не статья из старого потускневшего «глянца» — то ли пожелтевшего при этом, то ли желтоватого изначально… а — эссе, представьте. Ну да, эссе. Эссе ведь пишутся, насколько нам известно, чаще, во всяком случае, чем статьи, — по зову сердца, а не желудка. И даже без таких высокопарностей, как эта, можно было бы обойтись, кстати, если бы мы с вами вовремя вспомнили опять-таки греческое происхождение слова: «эссе» — это «опыт». Если же вы, прочитав (что, ещё раз повторим, совершенно необязательно), с нами не согласитесь, ну что ж, не эссеи — так шарики, нет проблем, зато летают где хотят — вот и к нам залетели и пока что не лопнули, ни от смеха, ни от этого его опыта «антихохота» — «…и как воздушные шары, над ним висят…» — ну да, ну да. Нет, значит, дырок, которые Пастернак сравнивал с жанрами, ну или — со стилями… Или наоборот — стили — с классификацией… воздушных шариков, окей… на основании дырок, которые — не позволяют летать, или… негде уже ставить — клеймо, или как-то так, да… Всё-всё, мы умолкаем, а то собственной болтовнёй мы уже, кажется, затмили-забормотали нашего героя, сочинение которого обозвали халтурой, а  потом, устыдившись, что ли, превознесли «до небес» — хотя бы и в виде шариков, накачанных веселящим цайтгайстом, забыв, что это всего лишь фигуры речи… Ну увлеклись… Но всё, теперь слово предоставляется нашей креатуре — до сих пор гуляющей по сцене иногда и с текстом, но до сих пор без своего лица, кстати говоря. Такой снеговик-затейник из чёрных букв — катали-мотали, а попрежнему — слеплен он не очень-то убедительно-плотно, согласны. Но передаём ему слово всё-таки. И вы только посмотрите на него — как он сразу ухватился за микрофонную стойку. Ну и хорошо, а то бы улетел ещё, чего доброго, — шариков у него набралось уже достаточное количество — и ниточек, соответственно, в руке то есть, — пока не потерял их все или ещё хуже — не оторвали они его — от земли, и где тогда было бы тело текста, ищи-свищи: клиент, сервер, приём-приём… И последнее: слов, которые Снюсь взял в качестве эпиграфа, в  приведённом им источнике мы не нашли. Что и неудивительно, с него, знаете ли, станется…

Нет, значит, дырок, которые Пастернак сравнивал с жанрами, ну или — со стилями…

О физике и метафизике смеха Живы только серьёзные. Дхаммапада

Мне приснилось, что я снова сижу в том НИИ, где в прошлом веке работал наяву. И что меня вызывает к себе начальство и даёт такое техзадание: 1) Вывести на основании методов, разработанных в газовой ди­ намике, уравнения человеческого смеха; 2) С помощью асимптотических методов Боголюбова исследо­ вать систему на устойчивость, учитывая все имеющеися в ней нели­ нейности;

188

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

«От тебя, Коля, требуется срочно сказать что-либо внятное о смехе как о физическом явлении в биологической части системы и сделать выводы об устойчивости всей системы в целом».

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

3) Написать к указанному сроку статью в «Вестник машино­ строения» под названием «О физике и о метафизике русского смеха». Начальник отдела «уточнил», увидев смятение на моём лице: «От тебя, Коля, требуется срочно сказать что-либо внятное о смехе как о физическом явлении в биологической части системы и сделать выводы об устойчивости всей системы в целом». Я поплёлся за свой стол, сел и стал думать, или делать вид, что я думаю — я на самом деле сразу понял, что это тупик. Даже оставляя в покое пока что всю эту на хрен «метафизику» — ну какие я мог принести сюда свои хотя бы даже три копейки, а? Ну был у нас в харьковском университете спецкурс «механика живых систем», помню, что специально приезжал его читать некто Р. из Москвы, было такое дело, и зачем-то я об этом рассказал — на свою голову — когда-то шефу, ну дурак. К сожалению, я ничего не смог сейчас из этого курса вспомнить, вообще ничего, и в голове у меня был один курсив, возможно, что и не мой… Хотя логос присущ всем, так что этим-то зачем ещё замора­ чиваться, хватает проблем и без того… И вот, значит, чтобы както «заговорить» хаос и смеющуюся бездну, которая и была настоя­ щим заказчиком исследования, — я уверен, шефа просто выбрали пос­ редником (на мой вопрос, для кого это, он засмеялся и сказал «много будешь знать…»)… Хотя бы для себя самого т. е. — заговорить, как зубы, — я, поборов искушение встать и сбежать навсегда с работы, сидя на рабочем месте, как бы то ни было, не дезертируя в «бизнес», например, как некоторые… взялся, по крайней мере, записывать раз­ бегающиеся мысли: «Отрицательные обратные связи… смеховая физкультура… ну а что, смех смехом, а в систему уравнений наверняка подверстается и какая-нибудь там “виброгимнастика”, скажем, ско­ рее всего, её тоже надо будет включить, раз уж от смеха физические тела “сотрясаются” (подумал я, глянув первое попавшееся на глаза по тегу “смех” — “смехотерапия”), — как частный случай легендарной геронтологии… конструктора самолётных двигателей А. А. Микули­ на…» А способствующая — в силу своего созвучия, по крайней мере — непрерывности аллитераций «гелатология» — это специальная наука о смехе, да-да, есть теперь, значит, и такое, оказывается, век живи — век учись, воистину. Довольно-таки молодая отрасль зна­ ния — моложе геронтологии, но высказавшая уже, как минимум, одно сильное утверждение: что смех якобы старше самого человеческого рода, о как. Да, но при чём тут была «вибротерапия» Микулина… Ах, почему бы и нет… Ну а что, никто же не знает собственных частот этой системы — «Человек», — может быть, как раз «смехо­ вые» и являются собственными, или, там, «биоэффективными» час­ тотами… Только вот я не гелатолог и не геронтолог, а… аллитера­ тор, вот именно, закончивший мехмат, работавший в НИИ, при этом как раз воспоминание о том времени, когда в сферу моей деятельно­ сти входил анализ собственных частот и — соответственно — ус­ тойчивости, более простых, но, по-своему, тоже каверзных гидравли­ ческих систем, — именно этот опыт не давал мне теперь «без цифр в руке», на глазок, этак походя — выносить суждения о системе, ко­ торая уже три миллиона лет, по словам профгелатологов, как ра­ ботает. «Работает — не трогай»… Ну т.  е. по их версии — гелатоло­ гов, — смех был уже у предков человека… Хотя я лично не очень в это верю — в три миллиона лет смеха… Ага, вот и гелатологи, кста­ ти говоря, уточняют: предки человека совсем не так громко смея­ лись… Да, кажется, совсем даже беззвучно… ну т. е. это были просто такие частые «выдохи», а это напоминает скорее другие функции

189


МИЛЬШТЕЙН организма, всё-таки более жизненно важные, как бы то ни было, не правда ли… Так что там у вас было, «смех как свободные колебания»… Или как автоколебания… т. е. «стоячие волны», смех как эхо… чего? Да, и ещё: в эту саму по себе гремучую, как метан, смесь «физики и мета-физики» (оба слова написаны чёрным по белому — в техзада­ нии) всё время примешиваются воспоминания о «хохотунчиках», на­ пример, т.  е. хорошо известных всем состояниях, которые бывают не у всех, но у некоторых — после употребления психоактивных ве­ ществ. А есть ведь ещё и такие, которым вообще не нужно никаких ве­ ществ, чтобы войти в эти состояния, каждый, наверно, знает та­ ких людей, они часто бывают в зале кинотеатра, этакие «мешки со смешками», кажется, что это и не люди, что они там лежат всегда на сиденьях в темноте и смеются… А мне вспоминаются ещё и две хохо­ тушки с того же мехмата… Были у нас в группе две девицы, которые всегда сидели рядом и громко смеялись без причины, во всяком случае, так это выглядело для посторонних наблюдателей, какими были мы, одногруппники, не говоря уже о бедных преподавателях у доски, кото­ рых поначалу эти взрывы хохота довольно сильно смущали  — каж­ дого нового т. е., но потом он, или она, как правило, приходили в себя и  выставляли девчонок за дверь. На следующем курсе они в  момент начала припадка (слово соскочило сейчас с пера случайно, но я не буду его вымарывать, девицы наши падали со смеху не буквально, а фигу­ рально, но всё равно: интенсивность, регулярность и неотврати­ мость этих приступов делала их похожими на эпилептические) уже сами просились выйти и выбегали так стремительно, как будто им надо было добежать до туалета. Зажимая рты, но смех всё равно из них прорывался. «Резко выдыхаемый при смехе воздух может дости­ гать скорости 120 километров в час», — сообщают вот гелатоло­ ги… ну да, такое трудно удержать в себе ладошкой. Преподаватель недоумённо пожимал плечами, а потом приходил в себя и продолжал произносить несмешные, вроде бы, слова вроде: «тензор», «интеграл», «дивергенция»… Ну их всё что угодно могло ввести в это состояние, хоть «ро­ тор», хоть «дивергенция»… И «тензор», конечно… а уж если у него было имя, скажем — «тензор Римана-Кристоффеля», наших хохоту­ шек было слышно по всему этажу университета. Мы, во всяком слу­ чае, прекрасно слышали их и тогда, когда они выбегали в коридор и за ними захлопывалась тяжёлая дверь аудитории Логунова. И я вот сей­ час думаю, что, может быть, это они виноваты в том, что я с юных лет невзлюбил смех. Да-да, смех как таковой. Мне часто хочется сказать или напи­ сать смеющемуся: «Съешь лимон». Ну не всегда, но в большинстве слу­ чаев, правда. Особенно женский раздражает… Девичий — ещё куда ни шло, ну не все же так ржали — как те две. Нет, мне нравилось, как мно­ гие смеялись в девичестве, но когда они подрастали и становились «зрелыми женщинами», я каждый раз содрогался от ужаса, когда они смеялись… этим своим смехом, правда. Каюсь, но мне казалось, что они все, как бы сказать… что этот смех — он у них один на всех, что ли, я некоторое время называл фено­ мен, помнится, «синдромом Пугачёвой». Может быть, и незаслуженно, кстати, не так часто она и хохочет… Но вы помните, если слыша­ ли, её смех в «Арлекино», от которого хотелось самому кувыркаться и хохотать, как от щекотки… И потом этот смешок Примадонны, от которого сразу становилось как-то холодно, зябко, во всяком слу­ чае, не смешно… Хотя именно он — этот второй пугачёвский — как раз потому, что был не совсем здоровым, я думаю, и оказался зарази­ тельным для женщин, началась даже такая, я бы сказал, эпидемия, ох­ ватившая не всех, но значительную их часть, да.

190

И потом этот смешок Примадонны, от которого сразу становилось как-то холодно, зябко, во всяком случае, не смешно…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

и вот на розовой России, значит: «Женщины с миллиар­да­ ми» — так до Урала, а от Урала — «Женщины с бородами»

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

В первую очередь — «уверенных в себе», конечно, «добившихся всего», «властелин», или как сказать — властительниц? — далеко не только дум, нет… Я вот помню, как мой знакомый, известный фото­ граф, хотел привезти одну такую, обладающую большим состоянием и особенно умопомрачительным хохотом, — в Германию, где он тог­ да жил на стипендии, — пригласить её официально от какой-то там бундес-земли как наиболее яркую «представительницу нового рус­ского бизнеса», встретить на лимузине в аэропорту с местными чиновни­ ками, всё как полагается, чин чинарём, чтобы она ни о чём там не по­ дозревала, принимала всё это как должное, а что — она важная птица и есть, а как… И — чтоб она смеялась, смеялась, смеялось… этим сво­ им смехом, и произносила свои монологи — в камеру, ну просто запи­ сать это всё вживую на фоне этих чинных немцев, — по его мнению, это был бы «просто шикарный перформанс, шикарный — лучшее, что может быть сейчас, поверь, это и есть сейчас контемпорери арт, ни­ чего не надо делать больше, просто дать ей слово», — а он человек в этом смысле довольно опытный. Своего рода реди мэйд он, впрочем, так и не осуществил, хотя даму, о которой у нас зашла как-то речь — владелицу газет-парохо­ дов т. е… Не помню уже, по какому поводу я её упомянул в разговоре, кстати… Сейчас, в тексте, помню — из-за её смеха… А в разговоре, кажется, просто случайно, рассказывая о своём недавнем тогда ещё совсем прошлом, а фотограф, увидев её потом в телевизоре, так ожи­ вился, что сделал фотосессию, да ещё и видео, но не в Германии — он сам совершил рейд, не поленился — в родной городок дамы, где пробыл неделю как бы придворным фотографом, увековечивая даму, что-то он мне потом показывал: как она прыгает в чёрную воду, например, хохоча, в крещенский мороз, не совсем голая т. е… Ещё она там — в его видео — скакала на лошади амазонкой, прыгала в проруби вот именно и «строила» на своём подворье «души», хотя тут точнее — «тела» — обслугу, надо бы сказать, около ямы-канавы (соблюдая приличия — как бы играя ими в тетрис, отдавая команды…), дама эта, кстати, стро­ ила и церкви… да и сейчас строит — дай бог ей здоровья, это великая женщина… После показанной фотографом в Берлине выставки (саму даму выманить немцам к себе не удалось, нет, ну что-то она почув­ ствовала в этом приглашении, видимо, подвох-засаду, — кстати, не­ много зная, скажем так, эту удивительную женщину, я был искреннее рад, что она не дала фотографу заманить себя в фотоловушку, иначе я, опять же, немного зная её… эмоциональность, беспокоился бы о здо­ ровье фотохудожника, вы меня понимаете… и не то чтобы она была права при этом — я вообще против любого насилия, и особенно — по отношению к художникам, потому, что «художника легко обидеть», конечно. Да выставка и без присутствия на ней дамы удалась на славу, была хорошо посещаема и даже как-то расширила — как писали по­ том (мне рассказывал фотограф) немецкие газеты — представления немцев о русской природе и — о русской женщине. В одной газете вскоре после выставки, например, была опублико­ вана карта «мира как представлений о нём нас, немцев», где на каждой крупной стране было что-нибудь да нарисовано и/или написано  — и  вот на розовой России, значит: «Женщины с миллиардами» — так до Урала, а от Урала — «Женщины с бородами» почему-то, хотя там уже — за Уралом т. е. — это вряд ли было влияние берлинской выстав­ ки фотографа, это было что-то другое, нам непонятное, немецкая юморина или просто оксюморон, может быть, какой-то их с  боро­ дой. В общем, я рад, что «визит дамы» — которым фотограф хотел украсить свою ретроспективу — не состоялся… но я об этом уже

191


МИЛЬШТЕЙН сказал, и вообще… я вроде бы как отвлёкся, сорри, мне давно уже пора было вернуться к моим баранам. Однако нет худа без добра, что-то я проговорил тем временем всё-таки, да и тема моего доклада такова, что, сколько от неё ни уворачивайся, всё равно она, как та худóба, к тебе повернётся другим боком — не физикой, так метафизикой — смеха, да… Если вы, конечно, ещё читаете эти каракули… Каракуль, кстати, это шерсть ещё не родившегося ягнёнка, да, это ужас, а вы не носúте… и не носитесь… с этими вашими шубами — на вешалке висеть… Так что там, если мы ещё в теме, физика, метафизика… Ну разве что ещё мета-химия… «Химия и жизнь», ну да, у фотографа была такая серия, с таким назва­ нием, хотя она так много кочевала по всему миру — как та отара, ну да, по музеям и выставочным залам т.  е., успела сменить несколько названий — может быть, на разных языках разные словосочетания звучат лучше или хуже, «Физика и смерть», например, я не знаю, я не полиглот и даже не политолог-аллюзионист, к сожалению, а — всегонавсего аллитератор. Я помню, может быть, и не все… названия (в переводе на русский): «Соляной раствор», «Сток — исток», «Исток мира»… Снимки были сделаны аналоговой и вообще древней камерой — с треножником, такой станок — станины-пластины, ну и пласты — коллективного бессознательного-безответственного. Это где-то во внутреннем Донбассе — там вокруг этого места выстроена, говорят, устойчивая мифология. Есть такая вера у людей т. е., что солоноватая жидкость, те­ кущая из трубы тамошне��о химкомбината, обладает целительным воздействием. Жидкость течёт из трубы уже очень давно, и там, где она выте­ кает, образовалось озерцо, «ставок», в общем, куда и приезжают со­ вершать омовения со всей округи, а может, и более отдалённых угол­ ков страны-краины. И вот эти народные омовения фотограф запечатлел, получи­ лись серо-белые отпечатки, без преувеличения, эпической мощи: ог­ ромные лифы-купола, трусы-парашюты, тела-облака, панамы-кана­ лы… Нет, я не смеюсь, упаси бог, и, глядя на них, никто не смеет сме­ яться, а впадает в некую задумчивость, да? Я вот к чему — всё это сейчас подведу: я давеча машинально подумал об этой серии, когда смотрел фильм «Мишень». Аналогию, наверно, не нужно долго объяснять, во всяком случае, тому, кто видел фильм, фотографии я уже кое-как прояснил, по край­ ней мере, их штудиум… В фильме мифология несколько другая, но по­ хожая, а если прибавить к «Соляному раствору» ещё сколько-то унций «Соляриса»… ну т. е. не «Соляриса», а «Сталкера», конечно, это была оговорка, инерция потока — аллитераций, издержки производства бывают всюду, вот именно, — то получится «Мишень». Только из Вселенной вытекла на Землю и скопилась в одном мес­ те, что называется, raw energy, а не солёная жидкость из трубы хим­ комбината. Но вся Россия «сидит на трубе» — и в этом недалёком бу­ дущем, ещё прочнее, чем в настоящем т. е., на энергоносителях и про­ чих «недрах Земли». Максим Суханов играет «царя горы», но не Годунова, а — «минист­ ра недр», дарит жене кусочки стратегического вещества для её серё­ жек, которые стоят, как космические корабли, но не будем откло­ няться больше от темы ни влево, ни вправо: там есть, стало быть, такой как бы и физический объект — «мишень», — который в этой наполовину китайской уже или ещё России становится одновременно и  мета-физическим (слово ведь «метафизика» изначально означало то, что «за физикой», да? Ну вот и здесь буквально — это то, что воз­ никло «после физики»).

192

огромные лифы-купола, трусыпарашюты, тела-облака, панамыканалы…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

ну в таком вот диапазоне примерно, со всеми этими смехачами, старикамисатириками, обэриутами, да и вообще с половиной мировой литературы

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Оставшаяся от СССР ловушка космических частиц — покрытый специальным материалом кусок плоскогорья — плато, ну что ли, на Алтае, в общем, такая «Зона», короче говоря, оставленная на обочи­ не — окраине Китая, да, на этот раз не инопланетянами, а — совет­ скими учёными-астрофизиками. Ну вот, и плюс оставшаяся от коммунизма электрификация всей страны — до самых до окраин, плюс ко всему — крепкая вера в наро­ де — как в «Источник жизни» на Донбассе т. е., запечатлённый фото­ графом, — что зона исцеляет от всех болезней. Ну т. е. тут ещё она омолаживает попутно и вообще — останавливает процессы старе­ ния. Те, кто «могут себе это позволить», летят на Алтай и «прохо­ дят сеанс», т. е. просто сидят там несколько времени прямо в улови­ теле. Там не только плато с покрытием входит в комплекс «Мишень», но ещё и бункер, инфраструктура сохранилась т. е. частично. После чего — как их и предупреждал парнишка-сталкер — персо­ нажи «Мишени» начинают смеяться. Безудержно, по любому поводу, точь-в-точь, как «торчки». Естественно, эти кадры напомнили и галлюциногенный «хохо­ тунчик» и — мне лично — хохотушек из моей группы, на которых так действовала матфизика, матанализ, или я не знаю, что это могло быть, потому что я не гелатолог. И как бывший механик «смехмата» тоже больше ничего не могу вам доложить, друзья мои, тут скорее филолог бы пригодился, хотя и он — не уверен, что справился бы. Особенно в рамках одной статьи — у меня вот, например, от пло­ хого сочетания физики и метафизики — со смехом, передо мной т. е… и вправду мелькает уже что-то и вовсе несусветное — ни уравнения­ ми описать, ни с письмом уравнять… как будто это техзадание на самом деле и не тех и не этих… — нечто простирающееся т. е. — да так, примерно, от «Имени розы» с вложенным в неё трактатом Арис­ тотеля (мол, «из всех живых существ только человеку…») вплоть до какой-нибудь там «йоги смеха» — ну в таком вот диапазоне пример­ но, со всеми этими смехачами, стариками-сатириками, обэриутами, да и вообще с половиной мировой литературы — в таком примерно промежутке — в придачу к уравнениям т. е., такие т. е. должны быть тогда уже приложения, по идее, таблицы-словари… даже редуцируя которые до утилит, кажется, что обнимаешь необъятное, испыты­ ваешь океаническое чувство. Есть же много предупреждений в самом языке по поводу смеха, не мне вам говорить, да, «много смеёшься — потом будешь много пла­ кать», «хорошо смеётся тот, кто смеётся последним» — вот первое, что приходит на ум, да. Что плохо согласуется, скажете, с IQ, завися­ щим от скорости понимания анекдота… Ну и ладно, я, как уже сказал… да вы и сами успели заметить — не филолог, последним, так последним, мне вообще больше нравится, как бы это сказать… Внутренний смех? Ну да. Особенно женский. Так ведь было, по словам гелатологов, и у наших предков, а это что-то да значит — беззвучный смех нашей общей праматери, не правда ли… Тогда как громкий неизбежно вызывает у меня желание покинуть зал, или если я не в кинотеатре, всё равно вызывает весьма неприят­ ные ассоциации, уже полностью, впрочем, описанные, см. выше. Может быть, ещё и потому, что я, как бы это сказать… продукт эпохи распада… и одновременно — кризиса, по крайней мере, в моём кругу, образа мышления шестидесятников — на месте которого ни­ чего так и не выросло, увы. Впрочем, это всё пустые слова, я знаю, что вы скажете: есть шестидесятники, родившихся и в восьмидесятые, и в девяностые… Не хочется говорить совсем уже банальные вещи, мои хорошие, но всё

193


МИЛЬШТЕЙН может быть, т. е. сразу много факторов — могли повлиять на ста­ новление этой моей смехофобии. Ну вот — теперь о главном. Всё предыдущее было написано мной только потому, что шеф от меня требовал ко всему ещё и статью по результатам исследования (у них там свои проблемы — отчёт­ ность, статистика публикаций и т.  п.), а если бы я изложил здесь только лишь голую суть своего открытия, на статью это бы не по­ тянуло точно, просто по объёму, ну понятно, простите. Этот феномен поведения системы — «Торонтский смех» — представляет собой специальное и очень редкое решение нелинейных уравнений, найти его с помощью аналитических методов (с помощью, скажем, метода малого параметра, как я это делаю в иных случаях) невозможно. Но я всё-таки почти предсказал феномен когда-то давно теоре­ тически, «на кончике пера» (фигурально выражаясь — а так я тогда просто произнёс это вслух в курилке, — поэтому, думаю, шеф и дал мне теперь такое задание — вспомнив наш давний разговор). А потом уже это явление было и зарегистрировано-подтверж­ дено — опытным путём, — когда на Родни Ховарда — проповедникапятидесятника — в городе Торонто, да, напал нечеловеческий хохот. Совершенно беспричинный. Во время работы. Заразительный: люди, заражаясь от него, ржали часами до упаду — в прямом смысле, падая т. е., продолжали хохотать. Да вы и сами наверняка видели эти кадры: проповедник касается своего прихожанина, тот валится на пол и начинает дико смеяться, а за ним и другой, третий, сотый — дёргаясь и «умирая от смеха», пря­ мо на полу церкви, да, тут уже и впрямь нелегко отделаться от ассо­ циации с эпилепсией — или аналогии с ударами электрическим током, который как будто подведён под пол. Хотя на самом деле ток бьёт их сверху: проповедник Родни Хо­ вард открыто признавался потом СМИ, что в Торонто он случайно подключился к «Электрической Сети Небес». Над Канадой небо сине, конечно… но я думаю, он мог втихую ещё и съездить на машине куда-то туда  — к «мишени», например, или просто что-то принять, чтобы далеко не ходить, — легко. Как бы то ни было: теперь его единственное желание — это под­ ключить других, и в итоге — всех. Т. е. нас с вами, всех нас — и вот тогда-то, уверен, и настанет капец, что есть власть тьмы плюс полная «электрификация». Последнее время эти программы с гогочущими в церкви людьми показывают по всем каналам харьковского телевидения — с чего бы, а? Показывают отнюдь не в критическом ракурсе: проповедники получают эфирное время после этого для своих обращений к зрите­ лям и т. д. Как уж тут не резонёрствовать… об опасностях смехоре­ зонанса в системе… Но я всё это уже изложил, как мог, закругляюсь. Мой текст можно было бы назвать, наверно, «фельетонным эпохé» (в смысле феноменологии), но это было бы слишком пафосно и совсем уже, скажете вы, курам на смех: «философствующий аллите­ ратор» — это даже не играющий слогами филозоф-дадаист-хайдеггер, это совсем уже смешно, согласен… И всё же, несмотря на то, что эти мои итерации аллитераций покажутся кому-то совершенно лишён­ ными содержания, всё-таки, всё-таки… по-моему, этот мой, по сути, омен… несмотря на мешанину ноуменов и проч., весь этот мэш-ап т. е., «имеет право», как говорили у нас в НИИ. Потому что это «тоже вариант», говоря на том же языке, выхода из «фельетонной эпохи», «если угодно». Не только ради красного словца, между прочим, — ведь и  сам денотат всем уже осточертел не меньше, чем замусоленное словосочетание из «Игры стеклянных бус» Г. Гессе.

194

и вот тогдато, уверен, и настанет капец, что есть власть тьмы плюс полная «электрифика­ ция»

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

«Ну, как тебе объяснить… ну вот сегодня весь день нас учили вместо“не пизди” говорить “потрясающе”».

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Славик, надо сказать, сомневался, что сделать двести гривен «из воздуха» удастся в этот раз — потому и позволил себе стиль «раззудись плечо», как он это называл, совсем уже в радикальном его изводе… ещё и потому, что он всё-таки был не уверен, что Вадим — Вадим Потапов, редактор журнала «Y. H.» — давая ему такое задание — наяву, а не во сне, как он обыграл это в тексте… Что Вадим, стало быть — не шутит. Славик-Славик даже два раза переспросил, когда тот диктовал ему «техзадание», ну то есть тему, по телефону, а потом хотел было ещё спросить, где он берёт такую траву… но не спросил — это было бы, во-первых, панибратством (ну пили они пару раз с Вадимом коньяк, ну и что, не на брудершафт же), кроме того, этот вопрос с восклицательным знаком… стал уже таким частым — столько раз его повторяли и в социальных сетях, и вокруг — примерно с такой же частотой, как раньше, подумал Славик, «кино и немцы», например, да… смысл то есть немного разный, амплитуда голоса… но частота примерно та же, факт. Хотя «кино и немцы» восклицали преимущественно девушки, а это «как бы спрашивали» — независимо от пола, кажется, хотя девушки, возможно, и тут лидировали всё-таки — они вообще ведь больше любят восклицать, выказывать удивление, часто показное… ну, может быть. Ну то есть и раньше это были не все знакомые Славику фемины — а только те, что поприличнее, ну да, пользовавшиеся эвфемизмами. Но так или иначе вспомнив тех девушек — которые теперь уже были молодыми бабушками в прямом смысле, наверно… герой наш (который и сам мог бы уже быть дедушкой) вспомнил заодно и старый анекдот. Молодая женщина встречает подругу в метро, впервые, после нескольких лет, и — та ей сообщает, как пулемёт: вышла замуж, красавец-бизнесмен-однолюб, ни на кого не смотрит, родился ребёнок — мальчик-красавчик-вундеркинд, дом — полная чаша, дача-три-этажа в часе езды и прямо на озере и т. д. — на каждую новость подружка её кивает головой и восклицает: «Потрясающе!» — в конце концов счаст­ ливица вспоминает, что у той тоже за это время какая-то была своя жизнь, наверно, всё-таки… спрашивает, ну а ты-то как сама, та отвечает: «А я пошла в школу хороших манер — для будущих невест», — отчего счастливица становится немного задумчивой… а на её вопрос: «И что же вы там учите?» — подруга говорит: «Да разные темы у нас… например, эвфемизмы». — «А что это?» — «Ну, как тебе объяснить… ну вот сегодня весь день нас учили вместо “не пизди” говорить “потрясающе”». Перечитав часть наших, скажем так, стенограмм, мы подумали, что эта книга может быть интересна тому, кто всё это и так знает — то есть видел, пережил, имеет свой собственный опыт… Кто жил тогда, а  вовсе не тому, кто тогда ещё не родился, скажем так, или был совсем маленьким и ничего не запомнил… Ну вот у нас, по крайней мере, такое почему-то ощущение возникло — когда мы попытались себя поставить на ваше место, поэтому в этой части — сколько бы её там ни было, — а нам сейчас кажется, что она будет небольшая, ещё и потому — нам опять-таки кажется… что в ней будет меньше описаний — только квинтэссенция. Как говорится, «кто служил, тот не забудет, кто не служил, тот ещё будет». Так что никому не надо подробно, выходит так, всё это пережёвывать. Такая поговорка была у служивых, ну да, бессмысленная прибаутка, кстати говоря, потому что Славик вот наш, к примеру, не служил — отделался лёгким испугом… и трудно представить нам его

195


МИЛЬШТЕЙН и впредь… хоть с берданкой, хоть с калашом, хоть с бластером в калошах, whatever… только в порядке уже полного бреда… с гранатой разве что — да и то она была учебной (но всё равно: не забегаем, бросаем только по команде). Поэтому, раз уж тут у нас возникла на повестке эта тема — военно-полевая, так сказать, кухня, посреди фельетонной эпохи, да в украинской степи… То подробности уже точно не нужны, кто служил — тот… и т. д., и далее по списку. Да-да, мы, видя вслед за Славиком сейчас — его же фигурку в форме солдатика (в университетском лагере — хотя на фотографии, о которой речь подробнее пойдёт чуть ниже, он себя как раз и не нашёл… но не забегаем, нет, идём в ногу с нашей, пусть и хромой, но хронотопой), сильно сомневаемся в возможности серьёзно говорить здесь на военно-техническую тему — и надо сказать, что тут уже — совпадая в своём мнении с высоким военным начальством. Когда эти самые студенты в солдатской шкуре (без пяти минут офицеры, между прочим, — после лагерей все получили звания лейтенантов запаса, влючая Славика-Славика) из брезентовых палаток, которые стояли на берегу мутного Азовского моря, перебрались за трое суток — в этаком, уже точно никуда не спешащем, товарно-артиллерийском эшелоне (товарная часть — это где студенты спали на дощатых полатях, лёжа там плотно — чтобы поместиться, как сельди иваси в бочках, или как, не дай бог, пушечное мясо — солонина, ну да… чередовались с просторными открытыми платформами — с пушечными, вот именно, лафетами… ну и — самими пушками, разумеется), в деревню Башкировку — что уже непосредственно под Харьковом, и они должны были провести там ещё, как минимум, две недели, но уже не самостоятельно — то есть не так, как было на Азове, где они были под командованием только «своих», то есть не совсем настоящих, а университет­ских — полковников, с военной кафедры… ну и оборотней-сержантов, о которых тоже чуть ниже. Но на второй день их пребывания в реальной части туда приехала — на их счастье — какая-то комиссия из Москвы, и кто-то из студентов в зелёном… попался начальству на глаза, а потом ещё несколько таких же нелепых сущностей — и от этого зрелища заезжий генерал сначала тихо ужаснулся, а потом закричал, весь красный от гнева: «Что это за карикатуры на род человеческий! . . » В общем, в результате им всем было приказано срочно собраться, выйти строем, и первой же электричкой все эти креатуры военной кафедры без исключения были отправлены в Харьков, так что самый хардкор в духе «ю ин зе ами нау» они даже и не испытали, хотя на море тоже были свои прелести, конечно, но всё-таки с реальной военной зоной это было не сравнимо, не… Мы обещали без подробностей и выполняем обещанное, просто скажем так, что одного взгляда в реальную казарму Славику хватило, чтобы не забыть это — на всю жизнь, это правда. На море — это была ерунда, палатки, котомки, котелки… Несмотря на то, что на море, скажем, они все почти переболели дизентерией, или, по крайней мере, инфекционным колитом — с высокой температурой, поносом и пребыванием в том же дизбараке, где были и подтверждённые анализами кала дизентерийщики, и неподтвержённые, но подверженные тем же симптомам… и откуда — из «лазарета» — они все, независимо от диагноза, тем не менее должны были являться на площадку в момент принятия присяги — текст каковой, по понятной причине, многие из них читали гораздо быстрее, чем в детстве «на дворе трава…», после чего дизентерийщики вели себя внешне чем-то похоже и на дезертиров — добормотав текст присяги, подбегали к столику, бросали на него папку с текстом… присяги, и с калашниковым наперевес (присягу надо было принимать то есть непременно с автоматом на груди) — бежали стремглав и скрывались

196

военно-полевая, так сказать, кухня, посреди фельетонной эпохи, да в украинской степи…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

Ну да, это была та ещё армия спасения — от армии, естественно

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

вприсядку, казалось, уже навсегда в ближайших кустах какого-то южного чертополоха. От этого зрелища, как университетские, так и приглашённые на присягу — строевые офицеры части то есть — с трудом сдерживали хохот, несмотря на гимн Советского Союза и вообще — серьёзность минуты. Ну да, это была та ещё армия спасения — от армии, естественно; став офицером, никто из них при этом ни разу даже не выстрелил из орудия, представьте себе эту боеготовность… А сама формулировка сейчас напомнила что-то… кажется, из «Игры в классики», хотя там это тоже, возможно, цитата: «Нам нужен бог, что освободит нас от бога», — ну да, а если учесть, что артиллерия — бог войны… Но снова мы забегаем, так не годится — сразу видно отстутствие строевой подготовки… И как же вы хотите, чтобы мы сохраняли дистанцию, а? Ну или мы хотим, сами, так сáмо, окей, всё, отставить разговорчики, воки-токи в строю. Да что там не выстрелили — большинство из них даже не увидело ни разу, как стреляют орудия (только несколько — пять-шесть из шестидесяти, избранных, непонятно, по какому принципу, свозили ночью на полигон, и там они издали увидели плюющие в небо зенитки — ночью, трассирующими снарядами, это было красиво… наверно — наверняка), и Славик не видел, и даже более того — Славик-Славик проболел-пропустил стрельбища из простого табельного оружия. Подполковник Гусев пытался исправить этот пробел в биографии нашего героя (впрочем, не совсем пробел — у всех были стрельбы тогда на уроках НВП в средней школе, и у Славика, естественно, — стрелял по мишеням-теням из автомата, да, лёжа в каком-то туннеле), но безуспешно. В школе Славик стрелял только из калашникова, а вот из пистолета Макарова или Стечкина… или из гранатомёта — так и не удосужился, да и не метнул — ни разу — просто даже старую добрую ручную гранату, зато потом однажды… когда ему не отдавали деньги, а других денег у него совсем уже не было… да, было такое дело — гдето взял учебную гранату, просто такую крашеную болвано-лимонку, и, придя в офис, пригрозил кинуть ею — в намеревавшегося кинуть его — Славика-Славика то есть, не очень-то великого… ну одного такого харьковского комбинатора, да. Немного опасаясь, что тот отличит даже на расстоянии муляж, или не поверит в его мухляж… но, как ни странно, комбинатор поверил — побледнел, позвонил, принесли зелёные, Славик, не спуская палец с «сорванной чеки», взял и не то чтобы откланялся… но почемуто кивнул, причём так, что комбинатору в этот момент почудилось, что кивнул Славик кому-то за его спиной — кабинет был большой, и  он закричал «нет!», так что Славик даже и не понял — подумал, что тот передумал то есть, хотел уже подойти вплотную к столу и использовать «лимонку» иначе — она была не такой тяжёлой, как настоящая, но вполне… Но тут комбинатор резко обернулся, увидел, что за спиной у него никто не стоит, успокоился, и сказал, что он бы и так отдал эти деньги, не стоило «так рисковать жизнями людей». А подполковник Гусев ворвался в лазарет внезапно и успел засечь взгляд Славика — до того, как тот перевёл взгляд с потолка, увидев подполковника. И вот что-то совершенно невозможное в этом взгляде для военного человека… глубоко возмутило подполковника Гусева, это точно. — А этот кайфует! — вскричал он. — Его товарищи, блядь, там гранаты бросают, из пистолетов, блядь, стреляют, — это прозвучало — без преувеличения — так, как будто боевые товарищи Славика в это время отстреливались от врага из пистолетов в сорок первом, потому что у их автоматов закончились патроны, — а этот разлёгся тут, блядь,

197


МИЛЬШТЕЙН и кайфует, сибарит, блядь! . . Чтобы через полчаса был, блядь, в строю, блядь! И он не шутил, нет, Славик — несмотря на температуру под сорок  — был в мгновение ока выписан из дизбарака и поплёлся в палатку, стоявшую на берегу Азовского моря, со своим матрасом — они ложились там в этот лазарет со своим, а так же и выписывались, тюфяки не сжигали то есть, всё-таки не тиф… Вот, и он навсегда это запомнил — дорогу в серых дюнах длиною, казалось, во всю его короткую тогда ещё совсем, но всё-таки жизнь, ну да, пыль, как-то странно-сильно клубившуюся со всех сторон, как будто за ним по пятам шёл смерч или смерш — он бредил, но пыль и вправду поднялась где-то там столбом — ещё до того, как он упал на землю… матрас выскользнул из рук, расстелился… и наш тюфяк шлёпнулся на него всё-таки — на матрас, а не в грязь непосредственно, и там отключился на какое-то время… и вроде бы мимо него прошёл — и не раз — всё тот же Гусев, по кругу, по кругу… а может, это были разные подполковники или даже целый их под-полк, а потом, проснувшись, Славик-Славик продолжил путь курсом молодого бойца и дошёл всё-таки до палаток — а там уже, на берегу, во время вечернего купания, что ли… да-да, они купались, строем заходя в море, по команде снимали трусы — строем, это было немного смешно… и в море он ожил, да. Море — источник жизни и соляной раствор, Азовское — не Чёрное, беспонтовый понт… но всё равно… не из трубы же, по крайней мере, натекло, так что и дело их было — не совсем труба… То есть ничего такого по-настоящему военного там не было… И всё же, «выйдя на гражданку», то есть уже в Харькове, он в какой-то момент… Ну да, конечно — как раз таки 8 марта, — он, хоть и не будучи злопамятным, по природе своей, человеком, если вы успели заметить, однажды, выпив, что ли, лишнего, припомнил Гусеву это его «чтобы был в строю, блядь». Позвонил ему домой, подполковник и старший преподаватель университета взял трубку, и Славик сказал: «Поздравляю вас с 8 марта!» Гусев от неожиданности… вполне так мило-приветливо — бархатным голоском, который Славик раньше не слышал, естественно, но узнал: «Спаси-и-ибо… Но почему же меня — с восьмым?..» — «Да потому что вы — блядь». — «Кто это говорит?!!» — «Это все говорят», — сказал Славик-Славик и повесил трубку, которую он прикрывал, как это делали в фильмах, платком. Вы спрашиваете, откуда он мог достать номер домашнего телефона подполковника? А, ну дал в обмен на решение какой-то задачки кто-то из закорешившихся с подполковником в лагерях на почве бухалова «сержантов», то есть студентов, которые ранее служили в армии — до учёбы в  университете то есть, ну да, служивые люди понимают друг друга, как рыбак рыбака… и в лагерях они были совсем в другом положении — как бы «дедов» таких, да, командовали то есть всеми остальными — у кого ещё вчера списывали всё абсолютно и благодаря кому — ботаникам-очкарикам то есть — они и дотянули, собственно… до дипломов. Это было поразительно на самом деле: быстрота и глубина метаморфоз, которые способны происходить с человеческим существом… С одной стороны — вечная тема, банальный сюжет, не стоящий выеденного… С другой стороны — это так поразило согруппников Славика… у них же не психологический был факультет, и эти не юннаты, но ботаники, значит, впервые здесь — в лагерях — узнали эти новые для них сведения — о человеке… что послужило, надо сказать, темой двух-трёх сочинений на одну и ту же — лагерную — тему, да и не только сочинений — также и убийств — фантазийных, правда, к счастью, да.

198

Море — источник жизни и соляной раствор, Азовское — не Чёрное, беспонтовый понт…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

Покажи еврея, а?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Стасик К., скажем, обещал — тому же Славику, уговаривавшему его выкинуть всё это из головы, — что убьёт по возвращении в Харьков их «сержанта» Игоря М., в прямом смысле — кухонным то есть ножом. Но этот и другие кровавые планы, зревшие в головах некоторых домашних мальчиков, слава богу, не были осуществлены — ни один, то есть разве что на бумаге, да и то вряд ли… Даже в рассказе то есть, который довелось прочесть — точнее, услышать от автора, читавшего свой рассказ вслух Славику, — убий­ ства тоже не было, и все оставились живы, да. Марик С. показывал Славику через много лет при встрече — затащив к себе в гости — небольшой рассказ под названием «Лагерь», который он посылал в журнал «Юность» и получил оттуда «прекрасный», как он сказал, отзыв. Да он, чтобы не быть голословным, нашёл у себя в ящике и зачитал Славику это письмо — из «Юности»: «…очень понравился ваш военный рассказ с южнорусской чертовщинкой и остроумными пара­ фразами “Обломова”. Мы бы рады были его напечатать в нашем журнале, но… к сожалению, портфель наш полон на четыре года вперёд». Рассказ Марика С. Славик забыл, за исключением, пожалуй, эпизода, которому и сам стал там свидетелем (что подтверждает отчасти всё-таки приведённую выше поговорку «кто служил, тот не забудет…» и, как нам кажется, правильность нашего решения — опускать подробности: стало быть, когда они копали траншею… нет, даже не от забора, никакого забора там не было — чисто степь вокруг да степь, пустыня гоби, по сути… назначение бесконечной траншеи было тайной то есть — а скорее всего, его вообще не было, ну просто надо было их чем-то занять, и всё, — чтобы жизнь малиной не казалась, ну понятно, в общем, чтоб запомнили на всю жизнь — Славик и запомнил, причём в памяти это вообще выглядело как-то эпически, ну да, как будто они там копали себе братскую могилу перед расстрелом — ну а зачем ещё эта траншея, «мор-канал», такой там у них был южнорусский чёрный юморок… Хотя реальность была намного менее страшной, но гораздо более подробно-неприятной, чем мгновенная смерть и квинт­ эссенция. И вот к ним туда подкатил вдруг в облаке пыли «газик», из него вышел маленький пьяный полковник-подполковник — не их, нет, из строевых, с позволения сказать, частей… он подошёл — сильно шатаясь и болтая частями тела — к Марику, который опёрся о лопату — подпёр подбородок древком и не отдал честь, но пьяный вдрызг полковник это даже не заметил, он подошёл к Марику совсем близко и сказал, подмигнув, как такой алкаш дядь Коль возле твоего подъезда: «Слышь… мне сказали, что у вас евреи есть… Ты не можешь мне показать, кто… Ну понимаешь, я никогда не видел… Покажи еврея, а?» — и полковник захихикал и снова подмигнул Марику, а потом и Славику  — который стоял рядом и всё слышал. «Ну я, — сказал Марик,  — я еврей». — «Та не пизди!» — сказал подполковник и захохотал так, что начал сползать на землю, схватившись за живот… и два подоспевших его адьютанта-денщика подхватили с двух сторон и повели к бобику«газику», а полковник продолжал икать-хохотать и повторять что-то вроде: «Во юмористы… Я, говорит, еврей…» — а потом уже что-то совсем нечленораздельное. Славик помнил, как адьютанты «паковали» его превосходитель­ ство, сажая в бобик, к��залось, что они и впрямь его сложили-свернули, такая кукла — надувной полковник-подполковник, как бывают надувные танки-пушки, и вообще, всё — для победы и для обмана противника… Но тогда ещё такого не было — это уже сейчас, в другой стране и на другой планете… Славик видел это в какой-то передаче:

199


МИЛЬШТЕЙН есть надувные войска, так точно — размер один к одному, цвет — тот же хаки, с воздуха уж точно не отличишь, да хоть из безвоздушного пространства смотри на них, супутник-шпион-супостат не отличит. Но в то — советское — время… такого, может, и не было… но подполковники — надувные — уже были, по крайней мере, именно так это запомнилось — что маленького подполковника сдули, как надувной матрас, — он издавал при этом, выпуская воздух, разнообразные звуки и возгласы, работала вся биодинамика-физика, в том числе и смеха, ну да, как будто они его щекотали… после чего — когда его погрузили в бобик — бобик мгновенно исчез в облаке пыли, и после немой сцены «сержанты» пришли в себя и снова начали командовать-распоряжаться, а прочие «рядовые» продолжили долбить лопатами обожжённый солнцем глиняный ландшафт. Славик смутно припоминал, что в рассказе Марика подполковник, с одной стороны, представал хтоническим существом — выросшим из-под рыжей глины-земли, а не привезённым на «газике»… А с другой — там было сравнение подполковника с внутренностями, выпавшими наружу из Гусева… потому что Марику — или его альтер эго, рассказчику… казалось, что вот это… красненькое сморщенное личико… и маленькое тельце — это то, что у статного и бесстрастного по большей части Гусева — было внутри, пока… не вывалилось в пыль, как кишки… как-то там было всё это достаточно то есть сложно типологически… и даже — топологически, кажется, офицеры там — в рассказе Марик — были ещё и соединены шлангами между собой, образы то есть были сюровые и довольно сомнительные даже чисто эстетически… а под конец вообще там всё это сгорало ясным пламенем, как в каком-то треш-боевике, хотя мусор там — в лагерях — жгли и на самом деле в конце, в огромных таких кострах, это Славик помнил, да. Когда Славик встретил Марика после возвращения из Энска, оказалось, что Марик не оставил свои литературные опыты, а перевёл их в практическое русло — он стал востребованным журналистом, и это он привёл Славика, скажем, в редакцию «Вашего здоровья», например, куда писал регулярно колонку, как и в десяток ещё других изданий, — в основном, это были, правда, журналы не для мужчин (как «ВЗ»), а для женщин. Когда Славик спросил у него про тот — лагерный — текст, Марик засмеялся и сказал, что пламя, которое там разгоралось в конце, оказалось как бы самопожирающим… «А чего ты вдруг вспомнил?» — Я в последнее время почему-то часто вспоминаю деда, — сказал Славик, — может быть даже, я попробую что-то о нём написать для… ну да посмотрим. — Которого из наших дедов? — смеялся Марик. — Своего деда, ты меня не понял. Дело в том, что «наша» пятидесятисемимиллиметровая пушка, как ты знаешь, прошла всю войну — это нам говорили ещё на первом занятии. Но вот чего ты не знаешь, Марк, так это то, что мой дед командовал взводом как раз таких автоматических зениток. Та самая, пятидесятисемимиллиметровка, представь. — Да? А, ну совпадение… Я вспоминаю, в смысле: потом к ней просто присобачили РЛС, поместив её в «Урал», чтобы он всё это тянул… пушка у нас была древняя, факт, это я помню… Да и РЛС теперь уже… но ты никогда не говорил, что твой дед… Хотя — что здесь такого? И какое имеет отношение твой дед к тому фарсу, который мы там пережили — и который был бы простой комедией… если бы не грязь и дизентерия, «деды» и жара, «испанские сапоги» и мошкара, муштра и песок на зубах… Слава богу, что нас выкинули из Башкировки… Алюминиевые огурцы на брезентовом… Ну, при чём тут, скажи, твой дед?

200

Алюминиевые огурцы на брезентовом… Ну, при чём тут, скажи, твой дед?

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

— Мозгоантаго­ нистический

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

— Я же говорю: пятидесятисеми… — Вы о чём? — спросил вышедший в этот момент из своего кабинета редактор «Вашего здоровья» Вадим Потапов. — Представь себе, о зенитках, — сказал Марик. — С чего вдруг? Вроде нас не бомбят пока… Впрочем, неважно, мне некогда. Слава, значит так… Мои сотрудники категорически не хотели пропускать твой последний текст, ну эту физику-метафизику… У нас тут не совсем единоначалие, зенитчик ты наш, и мне потребовалось немало усилий, чтобы их убедить… Особенно двух наших женщин — они вдруг стали прям настаивать, что этот «мизогинистический» текст не имеет права у нас появляться вот именно потому, что мы в большей мере журнал для мужчин и что это… ну не по-джентльменски, ты понял, печатать этакие тексты у нас, и — подожди, дай мне сказать — все мои уверения, что это же там всё в шутку, стёб, хоть как бы и антистёб… и даже местами на самом деле… прикольно… их мало убедили, чтоб ты знал… Но дело не столько в этом — если б только это, с бабами я умею справляться — опыт, хе-хе, сын ошибок… труднее было побороть всеобщее недовольство — которое я и сам разделял, чтоб ты знал, мизогинистический — это полбеды, а вот… — и редактор на мгновение задумался. — Мозгоантагонистический, — подсказал ему наш аллитератор, кисло улыбаясь… — Вот — ты сказал! — Ну, я. — Послушай, если ты уж решил всех простебать своим умняком… то и пиши умняк, но не за-умняк, то бишь заумь, она же — полный бред… В общем, больше так не делай, будь добр. Или это будет и правда последний твой текст у нас. — Ладно, — сказал Славик, — но если можно, уточни всё-таки — как? Как не делать? Ты же просил научный… — Я просил тебя: научный поп-корн, понятный любому гаврику, заказали тебе как пишущему физику-биофизику, можно сказать, а «мета» я добавил просто для интриги читателя — я ведь тебе и это сказал по телефону. — Что-то я не помню. — У тебя ко всему ещё и склероз — вдобавок к маразму… Говорил! Что в принципе можно просто «Физика смеха», но главное, чтобы интересно, легко и квазинаучно… а ты сделал какой-то вообще оторванный… авто-био-фото-робот-тест… ну или что это, а, Слава? Хуйня какая-то… прости, конечно… Хуйня! Тут вообще не нужно было от первого лица, а уж такая отсебятина, как эти твои «мои университеты»… Короче, полный отстой… Застойный и болотный… жуткая трясина этот твой текст… В общем, ладно, последний раз, у нас уже всё равно нет времени, понадеялись на него — на тебя… Но тебе надо его сократить на пятьсот знаков. Сделаешь? — Да, — пожал плечами Славик-Славик, после чего Марк и Вадим зашли в кабинет, а Славик пошёл домой, где и стал кромсать свой и вправду несколько дурацкий… Он это понимал, несмотря на свою естественную первую — защитную — реакцию на хамские слова редактора, он всё же и сам понимал, что текст в этот раз вышел дурацкий, впрочем, теперь уже ему было всё равно, он только немного опасался поначалу, что тот лопнет при первом прикосновении ножниц — как воздушный шарик, именно. Покончив с этим сокращением — в основном за счёт куска, где железная женщина стоит у канавы и «играет в тетрис» телами своих работников — вот этот «уклад домостроя» был описан обширнее, Славик там рисовал пасторали и пересказывал анекдоты… В частности, о сержанте, выстроившем взвод вдоль рва и отдающем команды:

201


МИЛЬШТЕЙН «Рядовой Иванов, руку правую поднять, левую ногу отставить… А теперь — в яму!. . Рядовой Петров, две руки расставить в разные строны… В яму! . . » — и т. д., пока его самого не зовёт офицер, и он тяжело вздыхает: «От чёрт, опять в тетрис не дали доиграть…» (в сноску: тетрис — древняя компьютерная игра, где складывают падающие сверху фигурки разной формы — ну такой блиц-пазл как бы, недавно МоМа, кстати, внес его в реестр игр, которые МоМа же постановил считать искусством). Так вот, вычеркнутый им самим из текста «тетрисный» анекдот, возможно, напомнил Славику разговор с Мариком — о лагерях, — а потом снова — об одной на двоих с дедом пушке — со станинами, сделавшими этакий шпагат во времени, — думал он, — станины… в сорок лет примерно, и о пушечных расчётах в обоих смыслах — мехмат… Он вдруг начал рыться в старых фотографиях, лежавших большей частью в картонных коробках из-под обуви, оставшихся ещё от Оли, то есть не от её «челночных лодочек», нет-нет — те она возила без коробок, конечно, много бы она увезла с коробками, у неё же не собственный товарный вагон был всё-таки, и не баржа, а сумки-баулы, как мы всё ещё помним, наверно. Нет, это были коробки — те, что стояли на антресолях, в шкафах внизу и на самом верху, — от её собственных сапожек-босоножек — некоторые из которых можно было видеть и на фотографиях… И так вот, провозившись часа два, наверно, и перебрав содержание ещё далеко не всех коробок — в каждой был большущий ворох снимков, — Славик дошёл в конце концов и до коробки не от обуви, и вообще, возможно, что не от мира сего, но не забегаем. Эта коробка уже как будто изначально была предназначена для хранения фотографий — так они в ней теперь лежали, как будто она специально для них и была сделана… Или? Нет, конечно-конечно, — фотографии хранились у Сосновски�� и в семейных альбомах — у родителей Славика были альбомы, как в каждой семье, ну да, был там и тёмно-бордовый и бархатный (снаружи) альбом «Наш Славик», кстати говоря… Просто в них помещалась малая часть — а если бы все фотографии были в альбомах, то этих альбомов было бы столько, что они заняли бы все шкафы, наверно, и книжные, и платяные, — и всё равно бы не поместились, потому что отец Славика всю свою жизнь — снимал, ну, как любитель… да и  не только отец, но и сам — Славик-Славик наш — в какой-то период своей жизни, по крайней мере, часто имел при себе «ФЭД», а потом и просто «мыльницу»-«Олимпус», когда они появились… он тогда, кстати, снимал гораздо чаще, чем в наше время, когда на цифровую можно снимать, казалось бы, всю свою жизнь в прямом смысле — посекунд­ но снять, вот именно, «жизнь свою, как киноплёнку…» Но вот, может быть, как раз и опасаясь этакой «упаковки актуального континуума» (к этой теме мы точно ещё вернёмся, если не забудем, конечно), он вообще ничего почти не снимал теперь, ни на телефон то есть, ни на дешёвенькую цифровую с 8-ю всего миллионами пикселей, которую купил по случаю, ну потому, что для некоторых статей требовались сопроводительные снимки — ну так его просили в редакциях… Но сам по себе — помимо «журналистских», то есть по работе — фотографий Славик в цифровую эпоху почти не делал, нет. Да, ну так вот же: дойдя до странной коробки — не из-под обуви, а просто для бумаг, скажем так, формой напоминающей большую книгу, — да, её можно было бы поставить и на полку… хотя у деда Сени в его комнате — Славик отчётливо вспомнил — коробка лежала в тумбочке, и в ней были всевозможные бумажки: квитанции за пенсию, магазинные чеки, если покупалось что-то «крупное», но это редко, больше так… какие-то даже, может быть, письма — Славик никогда не

202

в сноску: тетрис — древняя компьютерная игра, где складывают падающие сверху фигурки разной формы

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

Фотография выглядела поразительно военной, великоотечественной то есть

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

рылся в бумагах дедушки, только видел, как тот раскрывает коробку и что-то там пишет — Славик даже не знал что… в общем, дед хранил там свои бумаги, ну понятно… А уже после его смерти родители в эту коробку стали класть фотографии, которые постепенно вытеснили оттуда просто бумаги, и теперь Славик не нашёл там уже вообще ни одной нефотографии — в коробке были только снимки, среди которых он и увидел, перебирая их, тот, который зачем-то начал искать: вот она, та самая 57-миллиметровая автоматическая зенитка, вокруг которой сидит, как на карусели в парке, весь их расчёт… Хотя на самом деле для орудийного расчёта там слишком много — а это потому, что все там сгрудились, весь «взвод» то есть, составленный не только из их группы, но из половины примерно всей мужской половины их курса. Фотография выглядела поразительно военной, велико-отечественной то есть, просто поразительно, и не только из-за формы, в которую были одеты студенты, похожие на фронтовиков, но и всей фактурой, внутренним устройством светотени — ну то есть структурой тех доисторических «пикселей», что делали старые фотографии так удивительно непохожими на новые, как будто то удивление, которое они вызвали, появившись, — первые дагеротипы, — отразилось от удивлённых, потому что впервые увидевших себя в каком-то другом, серо-белом, мире лиц, и тоже в свою очередь отпечаталось, это обратное… но если честно, мы не знаем, как это назвать, и мы так запутаемся в обратных связях совсем. Но зато все знают эту разницу, ну так вот и здесь она была разительной, то есть при том, что рядышком лежали фотографии, сделанные гораздо раньше — почти на двадцать лет, например: совсем маленький Славик, годик, первые шаги, топ-топ, плюшевый тигр… а вот уже, кстати, он же и на пушке сидит — прямо на стволе, как птичка, — это в Музее оружия, Москва, шестьдесят какой-то год. И фотография при этом совсем другая, и дело не только в её глянцевости, нет — воздух другой в ней, вот эта взвесь пыли, или фотонов, или каких-то других, особенных, фото-микро-частиц, плотность которых фиксировали старые камеры и совсем не замечали новые. Дело было, стало быть, не в пушке — как Славик было подумал в первый момент: что это просто потому, что он видит пушку и знает, что это та же самая пушка (ну то есть тип, модель), что была в 45-м… — ну вот она и создала-замутила, вращая в воздухе стволом, такую вокруг себя как бы воронку, «временную петлю», окей. Да, но петля была какая-то тут явно, или, как сказал бы его шеф в НИИ, правда, не совсем в таком значении (он так называл ошибки, или скорее даже, пока ещё — только противоречия в постановке задачи): «хомут». Это всё там было, безусловно, — на снимке, но и не только из-за той же самой пушки, нет. Ну да, как будто они все там попали в «петлю во времени», или «червячную нору» — или как это называют на соседнем физфаке, на фото они все были там — на войне, или, как минимум, на съёмках фильма — про войну, но слишком как-то точно стилизованного — под военную хронику… Нет-нет, такой точности в кино не бывает, или, по крайней мере, Славик её не видел, не помнил, это выглядело так, как будто они все вместе в тот миг… Ну потому что в памяти у Славика ничего такого не было — мы уже немного ворошили с вами его лагерно-полевые фотки, заметим только ещё раз, что небо и воздух, и вообще весь фон воспоминаний, выгоревшая трава Приазовья и форма проходивших азы военной службы — ведь как-то не приходило тогда в голову, что и форма слишком какая-то старо-военная — из фильма о той ещё войне то есть… нет-нет, вовсе нет, тогда никто из них так не подумал.

203


МИЛЬШТЕЙН Это было странно на самом деле — смотреть на эту фотографию, где его сотоварищи, провалившись в нору во времени, вырытую, возможно, если не кротом, то сурком-метеорологом… попали прямо в сорок первый — перед отправкой на фронт, вот так они выглядели примерно, вместе с этой пушкой, задравшей ствол в небо, и многие его соученики улыбались, но улыбки их тоже выглядели вовсе не такими, какие остались в памяти у Славика, да и на других фотографиях их группы, кстати, а вот точно как у тех — в сорок таком-то. При этом самого Славика среди них не было — он даже не сразу в это поверил, то есть он не помнил, был ли он сам на том снимке, и, не найдя себя, в первый момент подумал даже, что просто не узнаёт — себя, ну да — самого, ну мелькнула шальная мысль, и тут же он не то чтобы вспомнил, но понял — просто по логике вещей, — что он в тот момент был в дизентерийном бараке, как раз в тот момент то есть, когда кто-то нажал на кнопку фотоаппарата, — в этот самый момент  — к нему ворвался полковник Гусев («Твои товарищи там сейчас гранаты метают!») и обрушился, как лавина, как потолок, который Славик сверлил взглядом… как будто Гусев застал его за рытьём «кротовой норы»  — сквозь которую Славик вот-вот мог улизнуть в другое время… Сбежать с войны, или — раз не было никакой войны — то на войну, как мальчишка, бегали же мальчишки, вроде бы, на фронт, а бойцы с фронта не очень, там же были заградотряды — сзади, со спины, ну да. Славик сидел на полу, машинально перебирая уже другие фотографии — путешествуя с их помощью по своей жизни, а также по жизни родителей, бабушек, дедушек, забираясь даже в жизнь его пра… Самые старые — самые волшебные, конечно… В общем, как всегда в  таких случаях: если он погружался в семейный архив, заворожённый, он перестал замечать время и… К той — военно-лагерной фотке  — он вернулся не скоро, прошёл час, наверно, когда взгляд его вернулся к ней, а потом уже… Он собрал фотографии, которые были в коробке, — оставив зачем-то лежать на полу эту — с учебной зениткой, кому-то он, что ли, хотел её показать, «подруге дней», «дневной красавице», не чтобы что-то доказать, — как бы и смеха ради, а в тоже время, мол, я вот тоже порох понюхал, а ты и не знала, ну так, смутно мелькнуло в голове, вместе с пошловатой, конечно, мыслью, мягко говоря — об общевзводном эрегированном члене. Хотя самого Славика на снимке не было, но тут уж она бы ему поверила, конечно, да и были ведь другие снимки тех же его одногруппников, — всё это совершенно машинальным уже фоном то есть, может быть, и было у него в голове — когда он, увидев как бы впервые внутреннюю часть крышки коробки, в которой дед хранил бумаги, а  отец фотографии… полностью забыл о зенитке, и вспомнил о ней уже в следующей, скажем так, серии — которую можно было назвать, наверно, всё-таки «Невольный художник», не в смысле «крепостной», а… но давайте теперь уже по порядку. На внутренней стороне картонной крышки Славик увидел бесчисленные росчерки — как будто проступившие сейчас, только что… но на самом деле просто раньше он их никогда не замечал, что не означало, конечно, что их там не было — были, наверно, просто ни разу не бросались в глаза… они уже и поблёкнуть успели несколько — как выцветают старые письма, или так кажется, потому что ампулки писали плохо, потому дед и расписывал их там. Сеть штрихов, которая внезапно его… поразила — но «поразила» не то слово, и вообще дальше мы не уверены, что могут быть подобраны слова-слова — для того, что пр��исходило в тот момент со Славой-Славой, так что мы не будем и пытаться их отыскивать, стараться, чтобы было «прикольно», а по­пробуем протокольно, как при обыске: Сосновский увидел на внутренней стороне крышки коробки с семейными фотографиями палимп­сест, созданный росчерками авторучки… Да, вот так.

204

Самые старые — самые волшебные, конечно…

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

сухие ампулки ручек скребли, как гвóздики, картон, а потом ещё и время поскреблось там же сверху, а точнее — изнутри, запертое в коробке

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

Ещё точнее, ручек — многих ручек, авто-, ну да, шариковых, паста засыхала от долгого их хранения, дед Семён покупал и хранил их там же, в этой коробке, вместе со своими бумагами, ну потому что СлавикСлавик постоянно терял эти самые шариковые ручки в школе, ничего удивительного то есть, он много чего терял… Но ручки — это важно, без них домашнее задание не напишешь, и в школу завтра с чем идти, учителя уже и так делали замечания в дневнике, предупреждения то есть, «чтобы без ручки не приходил», и вот у деда с какого-то момента всегда — подчеркнём, всегда — была для Славика заготовлена там запасная — в тумбочке, в этой коробке, и не одна — ручка. Это было так давно, что Славик не смог сейчас вспомнить сами ручки, прозрачные, например, или в форме карандашей — были ли они уже тогда, или это он сейчас их подставил в уравнение памяти, которая грешит, конечно, уравниванием деталей из разных времён… Да, но зато он смог вспомнить деда, черкающего на крышке коробки, хотя… может быть, и это он сейчас нарисовал — в памяти, а не вспомнил, скажем так, потому что ещё немного подумав, он решил, что открытие производит на него такое сильное впечатление ещё и  потому — вот именно, — что он и знать не знал, не видел то есть, что дед расписывает… авторучки… он был, наверно, всегда в этот момент в другой комнате, где делал домашнее задание, и деда Сеня приносил ему туда очередную ручку, если он просил. А так как иногда одна такая ручка «жила» у Славика, как говорили и дед и родители, не один месяц всё-таки, или же когда деду, самому по себе, нужно было сделать какие-то записи — чаще всего на этой самой внутренней части крышки коробки… Тогда ему нужно было ручку для начала «выпасти», ну да, паста ведь, если ручка долго лежала, засыхала, и вот, стало быть, то, что Славик теперь видел перед собой, всё более изумлённо взирая на картон внутри коробки, и было результатом всех таких расписываний — авторучек, вперемешку с какими-то полностью уже теперь загадочными расписаниями. Да-да, какие-то там были числа, довольно-таки плотно заваренная цифирь там выступала, из гущи росчерков… Числа — где они были видны — вычитались друг из друга или делились друг на дружку — в столбики, расстояния между которыми, как и между спиралями и росчерками — расписываемых авторучек, — могли измеряться и десятью годами… Это были там нехитрые дедушкины подсчёты — «дебет-скребет», всё такое, вот именно, сухие ампулки ручек скребли, как гвóздики, картон, а потом ещё и время поскреблось там же сверху, а точнее — изнутри, запертое в коробке, постукивая секундами, как спичками, времечко, да, почиркало местами узор, и всё это вместе, росчерки и цифры, шероховатости времени и царапины просыпающихся ампул — всё погрузилось немного вглубь, просело, как в песок… и они кое-где только угадывались — цифры, означавшие, по-видимому, не только рубли, но и числа — «а какого это будет числа», — какие-то даты… но большая часть их была чёткой, потому что перед этим ампулку с синей пастой расписали — привели в чувство, да. Только синей пастой, одну её разрешали в школе, красная — для учителя, ну да, только разные немного оттенки, от голубого до фиолетового то есть — до какого-то класса, да и в этом спектре были, кажется, какие-то ограничения, а в самых старших уже и цветные ампулки разрешались, но почему-то они здесь не были представлены, может быть, Славик тогда уже перестал терять ручки, вот только… он, присмотревшись, увидел, что в одном месте есть росчерки чёрной ампулки, но совсем бледные, и только в одном, всё остальное — оттенки синего, — кстати, может, и они варьируются в этом переплетении линий отчасти из-за времени…

205


МИЛЬШТЕЙН Синий, синий иней лёг на провода, в небе тёмно-синем синяя звезда… — вот уж никогда бы не подумал, что помню и такие песни того времени, — думал Славик-Славик. Вообще, многие места на коробке были не просто шероховатыми, но производили такое впечатление, что там писали поверх слоя, полностью ушедшего перед этим вглубь картона, иногда следы оставались — предыдущей цифири, росчерков, и всё это что-то ещё напоминало Славику — чью-то метафору — напоследок… но в тот момент он ещё не понял, какую именно. Не все, но большинство цифр были перечёркнуты — не потому, что расчёты были неправильными, конечно, а просто росчерками более поздних «росписей», которые частично тоже уже — просели в картон, ну да мы это уже сказали… всё, всё, мы не будем изображать это буквами, это смешно — как будто мы тут подбираем даже не слова, а функцию к кривым графиков, к этим хаотическим спутанным линиям с застрявшими в них цифрами их же собственных координат. Кстати, во всём этом «послании», как он его тоже про себя теперь называл, полученном Славик-Славиком то есть, практически не было букв. Только одно-единственное слово из букв Славик увидел в росчерках и подсчётах, местами похожих на изображение вьюги, кстати, в которой тут и там, как мы уже сто раз сказали, проступали цифры, как шифровка — одни только ряды цифр, понимаете… и только одно слово из букв он там нашёл — «духи», и это сначала, скажем так, при­ кололо нашего героя к этой картонке ещё больше… не будем искать другое слово сейчас для его реакции, в первый момент вообще заставившей его вздрогнуть… через минуту он уже понял, конечно, что это слово не «дýхи», а «духи´», которые дед купил, скорее всего, своей дочери на день рожденья, Славику показалось даже, что он помнит тот день и зелёный маленький флакончик — духов, вот только запах уже он не вспомнит, нет, и как они назывались… Вместо запаха теперь — это слово, вместо обоняния — омоним, но в том же флаконе… Но нет, и нет, и нет, дальше в эту слишком красивую — «парфюмерно-спиритическую» какую-то — игру Славик играть не стал, «сеанс» в такой форме сразу то есть закончился, не успев начаться: слово, которое написал дед, конечно, было «духи´», хотя то, что оно было одно-единственное в палимпсесте, слегка как бы подталкивало всё же к мысли, что это может быть название, например… но тоже — нет и нет, Славик в ту же минуту понял, что если это и картина — а вот именно слово, найденное там, окончательно натолкнуло его на такую, скажем так, «смелую догадку»… то картина эта имеет совсем другое название, может быть, в подсознании (мы не уверены, что это слово вообще ещё означает что-то в наше время сверхтомографов, но если всё же — то вот в тот момент, с некоторой натяжкой, мы понимаем… можно всё-таки сказать, что это был «контакт на подсознательном уровне», или даже — «двух подсознаний», не правда ли) — не совсем ещё осознанно, в общем, он уже и знал, тем не менее, в тот момент, какое именно название будет у этой картины. Дед помогал им не только подарками на дни рожденья — у него была хорошая — даже, вроде бы, максимальная (дальше то есть шли уже только «почётные пенсионеры») — пенсия — 120 р.; он помогал конкретно — занимал родителям, не говоря уже о том, сколько всего покупал просто так, в основном, конечно, продукты… И вот он подсчитывал тут, на крышке коробки — расписав предварительно хранившуюся для Славика на случай его очередной потери авторучку, а  чаще и несколько ручек — там у него было припасено, он расписывал очередную, а заодно иногда и дебет, такой вот процесс  — пишущие палочки, которые передавались от деда к внуку, сначала

206

Вместо запаха теперь — это слово, вместо обоняния — омоним

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13


ЭСТАФЕТА ПОКОЛЕНИЙ

а что ещё эта крышка шкатулки над ворохом семейных фотографий, это же такое небо родовой памяти

©ОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ #1/2(15)’13 

непосредственно из рук в руки, а теперь вот — через крышку коробки с фотографиями. Славик вдруг потянулся к камере, лежавшей на столе, и сфото­ графировал крышку коробки — рисунок, созданный из росписей ручек, которые дед Сеня хранил и передавал ему — Славику-Славику. И ещё делая эти снимки — на всякий случай не один и не два — а  десятки, чуть ли не сотню, как будто бы чернильный рисунок мог оттуда исчезнуть, как некоторые зигзаги — совсем ещё сухими ампулками, — выглядевшие в то же время и выветренными, стёртыми временем, или — как тряпкой со школьной доски, или — как те фрески в Риме, — когда в катакомбы пришли метростроители, кажется, у Феллини, подумал Славик, в «Риме», ну да… вы будете, возможно, смеяться, а он уже называл это про себя — «картиной», более того, он уже знал, как он назовёт эту картину. Его мышление в тот момент переполняли образы — они накладывались один на другой и тоже подобны были палимпсесту из контуров, тесно наложенных друг на друга, — палимпсест на картоне показался в какой-то момент картой того, что творилось, можно сказать, в душе Славика-Славика… если вы видели когда-нибудь энцефалограммы — серый экран, плотно испещрённый волновыми зигзагами, — наши образы тоже не будут вам казаться притянутыми за уши. Представьте себе, что у нашего героя и в самом деле в эти минуты было ощущение, что это не сквозняк из оконной рамы, которую пора уже было заклеить — на дворе стоял ноябрь, и «подруга дней его суровых», как он называл её, неделю как просила его это сделать… Но не сквозняк, а ветер времени шевелит — казалось — сейчас его волосы, вылетая из трубы-воронки, из «кротовьей норы», которая ведёт в «день сурка» — и вот тут он вспомнил первый раз с момента «получения послания» — о зенитке, он почти увидел: скрещённые лучи и маленькие крестики — самолётов, — трассирующие огни, «огонь!»… Мы не будем перечислять все картинки, переполнявшие его, да это и невозможно, ну понятно: когда вдруг на картонном небе — а что ещё эта крышка шкатулки над ворохом семейных фотографий, это же такое небо родовой памяти, ну да… вдруг проступают — а он их правда никогда раньше не видел… проступают даже не письмена… а чтото большее, чем слова, — Славик тут много чего почувствовал разом, в том числе ограниченность не своего словаря, а всех вообще слов, тут был некий переход в невербальное, прыжок, который мы вряд ли сможем описать словами… в общем, дальше Славик думал о палимпсесте уже только как о картине, ну или в первую очередь — как о картине, да. Глядя на экран компьтера, Славик понял, что на фотографии виден только дебет, а скребета не видно, да… росчерки сухих ампулок заметны, но нет третьего измерения, а с ним и четвёртого, вот этого «песка» часов-лет, в который всё там погружалось, оползень… нет, слова тут больше ему не помогали, он машинально поместил фото в  инстаграм, но и это было всё ещё не то… он добавил как бы «патины» с помощью фотошопа, и вот когда всё это стало и в самом деле похоже на фрагмент почти стёртой временем фрески, или наскального рисунка, который может в любой момент исчезнуть от ветерка, или просто дыхания — при появлении в пещере первооткрывателя… Тогда он остановился. Долго размышлять над названием, как мы уже знаем, ему не пришлось — заметим только ещё, что его подсказала Славику книга, которую он в квартире не нашёл — невозможно же всё сохранять, даже если весь семейный скарб невелик — как это было у семьи Соснов­ ских… Неизвестно, кто выбросил эту книгу за борт, может быть, сама «современность», цайтгайст собственноручно, он ведь такой, суров…

207


МИЛЬШТЕЙН А книга была фотокнигой, и не просто советской, а — архисоветской, если хотите, — чёрно-белым содержимым «совка», ну да. Нет, вы немного не поняли, архивов никто из Сосновских не заводил — только семейные фотографии, и хотя та красная книга и состояла из одних только фотографий, а текста там не было вовсе — «Летопись СССР», начиная с революции, — в документальных фото, без букв, — не сохранилась, нет, ушла в Лету так же, как стенды с фотографиями «трудовых будней страны» в саду Шевченко, — подумал Славик и вспомнил, кстати, как его отец застревал там у стендов с газетами — спереди стекло, сквозь которое можно читать разворот, а сзади и со всех сторон покрашенный зелёной краской ящик, этакий улей, где копошится очень много букв, как сейчас говорят в своё самооправдание, например, в соцсетях, да. И так они шли длинным рядом по аллее, эти стенды, ведущей от площади — тогда ещё Дзержинского — к памятнику Шевченко… стенды с газетами, он их сейчас только вспомнил… И как возле них он тянул отца за руку, — может быть, поэтому, когда он уже вырос — Славик, — он до какого-то своего возраста ненавидел газеты как таковые, отец и  дома их читал слишком много, с его, Славика, точки зрения, так к тому же в парке… Он тянул его за руку и повторял «пошли, пошли», но тот не сразу поддавался — отец не выписывал ведь всех газет, и что-то ему всегда хотелось там почитать, прямо на газетной аллее — «Литературку», ну да. Вот, а перпендикулярно «газетной» была аллея с фотостендами  — и вот там фотографии были похожи на те, что были в красной книге у них дома, — которая называлась «Эстафета поколений». Но только фотографии в парке были больше форматом — в несколько раз, и на них был запечатлён только тогдашний будень, а не все десятилетки и пятилетки советской власти, и вот там Славик не начинал тянуть отца сразу же за руку, фотографии он тоже разглядывал потихоньку снизу… ведь иногда на них были интересовавшие его самолёты… но даже если просто завод какой-то… ну не так чтобы охотно, но всё-таки — картинки, не так скучно… Да, но туда они заглядывали редко, экспозицию там меняли нечасто, раз в полгода, наверно, не то что газеты, но всё-таки — иногда меняли, да, поэтому периодически они всё-таки сворачивали с отцом на перекрёстке «