Page 1

Оксана Б. Демченко Бремя удачи Госпожа удача – 2

«Бремя удачи»: Альфа-книга; Москва; 2012 ISBN 978-5-9922-1088-0


Аннотация Госпожа удача повзрослела, от нее ждут обдуманных решений и осознанной помощи в важнейших делах государства. Но, увы, упорядоченность вредна тем, чья сила как раз кроется в умении использовать случайности. Придется совмещать обязанности тайного советника, борьбу с ловцами удачи и обыкновенную семейную жизнь… И да поможет Бог сторонникам строгого порядка, пригласившим удачу в гости, но не знающим пока, чем закончится визит этой особы.

Оксана Демченко Бремя удачи Глава 1 Ликра, Белолесский уезд, 5 августа – Шарлик! – мечтательно выдохнул густой низкий голос неподалеку. Шарль насторожился и глубже надвинул картуз. Присел, стараясь замаскироваться, и, опираясь ладонями о кочки, ужом скользнул в низкий кустарник. Голос принадлежал Нюше. Это была женщина с формами, достойными кисти ле Рюбье, который умел заполнить весь холст упругой, молодой, безупречной плотью, розовой, с этими складочками, бликами, тенями и невесть как прописанным кистью неизбежным вожделением… – Маркиз мой ненаглядный, где ты? – чуть дальше и глуше пропел тот же голос. – Ау-у, ау-ушеньки… Не оглядываясь, Шарль миновал опушку, добрался до перегиба холма, выпрямился и пошел в глубину леса, стряхивая мусор с ладоней и сердито поводя плечами. Зимой, после провала в посольстве и утраты магии, а с ней вместе – и идеальной личины обольстителя-джинна, он некоторое время потратил на восстановление пошатнувшейся самооценки. И, как понимал теперь, подошел к этому вопросу излишне серьезно. Именно общение с Нюшей отрезвило и привело к убеждению: внешнее совершенство не главное в жизни. Пока вся эта плоть со складочками, бликами и тенями пребывает на холсте, она великолепна. Она молчит, не норовит изловить тебя и не учиняет всего прочего, столь нелепого, что даже помыслить боязно. Шарль скользнул в узкую лощинку, которую приметил еще от опушки. Почти невольно проверил карманы: вдруг снова нитку подбросила? Или хуже – иголку: дважды он вскакивал, буквально ужаленный очередным приворотом… Или волос свой. Или что у них тут, в Ликре, надежнее всего присушивает мужика в понимании беспросветных и безупречных дур? Дикая, нелепая, не поддающаяся рациональному пониманию цивилизованного современного человека, Ликра еще зимой казалась совершенно чужой. Эдаким медовым печатным пряником с узором-картой рельсовых путей и нарисованными глазурью редкими крапинами городов – островков цивилизации посреди дремучей и воистину первобытной дикости, способной вызвать лишь отвращение и отрицание. Тем более для человека с его титулом и образованием, уникальным талантом мага и изысканными манерами столичного модника. Шарль поправил любимую косоворотку, расстегнул еще одну пуговку. Задумчиво дернул короткий козырек картуза. Прищурился на солнышко и огляделся. Ближайшее отсюда глазурное пятнышко настоящего города на карте Ликры в тысяче километров к западу. Далеко… Дикость торжествует, прет небритой щетиной багульника на низенькие железнодорожные насыпи. Ползет по лощинам пьяно поваленным ивняком. Выламывается в шаманском танце кривыми стволиками вековых лиственниц. Древних, но запросто


обхватываемых пальцами, так они немощны и чахлы. Дикость зудит роем мошкары, откликается голосистой Нюшке непуганым лесным эхом. И звенит синей, ледяной ключевой водой. И раскрывается над головой небом, какого не увидеть в цивилизованной стране, – девственным, словно здесь все еще длится первый от создания мира полдень и никакие грехи людские еще не сотворены. Оказывается, дикость можно и полюбить. Иногда. В разумных дозах. Неиспорченную. Шарль потянул носом и сосредоточенно зашагал в глубь лощины, чавкая сапогами по жиреющей болотине. – Ну и скот ты, мусье, вежливо выражаясь, – вздохнул знакомый бас из недр ивняка. – Вылезай, дикий злодей, – весело оскалился бывший джинн. Остановился, победно сверкнув глазами и подбоченясь. – Мой франконский нюх весьма хорош. В отличие от твоего самогона. Это пойло недостойно даже самого последнего ликрейского скота, и тем более оно не будет уродовать людей в моем поезде. Для надежности Шарль вынул пистолет из кармана, демонстративно оглядел и снова убрал. В зарослях вздохнули надрывно, уже на три голоса. Меньшего числа и не следовало ожидать… – На еловых опилочках, – попробовал выгодно представить продукт кочегар Лексей, бурый и страшный, как медведь. – Дух-то какой, натура! – Дух изрядный, – согласился Шарль. – Иди, сомелье ты опилочный. Иди к Корнею и расскажи ему о натуре и всем прочем. Заодно поясни, что ты днем делаешь здесь, вдали от паровоза и профилактики котла. – Управлюся, успею, – отмахнулся Лексей, хотя сопел уже отчетливо виновато: Корнея, пожилого начпоезда, он уважал. Но самогон уважал еще крепче. – Змеевик не тронь, ирод! Ужо подловлю ночкой темной, ужо припомню табе баталию при Бродищах, где наши ваших поклали сто лет назад. – Мы, помнится, имели дискуссию по указанному вопросу, – ласково улыбнулся Шарль. – Итог ее далек от исторической правды, и мне он по душе пришелся. – Магиею всяк охальник сгубит честного трудника, – обреченно укорил Лексей, засопел еще тяжелее и завозился, шаря во мху, собирая в мешок нечто звякающее и брякающее. Припомнив себя побитого, он всякий раз укорял инженера магией, поскольку иных причин поражения принять не мог: не позволяла гордость. Кочегар еще немного постоял, склонившись, выдохнул со всхлипом – и выгрузил звякающее назад… Ссутулился, двинулся в сторону опушки, все ускоряя шаги. Следом молча и понуро заторопились двое неказистых синеносых мужичков – беспамятные обитатели хвостовых вагонов. Шарль проводил взглядом всех. Подождал, вслушиваясь и хмурясь, пока стихнут в удалении шаги. И скользнул в заросли. Со смесью возмущения и восхищения оглядел аппарат. Мятая жесть, разнокалиберные стеклянные и медные трубки, тут подмотано пенькой, там подвязано конопляной веревочкой… – Если мсье Лексея в магическом вихре небывалой силы перенести голым в самое сердце аравийской пустыни, – буркнул под нос франконец, выбирая палку потолще для уничтожения зловещего аппарата, – он и там помрет не по причине жажды, но исключительно от отравления сим зельем… Из чего соорудил? Ему цены нет как инженеру. Жаль, дар расходуется всякий раз на одно и то же мерзостное творение. Под ударом палки стекло брызнуло мелким крошевом осколков. Медные трубки Шарль выдрал по мере сил и возможности. Отнес к болотцу, долго рассматривал и жадничал бросить: полезная вещь, поди потом добудь… Но спрятать от Лексея еще сложнее. Шарль сделал над собой усилие и забросил трубки в омуток. Отфыркался, тряхнул гудящей головой. Сивуха на еловых опилках воняла до изумления мерзостно и обладала непомерным коварством: умудрилась обеспечить похмелье во всей его красе даже франконцу, который не пил ни капли и отравился одним лишь вдыханием концентрированного смрада… Пришлось выбираться на пригорок и долго стоять, дыша и разбавляя яд свежим воздухом.


– Касатик, экий ты нескладный. Середь дня от дела лытаешь, – укорил хрипловатый голос, выговаривая слова нарочито старомодно и явно с долей насмешки. Шарль обернулся, удивленно хмурясь. До города тысяча километров. До поселка при станции – четыреста. До малой заимки лесника – шестьдесят. Нет в этом лесу людей! И незаметно подойти сюда, к высокой гривке над лощиной, невозможно. Пихты чахоточные вон – мухомора спрятать не в силах, край шляпки торчит… Не зря свой зловещий аппарат Лексей собрал в лощине при болотце, хоть так пряча от бдительности инженера де Лотьэра: человека нездешнего по рождению, но укорененного в ремпоезде волей всесильного Платона Потаповича Пенькова, грозного железнодорожного божества всей необъятной Ликры. Десять лет каторги Сам одним своим словом заменил на сходный срок полезного труда по ремонту путей… Уже с первого взгляда возникшая поодаль женщина настораживала. Пожилая, без мешка или кузовка за плечами. Ягод не собирает, грибов не разыскивает. Одна малая корзинка висит на сгибе локтя, а в ней мох, цветы да коренья непостижимо странной формы, незнакомые все до единого… – Я, сударыня, при деле состою, – вежливо поклонился Шарль, снимая картуз и пытаясь им повторить движение, приличествующее шляпе с пером или в крайнем случае цилиндру. – Самогоноварение искореняю. – Ну да, ну да, – то ли усмехнулась, то ли похвалила женщина, пристально щурясь и перебирая коренья в корзинке. – Слыхивали мы, будто в Аттике или того южнее тамошние богатыри с мельницами ветряными воюют. Великая с того польза… Точь-в-точь как от твоего дела, касатик. Нужное оно, да только безнадежное, нескончаемое. Хорошо же, угодил ты мне. Шарль тряхнул головой и улыбнулся. Вот она, в чистом виде, логика диких ликрейцев: сперва огорошить знанием того, что неучи знать не могут и что относится к разряду литературы философической, нездешней, тонкой и старинной. Затем отругать и признать бестолочью. И наконец похвалить. Все сразу, скопом. Думай, иноземец, что пожелаешь, понять-то тебе не под силу. Это ведь не понимать следует. Просто выслушивать… – Бутыли с отравой еще не разбил? – ревниво уточнила женщина. – Так сунь в мешок и неси. Мухоморы на ядреном самогоне хороши. От ревматизма – самое то. От прострела, от радикулита тоже… Мешок в кустах, ты поищи как следует, не городи глупости. Шарль звонко захлопнул рот, уже раскрытый для возражений: ведь не во что положить отраву! Пошарил в кустах и почти без удивления нащупал мешок. Пожалуй, он сильнее бы насторожился, не найдя оного. Не разгибаясь, Шарль бросил в пыльный, пахнущий отрубями дерюжный зев пять натужно булькающих бутылей из-под осветительного масла. И пошел себе от путей, углубляясь в лес. – Сударыня, мой удел поднадзорного таков, что дальше трех километров от поезда магия меня не… – Да рядом здесь, рукой подать, мсье Шарль. И не охай, с мое поживешь – и не такое знать будешь. Звать меня можешь Степанидой. Или Паней. Вот хоть тетей Паней, понял ли? – Да, сударыня, – смутился Шарль, всматриваясь в мешанину неровных, будто пьяной рукой нанесенных, штрихов – древесных стволиков, карабкающихся в горку. Где прежде пряталась избушка? Ведь не было ее! Бревенчатое строение с высокой двускатной крышей, стоящее на сваях, было древним и добротным. Древесина почернела и кое-где растрескалась, мох в щелях выцвел и частично обратился в труху. Но стекла в оконцах – тройные, надежные и ровные – имели до странности современный вид. Женщина поднялась на высокое крыльцо, распахнула дверь, на которой не было даже самого простенького запора, да и шагнула за порог. Шарль пожал плечами и двинулся следом. Миновал темные сени, нарочито и безоговорочно соответствующие всем ожиданиям: просторные, с зипунами в углу, с заготовленными вениками на стенах и под потолком, с двумя огромными сундуками в медной оковке. Мешок с бутылями, прощально звякнув, улегся как раз возле сундуков, тут ему самое место. Шарль


потянул дверь, потоптался на коврике и, кашлянув для приличия, шагнул в дом, запоздало соображая: надо было, пожалуй, сапоги снять. Горница – мысленно Шарль сразу назвал комнату именно так – оказалась велика, просторна и была наполнена светом. В углу добавляла уюта ваза с цветами. Милые прошвочки украшали накидку на спинке диванчика и горку подушек. Посередине горницы уверенно упирался толстыми лапами в пол большой стол, покрытый скатертью серого льна. В глубокой миске поблескивали мелкие полупрозрачные яблочки, такие глянцевые и яркозолотые, словно свет из них исходил. Степанида присела на табурет, рукой указала гостю его место у стола. Прихватила не глядя яблочко и сгрызла целиком. По лицу прошла тень изменения, омолодившая женщину. – Не пойму никак, – удивился Шарль. – Вами используется оптика или это уровень мага-пси? Второе не должно на меня влиять, ошейник против магии лишает дара, но исключает и внешние воздействия… – Умный, ой умный, – насмешливо прищурилась Степанида, теперь уже очаровательная женщина лет тридцати на вид, русоволосая, сероглазая, с легкими и гибкими движениями, соответствующими внешности. – Пойду я, на стол кое-чего спроворю. Ты пока подумай. Яблоки мои и тебе могут прежнее вернуть… А только того ль тебе надобно? И ушла. Шарль снова потер затылок, опасливо косясь на миску с золотыми плодами. Остро и даже болезненно заныла душа, шевельнулось забытое и канувшее в прошлое, как казалось еще утром, желание вернуть невозвратное: свое всепобеждающее обаяние мага-пси, джинна весьма высокого уровня, способного к обольщению и свободной лепке внешнего совершенства… Шарль прикрыл глаза, судорожно вздохнул. Представил, как идет по лесу к поезду, чернокудрый, синеглазый и восхитительный, как солнце сияет ему одному. – Глупости, – рассмеялся бывший джинн и тряхнул головой, прогоняя видение. Дальнейшее понятно. «Шарлик, аушеньки!» – всхлипнет все та же Нюша, и не она одна. Такой-то, несовершенный – и то маркиз прячется от девок. Совершенного они всем поездом со свету сживут, восхищаясь и подкарауливая злее прежнего. – Не сгодились яблочки, – довольно отметила Степанида. – Кваску испробуй. Без хитростей он, зато вкус хорош. Пирожки вот отведай, тоже удались, с брусничкой. – В ваших сказках после обеда кушают самих гостей, – заметил Шарль, не отказываясь от угощения. – Да не надобен мне никто… пока, – прищурилась хозяйка избушки. – Вон – третий мой муж, на подушке я вышила персону, полюбуйся. Всем хорош, живем душа в душу. После обеда у нас в сказках обычно вопросы задают, и мой вопрос таков: тебе чего от жизни надобно, мсье Шарль? Покоя да достатка цивилизованного или все ж глупости нашей, вроде пера жар-птицыного? От какого сперва одни хлопоты, да и позже – ярмо на шею и людской пересуд. – Ты – птица удачи? – осторожно уточнил Шарль. – Нет, я просто в лесу живу, – подмигнула Степанида. – Давно живу. Ты отвечай, не тяни время. Тут, в моем лесу, и оно на моей стороне. Шарль опасливо покосился в окно, затем глянул на подушку с «персоной». Счел, что муж загадочной Степаниды похож на франконца. Смугловатый, большеносый и кудрявый. – Когда я жил в башне и был джинном, мне представлялось, что покой и достаток – не так уж плохо. Но теперь… Не знаю. Ничто не вынуждает меня искать способ вернуться в родное имение, выкупить его и засесть в глуши, занимая себя разнообразным бездельем. Я не дал ответа? – Так ответ не мне надобен, а тебе самому, – рассмеялась Степанида. – Ладно же, борец с ветряными мельницами. Отпущу я тебя с миром, не враг ты Ликре и себе не враг, что куда важнее. Возьми подарочек. Когда жизни не станет, глядишь, он и пригодится. Шарль недоуменно кивнул и смолчал. Женщина добыла из своей корзинки тонкую нитку с бусиной, сама надела на шею гостя и удобно завязала. Глянула в оконце, поправила косоворотку Шарля, быстро собрала пирожки в мешочек и пихнула в руки.


– Мой-то, гляди, вернулся с охоты, – улыбнулась она. – Бери гостинец да иди себе, Шарль. Дикий у меня мужик, потому и живем безвылазно в лесу. Весь, родимый, на ревность исходит. Сколь уже себя укоряла: заговорить бы его, норов поунять малость. Но не могу, дорог он мне, а что душе мило, в то с бабьим колдовством не следует лезть. Ни с каким не следует. – Стефани! – с сильным франконским акцентом рявкнул голос у крыльца. – Да что же это, ма шери… Стефа, мы переезжаем к океану! Немедленно! Всюду враги, пьяные сиволапые дикари готовы штурмом брать мой дворец! Террибль… Быстрые шаги простучали в сенях, дверь с треском распахнулась. Франконское происхождение мужа Степаниды было очевидно, а внешность показалась необычной и слегка знакомой. Длинные локоны старомодной прически, сухой нос с приметной горбинкой, бешеные темные глаза и шрамик у виска – светлым косым росчерком крыльев чайки. Шарль тихо охнул, вскочил и снова исполнил картузом движение, подобающее шляпе знатного и вежливого мсье маркиза из рода де Лотьэр. – Однако же, Стефа, трезвый соотечественник, – поразился хозяин дома. Оскалился злее прежнего. – Мы переезжаем сей же час! Туда! Сэркль полер, и не ближе, уи… И побольше медведей, в охрану, уи. – Мсье ле Пьери? – рискнул вслух высказать невозможное Шарль. – Мой бог, я учился сюр-иллюзиям по вашим заметкам, но я полагал, вы давно уже… Прошу меня простить, но как же это? – Самые бесполезные и безопасные записи я не сжег, – самодовольно усмехнулся хозяин избушки, вдохновленный признанием своего величия со стороны соотечественника. Снова покосился на жену. – Мон кёр… зачем ты притащила в сферу этого шпиона и врага хотя бы одной из наших родин? – Он милый мальчик и уже повзрослел, – улыбнулась женщина. – К тому же он уходит, ему пора. Он напомнил мне прошлое. Ты явился на порог такой замерзший и запутавшийся в себе… – Немедленно вон! – угрожающим тоном рявкнул хозяин дома, цепляя гостя под локоть и выпихивая в сени, а затем и за порог. – Стефа, ты должна жалеть только меня, я настаиваю! Марш, злодей! И беги резвее, мы отбываем. Шарль ссыпался со ступеней крыльца, уже ощущая растущее беспокойство, дрожью отдающееся в каждой иголочке пихт, гудящее невнятным шумом, свистящее разбуженным ветерком. О чудачествах мсье ле Пьери он слышал от всех своих учителей еще в ордене джиннов. Память, прежде исправно хранившая тайны юности в провалах темного забвения, вдруг высветила их ярко, как полуденное солнце. Ле Пьери, магистр ордена, легенда и сам по себе величайшее чудо. Его отправили в дикую Ликру сто лет назад во время войны. Дела были необратимо плохи, и казалось, лишь он способен хоть что-то исправить. Ведь до этого он не знал поражений! Чего стоит сгинувший без следа флот англов из тридцати боевых кораблей! Или войско ганзейцев, вышедшее на помощь союзнику и заблудившееся у стен собственного города на долгих десять дней, которые решили исход большой битвы… Еще говорили, что ле Пьери уже во время войны было более ста лет от роду и он не старел, что золота у него всегда имелось столько, сколько он желал, что власть его безмерна и ни один маг мира не в силах ей противостоять. И наконец, наверняка было известно: Эжен ле Пьери сгинул без следа, изведенный коварством ликрейцев. Со времени давней битвы при Бродищах его никто и не видел… Ветер словно с цепи сорвался, завыл гончей стаей, завизжал. Шарль пригнулся и побежал быстрее, во весь дух, не оглядываясь и не выбирая пути. Небо мутнело, свет дробился, и само бытие, кажется, слоилось и потрескивало. Знакомая лощина приняла в объятия, встретила запахом сивухи и болота. Шарль споткнулся на скользком спуске, упал и поехал вниз, шипя и охая, перебирая руками, но не пытаясь приподняться. Мир за спиной смялся, день почернел. Ветер окончательно свихнулся и рычал басом, бил в затылок, не давая поднять головы.


А потом в единый миг все пропало – и темнота, и ощущение угрозы, и шум, и сам ветер. Шарль сел, мрачно осмотрел свою вымазанную в грязи и насквозь промокшую одежду. Потрогал шею, пытаясь нащупать нитку с бусиной, усмехнулся – нет подарка Степаниды. Сгинул… Или за ветку зацепилась нитка, или исчезла по воле ревнивого ле Пьери – вместе с избушкой. В исчезновении последней Шарль не сомневался, но все же выбрался на пригорок и придирчиво, старательно осмотрел лес. Кривоватые чахлые пихты, неспособные спрятать даже крупный мухомор, стояли точно так, как и прежде. Лес был пуст и тих. – Однако измельчали мы, джинны, за сто лет, – посетовал Шарль. Вздохнул и выразил еще одну претензию вслух, громко: – Совести у вас нет, мсье! Даже дикие сиволапые мужики возят своих жен на ярмарки и балуют! В столице Ликры, в Императорском, теперь наверняка дают «Священную весну», а вы такую женщину – и за полярный круг. Вы своей беспричинной ревностью позорите Франконию, мсье. Высказав наболевшее, Шарль гордо отвернулся от безлюдного леса, подобрал мешочек с пирожками и, растирая ушибленный при падении бок, захромал к дальней, но уже наметившейся пунктирным штрихом насыпи железной дороги за лесом. Голова похмельно ныла и трещала от мыслей. Разве можно заклятие оптического искажения упаковать в яблоко? И зачем себя, молодую и красивую – очень красивую – женщину, намеренно уродовать? Почти наверняка именно в доме Стефа была настоящей… Как может пребывать в здравии и выглядеть на тридцать с небольшим маг, который уже сто лет назад имел славу долгожителя? Почему он называл избушку дворцом и, если догадка верна, как умудряется прятать столь грандиозную иллюзию от опытных в наблюдении пограничных магов Ликры? Существует ли в реальности упомянутая мельком в одной из записей ле Пьери «сфера личного пространства», она же – сфера могущества, якобы ставшая для него с некоторых пор местом всевластия исключительного и непостижимого… И кто такая Стефа, в чем ее дар? – Вся эта страна… – Шарль обличающе обвел рукой горизонт, утыканный однообразными пихтами, словно мелкими гвоздями, на каких растягивают тончайшие пуховые платки во время просушки. – Вся страна есть одно болото, набитое тайнами! Оно затягивает, оно душит и переделывает нас, чужаков. Скоро я вынырну и не узнаю себя! Террибль… и даже это уже не пугает. Франконец прищурился, подмигнул горизонту и зашагал к поезду. «Даже железнодорожные пути в Ликре пьющие», – с легким раздражением думал он на ходу. Каждое лето люди ремпоезда наводят порядок: подсыпают и трамбуют щебень, проверяют и меняют рельсы. И каждую зиму полотно и насыпь досыта пьют, мерзнут, снова пьют – и к весне делаются непригодными к работе… Их опять восстанавливают, не считая ежегодный труд бесполезным или бессмысленным. Это, видимо, традиция – жаловаться на беды, но не впадать в отчаяние. Впереди еще девять лет жизни в ошейнике-блокираторе, без магии, которая иногда навязчиво снится и болезненно манит. Только Ликра уже впитала прежнего маркиза и переделывает все сильнее. Он понимает, что отсюда не вырваться, что так жить – тяжело. Но отчаяться не в состоянии. Люди кругом пусть и чужие, но душевные. Приняли как родного, и он тоже постепенно принял и их, и себя самого, нынешнего. Нюша сидела на косогоре у хвостовых вагонов. Ждала упрямо, как умеют люди ее склада. Вздыхала, оглядывалась, снова подпирала подбородок белой пухлой рукой. Углядела, заулыбалась. Шарль подошел и сел рядом. – Что тебе? – Шарлик, а меня Лексей замуж зовет, – низким красивым голосом вывела Нюша. Толкнула плечом и захихикала, прикрывая рот ладонью. – Ты его от беспросветного-то пьянства отвадил, дык я и гляжу – справный мужик-то, ась? Ты мне толком поясни: он уже наемный, денежка в доме будет? – Свои пять лет отбыл, – согласился Шарль. – В следующем месяце ему причитается первая выплата. Грозился на юг податься, к родне. Хороший кочегар, жаль…


– Да куды он от меня денется? – прищурилась Нюша, воинственно поправляя косу. Глянула внимательнее и жалостливо покачала головой: – Рубаху-то сымай. Простирну. И штаны сымай. Вона – смена в мешке, держи. – Откуда ты… – С Корнеевой бабой мы кости твои перемыли, – тяжело, со стоном вздохнула Нюша. – Не наш ты, и нашим-то снутри не станешь. Так уж надежнее Лексей, вот… А стирать я тебе все одно буду, чтобы ты не пропал. И на борщ заходи. – Дядь Шура! – запищал издали семилетний Федька, новая большая любовь Корнея: тот отправил родного внука в столичный колледж и страдал без малышни. – Дядь Шура, телеграмма! Шарль давно смирился с многообразием вариантов искажения своего имени. Торопливо подтянув пояс, выбрался из зарослей, отдал грязные вещи Нюше, чувствуя себя отчего-то виноватым перед ней, пожал плечами и зашагал навстречу Федьке. Дед Корней, пожилой начпоезда, любил подключаться к линии и подолгу сидеть на ключе, сплетничая с приятелями на станциях. Эта привычка была известна всем. И содержание телеграммы, великого события для всей малышни Федькиного возраста, Шарль знал наперед. Но принял у пацана вежливо, похвалил за расторопность и угостил пирожком, полученным у Степаниды. Развернул лист, прочел, хмурясь и важно кивая. Почерк у Корнея строгий, спины у всех букв прямые, верхушки колючие, точно как сам дед, тот еще упрямец. «Предписываю завершении ремонта следовать главный северный путь тчк Поступить распоряжение узлового депо Боровичи целью формирования ремзвена первого класса тчк»

– Нюша, – окликнул Шарль женщину, – а ведь праздник у нас, пожалуй. Корней большим человеком становится. Раз ремзвено, значит, нам путеукладчик новый выделят и механизации прибавится. Да и людей… – Зазря ты самогон-то извел, начальничек, – хихикнула Нюша. Подхватила вещи да и пошла прочь, качая широкими бедрами. Шарль потер затылок. Это что же получается? Лексей опилки переводил в пойло, а эта его новоявленная невеста гоняла впечатлительного инженера, помогая сберечь продукт? – Дикая страна. То ей непьющий нужен, то самогон подавай… – снова вздохнул Шарль и зашагал к «трешке», вагону, занятому Корнеевой семьей. Там же, в ближнем к паровозу купе, обитал и инженер де Лотьэр. Человек нездешний и даже Нюше, как теперь ясно стало, только для забавы интересный. Дохода-то у него постоянного нет: не наемный он, а поднадзорный… Спасибо хоть Корнею хватает ума и порядочности каждый месяц выписывать своему помощнику пусть малую, но премию.

Глава 2 Ликра, Белогорск, 8 августа Баронесса Елена Корнеевна фон Гесс тяжело вздохнула, взглянув на замершую в дверях кухни Екатерину Федоровну. При пожилой певице ругаться было решительно невозможно. Та не умела грубо выражаться и не понимала, как баронесса может себе позволить упоминать зеленых чертей и тем более уточнять сочно и подробно, кому и какой именно родней они доводятся. – Леночка, как можно, – всплеснула руками певица. – Полюшка разобрала каждое слово! У вашей милой крохи музыкальный слух, поверьте слову Алмазовой, именно так. Разве допустимо отравлять его столь преизрядно? – Вдруг пригодится, – виновато и упрямо прищурилась баронесса. – Тетя Катя, в наше время обмороки немодны и бесполезны. Пусть лучше учится стоять за себя. – Помилуй бог, да она еще и не ходит, а вы о баталиях помышляете! – строго поджала


губы певица. – Между тем, душечка, вам пора. Я сама прослежу за борщом, именно так. Мой милый Семочка познакомил вас с исключительными людьми! Вам партитура подарена, у вас приглашение в императорскую ложу. Надобно прибыть за час до открытия занавеса, это самое малое, уж вы мне поверьте. Но вы отнюдь не одеты, это весьма, весьма дурно. Лена дернула плечом, нехотя развязала передник, бросила на спинку стула. Временами ей совершенно не нравилось, что баронессы должны быть вежливыми, дорого одетыми, к тому же обременены обязанностями. Но если твой муж барон, да еще декан вновь созданного инженерного факультета в высшем магическом колледже, если у тебя в гостях бывает начальник тайной полиции, а первый министр тебе почти родня, поскольку женат на сестре мужа… – Теть Катя, и почему вы с нами не едете? – в очередной раз упрекнула Лена. – Я была на вчерашней генеральной репетиции, – гордо сообщила бывшая оперная дива. – Это куда интереснее. К тому же никак невозможно бросить Полюшку без присмотра. Иди, душечка, тебе понравится. – В эдаком платье, – поморщилась Лена и пожаловалась: – Да я в нем себя голой чувствую. Она тяжело вздохнула и, не найдя новых поводов задержаться на кухне, привычной и понятной, пошла одеваться. В последнее время столичная жизнь угнетала баронессу, привыкшую к дикой вольнице ремпоезда, родной, веселой и, увы, невозможной с тех пор, как окончательно выяснилось происхождение мужа. Она смиренно приняла титул, но богатство, рухнувшее на плечи после того, как весной пересмотрели старые дела и отменили приговор Карлу фон Гессу… – Сударыня, платье готово, – чопорно сообщила служанка, нанятая для присмотра за гардеробом. – Изволите надеть к нему фамильные гранаты? – А то ж, и пояс со взрывчаткой, – хмыкнула баронесса, добывая из шкатулки шуршащие драгоценности. – Вот чертеняка Колька, во что меня втравил? Баронесса. И чем я думала, когда он предлагал свалить, а я возражала? Во, теперь и расплачиваюсь за ту глупость. Как кобыла в упряжи. Служанка зашнуровала нижнее платье и помогла надеть верхнее, одернула, оправила и застегнула на шее фамильные гранаты в белом золоте. В приоткрытую дверь, стукнув по ней костяшками пальцев, протиснулся Карл. Заинтересованно оглядел жену, в темно-карих глазах замерцали огоньки. И Лена смирилась со своей «сбруей». – Там все столь постыдно заголенные, Коль? – У тебя скромнейшее платье, – подмигнул барон. – Ленка, не смотри на меня так, я уже не желаю ехать… Но мы должны, нас Потапыч пригласил, его терзают послы из Арьи и Ганзы. Он рычит, отбивается, но ему одному тяжело. Ты обязана кокетливо вздыхать, мне велено ревновать и мрачнеть. Поскольку ты самая красивая женщина столицы, а я известный маг и смутьян, мы их отвлечем от Миха. – Коль, почему так сложно? Оперу дают, мы вроде едем слушать. – Леночка, проще не получается, неладно у нас в столице, – вздохнул барон и уселся в кресло, наблюдать, как жена натягивает перчатки, а ее служанка быстро и точно собирает рыжие Ленкины волосы в высокую прическу и закалывает шпильками с гранатовыми и жемчужными головками. – Арья требует проявить добрососедство и запланировать, а вернее, подтвердить визит к ним в столицу Береники, уже официально признанной магами птицей удачи. Цель ее поездки – встреча с канцлером, просветление общей удачи и общение с профессорами Дорфуртского университета. – Шиш им! – топнула ногой Лена. – Моя Ренка не поедет к этим умникам на съедение. – И Франкония просит о том же, слезно, – не меняя повествовательного тона, продолжил барон. – Как ты знаешь, у них нет магов и они встревожены тем, что активизировался орден джиннов. Их собственный, исконно франконский, которым гордиться надо бы. Если бы власти имели на него хоть какое-то влияние… А так – и сами в страхе, и помощи у чужих магов попросить политически неудобно.


– Ладно, я этих послов буду так любезно рассматривать, что они позеленеют без всякой магии. Едем. – Аттика тоже желает видеть Ренку. У них весной спускают на воду заказанные Новым Светом корабли, для небольшой страны это шумный праздник и огромные деньги. Как делать подобное – и без удачи? Ганза настаивает на присутствии птицы в Мадере. Эта провинция возжелала отделиться и стать основой для нового альянса в самом сердце Старого Света1, – добавил со вздохом Карл. – Ленка, как хорошо было в нашем ремпоезде. Я бы сейчас сгонял на разъезд, барана купил, водочки… И пошел метелить в хвостовых вагонах всех, кто не спрячется. Служанка испуганно замерла, глядя на своего нанимателя, мага и барона, высказывающего мечтания, нелепые для его высокого положения в обществе. Впрочем, все в доме чудно и не по правилам. В бальной зале еще зимой была автомастерская. Правда, она теперь переехала во флигель и под временный навес, а рядом строится большое новое здание… Но разве это что-то меняет? Барон что ни день выпачкан графитовой смазкой. Да и баронесса не лучше, еду сама готовит. Люд в мастерской работает простецкий, но в дом заходит так, словно тут все можно. Без всякого уведомления прибегают обедать самые случайные люди: те же студенты магического колледжа, постоянно голодные, шумные и нахальные, или журналисты из Тавры. В этой провинции все лето провела дочка хозяев со своим то ли приятелем, то ли охранником сударем Хромовым. Южные гости более-менее совестливые, пусть и нелепые, всегда прибывают с подарочками: салом в чесноке, самогоном, солеными огурчиками – и неизбежной мятой бумажкой, на которой рукой Семена Хромова написано: «Мама Катя, ему остановиться негде, пусть недельку погостит». Алмазова читает, вздыхает, смущенно поджимает губы и идет к баронессе обсуждать обустройство нахлебников, присланных приемным сыном. Их принимают без отказа. И гостинцы не рассматривают с брезгливостью, не выбрасывают. Непривычно… Лена покрутилась, рассматривая себя в зеркале. Похвалила прическу, отчего служанка даже порозовела. Многие ли хозяева умеют ценить толково исполненную работу? Жаль, у этих, душевных, манеры вовсе не хороши. А поправлять шепотом – бесполезно. Баронесса сунула под мышку веер, сцапала сумочку и решительно зашагала к главной лестнице. Все не по правилам: и дверь сама толкнула, своей рукой. А вместе с тем такое поведение ей идет и окружающими не осуждается. – Коль, ты мне не врешь? – уточнила Ленка, спускаясь в бальный зал и осторожно пробираясь по узкой дорожке над взломанным перестилаемыми полами. – Я манерам не обучена, но ведь и умом не обижена. Потапычу ничего не грозит? Корш был у нас третьего дня… Так не в охрану ли тебя, чертеняку, гонят? – Лена, тогда бы я пошел в оперу без тебя, – убедительно оправдался барон. – Я бы ловко соврал, что иду резаться с Михом в бильярд… Лена, учти, на людях меня надо звать Карлом, это родовое имя… – Меняй документы пореже, тогда напоминать не придется. Оба вы вимпири, ты да Мих, нашу с Фредди кровушку хлебаете, – хмыкнула баронесса, устраиваясь на заднем сиденье автомобиля. – Макар! Ты на бесхвостого беса похож в этой шоферской куртке. Нука, выдай секрет, пока святой водой не обрызган и без ужина не оставлен: Сам избрал название для модели, направляемой в производство? И для заводских машин в целом? Макар захлопнул дверцу, уселся на водительское место и без спешки повел машину в сторону города. На роль шофера господина ректора цыган с золотой серьгой в ухе походил мало, даже в умеренно новой и чистой куртке с гербом фон Гессов. – Лен, не знаю, я на заводе не был уже неделю, – пожаловался он. – У меня скоро экзамены. Если справлюсь, сразу попаду на третий курс инженерного колледжа. Разве что 1 Старый Свет – группа государств западнее Ликры, которые участвовали в открытии и активной колонизации Нового Света. «Ядром» Старого Света являются Франкония, Анголон, Ганзейский протекторат и Арья. Также в эту область входят Аттика, Норха и ряд малых стран западного океанического побережья.


такая новость: видел вчера Мари. Злая, ругается на всех наречиях, какие знает. Из чего я сделал логический вывод… – Логический, – прищурился Карл. – Макар, скоро в родном таборе тебя перестанут понимать. – Мой родной табор весь тут, – рассмеялся шофер. – В мастерской. Мне Ромка билет добыл в партер. Вот он и есть мой барон. Возражений ни у кого не нашлось, и разговор прервался. Карл хмурился и думал о чемто своем. Лена едва слышно возмущалась неудобством платья и оголенностью плеч. Она косилась на мужа, почти не скрывая тревоги. Императорский театр, сохранивший и название, и убранство, и престиж первой сцены страны еще со времен правления династии Угоровых, сиял магическими огнями. Над фронтоном висела в воздухе объемная полноценная иллюзия Софьи Жемчужной в сценическом костюме. Иллюзия изредка улыбалась, оглядывала площадь и начинала распевку дивным голосом, высоким и звонким. Вздыхала так, что часовые вздрагивали и задумывались о покупке цветов. И снова улыбалась. – Чья работа? – уточнила Лена. – Студенты Лешки Бризова расстарались, сам он тоже помогал, – охотно отозвался Карл. – Растет человек, с осени начнет читать у меня в инженерном курс по паровым машинам. А троих дипломников уже отобрал, наши военные просили подыскать людей. – Им бы еще Софью в армию заполучить, для деморализации врага, – усмехнулась Лена. – Красивая девочка. Наша тетя Катя ее как-то похвалила… давно, правда. Мол, для сцены данные имеются. А по мне, голос никакой, души в нем нет. Безразлично поет, телом и вздохами добирает. Наш Фредди-старший, привидение, дал мне послушать эхо голоса Алмазовой в ее лучшие годы. Тетя Катя была настоящая звезда. – Тетя Катя и теперь бы спела лучше этой куклы, – согласился Макар. – Я вчера возил ее на репетицию. Она поясняла Софочке, как надо петь финал. Так даже уборщица прибежала, прямо с тряпкой в руках. – И чего я вчера не поехала? – расстроилась Лена. Поправила волосы и решительно выдохнула. Машина уже стояла перед главным входом. Вышколенный театральный лакей открыл дверцу. Карл вышел первым, подал руку жене и заспешил в театр, щурясь с оттенком насмешки. Еще весной Лена попросила избавить ее от участи жертвы светских сплетен. Должна же быть польза от умений мужа, чей немалый талант стихийщика и мага-пси признавали все! Карл ее желание исполнил. С тех пор любая попытка сделать фото восхитительной жены декана заканчивалась досадной неудачей. И светские репортеры вынужденно обходили вниманием несравненную сударыню Елену Корнеевну, ограничиваясь признанием очевидного факта: господин декан чудовищно ревнив и внешность жены дает для этого весомый повод… Императорская ложа – название тоже сохранилось со времен династии Угоровых – была полупустой. Оба посла скучали в своих креслах. Отгороженное шторкой место правительницы Диваны традиционно пустовало. Огромное кресло Потапыча – тоже. Лена широко улыбнулась послу Арьи и направилась к своему креслу, исправно соблюдая всплывшие в памяти ритуалы, дабы Карлу не было неловко за малость невоспитанную жену. – Баронесса, счастлив знакомству, – воодушевился посол Арьи, едва Карл фон Гесс представил супругу. – Пригласите меня к беседе, умоляю. Я есть… немного не понимаю либретто. Но звучат намеки, весьма тонкие намеки: вы знаете автора и владеете партитурой. Лена великодушно пригласила посла, улыбнулась еще приветливее. Покосилась на мужа: кажется, не собирается мешать чудить, даже вроде бы одобряет. – Я знаю произведение наизусть, – скромно вздохнула баронесса. – Какая именно сцена вам неясна? Посол просиял, шепотом предложил своему помощнику обеспечить для баронессы настоящие яблочные слойки арьянской кухни. Раскрыл книжечку с золотым обрезом и


деликатно указал биноклем на середину листка. Лена изучила, повела бровью. Довольно провокационная для посольского любопытства сцена соблазнения героини злодеем. Хороший повод рассказать южноликрейскую легенду, которая легла в сюжет, спеть ее же в форме древнего сказа – посол этого явно не ожидал – и повторить в более современном звучании баллады, созданной «одним хорошим знакомым». О том, что баронесса в голосе и шалит преизрядно, скоро знал весь театр. Звучание заполняло пространство под сводами свободно и уверенно. Сам по себе голос был интересен и настолько грамотно подан, что остаться вне газетных сплетен у баронессы на сей раз не было никаких шансов. Люди в зале рассаживались быстро и не вели обычных разговоров, затеваемых теми, кто пришел пораньше с целью завести знакомства, обсудить дела, послушать свежие сплетни. На галерке едва слышно шелестели: это та самая Елена Корнеевна, которой благоволит Алмазова, и если бы не муж-тиран и проклятый титул, она пела бы на сцене, а не сидела в зале, допуская упадок театра. Зрители исполняют партии куда лучше актеров, коим скоро выходить на сцену! Ганзейский посол, каковы бы ни были его исходные намерения, тоже поддался общему настроению, даже пятна румянца проявились на сухих впалых щеках. Он довольно долго сидел в сторонке и вздыхал, соблюдая нейтралитет и помня о несколько натянутых отношениях своей страны с Арьей. Но после второй версии баллады перебрался в соседнее кресло и тоже занялся изучением либретто вместе с баронессой. В партере уже хлопали и просили повторить сказ полным голосом… – Лена, ты решила уничтожить премьеру? – ужаснулся барон, выныривая из-за портьер. – Этой Софье петь после тебя. Да она… – Она вчера на репетиции безобразно вспылила и назвала Алмазову глухой старухой, – тихо и отчетливо зло сказала Елена Корнеевна, снова улыбаясь послам. – Каждый человек, господа, имеет право на свои скромные интриги. Я желаю мстить выскочке, и никто мне не помешает делать это до третьего звонка. Что вам исполнить? Хотите арию из финала? В исходной партитуре, до того, как все порезали под посредственные голосовые возможности Софочки… Правда, у меня нет полной школы, голос не поставлен должным образом, со мной только начали работать, но я желала бы переманить к Алмазовой новых толковых учеников. Карл тяжело вздохнул и покинул ложу. План отвлечения послов от посторонних разговоров, а заодно от неслучайных и нежелательных знакомств исполнялся не просто успешно! Оба дипломата уже забыли, кажется, о цели своего визита в театр… Маг прошел по коридору. Увидел возле лестницы директора театра. Тот стонал и рвал на себе остатки волос, безуспешно пытаясь проникнуть за первую линию охраны и убедить баронессу не портить премьеру. – Всего лишь нелепые слова, случайные! – Директор явно знал причину происходящего. – Да позовите сюда хотя бы господина барона, умоляю! Карл шевельнул пальцами, наспех натягивая на лицо магическую маску: он не желал объясняться и терять время. Кроме того, даже для светских хроник интрижка директора с провинциалкой Софочкой была не свежей новостью, а унылым общеизвестным достоверным фактом. Барон усмехнулся: Ленкина месть достигла апогея. Жена развлекалась по полной, позволив себя «уговорить» исполнить финальную арию. Возник повод для долгих споров, как правильнее называть ее сопрано с широким диапазоном и дивным серебряным чарующим звучанием в самых верхних нотах… – Что же мне, все отменить, на колени встать или… – уже почти рыдал директор. Карл выбрался в фойе, безразлично кивнул директору, обошел его и сразу миновал вторую линию охраны, которая была явной, видимой всем и состояла не из магов. Людей в роскошных коридорах, на лестнице и собственно в фойе оказалось мало. Прибывающие вслушивались, недоуменно глядели на часы и торопились в зал… Карл внимательно


обшарил взглядом помещение. Проверил настройку мембран, активность контуров выявления огнестрельного, холодного и магического оружия. Несколько усилил и подновил структуру опознания тех, кто находится в розыске. Проконтролировал коридоры, буфеты, помещения слуг, кухню. По лестнице взбежал на балкон, огляделся, снова отслеживая весь защитный механизм магии театра. Осмотрел издали оркестровую яму, обследовал партер, бельэтаж. Недоуменно нахмурился: левая ложа бенуара пуста, что немыслимо в вечер большой премьеры! Но так и есть… По второй лестнице Карл снова спустился в фойе и оттуда прошел в партер, раскланявшись с Бризовым, который одиноко прогуливался по пустым коридорам. Улыбнулся ректору магического колледжа Марку Юнцу: тот занял странное для своего статуса место у прохода, не самое удобное и не особенно престижное. – Твоя жена имеет привычку растаптывать врагов, – с едва приметной улыбкой отметил Юнц. – Ходят слухи, директор вчера был груб и велел больше не пускать Алмазову за кулисы. Карл, почему ты позволяешь Лене срывать премьеру? Это банальное хулиганство. – Не банальное, – шепотом возмутился барон, вслушиваясь в голос жены, тающий звонкими льдинками на той высоте, какая Софочке и не снилась. – Как ты смеешь? Она с первого посещения Императорского мечтала здесь спеть. И если у моей Ленки есть мечта, пусть исполняется. А вот директора можно и поменять… – Вы дикари, – скривился ректор и отвернулся, снова цепко оглядывая партер. – Все благополучно? Можно давать знак службе безопасности. – Ложа бенуара слева пустует. – Бризов проверяет, кто купил билеты, которые не поступали в продажу, – промурлыкал под нос старый маг, не поднимая головы и явно задействовав защиту от подслушивания. – Три минуты даю, сходи и глянь, действительно ли пустует. Карл кивнул и двинулся по проходу меж рядами, кое-как распихивая плотно стоящих людей, во все глаза глядящих в императорскую ложу. Самые расторопные уже примерялись бросать букеты, и сидящие близ ложи в партере маги из тайной полиции – Карл знал всех четверых – морщились и жевали губами заклинания опознания внешней угрозы… Оркестр, предав директора, начал негромко, частичным составом, репетировать в точности то, что исполняла Ленка. Послы пригибались и вжимали головы в плечи, пропуская тяжелые букеты: пусть их перехватывают чиновники пониже рангом, им-то не зазорно походить недельку с исцарапанным лицом. Сами послы старались галантно ловить более легкие и маленькие букетики, их сразу передавали Лене и складывали на перила рядом с ее перчатками. В ложе бенуара не было никого. Правда, магия опознавала пространство как исключительно пустое. Обычно так воспринимается место, намеренно очищенное заклинанием. Чьим? Почерк мага, старательно затертый, простыми методами контроля не опознавался, но казался смутно и неуловимо знакомым. Это было странно, но не давало повода счесть ситуацию опасной. Карл недовольно прищурился, но все же кивнул охране и заспешил в императорскую ложу. Уже покидая партер, он краем глаза отметил движение кулис. Лена закончила арию, зал взвыл. Баронесса поклонилась, села, раскрыла веер и принялась обмахиваться. – Бис! – осторожно попросили из зала. – Судари, да бог с вами, – негромко удивилась Ленка. Чуть помолчала, доводя тишину до совершенства. – Я всего лишь повторяю с простотой дрессированного попугая то, чему летом меня учила Алмазова. До самой малой интонации. У Екатерины Федоровны есть ученицы и получше… Если вам угодно хлопать и нести цветы, хлопайте ей и записки пишите ей. Я передам. Баронесса звучно щелкнула веером и откинулась в кресле, щурясь от удовольствия. Зал снова загудел. Свет люстр приугас. Карл торопливо вышел в фойе, а затем на улицу. Прощупал взглядом площадь и окна домов, крыши, арки дворовых проездов. Фонари уже затеплились розоватым светом, слабым, не оспаривающим прав заката освещать город. Вечерние цветы на клумбах пахли сладко и даже удушающе приторно, сумерки пока что не


обещали прохлады. Темные кроны лип главной аллеи шуршали и вроде чуть клонились к фонтанам, роняли первые листья, украшая розовую воду золотыми лодочками с тонкими черешками бушпритов… По улице прошел на малой скорости «фаэтон» тайной полиции. Чуть погодя тяжелый автомобиль первого министра подкатил к парадному, Потапыч с женой быстро прошли в театр. И, если верить чутью, никто за ними не следил, а удача оставалась ровной и достаточно светлой… – Мы все с ума сойдем из-за подозрительности Корша, – поморщился Карл, приходя в более спокойное и мирное настроение. Проследил, как на улицу с бокового крыльца сбегают двое студентов из числа учеников Бризова, как следом выбирается из дверей багрово-синюшный задыхающийся директор театра. – Точно менять? – еще раз спросил младший из магов. – Вернуть не сможем, сил не хватит. Тут объемная динамика с пси-компонентом. – Точнее некуда-с, – обреченно махнул рукой директор. – Как условлено. Без объема вашего, просто вешайте афишку-с. В статике, как вы это называете-с. – Масштабированная копия с настройкой под взгляд смотрящего, – назидательно пояснил тот же студент, явно набивая цену. – Эффект «лунной дорожки», пятый курс, профилирование по иллюзиям. Откуда ни глянь, афиша читается, она всегда лицом к зрителю. – Пять рублей, это окончательная сумма, да-с, – отрезал директор. – Можно звездочки мигающие для приманчивости… – Не надо, у меня перед глазами уже бегают такие звездочки… – донельзя утомленным голосом пожаловался поклонник Софочкиной красоты. Иллюзия поющей и вздыхающей дивы погасла, на ее месте соткалась из воздуха обычная афиша, сероватая, в точности подобная бумаге исходника, с рисунком и аккуратной каллиграфической надписью, исполненными пером от руки. Рядом с помпезным фасадом Императорского этот торопливый набросок, не получивший дальнейшего развития в красках и без прорисовки деталей, смотрелся неожиданно. Карл долго глядел на надпись и на портрет. Он был готов взорваться от злости, к тому же чувствовал себя обманутым, даже несколько смешным… «Роберта Скалли. Единственное выступление» – Пока я искал шпионов и бомбистов, женщины совершили государственный переворот, – поразился барон, снова прочтя афишу и все еще не веря себе. – Юнц ведь знал… Вот старый арьянский злодей! Не иначе нашел способ поухаживать за мамой Лео. Сделав столь сложный вывод, барон развернулся и, не оглядываясь более, прошел в императорскую ложу. Первый министр сидел в своем кресле и норовил вежливо пообщаться с послами, смиряя рычащий бас до полушепота. Баронесса была зажата у перил, в плотном окружении цветочных букетов, которые постепенно выносились слугами и охраной. Ленка прятала за веером улыбку победительницы. Карл сел рядом, разворошив букеты. – Вы что вытворяете? И сколько вас в заговоре? – Он склонился к широким перилам ложи, скрыв лицо в тени, а голос – в магическом мешке приватной беседы. – Роберта не должна была отделяться от тени правительницы Диваны самое малое до зимы. Мы еще не подобрали нового человека. Фактически в стране сейчас нет правительницы, мы не можем предъявить ее во плоти. – Да ладно тебе, утром появится опять, – сквозь веер шепнула Лена. – Пойми, все само собой сложилось. Береника приехала час назад, Лео знала о времени прибытия заранее, а тут дозрел скандал с Алмазовой. И мы с твоей мамой решили… А если твоя мама Лео что-то намерена сделать, то прочие могут скромно излагать свои доводы в пустоту или просто помолчать. Только маленькая Поленька способна переубедить бабушку, но она как раз


выслушала благосклонно и весело сказала: «Агу». Мы решили, что утвердительно. Кое-как переборов приступ похожего на кашель смеха, барон отогнал вставшую перед внутренним взором сценку: бабушка Лео планирует переворот, советуясь с внучкой, которой чуть больше полугода… И вот – доагукались! Нет сомнений, именно Лео-старшая вынудила директора сменить афишу и допустить на сцену Роберту. Она дебютировала в Императорском два десятка лет назад и теперь внезапно возвратилась на один вечер, чтобы в первый раз дочь могла увидеть ее такой – великолепной, настоящей, живой… Но никак не тенью призрака Диваны, эдакой сиделкой привидения, не имеющей ни своего мнения, ни даже своего лица. – Да, характер у мамы несколько жестковат, – отдышавшись, признал Карл. – Но такой риск, Лена! – Никакого. Корш в курсе, сюда согнали всех, кого можно. И я чудила по полной… – Роберта хоть знакома с… – Слушай, а для кого я добывала партитуру? – возмутилась Ленка и снова нырнула за веер, осознав, что неосторожным признанием разрушила все сказанное раньше относительно спонтанности заговора. – Бедный директор. Вы его сожрали, – вздохнул барон. – Нашел кого жалеть. Он несъедобный, вот чисто вимпирь! С ним разговаривали похорошему, Алмазова ему вчера в последний раз пыталась объяснить: у Софьи беда с голосом. Ей нужен врач, и не абы какой. Связки для певицы – это весь ее капитал, все достояние. Тут не ругаться впору, а на поклон идти и помощи просить. Но характер – одно, а гонор – другое. Ох, Колька, меня тут вчера не было, я бы им все пояснила. Внятно. А тетя Катя что? Ее враз обидели и не постеснялись: откуда у них стыд, у свинорылых? Штатный маг театра завершил обход сцены, появился из-за кулис и еще раз отследил настройку заклинаний оптимизации акустики. Кивнул дирижеру, прикрыл глаза, вслушался в традиционные для последней проверки звуки органных басов, ударных, а затем скрипки. Остался стоять у рампы, удивляя публику, уже притихшую и ожидающую большой премьеры. Из-за кулис появился бледный, строгий и на редкость благообразный директор театра, деликатно откашлялся. Маг настроил и усилил звучание голоса. – Судари и сударыни-с! – Директор говорил с легким придыханием, которое могло сойти за проявление нескрываемого восторга. – Наш театр хранит немало традиций, это одна из старейших сцен страны и, безусловно, для всякого артиста наиболее славная и значимаяс… Но и сам театр помнит каждого, кто внес вклад в немеркнущую славу Императорского, да-с. И вот сегодня мы с вами становимся свидетелями события воистину чудесного, мистически созвучного магии этой сцены и ее традициям-с. Директор поправил розу в петлице и перевел дух. Зал зашевелился, не наблюдая мистики и подозревая подвох. Маг поднапрягся и развернул в полную высоту кулис старую афишу, оригинал которой ему подали. И следующую, и еще. Завсегдатаи загудели, узнавая тоненькую женщину со странными, чуть узковатыми глазами, словно всегда хранящими тень улыбки. Кто-то первым сказал: «Роберта». Директор оживился, указал рукой на зрителя в партере, как на своего союзника: – Именно так-с, Роберта Скалли! Весь театр, а также ее поклонники были в отчаянии-с, когда она внезапно прервала свою карьеру, на взлете, да-с… Ее уже видели первым голосом этой сцены и прочили ей самые интересные партии. Это была утрата для нас. Но Императорский театр, – голос директора окреп, осанка обрела должную горделивость, – нельзя вычеркнуть из памяти-с, судари и сударыни. Эта сцена не отпускает, нет-с… И да, сегодняшняя главная женская партия словно создана для ее голоса-с… Того вернее, она писалась именно под голос сударыни Скалли, поскольку композитор всегда был одним из ее восторженных почитателей. – Директор хитро повел бровью. – Мы до последнего момента надеялись, но не решались объявить-с, однако теперь все сомнения развеяны, она вняла нашим мольбам, она не смогла не приехать-с, когда получила партитуру. Вернулась всего на


один вечер, судари и сударыни, так что вы увидите и услышите то, что воистину неповторимо-с. Директор значительно кивнул, маг сменил афишу на новую, уже знакомую Карлу и украшающую теперь площадь перед главным входом. Зал охнул. Карл позволил себе первым похлопать проходимцу, который столь ловко вывернул правду наизнанку и опять выглядел победителем и даже героем… Маг и директор удалились, иллюзия афиши медленно побледнела и сгинула, занавес колыхнулся. Оркестр ожил, наполняя театр звуком и готовя слушателей к началу большого действа на сцене. Лена шмыгнула носом, полезла за платком. Даже Попатыча проняло, он крякнул и присоединился к овациям. Немногим дивам удается снова выйти на сцену после стольких лет вынужденного забвения, снова петь и быть признанными, снова ощущать то, что до сих пор помнит Алмазова, не раз сравнивавшая славу с шампанским, ударяющим в голову, ледяным и обжигающим одновременно. Послы вежливо хлопнули в ладоши три-четыре раза и негромко попросили барона помочь с биноклями: он опытный маг, как не воспользоваться столь выгодным соседством. Карл любезно согласился припомнить полезные пустяки из общего курса оптики, хотя прекрасно знал, что по крайней мере посол Арьи сам наверняка справился бы с заклинанием. Но, как известно всякому, магия несовместима с дипломатией. Официально. Первое появление Скалли публика встретила несколько настороженно, но голос Роберты безусловно был хорош и, сверх того, обладал чарующим тембром, находящим созвучие напрямую в душе, обволакивающим весь объем зала… Опера продвигалась к антракту весьма успешно, зал принимал с воодушевлением и музыку, и исполнение партий, и декорации, и костюмы – все те детали, которые иногда складываются в нечто целостное и уникальное, недавно названное директором чуть высокопарно – магией сцены. Иногда, но не всегда. Вокруг Роберты чудо свершалось исправно и даже охотно. Представить кого-то иного на месте этой женщины – хрупкой, невысокой и совсем не изменившейся за годы вне сцены – становилось уже невозможно. Она не утратила дивного голоса и обаяния вечного ребенка, более чем подходящих к сегодняшней партии. Лена несколько раз стирала слезинки, послы едва слышно вздыхали и действительно были в восторге. Барон хмурился и сердился на матушку, управляющую дворцовой охраной. На Евсея Оттовича Корша, начальника тайной полиции, и заодно – на всех врагов власти, настоящих и гипотетических, мешающих ощущать прелесть оперы, не позволяющих сосредоточиться на сцене. Надо, увы, делать иное дело: отслеживать зал. Перемещения людей, намерения, эхо эмоций. Ложа бенуара давно не пустует, сама по себе она не копит угрозы – там Береника, теперь барон окончательно разобрался в своем восприятии фальшивой пустоты, даже чуть расслабился: в присутствии птицы удачи дурное происходит редко. Но ведь, с другой стороны, следует и ее включить в число охраняемых. Любимую дочку, пусть и не родную по крови. – Лена… – Едва занавес качнулся и зал зашумел, Карл снова создал защиту от подслушивания. – Лена, чуди как угодно, но в антракте никого не должны подводить к послам и представлять. Фредерика в курсе, поможет. Закончив с указаниями, барон подмигнул сестре и удалился еще раз проверить фойе и буфет. Он слышал, как жена щелкнула веером и предложила послам пари: если ей верно и подробно изложат рецепт слоек с яблоками, она с первой попытки сама выпечет подобные, ничуть не хуже. В призы коварная рыжая певунья зачислила партитуру оперы, оригинал с указаниями автора на полях и пометками самой Алмазовой, а потому имела все основания сделать торг поводом для отмены всех иных дел, по крайней мере до конца антракта. Уже в коридоре, за линией охраны, Карл поймал слугу с подносом. Изъял визитку и конверт, изучил первую и бесцеремонно вскрыл второй. Сам Соболев желал пообщаться с послом Ганзы и звал его на большой ужин… – Я передам, – пообещал Карл слуге.


Он сунул бумаги в карман и направился дальше. Обошел балконы и спустился в партер, кивнул Марку Юнцу и двинулся по залу к сцене, неторопливо и вальяжно, словно разыскивал знакомых, – а их в театре и правда было немало. Карл кивал, ненадолго задерживался и перебрасывался с посетителями ничего не значащими фразами. Постепенно, шаг за шагом, барон добрался до самой ложи бенуара. Выглядела она по-прежнему незанятой, но теперь, после активации заклинаний, почерк мага, строившего полную объемную иллюзию пустоты, читался куда проще. И давал повод гордиться уникальными способностями Леопольды фон Гесс, ведь она овладела магией уровня, который прежде считался для женщин запредельным. Впрочем, когда на первичном отборе в колледж на сто претендентов приходится от силы две девочки, обоснованные выводы о талантах делать сложно. Магия никогда не считалась женской профессией, а уж пси-уровень, воздействие на сознание и бессознательное, долгое время относился к дисциплинам, строго запрещенным для изучения слабым полом. Соответствующее решение международной конвенции магов Марк Юнц любил называть «Манифестом перепуганных подкаблучников», намекая на сложный комплекс из ревности, уязвленной гордости, шовинизма и предрассудков. Береника улыбнулась и кивнула названому отцу. Карл уловил движение, чуть качнувшее блики света в иллюзии. Развернулся и зашагал обратно по залу. Промельк движения за плечом сидящего в пятом ряду сухопарого военного в парадном мундире конной гвардии содержал угрозу, однако она распозналась только по скачку напряженности темной удачи, тоже мимолетному. «Птица удачи оказалась в ложе весьма кстати», – отметил Карл. Он задержался возле шестого ряда и всмотрелся в согнувшегося и испуганно охнувшего человека, прячущего пораненную руку. Заодно барон позволил себе короткую радость: Береника убрала всплеск тьмы без особых усилий. – Позвольте помочь, – самым любезным тоном предложил Карл, рассматривая того, кто минуту назад пытался совершить убийство и теперь затравленно озирался, не в силах унять кровотечение в собственной разрезанной руке. – Вам дурно. Эта ужасная духота… Старые театры со временем начинают пахнуть пылью, не находите? Зал Императорского так устроен: он гасит практически любую активную магию, кроме контактной. Как только Карл коснулся руки раненого, звуки голоса обрели полноту воздействия направленного пси-влияния. Сидящий расслабился и обмяк, послушно закивал, по-прежнему пряча поврежденную руку под полой фрака. Соседи засуетились, взволнованные и состоянием человека, и эхом пси-воздействия. Помогли Карлу: уступили проход, сами подтолкнули «больного» и подали его трость. Барон ловко обхватил подконтрольного задержанного за талию и повел к выходу, как куклу: своей волей переставляя ноги и уверенно нашаривая взглядом подходящих помощников. Из-за спины вывернулся студент Бризова. – Декан, небольшое дело, пустяк, – захныкал он ядовито шипящим громким шепотом. – Моя зачетка… Вы понимаете, это совершенно никак нельзя отложить до осени. – Человеку плохо, извольте отложить хотя бы до завтра ваше разгильдяйство, – строго велел Карл. Парнишка покаянно кивнул и принялся торопливо и бестолково расстегивать верхнюю пуговицу рубашки бледного безвольного арестанта, заодно затягивая на шее «куклы» тонкую плетеную петлю противомагического ошейника. После чего подхватил жертву под вторую руку и помог вести к выходу. В фойе их уже ждали люди Корша. – Живой, – поразился старший маг-дознаватель, принимая арестованного. – Я, признаться, не надеялся. – Береника что-то учудила с тем, кто страховал дело, – тихо и быстро шепнул Карл. – Балкон, первый ярус. Короткий всплеск тьмы невезения. Береника выравнивала фон удачи резко, как бы сам злодей не получил удар. – Место восемнадцать, если не ошибаюсь, – кивнул дознаватель. – Уже проверяют. Мы вам так признательны, барон… Карл отвернулся, сочтя дело завершенным, и заторопился в ложу. Антракт подходил к


концу. Лена одна билась с послами и теми, кто желал представить им некое лицо, задействованное в сегодняшнем спектакле, все ярче разворачивающемся вне сцены. – Одна ария – и я знаменита. – Баронесса встретила мужа сияющей улыбкой, исполненной гордости и даже тщеславия. Махнула крепко сжатыми в пальцах визитками и конвертами. – Не ведаю, все письма мне или не все, но я не позволила вскрыть ни единого до твоего появления. Я порядочная женщина, только мой муж имеет право решать, кого из написавших убить на дуэли, а кого – прирезать в подворотне. – Ваша жена есть… необузданно темпераментна, – восхитился посол Арьи, с тоской наблюдая перемещение невскрытых конвертов в руки барона. – Это мило, но слишком поликрейски. Господин фон Гесс, ставлю вас в известность: я приглашен к вам в гости. На блины. Мы все приглашены, и я полагаю, ничто не помешает мне сегодня ненадолго пропасть из посольства. Хмуро и молча, как и подобает ревнивому мужу, Карл рвал конверты и читал записки. Послы понимали, что происходящее более похоже на цензуру, чем на ревность, но обаяние Лены признавали, принимая тем самым и право барона ревновать красивую жену, к тому же способную петь не хуже звезд Императорского. – Ходят слухи, вы месяц назад в первый раз вышли в большой свет после рождения ребенка и только единожды блеснули на балу, сударыня Елена, – посочувствовал посол Ганзы, наблюдая за тем, как барон испепеляет магией листок и перегибается через перила, разыскивая виновника. – Мне нравится домашний уют. – Лена натянуто улыбнулась, когда в зале зашелся кашлем ни в чем не повинный поклонник ее голоса. – Дикая страна, – едва слышно буркнул себе под нос посол Ганзы. «Кажется, – осознал Карл, – он все же поверил в представление». Барон отдал арьянцу пачку конвертов, которую тот неловко принял и начал разбирать на две стопки, передавая помощнику посла Ганзы его долю корреспонденции. – Адресованные вам не вскрывал, – с долей раздражения бросил Карл. – Хоть и уверен: на самом деле там все те же слова, предназначенные все тому же лицу. Леночка, прости, но это невыносимо. Я искал себе жену и строил наш брак много лет! Пусть они тоже трудятся сами и не зарятся на мое сокровище. Свет люстр начал бледнеть, обозначая завершение антракта. Получив столь яркий образец самодурства барона и сочувствуя баронессе, послы повели себя забавно: оба, не сговариваясь, принялись вскрывать конверты и демонстративно читать записки, делая вслух пояснения. К своему смущению, они поняли, что барон прав: большая часть посланий имеет весьма восторженный тон и начинается с просьбы передать комплимент «дивной Елене». – Меня сегодня дважды пытались свести с неким господином Зотовым, – отметил посол Арьи, завершив просмотр писем. – Но я не заинтересован в тайных делах, я есть новый человек в вашей стране и не желаю иметь дурной репутации. – Зотов? Алексей или Вадим? – уточнил первый министр, включаясь в беседу. – Потому как матери у них разные и сами они несхожи. Алексей умом не обижен, в моем железнодорожном ведомстве вырос, и вырос крепко… Эх, славные деньки остались в прошлом, господа! Я был заместителем министра путей сообщения, свободным от ярма человеком. Ухаживал за своей невестой… Я дарил ей розы по два метра росту и гаечные ключи в шелковых бантиках, я таскал станки в ее мастерскую вот этими руками. А теперь, извольте видеть, хожу под охраной и домой возвращаюсь столь поздно, что перед женой совестно, а перед детьми – вдвойне. – Наш канцлер тоже ценит семейный очаг, да, – энергично кивнул посол Арьи. – Мне пробовали представить Вадима Ильича Зотова. – Только не берите в подарок сразу и с благодарностью его картины, завалит сей измазанной холстиною все посольство, – громким шепотом пророкотал первый министр. – Он душой принадлежит армии и всегда рисует, извольте усвоить это, плац перед казармой гвардии. Зимний плац, летний. В дождь, безлунной ночью или ясным днем. С караулом,


строевым парадом, конным разъездом. – Ему пятьдесят три, – негромко добавила Лена, погладив руку мужа. – Он тяжело переживает то, что введена некрасивая форма нового образца: зеленая летняя и серо-белая зимняя. Но отставка убьет его. Мих, душа моя, да пусть рисует, зато в парадной гвардии полнейший порядок. – Но к чему мне знать сего господина? – удивился посол. – Канцлер первым ввел новую форму, делающую солдат незаметными на поле брани и весьма современную. Представить на стене своего посольства картину с плацем прошлого века я уже не желаю. – Извольте учесть одно обстоятельство, – едва слышно молвил Карл, поскольку занавес уже двигался. – По линии матери Вадим Ильич потомок двоюродного брата последнего императора династии Угоровых, правивших в Ликре до госпожи Диваны. Посол принял сведения молча и постарался сосредоточиться на опере, хотя было заметно: ему не до пения Роберты. Карл фон Гесс сочувственно улыбнулся. Если бы посол знал чуть больше, он бы, пожалуй, покинул театр незамедлительно, опасаясь оказаться втянутым в дела, новому человеку непонятные и, возможно, прямо или косвенно его компрометирующие. Вадим Зотов сидел в пятом ряду партера, в парадной форме гвардии. Спинку кителя попортила едва заметная царапинка, которая нанесена была только что, во время антракта, остро отточенным костяным обломком, использованным в качестве ножа… Ни одна магическая система опознавания оружия не сочла тонкую кость угрозой. Если бы удача была сегодня чуть темнее, потомок императора мог получить неприятное ранение. До знакомства с послом или после – тоже существенно. При должном усердии загадочных и пока остающихся в тени сил второе могло расцениваться как попытка устранить последнего представителя славного рода, заявившего о наличии неких амбиций и намерений. Фигура приверженца традиций, трагически и загадочно убитого, кому-то показалась очень уместной на сцене политического театра: почти неизбежно косые взгляды обратились бы на Платона Потаповича. Он занял весной пост первого министра и затеял грандиозные перемены в стране. – Пожалуй, я поеду на блины прямо с вами. – О чем бы посол ни думал, вслух он сделал выводы из невысказанного. – Яблочные слойки есть предмет моего пари с вашей женой, господин барон. Я желал бы получить свою партитуру. – Если вы все не замолчите, – уже не пробуя быть вежливой, прошипела Елена Корнеевна с отчетливым южным выговором, который прорывался в речь, когда она злилась, – я уже и не знаю, что сотворю. Барон виновато вздохнул и исполнил просьбу, похожую на приказ, – замолчал. Снова принялся осматривать партер и балконы. Позволил себе уделить чуть больше внимания опере и счел, что Роберта избавилась от скованности и волнения: возвращение на сцену, переполненный зал и заново обретенная дочь, сидящая в ложе бенуара, не могли не сказаться на голосе. Преодолев себя и настроившись, Скалли пела воистину вдохновенно, недаром зал замер, не смея лишний раз вздохнуть. Карл улыбнулся. Попытайся некто убить Зотова теперь, это осталось бы незамеченным до самого финала. Впрочем, в партере нет случайных людей: счастливцы, добывшие билеты на премьеру, в силу воспитания или врожденного вкуса слишком проникнуты уважением к прекрасному. Просвещенный злодей мог и забыть совершить преступление, пребывая под впечатлением от оперы… Такой смешной и маловероятный вариант развития событий не исключается, когда в зале птица удачи. После финала зал долго бушевал. Лена, всхлипывая и сморкаясь в платочек, убеждала мужа отправить на сцену все уцелевшие букеты, не унесенные из ложи слугами. Да, она знает, что дистанционное воздействие стихийной магии в Императорском театре блокируется системой безопасности. Но разве декан высшего колледжа не способен придумать что-то умное? Карл пожал плечами, окликнул одного из молодых магов, что сидел в партере рядом с Марком Юнцем, сбросил парню в руки букеты и жестом указал на сцену. – Это не магия, но ты выкрутился, – хмыкнула Ленка. – Господин посол…


– Просто Курт, – любезно предложил посол. – Мы с вами есть… коллеги по пари. Мы совладельцы партитуры, Елена. Но ваш муж влиятелен, вы даже знаете господина Пенькова приватно. Мне показалось вдруг, что вы можете пожелать почти невозможное и оно сбудется. Вы не хотите пожелать пригласить в гости Роберту Скалли? – Роберту уговорила петь я, – усмехнулась Фредерика. – Увы, у нее поезд через час, господин посол. Она всего раз выйдет на бис и покинет театр. Эта женщина – загадка. Карл благодарно улыбнулся сестре, ловко смешавшей вымысел и правду. Даже если арьянец не стихийщик, а полноценный пси, что маловероятно, но не исключено, он не в силах понять тонкостей, не высказанных Фредди, а значит, не оценит настоящего масштаба тайны Роберты и причин поспешности ее исчезновения… – Фредди, душечка, ты уж умыкни мне блинков-то, – по-свойски вздохнул первый министр и раскланялся с послами. – Господа, был рад столь изрядно приятному обществу, но вынужден откланяться – дела… Отбыл первый министр без особых церемоний. Потапыч никогда не ценил шума и помпы, создаваемых неискренними людьми с целью потешить жиденькое тщеславие себялюбивых слабаков. Карл проводил Миха до выхода из театра, приметил свою машину, уже заведенную и прогреваемую у бокового крыльца, служебного, поймал под руку Юнца. Старый маг умудрился без проблем покинуть гудящий партер, куда норовили набиться зрители с галерки. Они напирали и создавали давку, мечтая еще разок увидеть Скалли, о которой до сегодняшнего вечера если и помнили, то немногие… Но после премьеры увидеть снова желали уже все, – увы, не питая особых надежд. – Марк, что скажешь? – прищурился барон, привычно создавая защиту от прослушки. – Этот Курт непрост. – Стихийщик, базис у него – вода, – задумчиво уточнил ректор колледжа. – Ученик фон Нардлиха, его школа, сразу видно. Уровень высочайший, но специализация узкая, для арьянцев это обычное дело. – Он – пси? – Только в плане распознания недомолвок и наличия иммунитета к внушению. Все в рамках общего знакомства с теорией влияния, – покачал головой ректор. – Он изрядно насторожился, когда ты выводил злодея. Пытался оценить твой уровень, действовал мягко и умно, однако толком не знал настроек защиты зала и был впечатлен противодействием системы любым проявлениям активной магии. Большего сразу не скажу. Да и ты, Карл, не начальник тайной полиции, хватит с тебя. Поеду писать отчет для Корша. Бризов уже сигналил: машина колледжа мешала прочим уехать или подъехать… Марк Юнц быстро уселся на переднее сиденье и отбыл. – Значит, опять спец по паровозам, – вздохнул Карл, делая вывод, в котором отказал себе и другу Марк Юнц. И забормотал невнятно, шагая через фойе: – Все профи по воде в Арье, сколько я их знаю, инженеры-котловики. И все на учете в военном ведомстве канцлера. Что вполне разумно. Карл мрачно отмахнулся от невысказанных вслух мыслей. Пусть Потапыч и принял нынешнюю должность без восторгов, но с пониманием важности своей работы. Он увлекся новым делом – автозаводом, но любви к паровозам и тем более уникальным бронепоездам не растерял… Не приведи бог, посол оконфузится и проявит свою суть мага так, что не заметить сделается невозможно. Тогда Потапыч в него вцепится намертво. Он много лет мечтает заполучить арьянского котловика для доводки магических настроек управляющей системы подачи пара. Но посол – не Шарль де Лотьэр, член объявленного вне закона ордена джиннов, за которого зимой, после ареста, никто не вступился. Да сгинь он на севере, Франкония и не поморщится, скорее уж обрадуется. Посла же в случае осложнений придется просто выдворить из страны. А если Мих упрется? А если и посол упрется, потому что любой котловик готов полжизни отдать за право увидеть «Облак», любимое детище экспериментального депо?.. – Позвольте вас обеспокоить, сударь, – решительно оборвал размышления барона


довольно низкий, но приятный женский голос. Карл вздрогнул и выбрался из задумчивости, удивляясь тому, что на мгновение утратил внимательность. Вежливо поклонился светловолосой незнакомке, крепко прихватившей его за руку и остановившей без церемоний, словно у нее было право распоряжаться чужим временем. Барон чуть улыбнулся. Все интересные женщины именно так и полагают. И они правы, если обладают многогранной красотой – не просто внешней, но куда более редкой – внутренней, соединяющей загадочность, обаяние и ум. – Карл фон Гесс, – представился барон. – Буду рад оказать помощь. – Это очень странный вопрос, – замялась незнакомка, не делая попытки представиться. – Я хорошо вижу связи людей, такова моя способность. Не уверена, что в ней есть магия, скорее некий опыт… Полагаю, вы можете мне помочь. Вы, если я рассмотрела верно, знаете Шарля? Он джинн. Бывший, кажется. Карл кивнул, хмурясь и недоумевая. Женщина виновато пожала плечами – что делать, вопрос странный, она сразу предупредила. – Милый молодой человек. Я видела его недавно, и мне отчетливо представилось: ему грозит беда. Знаете, джинны злопамятны, они не позволяют уцелеть тем, кто желает расстаться с прошлым. Мне ли не знать… Все решает сила, таковы их ничтожнейшие понятия о чести. Шарлю не хватило бы дара и опыта отбиться и уйти даже при наличии магии. Теперь же он совершенно беззащитен. Понимаете? – Я поговорю с кем следует, – пообещал барон. – Но… – Ах, совсем нет времени, мой дикарь вот-вот явится, – рассмеялась женщина. – Передайте сударыне Роберте мои восторги, если сможете. Я плакала… Крепкая рука легла на плечо барона, в самое ухо зло зашипел голос с легким франконским акцентом: – Пистолеты или шпаги? Я изволю быть вежливым, уи. Я даю выбор, хотя не обязан, как сторона пострадавшая, уи. Моя жена – это моя жена, уи… – Сударь, ваша жена очаровательна, но, увы, это не дает нам повода к славной и уместной драке, – поклонился Карл, оборачиваясь к невидимому собеседнику и удивляясь тому, что заранее не опознал чужой магии, столь явной. – Я влюблен в свою Леночку и не менее вашего ревнив. Едва позволил жене ехать в театр. Но если бы знал заранее, что она возьмется петь, я бы запер ее дома и выбросил ключ. – Мудрое решение, мон ами, – азартно сверкнул глазами франконец, совершая ответный поклон, довольно старомодный. – Я готов принять ваши объяснения, но с сожалением, уи. Дуэли с фон Гессами интересны. Карл Фридрих оставил мне этот шрам. – Франконец указал на светлый след у виска. – Приятное воспоминание. Однако нам пора, оревуар. Надеюсь, мы однажды все же найдем повод для хорошей драки. Франконец гордо подкрутил ус, подал руку жене, и они удалились… Карл постарался унять недоумение, расправить складки на лбу. Выдохнул все то, что не мог облачить в слова. История дуэли последнего из великих магов рода фон Гессов, очень и очень давно почившего в преклоннейшем возрасте, была известна в семье в качестве легенды. Жил-был в давние сказочные времена Карл Фридрих, известный чудак и отчаянный драчун, рыжий, шумный и несносный. И встретил он по молодости некоего джинна, вроде самого могучего на всем свете… И то ли они всю жизнь с тех пор враждовали, то ли делали вид, что враждуют, поскольку обоим это казалось куда более интересным, чем мирное разрешение разногласий. Настоящее имя джинна тоже сохранилось: Эжен ле Пьери. В точности не известно ни его происхождение, ни возраст, ни тем более причина и время его исчезновения из хроник и самой жизни. – Эжен, мы совсем не покатаемся по городу? Женечка… Карл тряхнул головой, сорвался с места и догнал пару, уже готовую в самом буквальном смысле раствориться в сумерках. – Мсье, вы не можете так огорчить даму, – быстро сказал барон, цепляясь пальцами за край ускользающего в ничто плаща и на сей раз сполна ощущая незнакомый и сложный


магический компонент заклинания невидимости, являющегося частью большого и грандиозно сложного магического механизма полноценной иллюзии. – Мы доберемся до дома на машине посла. Идемте, я уступлю вам свой автомобиль. Макар знает город и умеет добыть любой товар у любого купца даже среди ночи. Что может понадобиться женщине в лавке, я ума не приложу, но обычно визит туда отнимает немало времени… – Я вас все же проткну! У моей жены есть абсолютно все, что она пожелает! – Если вашей жене не нужны кружева или шпильки, подумайте хотя бы о пополнении собственной коллекции вин, – усмехнулся Карл, не обращая внимания на угрозы. – Жена Корша, Марджана, устроила для своего родича переезд в Белогорск. У Бахшилло лучший винный погреб в мире, поверьте. В прошлый визит мы так подробно прошлись по местным сортам, что до франконских классических просто не добрались. – Барон мечтательно вздохнул, гордясь собой и осознавая, что нашел слабину в душе загадочного существа. – Всего и не припомню, но были там «Аг-Ширай», «Базалетури», «Вугава», «Мсхвилтвала»… Из восточных – «Асыл-Кара» и «Бахтиори». – Вы пытаетесь влиять на джинна, высшего джинна, – возмутился франконец. – Террибль… «Асыл-Кара»? Неужели я что-то упустил? Скорее следует думать, вы лжете и заманиваете меня в ловушку, уи. – Не сомневаюсь, что Бахшилло пишет отчеты о жизни в столице Ликры по крайней мере для разведок двух стран, но это ему не мешает быть милым человеком. Впрочем, я ни на чем не настаиваю. Автомобиль в вашем распоряжении. Карл махнул рукой Макару. Мол, вот тебе пассажиры, принимай. Незнакомка, так и оставшаяся для Карла безымянной, улыбнулась очень тепло, даже благодарно, и первой двинулась к автомобилю. Франконец возмущенно фыркнул, но пошел следом. – Секрет вечной молодости ле Пьери все же не вполне сказка, – буркнул себе под нос Карл. С этими словами барон отвернулся и заспешил к распорядителю, договариваться о подаче к подъезду машины посла Арьи. Напряжение вечера долго копилось, но иссякло после срыва покушения и беседы с послом, которая прояснила многие недосказанности. Карл хлопотал и присматривал за порядком, кивал магам, чинам тайной полиции и просто знакомым. Улыбался – и думал о загадочном франконце. Сам он, маг удачи из рода фон Гессов, обладает немалым даром, значительным опытом и тонким чутьем, следовательно, способен преуспеть в раскрытии секрета ле Пьери. Но на подобное сомнительно полезное дело пришлось бы истратить полжизни. И что потом? Зачем человеку по собственной воле смешивать гремучую и ядовитую настойку из жадности, амбиций, сомнений и страхов, в итоге обретая надежду пережить свое время, обмануть судьбу и саму смерть?.. Что это дает? В реальности и без глупых приукрашиваний… Карл усмехнулся, взвешивая на раскрытой ладони незримое и неосязаемое – «вечность». Что она такое? «Право избранных», – твердят простаки. А для него это – обреченность прятаться от людей в закрытой сфере могущества подобно Эжену ле Пьери. Что еще? Неизбежное одичание, сомнения. Вечная молодость – тайна сладкая и заманчивая, опасная и неоднозначная, будоражащая сознание обывателей и вызывающая бешеный гнев у духовных лиц всех конфессий. Бессмертие не дается даром, в этом Карл был уверен. Нельзя получить нечто уникальное без оплаты. И сам он – Карл Альберт фон Гесс – не готов выяснять цену задним числом. Впрочем, многое понятно и теперь. Неизбывность одиночества. Где дети ле Пьери? Отказались от дара вечности? Или сама вечность отказала обманувшему время джинну в продлении рода? Где друзья и враги франконца? Все в прошлом. Словно он сам уже стал прозрачным и незаметным, как привидение. Тень минувшей славы, полузабытая легенда. Не вполне человек, он существует вне общества, не следует его развитию и все более замыкается в себе. Елена Корнеевна фон Гесс выбралась из театра под руку с послом, раскрасневшаяся, улыбчивая, с последним букетом – самым маленьким из всех, что бросали ей поклонники… Сценическая слава сегодня благоволила своей случайной фаворитке на один вечер, и весь


воздух вокруг Ленки слегка светился, вполне зримо и явно для мага удачи. Карл смотрел, тоже улыбался и думал: нет, не хотел бы он оказаться вырванным из круга времен. Каждый выбирает свой путь и проходит его так, как считает возможным. Строит свою судьбу, а капризная удача лишь чуть подправит этот план. – Ленка, ты хочешь жить вечно? – прищурился Карл фон Гесс. – Коль, эк тебя припекло посреди ночи, – удивилась жена. Глянула внимательнее: – Чертеняка! Ты всерьез? Это пережить Саньку и Рену, Поленьку, похоронить всех и, словно привидения, оберегать фамильный особняк? – В Ликре странные представления о бессмертии, – удивился посол, провожая баронессу до машины и галантно помогая сесть. – Но… Они занятны. Можно быть двадцать лет послом. Сорок лет. Нет, я тоже не желаю писать отчеты так долго, это есть весьма утомительно. Карл проследил за тем, как вторую посольскую машину – с флажком Ганзейского протектората – втиснули в очередь отъезжающих сразу за автомобилем с флажком Арьи. Он сел лицом к послу и жене на первом диване просторного пассажирского салона, отделенного стеклом от водителя. Посол некоторое время молча глядел в окно, явно переживая некие сложные внутренние сомнения. Лицо его чуть заострилось, глаза упрямо наблюдали тьму за стеклами… Затем он шевельнул пальцами, ставя защиту от прослушки и целиком себя выдавая как мага. – Карл фон Гесс все же немного арьянец по крови, – неуверенно выговорил посол, поясняя свои действия и настороженно глядя на барона. – Полагаю, ваша честь не позволит вам вести себя некорректно, я составил твердое мнение по справкам и рекомендациям… Я просто обязан рискнуть ради того, чтобы получить возможность задать ряд вопросов прямо и без лишних ушей. К тому же я сомневаюсь, что имел шанс остаться неопознанным, проявив себя в зале. Я позже убедился: в партере сидел господин Юнц. Нелепо оказаться персоной нон-грата, едва вручив верительные грамоты. Но ректор Юнц опытен в выявлении учеников ректора фон Нардлиха. Хотя, к чести Арьи, обратное утверждение столь же обоснованно. – Курт, я не дам вас в обиду, – пообещала Лена. – О, это существенно, – улыбнулся посол чуть спокойнее. – Вам не кажется, что нелепый призрак рода Угоровых есть призрак большой беды? Старый Свет с трудом принимает особенный стиль господина Пенькова, он весьма энергичен, даже слишком. Он выглядит опасным, и вдруг некто пробует предъявить иное лицо. Мне, послу. И не только мне. – Неприятная ситуация. Зотов неплох сам по себе, только дело не в человеке, а именно в призраке рода, – коротко кивнул Карл. – Относительно вашей магии… Курт, все послы или почти все – маги. Мы с вами это знаем, как и любая тайная полиция любой уважающей себя страны. Но до поры никто не замечает очевидного. – Именно. Но теперь время сложное, и я желал бы иметь здесь место для общения. Приватного. Я не могу просить вас сообщать мне настроения в Белогорске, но хотя бы примерное видение происходящего… Я чувствую себя дезориентированным. – Могу запросить отчет по указанному вопросу. Неофициально, – предложил Карл. – И кое-что добавлю от себя. Ради подобных мелочей вы и проявили свою стихию? – Господин декан, все мы лишаемся ума и осторожности, когда речь идет о мечте жизни, – грустно улыбнулся посол и заговорил торопливо, тихо и убежденно: – Я совершенно не представляю, кого еще можно просить показать мне «Пегас». Или «Облак» – мы даже точного названия не знаем. Я отдаю себе отчет: вы сочтете мои слова не вполне искренними. Есть интересы страны, есть пожелания ректора фон Нардлиха своему не самому любимому, но некогда подававшему надежды ученику Курту фон Бойлю. Есть инструкции военного ведомства. Все так… Но я почему-то глупо надеюсь, что можно просто попросить барона фон Гесса, и чудо состоится. – Я поговорю с Платоном Потаповичем. Посол воодушевился. На сухом породистом лице отразилось выражение удовольствия


и даже азарта, редко проявляемое арьянцами столь явно. – Конечно, я кое-что пойму… лишнее, изучая бронепоезд. Конечно, вы будете вводить ограничения. Но вам ведь нужен котловик. У вас превосходное высшее образование для магов, у вас сильные специалисты по немагическим паровым машинам, а в последний год вы активно развиваетесь в нерельсовых видах транспорта. Но все же котловиков готовит фон Нардлих. – Старый паровой демон, – усмехнулся Карл. – Это так, – согласился посол. – Я окажу услугу в настройке управления. Вы сможете получить больше, чем выведаю я. – И тогда вы потребуете у барона фон Гесса новое одолжение, упирая на мое происхождение, – добавил Карл. – Курт, зачем Арье понадобился визит птицы удачи? – Есть партия войны и партия мира, всегда и в любой стране так, суть конфликта неважна, – осторожно ответил посол. – Сейчас партия войны влиятельна… во многих странах Старого Света. Но есть еще кое-что. Удача. Если есть удача для одной из двух сил, к ней склонятся сомневающиеся, так думает мой учитель фон Нардлих. Мы можем вместе строить автомобили и дороги или порознь – бронепоезда… И есть доверие. Птицу или прячут, или удача одна для всех, кто в ней нуждается. Лена вздохнула, всплеснула руками и огорченно отмахнулась от посла, недоумевающего от столь резкой реакции на свои слова – как ему казалось, весьма осторожные и иносказательные. – Ренка ребенок! Все рехнулись, не иначе! – возмутилась баронесса. – Ей самой помощь нужна. А вы – давай даруй нам дармовую удачу. Надо нам, аж э-э-э… чешется. Простите, Курт. Я злюсь, когда ее называют птицей, потому что она человек. Нельзя об этом забывать.

Глава 3 Ликра, Белогорск, 8 августа Столица… Вон она, за оконцем «фаэтона». Темная, спящая. Обманчиво тихая, но даже ночью наполненная движением удачи всех оттенков и сортов. Я ощущаю, хотя мне тягостно и противно – ощущать. Но я не могу не дышать, как не могу и отказаться от этого чувства, данного птице удачи наравне с иными. Впрочем, сейчас, после посещения театра, я словно бы наконец-то приняла себя и смирилась с неизбежным. Но боже мой, как же я боялась себя весной! До слез. Если бы Хромов не запасал платки пачками, не знаю, чем бы дело закончилось. Впрочем, что платки? Пустяк. Деталь. Сема во мне не сомневался. Я его изводила, я себя донимала, я на весь мир злилась, но Хромов мне и это прощал. Я расстраивалась – и волны темной удачи разрушали вокруг нас все, что подвержено влиянию случайностей. Только Семка явно не случайный в моей жизни человек. То, что нас связывает, не растрепалось, не обветшало и не рассыпалось в пыль. Не знаю, кто из фон Гессов – а я убеждена, это их проделки – умудрился присвоить мужу или жене птицы удачи титул высшего мага. Обманул все магическое сообщество, поиздевался над высокой наукой, дезинформировал тайную полицию. Никакая магия, кажется, не выдерживает моего сумасбродства. Это под силу только человеку – хорошему, настоящему – быть рядом, подставлять плечо, обеспечивать чистые платки и мягкую жилетку… Тот, кто назвал Сему высшим магом и распространил массу домыслов по поводу его возможностей, старался не зря. Запутал он всех. И правильно сделал, и спасибо ему. Птица удачи всемогуща в том, что касается случайностей, вариантов и выбора. Сильная птица, взрослая. Но боже мой, до какой степени даже такая она беззащитна! Раньше я не понимала старой сказки о птице, запертой в далеком дворце южного правителя. О птице, которая способна исполнить любое желание и потому живет в отчаянии


неволи, глубоко несчастная, внутренне разрушенная и приносящая просителям только горе. Груз удачи, плотным незримым сиянием окружающей меня, я впервые взросло и трезво осознала в поезде, по дороге в столицу. Папа Карл прислал письмо и предупредил: меня официально признали птицей, мои фотографии – это неизбежно – появились в газетах. Все теперь думают, что встреча со мной решит любые их проблемы, причем без всяких усилий и затрат. Еще он писал, что птица удачи неуловима: взрослея, она обретает способность не только летать, то есть видеть вспышки и провалы большой удачи, единой для целых стран. Птица постепенно учится пребывать среди людей, сложив крылья и присутствуя, но оставаясь неузнанной. Это самое главное, чему я теперь должна научиться, чтобы просто выжить со своей удачей, которая неизбежно меньше неутолимой жажды тупой темной толпы. Первым ловцом удачи был проводник. Пришел, принес чай, выждал момент – и деловито, сосредоточенно выдрал у меня из прически длинный волосок. На удачу. Чего уж там, повезло ему сразу… Я закричала с перепугу, чай разлился и ошпарил злодею руку, два стакана разбились, Семка прибежал с чемоданом и, не разбираясь, кулаком припечатал везение проводника. Хороший такой получился синяк, на редкость крупный и внушительный. Вторым любителем бесплатного счастья стал начальник поезда. Он явился, едва сбежал ошпаренный удачей проводник: извинился по поводу происшествия, представил нам нового проводника, назначенного взамен прежнего, переведенного от меня подальше в другой вагон. Уже во время разговора начпоезда сообразил, кто я есть на самом деле. И вцепился удаче в хвост, то есть мне – в руку. Сын у него поступает в колледж, сестра болеет, по службе продвижения никакого, а жизнь дорожает, а… Каким чудом наш поезд не сошел с рельсов, знает лишь Сема. Тряхнуло состав прилично. Но Хромов успел меня отвлечь и, бережно придерживая под руку, увел белого, как наволочка, бескостного и пухово обмякшего начпоезда. Семка надежно запер купе и долго не появлялся. Так долго, насколько было необходимо, чтобы ловец удачи снова начал разговаривать и понял доводы Хромова: я очень неопытная птица. Я пока что легко перевожу эмоциональные посылы в колебания поля удачи. То есть, проще говоря, мое присутствие в поезде делает прибытие в пункт назначения очень, очень большой удачей. Почти недостижимой, если меня еще раз вывести из равновесия. К ночи вагон опустел. Не знаю, куда эвакуировали пассажиров, но я за них рада. Не пришлось людям слышать, как я кричу и жалею себя, как дохожу до позорнейшей показной истерики и даже неискренне угрожаю Хромову самоубиться и таким образом спасти от своей дурацкой удачи многострадальную родину. Не видели наши бывшие соседи, и как Семка меня воспитывает. К утру я взяла себя в руки. Начпоезда тоже очнулся и из недр железнодорожной системы добыл проводника восьмидесяти девяти лет, полуслепого, глуховатого, не умеющего читать и не интересующегося в жизни ничем, кроме изготовления самокруток и вдумчивого их выкуривания. Между сеансами постановки в вагоне надежнейших слезоточивых дымовых завес этот дедок умудрялся готовить сносный омлет и заваривать крепчайший чай. Мы даже подружились. Это так замечательно, когда от тебя не ждут ничего особенного… Третья напасть самоустранилась. Цыгане на станции во время пятиминутной стоянки обнаружили в поезде пустой вагон. Вскрыли дверь, ввалились пестрой гурьбой, заперли нашего проводника в его клетушке и приготовились обживаться табором в столь дивной и совсем бесплатной обстановке. Но тут в дверях злым роком возникла я, серьезная и недобрая. Старая гадалка, явно бывшая дорожница-самоучка, кое-что понимающая в удаче, подавилась предложением погадать и… И тихо, проникновенно попросила не рассказывать ей всю правду. Цыгане сгинули, напоследок одарив старого проводника махоркой и сочувствием: ему-то с нами ехать до столицы. Я перешла к активным действиям, именно после того как осознала, что мною можно


насмерть перепугать целый табор. То есть начала слушать Сему. Во всем слушать. И слушаться – тоже. Он мой высший маг. Высший просто потому, что я ему безгранично верю. И никогда не смогу пожелать дурного, а даже если пожелаю, оно Семку не затронет, потому что слова пусты. Силу имеют лишь движения души, и, увы для мира, моя душа пребывает в состоянии вулканического извержения. Я себя не понимаю, я себя боюсь. У моря, в уединении, полагала, что справилась с первым порывом полноценно раскрывшегося собственного дара. Но не учла чужих талантов доводить и донимать. Семен взялся за восстановление порядка в моей душе с достойными высшего мага организованностью и убежденностью. Он напоил меня чаем и подробно втолковал: я, Береника фон Гесс, самый обычный паровой котел. Так проще, я ведь выросла на железной дороге, в котлах разбираюсь, спасибо деду Корнею. Так вот, я – паровой котел. Нормальные люди – пассажиры поезда. Они перед котлом ни в чем не виноваты. Они могут пить, буянить и даже ехать «зайцами». Они вправе желать поскорее добраться до места. Они иногда не осознают роли котла в этом процессе или, наоборот, норовят оказать содействие кочегарам. Но все перечисленное меня не касается. Паровые котлы на людей не обижаются, у них совсем другое предназначение. Я допила чай, закрыла глаза и представила себя котлом. Мне сперва понравилось. Обстоятельства, желания, варианты событий, рисунок природных зон, настроение удачи – все это топочный уголь. Я сгружаю в топку весь набор неупорядоченного и бессистемного – и произвожу из него полезную работу. – Хромов, какое-то неженское получается сравнение, – насторожилась я. – Вспомни Мари с ее суфражистками или ремпоезд и его ужасное равноправие в переноске шпал, – посоветовал Семен. – Реночка, у аттиков богиня победы – Ника. Женщина. Хотя война – самое неженское дело на свете. И самое неправильное… Может быть, они полагают, что женщина хотя бы способна на милосердие к поверженным врагам. А может, ее назначили богиней победы просто так, не спросясь, всего-то потому, что у нее дар. Как у тебя, Ника-Береника. – Семка, так что же делать? – Принять то, что ты не можешь изменить при всей своей удаче. Ты птица, и твое дело некому более передать. Ты должна работать. Как котел: надежно, по возможности с высоким КПД, без взрывов и накипи. Ты – котел, все прочие – пассажиры. Между вами нет ничего общего. Они даже не видят тебя, они просто купили билеты на поезд. Когда ты сможешь отделить себя в сознании от толпы, ты станешь неопознаваема. Это теория высшей удачи, зрелой. Записи Карла Фридриха. Мне твой папа отдал их весной, я изучаю. – Хромов, а ты кто? Машинист? – Примерно так. Состою при котле, – подмигнул этот тощий журналюга, который на кочегара или машиниста никак не тянет. – Я стараюсь сделать все возможное, чтобы ты не взорвалась. И чтобы поезд двигался по путям. – Так что мне делать, когда они в волосы вцепляются или… Хромов тяжело, со всхлипом, вздохнул. Я испуганно замолчала и развела руками – прости… И мы начали все сначала. Я котел, я произвожу перегретый пар – чистую удачу, даже не имеющую знака до того, как она поступит в «привод». Я котел по своей сути, а Береника фон Гесс, едущая в купе и мило улыбающаяся другим пассажирам, – просто человек. Она не виновата, она тоже пассажир. Как все. Она от прочих неотличима, разве может хоть кто-то в ней рассмотреть и опознать птицу? По каким признакам? Мало ли на свете темноволосых худеньких девушек? Других примет нет. Даже имя ничего не дает, к тому же при наличии самого начальника тайной полиции в числе хороших семейных друзей можно получить другие документы. Птице это даже положено по статусу. – Значит, прощай, беззаботность, – нехотя признала я очевидное. – Ника, человечек с крылышками, неужели ты все же заметила, что детство кончилось? – пожалел меня мой высший маг и погладил по голове. – Прости, но именно так.


Детство кончилось. Твои родные приложили немало усилий, чтобы оно оказалось достаточно длинным и счастливым. Приедем в столицу, нас встретит господин Корш, лично. А может, даст денек погулять и только потом вызовет, он добрый. Но в любом случае при встрече Евсей Оттович сообщит нам много сложного и не особо приятного. Он обязан оберегать птицу, а ты, птица, обязана сотрудничать с целым рядом ведомств. С тайной полицией и военными в том числе. Каждая птица имеет статус тайного советника, это было заведено еще во времена империи. Жалованье соответствующее. И обременительный долг перед родиной. – Семочка, мне опять страшно. – Почему? Долг есть у каждого. Просто одни всю жизнь норовят его избегать, а другие честно признают условия договора… Рена, ты очень нужна. Мы с Карлом беседовали перед отъездом на юг. Он сказал, что птицы с таким значительным даром, как твой, редко рождаются и взрослеют в спокойное время, когда в них нет острой надобности. И тут мне стало совсем плохо. Пока я бушевала вулканом и старалась спасти ближайшее окружение от себя самой, как-то и не задумывалась: а зачем в мире существуют настоящие взрослые птицы? Пока я была желторотиком и пищала глупости, оберегаемая родными, этот вопрос не имел смысла. Что я могла? Если точно припомнить… Сначала я видела только рисунок поля удачи и постепенно училась распознавать мощность всплесков и провалов. Это было года три назад, еще когда я жила в ремпоезде. Потом я осознала свою способность влиять на удачу локально. Нет, не так. Сперва пришло умение использовать карту поля удачи, когда я почти бессознательно спасла саму себя в сложных обстоятельствах. Меня пытались убить, и без своего дара я бы ничего не сделала одна против тех двух полупьяных дурочек, решительных до безумия, завистливых и к тому же вооружившихся длинным сапожным шилом… И стрелять я научилась с закрытыми глазами, отпуская руку и целясь наудачу, – для других это глупость и пустые слова. Но не для меня. Качественное изменение произошло позже. Я тогда впервые попробовала менять знак чужой удачи, избавив отца от проклятия. Расплатилась за новое умение временной утратой дара и пониманием того, что видеть поле удачи двух сотен жителей ремпоезда и большого города, не говоря о целой стране, – это очень, очень разные уровни. Наконец меня загнали в угол и выстроили обстоятельства так, что для удачи вроде бы не осталось места: все варианты просчитаны заранее и все пути «счастливого избавления» заблокированы. Я могла умереть – или взлететь. То есть обрести веру в своего мага, который взрослой птице просто необходим. Я в первый раз отдала ему право выбирать в условиях отсутствия выбора. И оказалось, что для нас двоих нельзя заблокировать все варианты. Я по возможности внятно пересказала свои рассуждения Хромову. Он не спорил. – Рена, в теории можно заблокировать даже пару «маг – птица». Но именно в теории. На практике это действительно очень сложно, а то и невозможно. Ты взлетела, ты теперь не какой-то простой и малосущественный статист, не принимаемый в расчет. Ты очень важная, – он улыбнулся, – птица в большой игре. Убивать тебя даже пробовать не станут, оценив сполна невезучесть тех, от кого ты отворачиваешься, пусть и посмертно… Но подчинить и использовать взрослую сильную птицу захотят многие. Смысл пары «маг – птица» очень тонкий, сложный и всегда разный. Никто не знает заранее, как сложится следующая пара. – Карл Фридрих являлся высшим магом. И его птица была… – …сильная, властная, склонная к практичности и торгу, временами она мечтала о титуле императрицы, – отозвался Сема, явно повторяя слова моего отца. – Карл был ее совестью и ее спонтанностью. Он помог ей остаться человеком и не утратить живость души. Птица, теряющая себя, теряет и свою удачу. – А ты? – Рена, а я тебя просто люблю, – как-то буднично сообщил Хромов. – С душой у тебя


все в порядке, живее некуда. С логикой похуже, с пониманием большой игры и того ужаснее. Быть может, не так уж плохо, что я не маг и даже не инженер, а всего лишь журналистнедоучка. Я умею искать факты, сопоставлять и сомневаться. При должном везении, которого у тебя предостаточно, мы постепенно составим интересную пару. Главное – не торопиться. И для начала научиться складывать крылья. Отдыхать. – Семочка, это ты мне предложение сделал? Хромов рассмеялся. Видимо, я его действительно потрясла чисто женской логикой, всегда выискивающей не то, что должна искать логика нормальная. Он пожал плечами: – Ренка, мы ведь договорились. Пока ты сама не сочтешь себя взрослой, никаких разговоров на эту тему. Но потом… Боюсь, если я не сделаю тебе предложение, нас поженят указом Платона Потаповича. Без права отказа и замены приговора на другой вид наказания вроде безобидной северной каторги. – Повезло мне. Бризов так и говорил: ты монстра, Ренка, и не найти тебе мужа без вмешательства магов и тайной полиции. Хромов усмехнулся, частично признавая мудрость своего приятеля Лешки. Что-то собрался сказать, но тут в дверь купе постучали. Деликатно так, с заведомым страхом перед моей удачей, которая может запросто сменить знак. Я прикрыла глаза. Я – котел. Или птица. Вот еще незадача! Вы летающий котел видели? Неудачную Сема выбрал аналогию, ну да ладно. Я – птица. Я в небе, плыву и гляжу на поезд, на котел паровоза, на расстилающиеся слева от путей жирные плодородные поля Синильского уезда, уже оправляющегося от засухи. На лежащие справа за большой рекой пески Таврского уезда. Общая удача ровненькая, блекленькая, и только нитка железной дороги звенит сплетением судеб и обстоятельств. – Войдите, – вежливо предложил Семен, солидный обозреватель «Столичного курьера». Я открыла глаза и кивнула. Ну вот, отделилась от толпы, вроде бы успешно: птица сидела где-то на котле, а Береника фон Гесс пыталась быть человеком. Неприметным. Начпоезда опасливо заглянул в щель, покосился на Хромова, на меня. Просветлел лицом и скользнул в купе. Молитвенно сложил пухлые ладошки, закатил поросячьи глазки и расплылся в улыбке. Ага, жизнь дорожает. Уж кому сетовать на недоедание, но только не начпоезда на южном, самом богатом направлении, да еще летом. Как это у него от улыбки щеки не трещат! – Сошла на станции? – шепотом уточнил начпоезда, вздрогнув и оглянувшись на дверь смежного купе. Дождался ответного кивка Семки, снова заулыбался: – Вот счастье-то… Семен Семенович, вы уж не обессудьте, совет надобен, я и явился в надежде. Билетов-то народец докупил многовато, а тут чудище окопалося. Откуда мне хоть два купе раздобыть? Но ежели она сошла… Уж эта барышня куда приятнее, не кричит криком, не рычит тоже. Начпоезда смутился, покашлял. Я не кричала и не рычала, я сидела статуей и себе не верила. Он меня видел и опознал, он глядел мне в глаза и просил пристроить родичей и вылечить сестру. И теперь он же в упор рассматривал, но не узнавал во мне меня. – Проводника в вагон определю еще одного, вам с барышней изыщу деликатесный ужин, с цесарочкой и франгосским сладким, – суетился начпоезда, изгибаясь перед Семкой подобострастно и уважительно. – Два бы купе, господин Хромов. Ну, ежели только чудище не вернется, да-с… – Не вернется, за ней ночью прилетали маги, – серьезным доверительным тоном сообщил Семка, не допустив на лицо и тень улыбки. – На секретнейшем скоростном дирижабле. А это невеста моя, Бекки. Извольте познакомиться. – Весьма рад-с, – расцвел начпоезда. – Значит, заселяю людей, коль беда миновала. И еще тонкость сударь, вам телеграмма, да-с. Семен прочел текст, поблагодарил начпоезда и еще раз заверил: чудище увезли насовсем. О моих правах на место в купе, принадлежащее Беренике фон Гесс, никто не спросил. Видимо, столичным журналистам их репутация позволяет свободно менять


барышень-спутниц во время путешествия. Когда дверь закрылась, Хромов передал мне телеграмму. «Вам предоставлена ложа Императорском театре восьмого августа тчк Присутствие обязательно тчк Автомобиль заказан тчк Ожидается сенсация тчк Редактор Лео».

– Моя бабушка Лео еще и редактор? – не удивилась я. – Твоя бабушка темнит. Затеяла нечто важное, явно для тебя старается. – Семен протяжно зевнул. – Завтра разберемся. Ренка, как я устал ждать взрыва котла удачи. Ты уж сама немножко за собой последи, ладно? Я старательно заперла дверь и пообещала не спускать глаз с чудовища. Купе у нас шикарнейшее, из двух комнат, такое одно на весь вагон. Сема улегся, накрылся пледом и мгновенно заснул. Мне даже неловко стало. И его допекла… Дав себе слово не чудить, я села у оконца и стала глядеть на благополучные поля Синильского уезда. Где-то там, в пыльной зелени невысоких плодовых садиков и поникших, утомленных жарой парков, прятался пансион. Давным-давно, две жизни назад, Ренку, безродную девчонку из ремпоезда, желали отправить туда на учебу. И казалось: вот она, большая дорога в светлое и интересное будущее. Но не сбылось: я видела пансион мельком, мы забрали из заведения мою подругу Тому и отбыли. Ничего я не разрушила и никого не пришибла своей удачей с сомнительным знаком, легко перескакивающим с плюса на минус. Я даже немного поднапряглась и выровняла общий природный фон, снижая угрозу повторной засухи. Снова принялась размышлять. Так все же: зачем нужна птица? Что я могу такого, что не под силу папе Карлу, опытному магу удачи? И чем уникален мой дар? Папа знает гораздо больше о чистой случайности, спонтанной, описываемой математической теорией вероятности. Папа разбирается в тонкой и неалгоритмируемой идее судеб. Он знает пределы возможностей магической, неспонтанной удачи, умеет ее концентрировать и направленно применять для коррекции обстоятельств и формирования нити событий. А что я? Раньше могла примерно то же, но вслепую и с детской простотой, граничащей с дичайшей самоуверенностью. Но я взлетела. То, что прежде казалось близким и главным, стало лишь едва различимой пылинкой в едином полотне карты удачи, такой сложной и огромной, такой изменчивой, подвижной и объемной, что уследить за ней трудно даже мне. Я вижу столь многое, что уже и не знаю точно, как управляться с эдаким потоком знаний и домыслов, впечатлений и предположений. Я совсем утратила представление о знаке удачи – базисном понятии теории высшей магии. Как я могу сказать, положительно или отрицательно то, что всегда неоднозначно? Я способна выделить в общем узоре отдельную прядь волокон. Например, ориентируясь на личность. Да взять хоть начпоезда! Вот его прядь. Больная сестра… Не особенно сложно чуть поворошить нити, подтянуть понадежнее встречу с хорошим врачом, она видна и не вызывает сомнений. Но стоит ли? Нет однозначных перемен. Потяну нитку, вся прядь ляжет иначе, создастся целая путаница событий. Какие-то петли выровняются, другие захлестнутся. Даже навскидку я вижу после наиболее простых вариантов изменений – таких в данном случае три – скручивающиеся неприятнейшим образом тени ссор, разлук и иных проблем. Если я не вмешаюсь, то есть не будет особенного и очень толкового врача, – не будет вспышки света удачи, но ведь не залягут и тени неприятных и неизбежных перемен. Все останется ровненьким, никаких локальных повышений плотности изменчивого. Его сестра поправится сама, небыстро, но уверенно, и пройдут мимо, не затронув семью, и призрачные возможности, и почти реальные уже, поскольку я их заметила, угрозы и беды… Почему люди не понимают: я не могу дать им ничего даром! И за деньги – тоже. Удача – всего лишь указатель на дороге судьбы, не более того. Один из многих иных указателей… Но пройти по дороге им все равно придется самим. Начпоезда чем меня разозлил? Он видел


мою удачу сказочной тройкой, а себя – богатым барином, оплатившим поездку до места назначения: кучер заломил шапку, свистит разбойником, кони хрипят и рвутся вперед, кнут щелкает. Все делается само собой, просто потому, что я, птица удачи, выслушала и кивнула. Он меня за руку поймал, сжал ладонь посильнее, попросил жалостливо – и удача явилась, и сбылось все главное в жизни. Как же он не понимает: я действительно чудовище, и куда более страшное, чем ему показалось! Имя мое, сама встреча со мной, даже намерение попросить меня о важном, создают ложные надежды, рождают самоуспокоение и самоуверенность. Сбивают с пути и делают цель недостижимой! Не по моей вине, но и невиноватой я себя счесть не могу, ведь я есть, и я обманываю слабых и жадных самим фактом своего существования. Лови удачу за хвост и позабудь страхи! Люди так думают, люди всегда любили сказочки про золотых рыбок и котелочки, неутомимо варящие кашу из ничего, дарующие право на праздность, лень и душевное ничтожество. Я прошла через свое купе, хлопнула дверью, села на край дивана рядом с Хромовым: – Ты спишь? – Уже нет. – Семка, зачем я такая живу на свете? Было бы лучше, если бы они только на себя надеялись. Они же к магам удачи не лезут в дом с просьбами. – К магам не лезут даже самые отчаянные недоумки, – согласился Семен. – Маг в сознании обывателя, Реночка, – страшный зубастый хищный зверь. А ты – совсем другое дело, ты золотая рыбка. Крюк под жабры – и на солнышко, и уже ты должна просить их: «Отпусти на волюшку, все сделаю», – заныл Хромов, потянулся и сбил плед до пояса. – Ты, Ренка, существуешь не для строительства дворцов и пожалования столбового дворянства. Ты гарантируешь нам надежду на мир. – Это как? – Самое темное и беспросветное зло для страны, а часто и для целого ряда стран – война. Но происходит подобное, когда все игроки большой игры перешли критическую точку невозвратности, – совсем серьезно сказал Хромов. – Ты, Ренка, по идее способна видеть и эту точку, и еще много чего важного. Большие последствия иногда проистекают из очень мелких поводов и при неявных истинных причинах. – Хромов, мне опять страшно. Да что же это такое? Семка, я ведь не трусиха. – Это действительно страшно, – кивнул он. – Никто, даже птица, не может гарантировать разрешение противоречий. Но дать надежду способна только ты. – Семка, так у нас мир. Везде вокруг. – Именно так все и выглядит, – не стал спорить Хромов. – Реночка, мы едем в столицу. Бабушка Лео готовит нам приятный сюрприз, папа и мама тебя ждут, брат Санька ждет, малышка Полюшка ждет. Потапыч мечтает сразиться в бильярд, его Ромка разучивает цыганский романс и поет Надюхе… Кузен Рони небось опять купил тебе перчатки и намерен подарить, и я подозреваю его в худшем: он слишком ценит шпионские игры и готов от всей души объясниться в любви тебе, птице, как их важной составной части… Мари завалена делами, но почти наверняка у нее уже имеется действующий активный кружок суфражисток. Она тоже тебя ждет. Думай о хорошем. Мне понравилось, как он всех наших уютно расписал и представил, словно рассадил с нами за одним столом в этом вот купе. Страхи сгинули, и вагонная пустота исчезла. В коридоре смеялись и переговаривались, старый проводник шаркал и просил уступить дорогу, молодой суетился и собирал заказы на ужин, часто и звонко повторяя: «Да-с»… Все узоры удачи за окном были такие обычные, знакомые, не опасные. Простенькие. Поезд прибыл на центральный вокзал ранним вечером. Солнце, низкое и рыжее, плыло в розовом небе за высокими стрельчатыми окнами. Наши длинные тени шагали, циркулями ног вымеряя пространство до дальней стены. Поездов на главных путях было мало: начало августа… Сейчас люди еще не думают о возвращении с юга, а составы с отбывающими на


отдых обычно отходят утром, они уже далеко. Зато совсем рядом знакомый мне маг-дознаватель Петров, – встает из-за столика в нашем с Томой любимом кафе «Свисток», – мимо которого незаметно не проскользнуть к выходу из вокзала. – Семен, сударыня Бекки, – со смесью вежливости и панибратства приветствовал нас он. Подхватил второй чемодан, разгружая Сему. – Быстро, за мной. Госпожа Леопольда приказала не задерживаться. Она очень строга. Мы покинули вокзал и выбрались на площадь, в городской шум. Я уже забыла столицу за лето, да и прежде была, прямо скажем, настоящей провинциалкой. Я вцепилась в руку Хромова, который в любом городе свой, и не стала глазеть по сторонам. Даже не позволила себе рассмотреть витрину ателье Ушковой, где наверняка есть что-нибудь занятное из осенней коллекции. Если так, то пропала Ренка: разинет рот и будет охать, становясь для всех заметной и собирая толпу. Петров впихнул чемоданы в огромный «фаэтон», разместил нас в салоне. Торжественно вручил конверт и побежал заводить машину. Большой конверт. Я вытряхнула его на сиденье. Внутри еще несколько конвертов. В одном паспорт на имя Бекки Винье, переселенки из Западной Аттики. Чек солидного банка и еще какие-то важные бумаги, я не глядя сунула Хромову. Он из нас двоих уж всяко организованнее. Второй конверт – с печатями и такой угрожающе жесткий, что сомнений нет: в нем лежит нечто до жути официальное. Отпихнула туда же, Хромову. Он мой маг, пусть волшебным образом во всем и разбирается. Третий конверт – малый, узкий, с рисунком Императорского театра в уголке и надписью от руки. Все билеты на лучшие места так выглядят, в них указаны имена получателей. Я от Семы знаю, сама-то подобной роскоши ни разу не видела. Развязала шелковую ленточку и, заранее радуясь, извлекла сокровище: – Сема, мы с тобой вдвоем занимаем целую ложу! Бабушка нас балует. – Едем прямо к театру, – буркнул Петров. Он уже вырулил с площади. – Инструкция такова: у служебного входа вас ждет Алексей Бризов, он и проводит прямиком в ложу. Госпожа Леопольда там, все прочее она пояснит сама. Я оглохла от шума привокзальной площади, оробела от роскоши театра, обилия новостей… и понятия не имела о том, что все это мелочи по сравнению с главным. Бабушка сидела в ложе строгая и серьезная. Прежде я видела ее всего раз, но узнала. У всех фон Гессов – настоящих, конечно, по крови – порода читается сразу: широковатый подбородок, чуть длинноватое лицо и неизбежные искорки легкой бесшабашности во взгляде. – Ренка, дай обниму! – Бабушка меня встретила так, словно мы были знакомы всю жизнь. – Сядь. Твое дело сегодня – держать себя в руках, потому что там, в императорской ложе, будет чудить твоя приемная мама Лена. Она мечтает спеть в этом театре и от своего уже не отступится. В маме я не сомневалась. Охотно кивнув, рассмеялась – и получила от бабушки шутливый подзатыльник. – Рена, ложа обработана магией, и весьма основательно. В зале много людей. Кое-кто из них не должен тебя видеть. У некоторых имеется дар магов, поэтому ты должна тщательно скрывать свое отношение к близким. Повторяю: держи себя в руках. Акустика здесь сложная, звуки улавливаются хорошо. Молчи побольше, ладно? Итак, там будет петь твоя мама Лена. А здесь, – Леопольда указала на сцену, – когда Лена своего добьется и я дожму все прочее, вместо дебютантки Софьи станет петь Роберта Скалли. Твоя настоящая мама, кровная. Хорошо, что я уже сидела и сползать мне оказалось некуда. Коротковатая спинка кресла поддела под лопатки, я задохнулась и замерла. Сема сразу оказался рядом, накинул мне на плечи кофточку, подвинул свое кресло и уселся поближе, чтобы надежно обнять меня за плечи. Так сказать, предоставил жилетку. Я воспользовалась. И платок у него забрала,


всегда не хватает своих: то ли я плаксива, то ли платки слишком уж маленькие… Пока я всхлипывала, шептала: «Как же так?», изо всех сил сдерживая голос, Леопольда исчезла. Люди проходили в зал, рассаживались или принимались вальяжно прогуливаться. При виде знакомых чуть напоказ замирали и позировали, возвышая голос, раскланиваясь или игнорируя. Семен шептал мне в ухо, называя имена некоторых и рассказывая о них свои, газетные, сплетни. То есть успокаивал. Когда мама Лена прошла в первый ряд императорской ложи, я уже затихла и сосредоточенно обдумывала свою слезливость. Не ограничь меня бабушка в праве пошуметь, я бы, пожалуй, и не плакала. Ненавижу эти задавленные проявления чувств. Рвутся они, выхода ищут, а горло перехвачено – ни крикнуть, ни даже охнуть, одни слезы и остаются. Никогда за всю свою сознательную жизнь я не видела маму, не помню ее совершенно. Даже младенческое неразумное чутье, какое есть у некоторых счастливцев, – по крайней мере сами они настаивают, что есть, – не сохранило скрытого ощущения той моей матери, Роберты. Единственный образ, возникающий при слове «мама», – это образ моей Ленки. Леночка, мама Лена, мамочка. Ее руки, ее платье, всегда аккуратное и неновое во времена ремпоезда. Ее рыжие волосы, свитые самой природой в тугие пружинки сплошного солнечного сияния. Ее глаза, ее голос, ее запах. Обороты речи, привычки, сказки, смех, брань, пение, выговор – все это моя мама Лена. Я хорошо помню тот день, когда узнала о своей кровной матери. Не бросала она меня, наоборот, всегда искала и помнила. Только не судьба нам даже повидаться. Она ведь пятый год носит на себе личину правительницы. Это одна из величайших тайн нашей страны: причина бессменности правления и неизменности облика Диваны на протяжении нескольких поколений… Целая череда неслучайных случайностей привела к нынешнему положению дел. Дивана была птицей и не смогла взлететь иначе, как ценой жизни. А я вот взлетела и освободила ее из плена давних ловчих силков магии. Но дальше-то что? Попробуй объяви: нами правит призрак. Я прошептала эту фразу без звука, одними губами. Прикрыла глаза и в первый раз увидела иной узор: именно тот, какой и подобает изучать и наблюдать взрослой птице. Мир у нас. Я сказала Семену, и он ответил: «Так это и выглядит»… Он настоящий маг, высший. Потому что умен. А я всего лишь зрячая. Теперь уже точно – зрячая. Смешно… Сижу зажмурившись – и вижу. Я на ощупь отыскала карман с платками, дернула сразу два и всхлипнула. Нет никакого мира, темным-темна наша удача, поскольку важные люди не о стране думают. Зачем им тратить время и силы на нечто ненастоящее, куда менее реальное, нежели личная выгода или власть?.. – Я тоже вижу, – негромко сообщил мне в самое ухо Сема. – Мы с тобой, крылатая моя Ника, в самом деле пара. Ты нащупала это, и я наконец настроился, рассмотрел. Буду думать, а ты зря не переживай и не сопи. Не так уж и черно на белом свете. Если тебя это утешит, я полагал вслепую, что все обстоит куда хуже. – Правда? – Именно. Вон, гляди: Зотов. Три недели назад спьяну брякнул, что готов возрождать империю. «Губернский сплетник» процитировал, да как ловко! Смотри: тот рослый сухой старик – атташе посольства Франконии. Шпион, само собой, и ведь всеми силами лезет пожать руку Милошеву, который при Потапыче оказался в опале. А Милошев ведь иск подал к министерству юстиции… – Семен, ты уверен, что на эту прорву гадчайших новостей мне хватит платков? – Ренка, я тебя знаю: рыдаешь ровно до тех пор, пока все не слишком плохо. В серьезном деле ты человек хладнокровный. – Что, уже так безнадежно? – более ровным голосом уточнила я. – Ты показала мне удачу. Я слегка ошалел, сижу, привыкаю и вглядываюсь в то, как все крепко завязано. В зале как минимум три узла существенных обстоятельств. Возле Зотова самый явный, близ него нечто копится, следи. Милошев косвенно задет – думаю, он из игры выпадает, он нам неважен. Куда опаснее тот плотненький купец первой гильдии, обрати


внимание. Друг Потапыча и жесточайший завистник в одном лице. Соболев Лев Карпович. – Ну и при чем тут он? – Рена, ты видишь меньше моего или сегодня тебе просто не до политики? Предположу второе. Давай слушать, как поют твои мамы. Мама Лена не заставила себя ждать. Голос у нее дивный, свободный и звонкий. Я снова закрыла глаза и стала слушать. Но сказанное Семеном не ушло, оно даже ярче проявилось в тени опущенных век. Мое умение видеть удачу обычно описывается магами как восьмое чувство. Далековато от пяти привычных! И это объяснимо, согласно логике магов. Шестое чувство – это в их трактовке талант стихийщика, тонко воспринимающего и изменяющего баланс природных сил. Седьмое – дар магов-пси, активно вмешивающихся в сознание индивида и даже толпы. Как и что «видят» маги, не знаю. Спрашивала у Бризова. Он сказал, по обыкновению, что я нуднее экзаменатора, и сбежал. Потом явился сам, исключительно добрый, с двумя порциями мороженого и вымученной улыбкой: пришел обмениваться сведениями. Ему ведь интересно, что вижу я… Всем интересно. Неправильно и примитивно говорить так – «вижу», потому что сразу возникает вопрос: как то, другое, зрение не наслаивается на обычное? Так оно – не зрение! Впрочем, у магов, оказывается, наслаивается. Стихийщики именно видят и поэтому при ответственной работе часто прикрывают глаза, концентрируясь на контроле потоков силы. Пси – слышат, их обычно и замечают наблюдатели по характерной рассеянности, невниманию к общему разговору. Моя удача – совсем иное дело. Она есть в чистом виде отдельное и самостоятельное чувство. Я так и пояснила Бризову. Вот, например, роза. Нюхаю, жую лепесток, вижу цвет, могу уколоться шипом. Слышу, как жужжит пчела, собирающая мед там, внутри полуприкрытого соцветия… Все сразу ощущаю, но одно ничуть не мешает другому: задействованы все органы чувств, обработка полученных данных идет раздельно, как передача телеграмм по разным линиям. У меня, кроме перечисленного, имеется еще одна линия. Восприятие удачи. Для розы, использованной в качестве примера, удача уже обнулена: сорванный цветок обычно не сохраняет перспектив. Разве что имеет небольшую надежду стать черенком и снова оказаться в грунте или на прививке. Фарза – или чувство удачи в трактовке профессиональных магов – не похожа ни на что иное. Полагаю, взрослые птицы никогда не были склонны подробно излагать сведения о своих способностях. В пособиях высшего колледжа фарза описывается как объемная бесцветная губчатая субстанция сложной структуры. Именно по структуре – плотности и упругости – мы, птицы, и ориентируемся в изучении удачи. Примитивное описание. Прежде я не замечала насколько, но в театре впервые осознала и даже поделилась с Семеном. Фарза не губка, хотя некое сходство есть, особенно при малой плотности событий, незначительном числе влиятельных людей и связанных воедино обстоятельств. Но сейчас мы в столице, я наблюдаю партер Императорского, где собрались многие звезды нашего театра сплетен и политических игр. Пребывание здесь позволяет ощущать фарзу сполна. Она объемна, она вся – плотный, без просветов и пустот, комок нитей, жгутов, сеток, обрывков, твердых включений и эдаких «воздушных шариков», готовых лопнуть или взорваться… Имея достаточно времени, я могла бы проследить место в общей фарзе для каждого человека в зале. Ибо сам он нанизан на одни нити, приклеен – не по своей воле, как муха к паутине, – к другим и пытается дергать третьи… Все, что я ощущаю – не сами дела, связи, события, но вовлечение людей в нечто, что имеет общий исход в плане удачи и влияет на картину в целом. Фарза многовариантна, и потому она не умещается в одном объеме, слоится. К тому же удача зависит от времени: весь узор меняется, в некоторых своих фрагментах резко, в иных – едва ощутимо. Изменения – это и оттенок, и подобие звука, и натяжение, и плотность. Сложное чувство. Впрочем, попробуйте описать словами запах, да еще с точки зрения собаки. И вы найдете в нем все то же: плотность, тональность, многослойность… Я не скоро вынырнула из погружения в удачу. Кажется, пока мама Лена пела, я была


практически вне обычных пяти чувств. Но едва зал взвыл и зааплодировал, вернулось привычное, а фарза чуть отдалилась, заняла свое место в общем ряду шести моих телеграфных аппаратов для общения с миром. – Сема! Да на тебе лица нет! – испуганно охнула я, глянув на Хромова. Потянула из его же кармана очередной платок, засуетилась. Соорудила из кофты валик под шею, запрокинула Семену голову и стала вытирать кровь, обильно капающую из носа и из прокушенной губы. – Семка, ты дыши, ровненько. Давай платочком помашу. Вот же зараза это мое фарзирование… Погоди, тут вода есть. Тебе воды или уж сразу коньячку? И побольше, пей без закуси, проберет – отпустит… В ложе имелся столик на колесиках, явно доставленный из буфета. Я набулькала полный винный бокал коньяка и едва ли не силой влила Хромову в горло. Отбивался он вяло и себя осознавал столь слабо, что я задумалась относительно второй порции коньяка. Лучше быть живым пьяницей, чем дохлым трезвенником. Ну ладно я! О чем думала опытная бабушка Лео, позволяя Семке сидеть рядом со мной в этом театре, под завязку набитом важными людьми? Она-то должна была знать, как тяжело приживается новое для человека чувство – восьмое. Магам проще, они движутся через обучение. К тому же у магов обязательно имеется природная предрасположенность. У Хромова же только любознательность, врожденно огромная, и в довесок мой дар, внезапно накрывший и придавивший Семку, как целый горный обвал чего-то нового, незнакомого, не имеющего даже самых общих аналогий в сознании… – Прекрати меня упаивать, мне и так плохо, – шепотом прохрипел Хромов. – Рыбки скушай. Пирожное вот… Огурчики… – Рена, головная боль бывает тихой и незаметной для окружающих. – Он стал отбиваться активнее, что меня порадовало. – В отличие от, прости за грубость, поноса. Я прекратила суетиться. Даже села. Поглядела на поднос возле бутылок и попыталась сообразить, что именно Сема съел до того, как начал возражать. Он и сам, страдальчески скривившись, пытался осознать свои перспективы на вечер… – При должном везении… – неуверенно начала я успокаивать Хромова. – При должном везении тебя бы увез бы в столицу… бы секретнейший дирижабль, которым я задурил голову начпоезда, – изо всех сил стараясь сохранить трезвые интонации, выговорил Семен. – Ника, видимо, твоя удача не распространяется на меня. О-о, как мне плохо… – Сема, ты не переживай, обойдется. Удача – такая штука, к ней надо привыкнуть. Она не мотоцикл Рони, чтобы на ней кататься ради забавы. Она скорее вроде меня. Монстратихушница, от нее надо держаться в сторонке. И обращаться к ней лишь в крайней необходимости. Ты, надо полагать, смело полез рассматривать каждую детальку этой вот бешено сложной фарзы. Еще полбокальчика или хватит? – Еще пять капель, и я начну подпевать твоим мамам, – жалобно ответил Семен. Вслушался в звучание последнего сказанного слова, остался им недоволен. – Ма-мам? Мамы? Мы… Пришлось поплотнее скатать кофту, устроить голову Хромова на своем плече и позволить ему немного вздремнуть. Конечно, обидно, что по моей вине он пропустил весь первый акт. Зато спал сладко, тихо. И мне не мешал немножко шуметь. Когда Роберте все хлопали, я тоже хлопала и твердила «бис». Шепотом, но старательно. Приятно гордиться мамой. Она у меня очень красивая, и теперь уже нет сомнений: я на нее похожа. Если лет через двадцать я буду так выглядеть, пожалуй, у Хромова появится еще один повод терпеть «монстру». Мама, в отличие от меня нынешней, не тощая нескладеха, а настоящая изящная легкая женщина с замечательной фигурой. А голос у нее… Ну почему мне достался этот бестолковый дар удачи вместо настоящего голоса? Петь я могу, но куда мне до моих мам! Начни я пищать в ложе, только маги и заметят потуги: им по службе положено. Во время антракта я исправно глядела на Зотова. Он прогарцевал по партеру взад-


вперед подскакивающей и немного смешной кавалеристской походкой. Раскланялся с дамами и оскалился на франконского атташе столь зверски, что я сразу сочла наследника императорской крови неплохим человеком. Потом Зотов сел на свое место, и удача от него окончательно отвернулась. Темнее, чем у него за спиной, во всем городе места не сыскать! Я порылась в мешанине нитей, перебрала варианты, опасаясь опоздать: изменения копились быстро, а удобного безопасного исхода все не было видно. Он оказался вообще один-единственный, и я едва успела его поддернуть в основное течение жизни из заводи того, что оставалось несостоявшимся. Человек за спиной Зотова достал нечто вспотевшей рукой. Представляете? Вся удача – этот пот. Я могу так мало, даже смешно: нашлась тайная советница! И все же ничтожной детальки – влажных ладоней – вполне хватило. Рука соскользнула и оказалась разрезана об острую кромку. Я пискнула и задышала чаще. Не знаю, соберут ли злодею кисть даже опытные врачи-маги. Жилы срезаны, да так основательно… Мужчина согнулся пополам, пытаясь молча перетерпеть боль, спрятав руку под полой черного парадного фрака и стараясь наспех и незаметно перетянуть рану платком. И тут я наконец толком рассмотрела отца. Прежде понимала, что он рядом, и даже кивала ему, но скорее по привычке, нежели сознательно. Карл фон Гесс ловко подхватил злодея под локоть и повел прочь. Еще одна нитка натянулась и зазвенела, готовая лопнуть: прежде неактивный участник заговора попытался устранить раненого. Я зашипела от негодования, развернулась всем телом, глянула назад и вверх, на балкон, который не был виден из ложи, но прекрасно ощущался фарзой. Тот, кто пытался причинить вред, сильно переживал. Так сильно… Слишком даже. Перегорел человек. Случается. – Ренка, дай водички, – жалобно попросил Хромов. – Я спал, пока ты не взбрыкнула и не сбросила мою больную голову с кофты. У-у, монстра… Я метнулась к столику, быстро налила воды и подала Семе. Он сидел, бережно баюкая больную голову в обеих ладонях, сложенных лодочкой и подсунутых под щеки. Кое-как выпрямился. Прокушенная губа уже припухла. Лицо землистое, серое. Хорошо хоть, кровь из носа больше не течет. – Спасибо. – Хромов вернул бокал и улыбнулся вяло, но почти трезво. – Рена, не надо меня столь отчаянно жалеть, а себя – корить. Виноват в данном случае как раз я… Читал ведь о том, как опасно при первом же контакте с восьмым чувством углубляться в детали. И Карл мне сто раз, наверное, повторял: сразу переключиться на малозначительное и не лезть в подробности того, что увижу. Но когда еще я снова окажусь в ложе и смогу оценить этих людей и их связи. Для страны в целом и для… – Ты жертва патриотизма, Сема, – хихикнула я. Он прервал пояснения, нахмурился, вспоминая в точности, что сейчас сказал. Видимо, согласился с моей оценкой и тоже негромко рассмеялся. Я подкатила столик и переставила ближе к Хромову огурчики, грибочки и селедочку. Налила ему клюквенного – я по запаху сужу – морса. Взяла себе пирожное и персик. – Зотов выправляется, – оживился Хромов, искоса глянув в партер. – Ты опять за свое? В планах на вечер новая потеря сознания, затем еще бокальчик коньяка и ария во втором акте на бис? – Прости. Голова гудит, я плохо соображаю. Рена, честное слово продажного писаки: буду глядеть только на сцену. Ух ты! Это же Марк Юнц. – На сцене? – Ника, не шуми, не хлопай крыльями, и так голова ноет. Но на будущее запомни во-он того неприметного человечка. Что-то он не нравится мне окончательно. – Кто такой? – Семенов, второй по таланту маг-пси в тайной полиции, насколько я знаю. Перешел туда из магической, когда ее расформировали. Юнц счел, что Семенов то ли осознал ошибки, то ли достаточно вменяем и понимает, кто теперь в силе. Он ведь в покаяние верит, наш добрый ректор. Но ты этого раскаявшегося типа на всякий случай запомни. И не вздыхай,


уже гляжу на сцену, как обещал. Я тоже смотрела на сцену. В душе такое творилось… Да соберись злодеи повторно убивать Зотова, я бы и не заметила. Роберта пела вдохновенно, и я знала всем сердцем: мама поет для меня одной. Приехала сюда, наверняка нарушив мыслимые и немыслимые запреты, вышла на первую сцену страны без толковых репетиций. Хотя я сильно подозреваю Алмазову и маму Лену в подготовке нынешнего вроде бы спонтанного чуда – огромного, непостижимого и все же для меня, жадной птицы, недостаточного. Я хотела поговорить с мамой. Оказаться рядом, дотронуться до руки – поверить окончательно, что она есть, настоящая, моя кровная мама, роднее некуда. Сказать ей… Не знаю что, но мне явно следует много разного ей рассказать! Она-то поет, я слышу голос и вижу ее, поэтому последние Семкины платки извожу. А ей каково? Нельзя ведь просто раскланяться, уйти со сцены, вернуться во дворец и снова стать вешалкой для призрачного «платья» – облика Диваны. – Береника, рад приветствовать, – негромко сообщил фамильный призрак фон Гессов, являясь из портьеры и одновременно снимая шляпу. – Не гляди столь жалобно. Лео меня попросила прибыть и снабдить вас разъяснениями. Нельзя рисковать жизнью Роберты, невозможно давать врагам Ликры повод вызнать слишком многое. Сударыня Скалли уедет в точности, как запланировано. Увы… Но я готов передать ей послание. Призрак провел рукой в воздухе, создавая иллюзию бумаги. Жестом предложил мне написать все, что я пожелаю, и деликатно отвернулся. – Еще скажи, что ты теперь не видишь нас, – хмыкнула я. – Из вежливости не вижу, но из любопытства позже прочту текст, – уточнил Фридрих фон Гесс. Я отмахнулась и стала глядеть на призрачную бумагу. Что же написать? Что есть самое главное в кипе мыслей, которые растут у меня в сознании без всякого порядка, и копятся, и давят паникой и отчаянием, и вынуждают искать сочувствия у Хромова, нащупав его ладонь? «Мама, наконец-то я могу тебе написать», – начала я хоть как-то. Меня Семка учил. Мол, не идет статья или очерк, начни с чего угодно, лишнее после выбросишь. Ведь главное – написать первые слова. И точно, дальше оказалось проще. Я писала так, словно еще ехала с юга, в поезде, и рассказывала обо всем, что произошло за время моей долгой отлучки из дома. Хромов и Фредди-старший беседовали сдавленным шепотом и тактично не глядели в мою сторону. То есть сначала я сочла, что это они именно из вежливости. И лишь потом, когда отзвучали последние ноты финала и зал принялся аплодировать и гудеть «бис», я сообразила: Семен вполне серьезно и даже с пристрастием допрашивает привидение, ловко пользуясь тем, что Фредди не способен ускользнуть, не исполнив поручения бабушки Лео. Я еще раз прочла письмо, удивляясь тому, какое оно длинное и как удобно работать с туманной бумагой: она сама скользит, скручиваясь в два подобия рулончиков выше и ниже изучаемого фрагмента. Можно поправлять слова или вычеркивать целые фразы, они пропадают, и строки смыкаются в новом порядке… – Ты сын высшего мага, последнего высшего мага из рода фон Гессов, – совестил Хромов привидение. – И ты не знаешь, в чем предназначение подобных ему и мне? Как мы должны в точности работать и на что влиять? – Это не проектирование котлов! – возмущался в ответ Фредди-старший. – Это магия! Высшая, именно так. Сплошная душа и чистое наитие, смешанные в неизвестной мне пропорции с логикой, здравым смыслом, умением добывать и обрабатывать сведения. Это полет, слышишь? Я сказал все, что мог. Больше нельзя. Я советами задам рамки, и ты окажешься ими ограничен. Нет повторений. Нет формул и нет чертежей. Фарза перестраивается ежесекундно, мир становится иным, время течет невозвратной рекой. А ты ждешь помощи и подсказки от старого, пропитанного пылью привидения. Стыдно! Да меня первокурсники не всякий год боятся… Фредди поник и развел руками. Я хихикнула. Хромов сдался и задумался. То, что


каждую осень Фредди по-новому пугает учеников высшего колледжа, известно всей столице. Репутация привидения жестоко пострадает, если образ будет сочтен несвежим или нестрашным… – На аэроплане ты еще не прилетал? – поинтересовался Хромов. – Технично, поддерживает общую мысль о важности нового отделения инженерной магии. – Фредди подкрутил ус. – Надо поработать в указанном направлении, спасибо за подсказку. – И ответное одолжение, – не унялся хваткий Хромов. – Мое молчание и есть одолжение, – буркнул Фредди. Смял в призрачной руке свиток туманной бумаги, сунул за пазуху. – Позвольте откланяться. Ренка, не вздыхай. Мне нравится состоять при почтовом деле. Я доставлю ответ. Жди. Он сгинул. Я с тоской проводила взглядом маму. Она в последний раз поклонилась залу и шагнула назад, за кулисы… – Береника, Семен, бегом! – Петров приоткрыл дверь и поманил нас. – И задействуйте всю свою удачу. Чтобы невидимками в машину, ясно? Пока зал гудит и все внимание направлено на сцену… Да скорее же! Я вцепилась в руку Семена. Невидимками – это просто и понятно, чего уж там. Вот фарза, в ней всегда найдется хоть одна светлая путеводная ниточка для меня. Надо лишь точно и хладнокровно выбирать искомое, проверять и не допускать ошибок или колебаний. Тем более рядом Сема, маг пусть и высший, как зовут спутников птиц удачи, но неопытный и к тому же не особенно трезвый. Его следует направлять и поддерживать. Пройдя служебными коридорами и никого не встретив, мы сбежали по ступеням и нырнули в темный прохладный салон «фаэтона». Петров сел пассажиром. Водитель – надо думать, тоже маг – немедленно тронул машину с места, и «фаэтон» покатил по улице ровно, без спешки. Сразу свернул в переулки, подальше от шума и суеты театра. И вот я сижу в салоне, под охраной двух обычных магов и третьего уникального высшего, изредка икающего и виновато пожимающего плечами. Я еду домой, в особняк фон Гессов, к маме Лене. Еду по городу, который неплохо помню. Увы, не узнаю в нем ничего, словно ночь вылила на столицу ведро черной краски, полностью удалившее прежний Белогорск, город моего беззаботного детства. И сейчас едва различимыми оттенками темного рисует новый, взрослый. В нем театр не на сцене творится, а в партере. В нем злодеи и порядочные люди неотличимы: они одинаково ловко врут, умалчивают, ошибаются, предают в мелочах и ругаются по пустякам. У всех есть убеждения и заблуждения, всем нужна удача и каждый полагает свою светлой… Что же делать мне? Как выбирать и можно ли в принципе выбирать? Кто мне дал такое страшное и непосильное право: к одним повернуться спиной, а другим улыбнуться, предоставив преимущество? И как мне не ошибиться? Как, если удача утратила знак с тех пор, как я вижу не облако ее, не тени и свет, не узор и рисунок, а фарзу целиком… – Сема, зачем тебе весь этот кошмар? – пожалела я Хромова. – Чтобы написать интересные мемуары в старости, – совершенно серьезным тоном сообщил журналист. – Сказками проходимца Карла Фридриха зачитываются, чем я хуже? – Не бросай меня. – Ты моя крылатая Ника, – улыбнулся Хромов. И тотчас вздрогнул, резко оборачиваясь и вглядываясь в темноту переулка: – Подсветите! Петров мгновенно зажег синеватое пламя во всех уличных фонарях. Почему прежде не было ни единого огонька? Даже странно… Еще мне почудился темный плащ, мелькнувший вдали. Впрочем, это всего лишь ветер. Летний, теплый, ночной. Он крутил на углу шуршащий вальс для дюжины упавших до срока листьев. – Показалось, – буркнул Петров. Я поняла: не одной мне стало на миг неуютно. Словно зима заглянула в прорубь черного неба, расплескав и распугав льдинки снежинок-звезд. Впрочем, над большим


городом небо блеклое, и талые призрачные звезды в нем едва заметны. – Показалось, – согласился Хромов, откинулся на подушки и прикрыл веки. – Доберемся домой, и я отосплюсь. Под охраной Карла спокойно, как нигде более.

Глава 4 Ликра, Белогорск, 9 августа Иногда и первый министр может позволить себе работать дома. Сюда проведены телеграф и телефон. Курьеры из дворца добираются за двадцать минут, большая зала при библиотеке позволяет собирать совещания. А соседство с особняком фон Гессов делает дом практически неприступным для злодеев. Ничтожна вероятность того, что при любом уровне проработки плана исполнитель увернется от магов охраны и останется незамеченным для декана магического колледжа Карла фон Гесса, который входит в тройку сильнейших и опытнейших магов страны… Но если чудо произойдет, злоумышленника уничтожит Фредди-старший. Фамильное привидение – уникальный сторож: неподкупный, не нуждающийся в сне и отдыхе, не ограниченный людскими слабостями. Ему и ночь светла, и стены прозрачны и проницаемы. Все это замечательно и позволяет не беспокоиться за семью. Даже после трех покушений, последовавших с начала весны одно за другим. И ведь столь настораживающий счет идет только по состоявшимся покушениям, не предотвращенным еще на этапе подготовки, хотя тайная полиция Ликры по праву считается едва ли не лучшей в Старом Свете. Тем более теперь, когда господин Корш завершил ее реформу и налаживает систему внутреннего контроля за своими же людьми. Особенно за магами. Всякому известно, что роль магов в шпионаже и терроре пассивна. При должной обработке любые заклинания или предметы с особыми свойствами рано или поздно выдадут почерк и след личности мага, который их создал. Число наделенных талантом и прошедших обучение невелико, все они на учете, слепок личности и магический почерк каждого известны и хранятся в архиве… Нет, маги работают иначе. Они передают сведения без телеграфа и телефона. Они копируют тайные документы, маскируют присутствие нужных нанимателям людей там, где их не должны видеть ненужные. Наконец, маги составляют костяк систем личной охраны. Мало какое оружие способно сравниться по эффективности, точности, мощности и избирательности с боевым стихийщиком приличного уровня, к тому же неприметным, что весьма ценно. Платон Потапович глянул на тщедушного сутулого старичка, клюющего носом в сладкой послеполуденной дреме. Там, за окном – сад. Мало кто знает, отчего прижился на доходном месте садовника Пеньковых человек нерадивый, подслеповатый, склонный допускать цветение крапивы и случайно губить сортовые розы. В шестьдесят восемь нетрудно слыть чудаком и сонным лентяем. Это для молодого человека щуриться и прикрывать глаза странно, вмиг заподозрят поисковика. Впрочем, садовник является таковым лишь по дополнительной специализации, его основная стихия – огонь, вспомогательная – вода. Столь гремучую смесь только Марк Юнц решается культивировать в учениках. И начал испытания с этого своего студенческого приятеля, человека опытного, ценного, но утомленного охраной дворца с его пылью и скукой. Зато на новом месте он счастлив: постоянно находится на свежем воздухе и разнообразит свой досуг, посещая библиотеку, изучая садоводство или помогая в автомастерской фон Гессов. Даже завел с недавних пор двоих учеников: цыгана Макара наставляет в инженерном деле, а Александра, младшего из магов семьи фон Гесс, – в работе со стихиями. Но главная страсть старого мага – дрессировка собак. Доберманы стали для садовника настоящей радостью, ведь служат не за страх и не во имя подачек, любят не по приказу, а всей душой. Садовник и теперь сидит на складной скамеечке у самой калитки. Рядом в траве лежат Саня и Ромка – виднеются лишь зеленые голые пятки обоих мальчишек. Зато псы – вон, замерли, дрожа обрубками хвостов. Ждут распоряжений.


Потапыч усмехнулся и нехотя отвернулся от окна. С долей отвращения посмотрел на толстую папку с бумагами. Посольские дела. Ложь, полуправда, тонкие намеки и изящные предположения, не дающие настоящего понимания и главной правды. Старый Свет неспокоен, зреет в его недрах гнойник… Но где и когда он явно вскроется? И как понять, для чьей пользы делаются намеки? Посол в Аттике жалуется: верфи загружены новосветскими заказами – а зачем вдруг понадобились корабли? Торговля-то второй год усыхает, ей всякая неопределенность во вред. Или военный советник, командированный во Франконию, – пишет сплошными недомолвками, но так часто упоминает «трудную осень», что на душе темнеет. У входа зажужжал звонок. Потапыч глянул в окно: садовник по-прежнему кормил доберманов и в сторону парадного даже не покосился. Угрозы никакой. И прибывший не из дворца… Слуга заглянул в залу, вопросительно покосился на Фредерику: можно ли беспокоить Самого? Та чуть заметно сузила веки, давая разрешение. Минутой позже поднос с визиткой оказался у подлокотника кресла хозяина дома. Платон Потапович прочел имя и задумчиво кивнул, соглашаясь принять гостя, не самого желанного и даже нежданного. Фредерика, разбирающая свои бумаги на большом столе, выругалась на арьянском: она предпочитала именно этот язык для выражения отрицательных эмоций. – Фредди, ты сегодня мрачна, – возмутился Потапыч. – Я дома, без всех своих советников, просители не стоят перед особняком в три ряда, наш Ромка еще никому не продал мою шубу, не сбежал в табор и не приволок в парк танцующего мишку. Что же не так? – От большого призрачного ума Дивана распорядилась пустить в открытую продажу паи завода, – скривилась Фредди и зло, со стуком, выставила на стол огромную коробку. – Кто меня дернул за язык, этого и маги не скажут. Но я сама объявила открытый выбор названия для модели сперва среди пайщиков, а после и более общий. – Все газеты писали о твоей щедрости, – с явной насмешкой хмыкнул Потапыч. – А я сразу сказал: бабья дурь безмерна. Но ты в ответ ругалась точно так, как сейчас. С изрядной изобретательностью. Ежели еще ответов подождать, автомобиль в производство можно и не запускать, арьянцы утянут все, что есть смысл воровать. Не они, так эти ловкачи новосветские. Невозможно всем миром придумать что-то толковое, но ты желала создать машине известность и заводу – репутацию. Ты преуспела, теперь расхлебывай эту вонючую коричневую удачу самой большой ложкой. Фредерика перестала копаться в коробке и недоуменно глянула на мужа. Обернулась к дверям зала, увидела Надю, приемную дочь, и рассмеялась, наконец-то сообразив, почему Большой Мих не изволит применять более прямые и удобные названия для бабьей глупости… – Надюшка, – улыбнулся Потапыч, прошел через зал и подхватил дочь на руки. – Помоги мамке. Она, вишь, дурное дело учудила. У нее полон ящик ответов и, полагаю, ни одного годного. Я же просматривал. Наш народец как только машину не желает назвать. То ли подначку копит, то ли и впрямь без ума пишет. «Золотая рыбка», «Гореслав», «Тройка» и даже «Пряник»… Ну как эдакое продавать? Да еще иноземцам. Подойди и сделай так: закрой глаза и вытяни мамке удачную бумажку. – Пап, так во мне нет никакой удачи особенной, – сообщила Надя то, что знали все маги, проверявшие способности девочки. – Надюха, ты папу слушай, – засмеялся Потапыч, воодушевляясь. – Иди и тяни. Потому как на всю коробку нет ни единого годного названия. И вся удача наша в том, чтобы мамке это в один день доказать. Иначе Фредди себя изводит, по сто раз перебирая глупости и сомневаясь. Да сверх того ругательные слова шипит столь яростно, что мне в каждом из них мнится магия. Икает народец, ох как изрядно икает, если моя Фредди злится. Надя кивнула, подошла к коробке, встала на цыпочки, поводила рукой в шуршащем


ворохе бумаг – писем, телеграмм и записок, переданных секретарем. Фредерика выпрямилась, потерла поясницу, прошла к креслу и наконец-то глянула на имя гостя, уже наверняка ожидающего мужа в кабинете. Недовольно поморщилась, признавая день не самым удачным. Надя между тем закончила щупать листки и уверенно вытянула один. Все еще жмурясь и не подглядывая – ее ведь попросили о важном – передала отцу. – «Жар-птица», – прочел Потапыч. Расхохотался. – Фредди, это явно лучшее, что есть в коробке, Надюха молодец. Сожги прочие бумажки и решай хоть с Мари, хоть с пройдохой Макаром, хоть вон с садовником фон гессовским и нашим заодно, годится ли название. – Да, выбрали, – задумалась Фредди, опасливо глядя на листок. – Хорошее имя, гордое, звучное, – сохраняя на лице серьезность, кивнул Потапыч. Поправил костюм, убрал деловые бумаги в портфель, звонко щелкнул замочком. И добавил ровным тоном: – Сокращенно для первой модели, значит, получится «ЖП-1». Самое оно. Точнее некуда, в сем имени критически накоплен и ловко упакован весь смысл выбора великим вече, иначе именуемым базарной толпой. – Платон! – почти всхлипнула Фредди, махнула рукой вслед мужу и рассмеялась. Потапыч не обернулся. Он уже шагал по коридору, стараясь сохранить в душе остатки мирного домашнего настроения. Ведь даже первый министр должен иметь право на отдых. Хоть иногда, изредка. Правда, стремясь к отдыху, не следовало закладывать две новые магистрали железных дорог в ближний план. И затевать большую земельную реформу вряд ли стоило. А уж слушать Мари с ее суфражистскими идеями всеобщего образования… Вдобавок план электрификации привел в бешенство всех магов, поскольку грозил сокращением полезности бытовых заклинаний и государственных заказов на освещение, передачу сообщений и иные услуги. С недавних пор слово «телефон» у стихийщиков стало едва ли не ругательным. Даже Юнц изрядно зол, хотя и признает: легкий заработок привел к деградации магической науки, сокращению объемов и качества теоретических и перспективных изысканий. Маги давно сделались нахлебниками, все это знали и молча принимали как данность, пока не явился Платон Пеньков, задумавший устроить большую пользу для страны. Куда удобнее было бы довольствоваться немалой выгодой от места первого министра – для себя лично. Ему, видите ли, интересно ломать и крушить. Его не зря еще в железнодорожном ведомстве прозвали Большим Михом. Лет двадцать назад арьянцы в лицо рассмеялись бы тому, кто осмелился бы оспорить их лидерство в котловом деле. Что скажут еще два десятка лет спустя… Потапыч тяжело повел плечами и вздохнул с рычанием. Надо дожить, чтобы услышать. А это непросто. Каждая перемена – это новый враг. И не один! Каждая неудача – радость кому-то, но всякий успех – и того хуже, почти преступление. Успех – слишком уж многим неродной, следовательно, именуемый неудачей. Дело первого министра велико, оно половине столицы спать не дает, разжигает нешуточную зависть. Взять хоть нынешнего неурочного гостя. Когда двадцать лет назад прежний министр, предшественник Миха, затевал реформу на железных дорогах, нынешний гость был рад. Да и Платону, еще не прикипевшему душой к главному делу жизни, Соболев доводился первым другом, опорой и деловым компаньоном. Надежнейшим. Наилучшим. Несомненным… Да, чудил лихо и порой люто, но кто по молодости не грешил, тот просто родился стариком! Так говорил сам Потапыч, выслушивая осторожные советы приятелей присмотреться ко Льву повнимательнее. – Чего мне не хватало после нашей грызни и окончательного разлада, Лева, так это дымного духу, – по мере сил мирно буркнул Потапыч, распахивая дверь кабинета и ныряя в голубоватое облако запаха дорогих новосветских сигар. – На дым пока деньжат не жаль, – усмехнулся бывший друг. – Не хватало сигарного запаха, так позвал бы меня да со мной и обговорил дела. Но ты ж заматерел, ты ж удачу за хвост схватил и благодеяний старых друзей не помнишь… – Это ты что брякнул, грива облезлая? – без особой злости рыкнул Потапыч, рухнул на


диван и недружелюбно уставился на Льва. – В долговую тюрьму меня твоими благодеяниями упекли по молодости, помню. Жене моей первой о загулах моих тоже не чужие благодетели рассказывали, и это помню. Я, Левушка, ничуть на память не жалуюсь. Ежели сомневаешься, могу кому след предложить наше прошлое встряхнуть от пыли и учесть долги наново. Только за тем ли пришел? Ох не зли меня, Лева. Сидишь на своих рельсах, монополию на производство захапал и нового видеть не желаешь. А потом и это мне в упрек поставишь, когда я броню у франконцев куплю. Твоя-то, угорской выделки, хуже картона. Отчеты читал? Или все недосуг, опять бабы новые, а мысли старые? Соболев неторопливо осмотрел тлеющую сигару, выдохнул дым колечком и проследил, как оно растворяется, теряет форму. Немного успокоился и покосился на бывшего компаньона: – Бабы – они и есть бабы, чего в них нового? Долги – и того скучнее. Денег хочешь – а подавись, отдам. Может, и был должок, пустяшный. Не в деньгах дело. И не тебе, Мих, попрекать меня неблагодарностью. Восемнадцать лет назад ты ограбил меня. Все. Точка. Из долговой ямы вылез, я сперва и не понял как… Я тогда добрее был. Моложе. Глупее. Пятеро сыновей и девок без счета – да я не знал, как деньги делить! Но ты все отнял. Все! Удачу мою прибрал и черный глаз на дело мое пустил. – Ты святой водичкой покропи головку, Лева, – участливо посоветовал Потапыч. – Мозги поостынут. Какой глаз? Какая, к чертям лохматым, удача? Пить надо меньше, детей до воровства и разбоя не допускать. А коль попались, не выгораживать так, что весь уезд берет немое изумление. Тишина повисла надолго. Синий дым плыл в ней и скручивался волнами раздражения, ткал знакомые обоим узоры прошлого, призрачные, канувшие в небытие. Потапыч вспоминал молодость. Себя, склонного рычать и бахвалиться силой, козырять при случае дружбой с Соболевым, уже тогда купцом первой гильдии, единственным наследником семейного достояния, столь великого, что Угорский уезд порой именовали Соболевским. «Ты – лев, я – медведь, вдвоем всю страну сомнем, под себя подтянем да поделим», – кричал по пьяни Потапыч, которого тогда еще не звали «Сам» и «Большой»… А Лев – стараниями предков и отчасти своими усилиями – уже был «стальным императором», «пушным князем» и «бароном в лесопоставках». Достиг бы и большего. Но пил без меры и разбойничал так, что вместо развития тратил средства на подкуп столичных дознавателей, которых то и дело присылали разбирать жалобы и доносы. Однако все в прошлом… И к чему ворошить его? – Кедровой настоечки не желаешь? – мирно предложил Потапыч. – Лева, ежели ты с чем пришел, так уж не молчи. Не вижу в попреках соли настоящей, один дым. Только сигарам ты верен, все те же, новосветские, вишневая отдушка… Иное из прошлого ты насквозь предал и пропил. – Я все сказал, – ровно и негромко отозвался Соболев. – Верни мне то, что отнял. Мою семью и мою удачу. Я не прошу невозможного: воскресить сыновей, сгинувших по черной невезучести. Но что взял не по совести – возверни. Только помня прежнее, я и пришел сам сказать это. И знай твердо: не отдашь – своей семьи лишишься. Денег-то у меня хватит и без везения, чтобы твоих в дальний путь собрать. Потапыч снова помолчал, подошел к шкафу и добыл настойку. Выставил на столик, набулькал себе в хрустальную рюмку и без спешки выпил. Подышал, посопел и снова глянул на бывшего друга: – Лева, я вижу, что тебе очень плохо, но совсем не понимаю сказанного. Мы должны разобраться. Иначе я тебя просто пристрелю, как бешеных стреляют. Моя семья – святое. Не тронь. И думать о том не моги. Не рычи, сказывай толком и внятно: что ты зовешь удачей и в чем твоя утрата? Словами объясняй, без намеков. И без этого «ты сам знаешь». Не знаю. Но хочу понять, покуда еще не озверел от намеков гнуснейшего свойства. Соболев кивнул, вроде бы даже охотно, и без усилия начал говорить. Снова о давнем. Как он гулял и как портил баб, как весь уезд его боялся и как в городах иной раз отменяли балы, заслышав о приезде Льва. Как воровал он девиц и потом бросал, заткнув рот родне


угрозами и деньгами. Как из лесу с охоты приволок северянку и год с ней жил, пока не сбежала. – Все твердили, что я помешался, – морщась и кроша сигару, вспоминал Соболев. – Законная жена не нашей веры. Захотела, чтобы шаман совершил обряд, и я притащил ей шамана. Пожелала, как дома, жить – я ей чум посреди залы выстроил и лаек развел. Чего ей не хватало? Пить запретила – не пил. Пальцем не тронул, пылинки сдувал… Волосы у нее лесом пахли. Я сигары не курил, чтобы… Рука смахнула табачный сор на пол, Соболев добыл новую сигару, срезал кончик и раскурил. Молча и зло загасил, снова взялся ломать. – Лева, так я же всех на ноги поднял, мои искали ее, как и твои, – возмутился Потапыч. – Суетился ты знатно, я даже не усомнился, – прищурился Соболев. – Утешал меня и того усерднее. Один ты и верил, что я не с тем Рату ищу, чтобы за побег ей отомстить. Она была вот такая маленькая, как у них язык повернулся сказать, что я ее удавил? – Довел уж точно ты, – буркнул Потапыч, сходил за второй рюмкой и налил в обе. – Насильно мил не будешь, я тебе твердил: отпусти добром, сама вернется. – Мне следовало внимательнее слушать не слова, а тон, – совсем тихо ответил Лев, не замечая налитой водки. – Я полагал, никто не знал, что жена моя в тягости. Лишь недавно разобрался. Ты ее смутил обещанием помощи, ты же людей снарядил на похищение. И дите прибрал. Потапыч хотел что-то сказать, но Соболев резко выдернул из нагрудного кармана футляр с сигарами, добыл из него карточку и бросил на стол как последний неоспоримый факт обвинения. Хозяин дома неторопливо нащупал улику, перевернул и долго рассматривал, хмурясь и пожимая плечами. Собственно, только теперь и заметил: Береника фон Гесс чем-то вполне отчетливо напоминает северянку Рату – сумасшедшую, мучительную, нездоровую и навязчивую любовь Соболева… Фотокарточка явно была добыта в редакции одной из газет. Такие снимки, отобрав самые невыгодные для изучения, незапоминающиеся, передают туда из ведомства Корша. И вот получили неожиданный итог правильной и грамотной работы: богатейшего «отца» в стране, если учесть состояние, земли и заводы… – Лев, Беренике восемнадцать с небольшим, она старше, чем могла бы быть твоя дочь, – почти виновато выдавил Потапыч. – Понимаешь? И нашел ее не я. Скорее уж так: я ее чуть не угробил. – У тебя еще много иных способов оградить себя от виновности, – отмахнулся Соболев. – Лев, я не желаю проверять, как далеко ты способен зайти в безумии, – забеспокоился Потапыч. – Ты до сих пор помнишь ту северянку. И тебе нужна ее дочь, непременно живая. Это я понимаю. Три сына погибли из-за разбоя, четвертый спился и мало похож на человека. Пятого бабы наградили тем, от чего ты, черт ловкий, увернулся, хоть и куролесишь по сей день без меры… Лева, я вижу только один способ все разрешить. Фредди! На сей раз Большой Мих взревел в полную силу легких. Дом ненадолго притих, затем по коридору простучали каблучки. Фредерика распахнула дверь и возмущенно охнула, пытаясь прогнать синее облако дыма, прущее из кабинета. Пробежала к окну, распахнула его и села на подоконник, отмахиваясь от клубов дыма и глядя на мужа. – Фредди, ты Леву знаешь? – Я с дерьмом не общаюсь, – ровным, исключительно безразличным тоном сообщила Фредерика. – Если я прошу о помощи старого друга семьи, оставшись без средств и имея на руках умирающего сына, я прошу один раз. И забываю, как звали. – Меня не было дома. – Соболев дрогнул и, кажется, в первый раз за разговор утратил позу и уверенность обличителя. – Баронесса, вам следовало просто подождать или… Или счесть меня дерьмом. Вы всегда отличались излишней прямотой суждений. Я тогда не знал о ваших бедах, и мне было лестно держать вас в приемной. Вы мне отказали, я подобного не терплю. Вы в меня стреляли! – Фредди? – поразился Потапыч.


– Размечтался. Я стреляла в муху на стенке, – процедила Фредерика. – Мих, давно это приключилось, я тогда еще была преизрядная фифа, сестра мага удачи и настоящая суфражистка. Я ненавидела мужчин и очень хотела хоть кого-то пристрелить, раз папаша моего Рони успел сбежать живым. – То есть муха на стене была – мух, – уточнил Потапыч с пониманием. – Ага… Фредди, ты мне вечером расскажешь, как отличать мужиков мушиных. Постреляем вдвоем… Чего они, гады, вьются возле моей жены? А пока что добудь мне Ренку. Сей вонючка твердит, будто бы приходится ей отцом. И он угробит массу людей, доказывая самому себе подобный бред, я его знаю. Надо обезопасить Беренику от зверской любви. Только уж изволь ничего ей не сообщать. Просто доставь. Фредерика взяла фотографию, некоторое время изучала. Наконец кивнула и ушла. Соболев помялся, косясь на водку и сомневаясь. Пить в доме врага – Потапыч видел отчетливо – бывший друг не желал. Признавать саму возможность собственной ошибки не желал вдвойне, как и много раз прежде. Сидеть и страдать молча – не мог… – Ты всегда был везучим подлецом, медведь. Я баб воровал, а к тебе они сами бежали. Я… – Дураком остался до сих пор. Мстительным дураком, каких еще поискать, – возмутился Потапыч. – Ну ладно мне гадить, но ты ведь и Фредди во враги записал, и Ромку моего, и Надюшку! А ну, иди вон из дома. В садике желчью обтекай. – Пока что ты в виноватых ходишь, – уперся Соболев. Он добыл очередную сигару и начал старательно ее рассматривать, примеряясь поточнее срезать кончик. – Сходство сам признал. Моя дочь. Я вчера как увидел на сцене эту Скалли, так и лишился ума. Вполовину не так хороша, как моя Рату. Но голос… И волосы. Я вспомнил, прямо в пальцах ощутил, как они текут, смоляные, гладкие, длинные. Мне вовсе худо сделалось. Ночь не спал, до края дошел и решил уж напрямик тебя уличить. Тоже. Потапыч нахмурился, принимая к сведению оговорку «тоже» и начиная обдумывать, что мог Лев Карпович помимо упомянутого натворить при его деньгах и норове. Мысли плыли в голову одна другой чернее и страшнее. Чуть посветлело в сознании лишь с появлением Береники, сопровождаемой Хромовым и отцом – Карлом фон Гессом. – Есть у тебя вещь Рату? – выбрал способ доказательства Потапыч. – Лев, не молчи, тебя спрашиваю. Соболев без единого слова снял с шеи цепочку, открыл массивный медальон и вытряхнул на руку прядь волос и бусину. Зыркнул особенно злобно: вдруг сочтут сентиментальным, худшего-то ругательства и позора на свете нет… От размышлений Соболева отвлекло новое дело: он взялся внимательно и неотступно всматриваться в лицо Береники, морщась и явно находя меньше сходства, нежели хотел бы. – Карл, что скажешь о человеке, коему принадлежало это до того, как ко Льву попало? – буркнул Потапыч, указав на волосы и бусину. – Ренка, и ты не молчи. – Так я и начну, – кивнула Береника. – Сложный вопрос. Волосы одного человека, бусина того же. А мысли на них навиты, удачей перетянуты, – о другом. Я вижу, потому что именно удачу и двоит. Для волос и бусины она мертва, для мыслей – жива. Непонятно. Не встречала ничего похожего. Я не пси, я мыслей не наблюдаю, но здесь все отчетливо. Реальное мертво, вымысел – жив… Карл фон Гесс задумчиво изогнул бровь, провел рукой над вещами, повторил движение. Помолчал, затем шепнул без звука, одними губами, несколько слов. Покосился на Соболева: – Хорошо бы другую вещь того же человека. Дареную. Или для нее заготовленную, свою. Лев так же молча порылся во внутреннем кармане костюма, добыл бумажник, нехотя вынул из тайного отделения плоский узорчик, сплетенный из синих, красных и белых ниток, старый, потертый. Положил на стол и жестом предостерег: не трогать. Барон кивнул,


разместил ладонь над узором и довольно долго сидел и слушал то, что неведомо обладателям пяти чувств. – Тут представлены вещи двух разных людей, – сообщил он наконец. – Бусина и волосы принадлежат женщине давно мертвой, смерть была насильственная. Проще говоря, убили ее. Полагаю, из ружья, но точно не скажу – я хоть и читаю курс теории магамдознавателям, но практики и опыта у меня маловато. Теперь узор. Он изготовлен женщиной, которая до сих пор жива. Что еще надо сказать? – Как – жива? – Соболев охрип, теряя всякий интерес к Беренике, Потапычу и идее мести в целом. – Я нанял дюжину магов для ее поиска! Мне принес эти вещи маг-пси наивысшего уровня, магистр, как вы зовете таких! Я еще троим независимо оплатил изучение и выводы. Мне что, лгали все? Моя жена мертва. Я долго не верил, но это доказано, и точка. И все! – Лгал только тот, кто принес вещи, для того и подменил их, возвращая, прочих вы спрашивали о жизни или смерти особы, которой принадлежат вещи. И они давали честный ответ на ложный вопрос, – не обращая внимания на угрозу в тоне Соболева, предположил барон фон Гесс. – Я не люблю строить рассуждения на пустом месте. Но мне подумалось: а вдруг некто прикинул, как может обогатиться, заполучив доступ к наследству семьи Соболевых? Выжидать следовало бы долго, но куш велик. Правда, имелись иные претенденты. – Их убрали. – Соболев скривился и тряхнул головой, раскрошив очередную сигару. – Я снарядил погоню, я заплатил ему пятьдесят тысяч… И что, мне теперь верить, будто на мои же деньги он моих же мальчиков?.. Нет, невозможно. – Я тебе точно не наследник, – отмахнулся Потапыч. – Хоть это наверняка, и то облегчение. Карл, если она жива, что посильно сверх сказанного установить в таком неожиданном случае? Ты первейший маг, так потрудись изволь. Вишь, Лева из порток выпрыгивает. Он сейчас тебе пятьдесят тысяч пообещает и заодно страшную смерть, то и другое разом, обычное для него дело. Береника прошла вдоль шкафов, рассматривая книги. Достала огромный, в роскошном кожаном переплете, сборник карт Ликры. Соболев кивнул, сам смахнул со стола труху от сигар, убрал водку и рюмки. Сам сунул узорчик в руку мага и виновато пожал плечами, коекак удерживая на языке все угрозы и обещания. Карл жестом подозвал Беренику с Хромовым и принялся листать страницы, советуясь о непонятном – вроде бы играя в детскую забаву «тепло – холодно»… – Белолесский уезд, – сообщил он наконец, выбрав лист. – Хорошее место для долгой игры в прятки. К северу от дальней дуги железной дороги нет делового леса, болот много, поселений никаких до самого побережья, только кочевья. Опять же граница такова, что маги ее не стерегут, не от кого, море-то все наше и льды в нем – единственное известное нам богатство. – Рату из северного народа, – нехотя признал логику Соболев. – На юге ее и не спрятать, внешность приметная. А там… Да не томи, я за себя не отвечаю. – Я ощущаю отклик здесь, – нахмурился Карл, примеряясь и ногтем крест-накрест ставя метку. – Километров пятьсот от радиального магистрального пути, разделяющего Белолесский и Краснохолмский уезды. Чуть к северу от третьей дуги-связки северного пути и северо-восточного, ограничивающего Угорский уезд. Рена, что скажешь? Удача стала изменчива, я не улавливаю деталей. – Фарза активизировалась, – отозвался Хромов вместо Береники. – Карл, простите меня, это, возможно, я начудил. Вчера заметил один неприятный узел и попытался его распутать. Но не справился, сам едва выжил. Зато удачу так всколыхнуло, глянуть боязно. – Семка, ты справился, – гордо улыбнулась Береника. – Просто любой старый узел неизбежно при ослаблении затяжки дает всплеск активности, мне так представляется. Тут, в столице, копятся большие изменения, но без спешки. Там, вдали, все на одной нитке висело, и как она лопнула, начался настоящий кромешный кошмар… Погоди, я еще потрогаю-


подергаю-погляжу. Береника села, шаря пальцами по карте и то и дело натыкаясь на метку от ногтя Карла. Виновато развела руками, глянула на Соболева: – Быстрые перемены. Жизнь тех, о ком было спрошено, почти иссякла. Опять случай срезанной розы. Сема, я тебе объясняла. Это восстановимо лишь чудом, но мы далековато для любой магии. Одарить удачей могу, да только там рядом маги. Для всякой удачи, даже самой уникальной, требуется основа – канва, годные обстоятельства. А там реденькая окраина тайги, почти тундра, я помню Белолесский уезд, ремпоездом много раз восстанавливали путь, я почти вижу нужное нам место… Болота, ровно и пусто, видно все на много километров, не укрыться. – Но зацепка есть, – упрямо возразил Хромов. – Небольшая. Как раз с рельсами связана. Точнее не скажу. – Выручите ее, озолочу, – жалобно попросил Соболев, теряя самообладание. – Куда уж точнее, – выдохнул Потапыч, не замечая сказанного бывшим другом и глядя на карту. – Главное ты, Сема, уже сказал. На мысль навел. Потапыч прошел к рабочему столу, уселся в кресло и подтянул ближе телефон. Покрутил ручку, бережно поднял трубку: общение без магии с теми, кто находится вдали, он полагал великим и непостижимым чудом. – Прохор, сию минуту выясни, где мой личный поднадзорный джинн. Если их начпоезда на ключе и треплется, держите его на линии. Корней склонен к длинным обстоятельным беседам, нам это сегодня, возможно, окажется на руку. И еще. Мне нужна Лео. Срочно, на эту линию. Первый министр опустил трубку и некоторое время с обожанием рассматривал телефон: фарфоровый, в черной краске, с золотой росписью. Изделие небольшого заводика жениного приятеля, который в основном производил посуду, но в последнее время предлагал и новые перспективные товары. Телефоны из фарфора и золота, слоновой кости и корня ореха делали штучно, на заказ, в двух небольших комнатках при правлении завода. Зато рядом уже строили цех для производства обычных, дешевых и доступных аппаратов. Колокольчик возле трубки звякнул. Фарфоровый телефон содержал изрядную порцию магии: создавал пять разных звуков оповещения в зависимости от важности звонка. И имел защиту от прослушивания, настроенную самим Карлом фон Гессом, позаботившимся и о неразбиваемости хрупкого корпуса. – Лео? Да, срочно. Одолжи «Орла», ведь наша правительница никуда не собирается в ближайшее время, – вкрадчиво попросил Потапыч, снова поднимая трубку с рычага двумя пальцами. – И своего приятеля Лоиса вышли. Дознаватель мне надобен, наилучший пси. Тут кое-кто будет в грехах каяться. Пока он не надумал, но это уж мое дело. Немедленно. Нет, еще скорее, если возможно. Жду. Потапыч оглянулся на бывшего друга. Оскалился совсем по-медвежьи, мешая улыбку с угрозой: – Лева, отсюда до места три дня на скором поезде. Два без малого – моим личным составом. И примерно двенадцать часов – дворцовым дирижаблем с магами-трассерами. Я уже устроил тебе полет. Но это обойдется дорого, Лева. – Сколько? – оживился Соболев. – Лоис тебя выпотрошит до костей. Все скажешь: с кем трепался о моей семье, кому жаловался на беды с рецептурой брони, кого покупал и что еще вытворял. Все, понял ли? Он весьма толковый пси, лгать даже не пробуй. – А если мы не успеем и она погибнет? – А если ты, вонючка, уже успел и мою Фредди прямо теперь норовят угробить? – тон в тон уточнил Потапыч, глядя на бывшего друга без малейшей приязни. – Не торгуйся. Ты – шкурник, я – первый министр. – Ну да, каторга по мне плачет, – так же ровно отметил Соболев. – Твоим автомобилям нужна сталь, решил мои заводы…


– Да не нужны мне твои заводы! – Терпение Потапыча иссякло. Он встал, навис над Соболевым и заревел в полный голос: – И ты мне не надобен, мух навозный. И воры твои, управляющие, неинтересны, свои вот где сидят! Потапыч опустился в кресло и погладил телефон, успокаивая вздрогнувший колокольчик. Повел плечами, прокашлялся. Виновато покосился на Беренику: – Правду желаю знать. Может, ты, Лев щипаный, на Арью уже работаешь или Ганзе предан. Ты ж дурак, ты как месть удумаешь, на оба глаза слепнешь, тобой всякий умник может крутить без усилий. Так что расскажешь все. Тебе в пользу будет. Хоть сам вспомнишь, что натворил и сколько золота извел на дурость. Глядишь, здоровая жадность проснется. Ясно? Лева, я жду. Соболев нахохлился и отвернулся к окну, мрачнея и скучнея. Покосился на Беренику, на карту с отметкой: – Хорошо, я подумаю. – Лева, я не приказчик в лавке. И предлагаю не побрякушки для забавы. – Слово, – нехотя процедил Соболев. Тяжело вздохнул: – Зачем я соблюдаю эту нелепейшую традицию первой гильдии? – Должен же ты хоть что-то соблюдать, – чуть спокойнее отозвался Потапыч. Снова вцепился в трубку, едва колокольчик уверенно звякнул дважды. – Прохор, что у тебя? Уже неплохо. Так… Точнее, это важно. У разъезда Фролово? Линию на мой телеграф перекинь. Все, пока да. Хромов первым догадался перенести карту на большой стол. Уложил, сам указал на северной дуге едва заметную надпись, внесенную мельчайшим шрифтом: «р-д Фролово». Точка помещалась у самой вмятинки от ногтя. Потапыч довольно кивнул. – Удача – штука могучая, хоть и ненадежная, – задумчиво молвил он. – На кой мне спасать Рату? А только все к тому идет… Карл, можно джинну ошейник снять отсюда? – У Корнея есть пси-ключ, Бризов его учил пользоваться, – уточнил барон. – Дед на линии, все верно? – Он теперь начпоезда, волен телеграфом пользоваться, сколь пожелает, на то имеется мой приказ, – согласился Потапыч. – Растет человек, даже и без протекции твоей Елены Корнеевны. Телеграфный аппарат у дальнего края стола щелкнул, обозначая подключение линии. Карл сел на подоконник и положил руку у самого ключа, готовый отстучать текст. – Как же ему указать-то, чтобы и понял, и не всполошился? – задумался Потапыч. – Чудной дедок ваш Корней. Самобытный. – Официально сообщай, – слегка усмехнувшись, дрогнул бровью барон. Он начал отбивать телеграмму, повторяя вслух: – «Начпоезда Суровкину, точка. Приказ первого министра Пенькова лично тайно срочно, точка». Береника сдавленно фыркнула, внятно представив себе лицо деда, сразу делающееся важным и строгим, исполненным значимости. Потапыч погрозил пальцем, обрывая шутки, кивнул Карлу и продолжил диктовать без возражений по поводу первых слов: – «Целях операции особой важности приказываю снять ошейник поднадзорного Шарля де Лотьэра, точка. Вменить оному обязанность поиск нейтрализацию магов предположительно северу путей радиусе пятидесяти километров, точка. Обращаю особое внимание обнаружение оказание помощи пострадавшим действий магов». Потапыч кивнул и задумался, не зная, как еще телеграммой можно уточнить задание, туманное до предела и вряд ли исполнимое. Что сможет один Шарль, пусть он и джинн? К тому же неплохо бы знать наверняка, велики ли способности к магии у франконца из тайного ордена… и каковы его нынешние убеждения. Не покинет ли он поезд и страну в целом, едва почует свободу. – Корней пригласил Шарля, – буркнул Карл, слушая торопливый стрекот телеграфа. – Я отбиваю указания. Что сам знаю и о чем догадываюсь, то и стучу. Что женщину надо бы поискать, что уровень мага, затеявшего преступление, предположительно пси, магистр. Что


Ренка своему любимому джинну шлет всю удачу, какую может отправить… Еще выстукиваю магические приметы женщины, снял с этой ее вещи. Ну, тут без пояснений, вы не маги. Имя… Сколько ей теперь? – Тридцать шесть, – отозвался Соболев. – Рост метр шестьдесят два, глаза черные, кожа светлая, красивая очень… – Могу два раза отстучать «очень», джинны на красоту отзывчивы, – повел бровью Карл. – В целом все. Просил Шарля не лезть безрассудно и надеяться на подмогу к утру, не ранее. Отбой. Повисла тишина. Соболев помялся, вздохнул, прошел к столу, налил себе полную рюмку и выпил. Было заметно, что рука у него слегка дрожит. Бывший друг первого министра покосился на Потапыча, вздохнул еще тяжелее. – Ты бы из дома-то поаккуратнее выбирался и пореже, Платоша, – нехотя выдавил он. – Заходили как-то ко мне ребятишки, так я им сгоряча и помог деньгами. Идейные, о свободе шумели, о тебе, тиране… Еще я вроде расслышал, есть у них штука такая, «пятнашка». Что за вещь, не знаю, но им была важна. Желали ее, так и сказали – передать кому следует, а кому – не ведаю. – Ох, иди отсюда, Лева, иди уже, – отмахнулся Потапыч. – Не верю я в покаяние. Ты сегодня вздыхаешь, а завтра за свое берешься с новой силой. Лучше займись броней, нам изрядно нужна новая, ты ведь читал отчет, мы сейчас арьянцам и не враги, а так – тьфу. Мы никому не противники при такой броне. По твоей милости. Исключительно. – Да не пеняй ты мне через слово, – озлился неугомонный Соболев. – Все есть, не так я и туп, как иногда могу прикинуться. И свое есть, и у арьянцев что следует давно перекуплено и изучено. Это у них – тьфу… Легируют они тем, что я им поставляю. Платоша, ты меня знаешь, уж в стали я понимаю. Это ты пустосвист, шуметь горазд, а годного котловика так и не добыл. – Началось, – расхохотался Потапыч. – Он бомбистам денег дал, и он же меня учит, чтобы я от его нудности прежде смерти помер. Лева, иди в сад, из дома моего долой. Карл, проводи… гм, гостя. Ты с ним летишь? – Теперь уж нет, теперь я с тобой остаюсь, – покачал головой маг. – Будем думать. «Пятнашка» – гадость та еще. Ренка, а слетайте вы с Хромовым на север. – Прямо теперь лететь? – оживился Соболев. – Отсель подалее, – с раздражением рявкнул Потапыч. – И без запаса сигар, и чтоб я тебя не видел как можно дольше. «Орел» уже тут, висит за особняком, раз телефон заново звякнул. Лева, ты понял? Слово ты дал. И учти: не будет к осени нормальной брони, отправлю валить лес и сочту дураком конченым. Соболев кивнул и покинул кабинет. Береника и Хромов вышли следом. Потапыч потер затылок и покосился на барона. Ткнул пальцем, указав место на диване: – Карл, теперь мы наверняка знаем главный источник денег на покушения. И мне не нравится решительно все. Этот недоумок в средствах не ограничен. – Хромов назвал мне его имя еще рано утром, да и прежде мы полагали его причастным, так что ничего нового, – пожал плечами барон. – Я доволен сегодняшним днем. Семен начинает понимать, что требуется от высшего мага. Если бы Лев Карпович не пришел сюда, я был бы всерьез обеспокоен. Его визит – большая удача. Сбывшаяся. Как и его готовность все рассказать дознавателям. – Нам везет, значит, я помру спокойно, – буркнул Потапыч. – И не гляди так, не за себя боюсь, мне врагов заводить не внове. Но Фредди, дети… И дело. Я столько всего замесил, а кто пирог выпечет, если я сгину? Арьянцы? Так у них теперь иной замес в моде, военного образца. – Знаю, потому и рад росту Хромова. Потапыч, не рычи. Мы работаем, обойдется. Дверь с треском распахнулась, впуская Фредерику. Жена Потапыча сияла лучезарной улыбкой и тащила за шиворот Ромку. Во второй руке держала бумагу и победно ею размахивала. Следом молча скользнула Надя и замерла в уголке, переживая за брата.


– Платон! Он подбросил в коробку бумагу с названием. Гляди: большая, чтобы я не пропустила. – То есть одной бедой меньше? – понадеялся Потапыч. Фредерика кивнула и выложила на стол листок, расправила и указала на него с самым победным видом. Чернилами во весь лист, красиво и старательно, были нарисованы цифры «777». Внизу аккуратным ученическим почерком Нади шла подпись: «Раз в Ликре привыкли надеяться более всего на удачу, то ее обозначением и следует назвать все модели завода в целом и еще сделать постоянным знак с крылатой женщиной, похожей на птицу удачи». – Неплохо, – осторожно предположил Потапыч. – И переводить ни на какой язык не придется, и цифра «семь» у всех, почитай, с везением связана.

Глава 5 Арья, Дорфурт, 9 августа – Здание университета Дорфурта относится к числу древнейших построек Арьи, ему же принадлежит рекорд по длительности процесса строительства, – поучительно и внятно вещала блеклая костистая фрау с желтыми крупными зубами, которые окончательно делали ее подобной лошади. – Более девятисот лет прошло с закладки первого камня до торжественного подписания акта приемки комплекса нынешним ректором, величайшим из магов мира и нашим соотечественником, герром Нардлихом. Здесь, в западной части главного здания, мы видим ранний фасад седьмого века от становления страны. Он украшен аллегорическими фигурами волков, чьи оскаленные пасти есть знак угрозы со стороны хранящих опасное и великое оружие нации – магию. Фигура высшего мага слева в портике, извольте убедиться… Женщина все бубнила и бубнила, и не было конца ее глупейшему и скучнейшему рассказу о малозначительном. О моде, о случайностях, оставивших след в архитектуре. О домыслах и сказках, придуманных для ублажения очередной группы гостей, оплативших дорогую пятичасовую экскурсию по университету. Гюнтер презрительно скривил губы, рассматривая простаков, глазеющих на фасад. Что они видят? Да ничего… Обладатели пяти чувств обречены на слепоту и выслушивание лживых баек. Волки, долгострой и, само собой, обязательное и значительное многократное упоминание «великого оружия нации». Намек, низводящий ректора фон Нардлиха до жалкого и унизительного статуса наводчика. Самое большее – лейтенанта, готового брать под козырек и кричать с выпученными глазами «есть», стоит важным людям указать цель и скомандовать «пли»… Гюнтер еще раз погладил ствол, чуть качнув его и уточнив общее направление. Достал часы и проверил, не дало ли сбой врожденное чувство времени. Если верить рассказам и книгам, газетам и лекциям психологов университета, люди переживают и даже всерьез треплют себе нервы, перед тем как выстрелить. Словно это допустимо и оправданно. Он выбрал место, он все проверил и не оставил ни единой зацепки для случайностей и сбоев. Следовательно, беспокоиться не о чем. Можно сидеть и ждать, а заодно любоваться видом на старый фасад, только-только проявляющийся в полной своей красоте, когда послеполуденное солнце прекращает отвесно жарить крышу и вдохновенно, штрих за штрихом, рисует белым золотом света на сумеречном листке сплошной тени, впитавшейся в фон за утро. Теперь пришел черед фасада поздней постройки – восточного – кануть в черноту. Словно время обратилось вспять, люди одумались и решились-таки взглянуть правде в глаза, вернувшись к истокам, к первым дням университета. Осмелились увидеть без лжи и фальши истину, столь явно и подробно нанесенную узором на портик древнего западного фасада. Но, увы, равнодушная женщина с лошадиным лицом уже уводила группу, будто намеренно пряча от глаз посетителей суть, замаскированную пеленой ложных домыслов и


слов. Никто не разобрал шепота прошлого, не замер в немом восторге, задыхаясь и проживая заново легенду о птице, охотнике, волках и загонщике… А ведь послеполуденный час предназначен трудами архитекторов для того, чтобы истину никогда не забыли и не заменили ложью более поздних россказней. Но люди умеют не видеть очевидного, и в этом – парадокс! – нет ни капли магии, только леность и нежелание думать, анализировать, выбирать, решать. Но он-то знает и потому видит настоящий портик. Понимает то, что желали сказать мастера семь веков назад, когда университет возник на месте скромной общины учеников высшего мага Дорфа, почившего в крайне преклонных летах. Сам он не сразу заметен в сложном узоре портика: фигура пожилого мага размещена на заднем плане. Первыми из тени крыши всякий день выныривают волчьи носы, впитывающие запах и азарт погони. Солнце смещается, и морды оскаливаются клыками, лучи прорисовывают когти напружиненных лап. Шесть зверей рвутся в мир, они знаменуют шесть ликов зла. Можно перечислить и больше, но архитектор не пожелал допустить, чтобы зло получило право использовать в счете «семерку» – счастливую, удачную, принадлежащую к исконной магии чисел. Голод, Мор, Жадность, Зависть, Страх, Подлость – таковы древние имена волков. Голод – самый тощий и клыкастый, у Мора бешеные глаза и пена каплет с языка, Жадность тянет когти к добыче, Зависть фальшиво улыбается, Страх дыбит загривок, Подлость крадется, низко припадая на брюхо и пряча клыки. Все продумано мастерами прошлого. Когда солнце утрачивает румяную юность рассвета, а затем и яростный жар полуденного сияния, стая, переждавшая утро в тени, пускается в путь и набирает силу к ночи, которая дает полноту власти. Солнце старается высветить беду, острыми указателями лучей обозначая путь стаи и фигуру того, кто смог натравить и пустить волков по следу: он желал бы остаться невидимкой, но свет силен и свет его обличает. Нехотя, намеком, тенью – он проявляется, выступает из небытия. Охотник. Человек с жадно и властно воздетой рукой. Тот, кого врунья с лошадиным лицом назвала высшим магом. Только куда ему – его обуревают все страсти мира, и шестерка волков, пока что бегущая впереди, в любой миг способна порвать самонадеянного «хозяина». А он тянет руку, спешит сплести силок и завладеть удачей, чтобы ускользнуть от расправы стаи, даже сделаться ее законным вожаком, стать единственным на весь мир счастливцем – здоровым, сытым, богатым, успешным. Тем, кому завидуют, перед кем пресмыкаются, кого, переиначив легенду, теперь безрассудно называют «оружием нации» не случайно и не по ошибке, но в рамках новой, сформированной в последние годы идеи. Солнце движется, склоняется ниже, рассматривая рельефы фасада. С сомнением обозначает едва намеченного резчиком, полустертого загонщика, льнущего к траве и ждущего своего мига. Он – невидимка даже днем, когда много света и любопытных глаз. Вот уже видны правители и мудрецы, шествующие с вежливым приветствием или просьбой. Новое время утверждает, что они кланяются охотнику, обманом произведенному в ранг защитника света и жизни. Но любой внимательный наблюдатель заметит: взгляды людей скользят мимо охотника и обращены к неприметному штриху на самой вершине портика, чем-то похожему на птицу. Многие мудрецы протягивают свитки и ведут беседу с пожилым человеком, поливающим росток. Капители на колоннах густо и красиво оплетены узорами листвы ростка. Именно этот человек и есть настоящий высший маг, ничуть не интересующийся оружием, преданный делу оберегания жизни от натиска злого рока засухи и камнепада нелепых случайностей. День вызрел, теперь и листва узора пронизана светом, значит, легенда в очередной раз рассказана от начала и до конца слушателям, готовым внимать и наблюдать… Гюнтер улыбнулся. Нечасто удается выкроить время и полюбоваться рельефами. Вполне символично, что ректор решил встречать гостей именно на главной лестнице центральной университетской площади и выбрал интересное время. Тень шпиля башни с


часами ползет по двору и вот-вот дотянется до нижней ступени лестницы перед парадными дверями главного здания университета. Идеальная позиция, никакой засветки оптики, никаких бликов. Зато с башни, из тени, просматривается весь двор: внизу еще кипит суета приготовлений к приему; окна двух корпусов, стоящих правее и левее главного здания, уже пусты, дежурные проверили запоры на дверях и убедились в должной пустоте помещений; на крышах замерли скульптурами фигуры снайперов охраны и магов-защитников… Суета во дворе постепенно стихает, натягивается незримая нить нервного, опасливого ожидания. Распахиваются высокие двери, по парадной лестнице спускается дежурный, проверяет укладку ковров, размещение встречающих. Все, кому полагается, заполняют трибуну, студенты встают у колонн. Дежурный покидает парадный ковер и бегом возвращается в холл, двери снова смыкаются. Церемония подготовлена, теперь осталось недолго ждать. На башне, двумя ярусами ниже занятой Гюнтером площадки, зашуршал отлаженный механизм, распахивая воротца в циферблате старинных часов и выпуская в очередной полет сперва одну белую птицу на тонком стержне-невидимке, затем другую, третью… Если бы не важные гости, сейчас дама с лошадиным лицом повторно привела бы свою группу во двор и рассказала бессмысленные глупости о часах. Мол, башне семь веков, и сперва на ее стенах имелись лишь солнечные часы, но три века назад на восточном фасаде установили циферблат, а пустое нутро башни обрело начинку – механизм, чудо инженерной мысли своего времени, он не содержит ни единого заклинания и обеспечивает исключительную точность хода. Сама же башня олицетворяет немагическую науку, высота ее равна высоте главного здания, а вечером тень башни словно перечеркивает фасад университета, напоминая: далеко не все в мире решают заклинания. Колокол загудел, обозначая: теперь ровно три часа, послеобеденная благодать, время немного отдохнуть после лекций. Гюнтер с часами не согласился. Для него ожидание завершено. Внизу, во дворе, маги из службы безопасности во второй раз проверили общий фон местности: на беспокойство и сомнение, на страх и азарт, на предвкушение и неуравновешенность – это работа пси. Стихийщики тоже не теряли времени, заклиная на контроль наличия оружия, опознаваемого по высверку острых металлических кромок, которые ярко и охотно отзываются на запрос, колют обостренные даром шестого чувства глаза. Последняя серия контрольных процедур завершена общими усилиями: проверка на взрывоопасность, спрессованную в невзрачном порохе и выглядящую для магов как темный тяжелый туман. Двое учеников фон Нардлиха – любимчики с талантом наблюдения удачи – осмотрели окна зданий, двор и небо над ним. Все, что зависело от везения, им откликнулось. Гюнтер сплел пальцы, сделал несколько движений, массируя кисти руки, словно бы обмывая их. Прикрыл глаза, восстанавливая наилучшую цветность и контрастность зрения. Он готов. Пора убедиться в том, верны ли предварительные расчеты. Сложно работать против магов, не имея даже самой малой толики дара. Но нужно именно так и только так. Даже средней силы стихийщик уже на учете, у него взят слепок личности. Число толковых пси столь ограниченно, что уследить за каждым в стране очень просто. Маги удачи исключительно редки, их знают в лицо даже дети. Нет, нельзя надеяться обрести шестое и тем более седьмое чувство и не утратить незаметность – грозное оружие, забытое и магами и нацией. Для того, кто лишен дара магии, именно незаметность и есть его главное, самое сильное качество, если оставить в стороне логику и информацию, которые – не оружие, а слаженная пара «наводчик – корректор огня». А кто отдает приказы? Так это совсем иной вопрос… Теперь внешние перчатки, их важно надеть поверх нижних, тончайших. Верхние добыты давно, в другом городе, прежде они принадлежали больному старику, даже не жителю Арьи. Надо быть безумцем, чтобы оставить след личности или отпечаток пота на опасных предметах. Флакон с кислотой выставить и приготовить. Сумка уже открыта, содержимое так уютно, так знакомо чуть поблескивает стеклом. Вдали зашумели моторы «хорьгов», отчетливо застучали короткими кашляющими


толчками мотоциклы сопровождения. Первые два с ходу влетели во двор. Это, само собой, маги личной охраны. Еще пара: стрелки. И еще. Вице-канцлер, по общему убеждению прессы и обывателей, – человек до крайности скромный. Он не требует особой охраны своей персоны и не любит шума. Но каким-то чудом скромник постоянно оказывается на первых полосах газет, отдавая силы на благо страны без отдыха, самозабвенно. Вице-канцлер олицетворяет «партию социалистов и саму нацию». Так теперь пишут все, словно указанные понятия уже слились. Так в точности и пишут, «самозабвенно» – очень модное определение усилий вице-канцлера. Любых. Он – важнейший символ нового времени, точно так же, как оружие нации или маги удачи, готовые оказать помощь армии. Патриотизм некогда, в спокойные времена, был делом личным, идущим от души и почти интимным. Разве можно не любить родину, не ценить отчий дом и не осознавать себя, с гордостью и даже трепетом, частью большого сообщества людей единой культуры, истории? Нельзя. Пока на каждом углу не начнут кричать о долге патриота, вызывая совсем обратную реакцию, – отторжение. Впрочем, не у всех. Большинство ведь воспринимает крики и шум как развлечение, праздник. И социалисты умеют превратить патриотизм в красивое зрелище. Обывателям кажется, что они зрители, глядящие из окон на парад дураков, которые с ужимками и гримасами шагают по улице. Все молчат и наблюдают, хотя сами уже давно вовлечены и сделались частью действа, бессловесной и серой массой согласившихся. Гюнтер чуть приподнял уголки губ, обозначив улыбку: бравурный праздник и показная скромность – то и другое удобно для его нынешней работы. Легко не выделяться из массы, надо всего лишь молчать и смотреть из окна… Или шагать в общей стройной колонне. Гюнтер бережно, двумя пальцами, извлек колбу из малого отделения сумки. Плавным движением совместил со стволом и дослал вперед, установил активатор. Герметизировал трубу, вдвинул до упора вторую колбу, проследил, как фиксируется контрольное кольцо. Покосился на трос у стены. Убираться из помещения надо очень быстро. Расчетно – шестнадцать секунд. Дважды в первой серии тренировок он не укладывался. Это единственная слабина в плане. Между тем протокол встречи исполнялся без срывов. Во дворе чисто и гордо зазвенели усиленные магией трубы и литавры, возвестив о прибытии гостей и выходе ректора из парадных дверей. Иоганн фон Нардлих спустился по коврам до малой трибуны и без спешки, солидно и внятно, сказал положенные слова, затратив время, заранее высчитанное Гюнтером. Одна минута сорок секунд – минимально, этого более чем достаточно, чтобы внести финальную поправку и выверить идеально точно прицел, вращая два маховичка – горизонта и уровня. Задержав дыхание, Гюнтер погладил кнопку пуска. Резервуар со сжатым воздухом отдал содержимое. Игла – тончайшая, длинная, состоящая целиком из замороженного магией яда на стержне заточенной проволоки – ушла с едва слышным хлопком. Установка по созданию специальных покрытий стихии воды – это редкий образец обезличенной механистичной магии. Лед хорош вдвойне. Он позволяет навить многослойную точнейшую оболочку, контролируя форму, центровку и развесовку «пули». В силу магического происхождения лед испаряется медленно и только после вскрытия колбы. Наконец, немаловажно и то, что девять десятых массы «пули» переходит в парообразное состояние еще в полете, прочее сразу впитывается и испаряется с кожи и ткани. Уже через семь минут след магии делается ненаблюдаем даже для опытного дознавателя. Дело завершено: едва заметная проволочка впилась в кожу жертвы. И время покоя иссякло. Первая и вторая секунды. Вскрыть флакон с кислотой, пролить трубку от конца до конца, одним движением подхватить сумку, выплеснуть остатки из флакона на пол, туда, где стояла сумка. Третья секунда. Качнуться к канату и кануть вниз, в механизм часов, кажущийся дикой мешаниной деталей, не способной пропустить тело.


Четыре секунды контролируемого беззвучного скольжения по тросу, еще одна – приземление. Девятая секунда: нанести на кончик троса активатор. Следующие четыре секунды: сорвать защитный одноразовый комбинезон, свернуть бережно и компактно, не касаясь тканью ничего иного. Теперь снять бахилы, аккуратно переступить в заранее известный свой след. Вещи – в сумку, туда же бросить перчатки. Сумку – в ведро, дно которого закрыто заранее натянутым пакетом для мусора. Четырнадцатая секунда. Руки в рукава халата. Пока он успевает. Шляпу на глаза пониже, ведро в руки, метелку. Открыть дверь и медленной шаркающей походкой старого Петера-уборщика – вперед, в тень лабораторного корпуса отделения алхимии и немагической химии… Дверь опустевшей башни без скрипа закрывается за спиной. Шестнадцать секунд. Штатный выход с точки. Не ускоряя шага, надо преодолеть двор, запереть вещи Петера в его кладовке – шляпу, халат, ведро, метелку. По служебной лестнице подняться на второй этаж. Странно… Никакого шума. Магизащитники уже должны были понять, что произошло. Почему тихо? Неужели так некстати вмешалась проклятущая низшая удача, благосклонная к тем, кто ее не стоит?.. Слишком часто она уподобляется дешевой шлюшке, улыбающейся просто на шорох денег. Яд не мог оказаться негодным. Нет! В этом для удачи слабины не оставлено… Лаборатория алхимиков. Все, последний этап работы. – Гюнтер, ты удручающе пунктуален, – привычно вздохнул профессор Шмидт, то ли одобряя, то ли укоряя. – Три емкости состава «Блиц-12», два пакета с ветошью обтирочной, черновики итогов опытов, семнадцать листков. Проверять будешь? – Ветошь немагических химиков, один пакет, – без суеты укладывая в печь бумажный пакет, содержащий сумку и прочие вещи, отозвался Гюнтер. Затем он быстро осмотрел прочие пакеты, уже находящиеся там: – Чей это тигель? Без инвентарного номера… И опять короб мусора. Я однажды все же сообщу герру Нардлиху о том, что ваши студенты проносят пиво в лаборатории. – Гюнтер, я оповещу юношей об угрозе беседы с тобой, – пообещал профессор. – Тигель вот, внесен в графу «прочее». Обязательная очистка от следов реактивов и магии, отрабатываем заказ военных, потому и нет номера. Ты всегда придираешься к мелочам. Как тебя терпит наш святой Иоганн? Гюнтер прочел акт, кивнул, внес уточнение «тигель серии 7-бис без инвентарного номера» и лишь затем подписался точно напротив своего имени. Отдал лист профессору Шмидту. Тот не глядя нарисовал поверх текста длинную кривую линию, похожую на след движения червяка. – Зато герру Нардлиху не надо заводить блокнот и напрягать память, – усмехнулся ассистент профессора, закрывая дверцу печи и принимаясь шептать штатное заклинание чистки. – Его блокнот – на двух ногах, еще и говорящий, не всякому ректору так везет, даже если он управляет удачей. Завершив обработку магией, ассистент включил подачу газа и пропустил искру. Цветок синего пламени беззвучно раскрылся за толстым жаропрочным стеклом. Последний участник штатного и проводимого регулярно списания расходных материалов подписал акт, покосился на помощника ректора: – Гюнтер, ты слышал, что в субботу следует пить пиво и петь? А еще – назначать свидания девушкам. Они такие… они в юбках ходят, понимаешь? – Вполне, – кивнул Гюнтер. Он разделил три копии листков, выровнял стопки, сколол скрепками. Первый экземпляр забрал себе. – Я оценил, это была шутка. Неумная. Я наизусть знаю списки тех, кто подавал документы в университет за последние десять лет. И, само собой, в анкетных данных указан пол каждого, есть и фотография. Да приди любая фройлен в брюках и бритая наголо, не перепутаю. У вас вытяжка работает ненадлежащим образом, вот что гораздо важнее заметить вовремя. Я составлю акт. Ремонт за счет деканата. Я


предупреждал: вы напрасно позволяете студентам проводить опыты в неурочное время, это недопустимо. У химиков с начала года было два пожара, и третьего – в лабораториях алхимии – я не допущу. Сложив листок вдвое и еще раз вдвое, Гюнтер убрал бумагу в жесткие корочки для документов и уложил во внутренний карман куртки. Чуть поклонился расстроенному профессору и удалился из лаборатории. Уже закрывая дверь, расслышал намеренно громкий шепот ассистента: – Он точно не голем? Им бы усилить нашу армию. – Да, если Гюнтера сбросить на канцелярию врага, можно считать капитуляцию неизбежной, – вздохнул профессор Шмидт. – Одно плохо: они заплатят отступные, и Голем снова объявится тут. Это безнадежно. Герр Иоганн доволен, следовательно, Голем пребудет на своем посту. Лоренц, так что там с вытяжкой? И почему этот герр Брим без малейшей толики магии опознает то, что я замечаю лишь теперь, после его упрека? Какой балбес повесил иллюзию шума, сулема вам в печень… Гюнтер усмехнулся и зашагал по коридору, щурясь и по привычке рассматривая положение запоров на окнах, отмечая состояние паркета и стен, не без интереса наблюдая за студентами, норовящими скрыться в лабораториях или хотя бы наспех набросить иллюзию незаметности. Скромная должность добровольного помощника ректора, вот и все, чем он располагает. Но за три года удалось привести в относительный порядок хотя бы лабораторные корпуса, на большее он и не рассчитывал. И профессор Шмидт, хотя иногда злится, ценит проделанную работу. Прежде пожары в этом строении были будничным делом, приключались еженедельно. В коридорах держался стойкий запах едких реактивов и мокрой гари, по углам проступала сизая, устойчивая ко всем методам просушки и удаления плесень – неизбежное следствие регулярного применения воды и магии при тушении… – Курение в аудитории третьего класса пожаробезопасности, – громко сообщил Гюнтер, не поворачивая головы. – Алекс Хиль, штраф сорок талеров, сами внесете в деканат, срок до вторника. – Но как он мог узнать?! – отчаялся тощий третьекурсник, гася иллюзию стены, за которой пытался переждать визит Голема. – Ваши успехи в оптике лично я оценил бы неудовлетворительно, – отметил Гюнтер, продолжая мерно шагать по коридору. – Вы изволили создать стену недостаточной плотности и неверной текстуры. К тому же только вы курите этот безобразный табак. – Гюнтер! – Студент догнал и виновато засопел рядом. – У меня нет сорока талеров. Но я истинный патриот университета, и я отработаю на благо святого Иоганна… Можно? – Восстановишь вытяжку в пятой лаборатории? – Гюнтер остановился и строго взглянул на просителя. – Два часа даю. И скажи своему никчемному другу: иллюзию шума следует вешать в привязке к динамическому заклинанию контроля помещения. Я подниму документы и уточню его балл по курсу нелинейных взаимодействий второго порядка. Полагаю, пересдача всего курса неизбежна. За второй иллюзией стены застонали на три голоса. Гюнтер дрогнул уголком губы и глянул в окно. Башню с часами до сих пор никто не пытался осмотреть. Мнение помощника ректора о системе охраны важных лиц страны стало необратимо низким и даже презрительно-участливым. Прошло семнадцать минут! Как и кого маги собираются искать теперь? Пробы воздуха в комнате над часами и те уже не отзовутся на опрос, помещение прекрасно проветривается. От трубы-ствола, изготовленной из тонкой специальной древесины, кислота не оставила ничего. Осколки колбы и ссыпанные кучей линзы оптики, разбившиеся при падении, совсем бессмысленны. Просто потому, что он, Гюнтер Брим, еще не занимался наведением порядка в башне и там пока что имеется немало старья. Там, наконец, изволят прятаться от Голема все прогульщики – химики и алхимики… Гюнтер дважды стукнул в дверь деканата. Улыбнулся секретарше, уточнил, все ли в порядке с наймом няни для маленькой фройляйн, дочери этой женщины. Забрал папку с бумагами и зашагал дальше. К биологам. Оттуда – в главное здание. Следует признать: на


сорок седьмой минуте с момента выстрела Гюнтер уже перестал понимать логику происходящего. Точнее, непроисходящего! Где дознаватели? Где, наконец, собаки, полиция и даже войска? На площади, уже изрядно затененной лабораторным корпусом и башней с часами, было совершенно пусто. Парадные дорожки лежали на прежних местах, никем не убранные, только это и выдавало непорядок. Гюнтер, огибая ковры и не желая пачкать их, поднялся к тому месту, где недавно стоял фон Нардлих. Пощелкал пальцами, огляделся. Дежурный подошел от дверей и заранее виновато вздохнул, еще не понимая причин недовольства Голема, но уже обозначая неизбежное раскаяние. – Почему дорожки не выметены? Здесь пыль, тут мусор. Прибывшие составят превратное представление о нашем гостеприимстве. – Вы не знаете? – удивился дежурный, привыкший к тому, что Голем знает все. – Вицеканцлеру стало плохо. Все отменено, его увезли в госпиталь. Сердечный приступ. – Почему не предложили место в клинике при факультете медиков? – нахмурился Гюнтер. – Наши врачи лучшее, что есть в этом городе. – Как вам сказать… – замялся дежурный. – Первым предложил помощь профессор Леммер, но это было сочтено некорректным. – О да, теперь понимаю. Он не арьянец. Это тонкий момент. – Даже слишком, если учесть новые времена, – опасливо шепнул дежурный. – В таком случае распорядитесь убрать дорожки. Метеослужба университета прогнозирует дождь еще до заката. Вероятность семьдесят четыре процента. Это весьма много. Гюнтер поднялся на ступени, миновал дверь и бегом поднялся в личный кабинет ректора. Можно гарантированно и надежно ввести в заблуждение кого угодно, но герр Нардлих обычно видит несколько больше, чем остальные. И это настораживает. – Малыш, твоя работа по теории оптимизации геометрии камер сгорания не вполне меня устраивает, – сообщил из недр кабинета голос пожилого мага, опознавшего присутствие помощника, как обычно, издали и наверняка. – Я отметил спорные места. И сходи к стихийщикам. Я подписал твой проект аэродинамической трубы. Это дорого, но ты прав, запас мощности не помешает. Ректор появился в дверях, когда Гюнтер закончил раскладывать по папкам принесенные бумаги, снабжая их цветными уголками. Иоганн глянул с явным подозрением, пожевал губами и привычно выпятил нижнюю челюсть, демонстрируя сомнения: – Где ты был в три часа пополудни? – Вы полагаете, все сердечные приступы в университете происходят по моей вине? Я был у алхимиков, таков план этого дня. – Да, ты любишь планы. Ты их строишь надежнее, чем я иллюзии и пси-контуры коллективных эмоциональных резонансов. – Ректор отвернулся и ушел к столу. – Гюнтер, сегодня же ты извинишься перед стариком Кюне. Как ты мог написать этот мерзкий донос? Что значит «ненадлежащие условия хранения»? Он понимает в режимах консервации больше, чем любой из иных профессоров и все мы, вместе взятые! Акустика тоже его стихия. У тебя нет и крупицы таланта мага, но ты норовишь поучать даже меня. – Я надеюсь через год получить степень магистра, теоретика нелинейных стихийных взаимовлияний, герр Нардлих, – напомнил Гюнтер. – И я не писал доноса. Я изложил на бумаге те соображения, которые герр Кюне не пожелал выслушать устно. Я предложил учесть при контроле режимов еще два параметра и указал их роль и способ выявления. Привел выкладки по обоснованию. – Иногда я чувствую себя достойным прозвища «святой» – когда общаюсь с тобой и проявляю все свое терпение… Изволь извиниться, – сухо и строго повторил ректор. – Выкладки не отменяют вежливости. Правота не перечеркивает уважения к возрасту. И если Кюне почувствует себя худо после беседы с тобой, я тебя отчислю… с вероятностью сто процентов. Это ясно?


– Вполне. – Голем, я подпишу твой диплом в единственном случае: ты хотя бы попытаешься казаться человеком. – На сей раз упрек звучал явственно. – Сколько можно себя консервировать? Учтя все без исключения параметры, о да. – Я буду работать над собой, герр Иоганн. – Именно этого я опасаюсь. Ректор тяжело вздохнул, забираясь в глубокое кресло и шаря рукой по дополнительному столику в поисках очков. Он имел свои небольшие слабости: например, не уважал оптическую магию и предпочитал ей оправу в массивном рыжем золоте без примесей. Суеверия приписывали таким оправам очков способность немного замедлять утомление глаз. Считывание сведений речевым каналом, трансформирующим буквы в звуки, – пятый уровень стихийной магии, для Нардлиха мелочь – ректор тоже не ценил. Нашарил любимый тонко отточенный карандаш и сунул в зубы. Покосился на замершего в дверях помощника, готового по первому требованию добавить на столик еще дюжину новых, свежеочиненных. – Я сгрызаю пять карандашей при прочтении такой работы, – уточнил ректор, изучая первые следы зубов на древесине и взвешивая на ладони черновик соискателя на звание магистра. – Зачем принес больше? – Может быть, сегодня вы в задумчивости. Нардлих снова выпятил челюсть и жестом указал на карандашницу, мол, грузи. Повздыхал, бросил попорченный карандаш в дальний угол, ничуть не заботясь о поддержании порядка в кабинете. Взял новый. Неодобрительно пронаблюдал за тем, как помощник подбирает карандаш и нащупывает на ковре сломанный кончик грифеля, способный запачкать ворс. – Гюнтер, активаторы старения конопляных канатов не всегда хороши для джутовых. Присутствие пеньки, искусственных волокон, пропиток, смол и вовсе меняет характеристики процесса. Я крайне расстроен тем, что столь очевидные вещи неизвестны Голему, который взялся учить старика Кюне. Я назначил для тебя на десятое сентября пересдачу курса теоретической контактной алхимии. Я раздосадован. – Еще пять карандашей? – Гюнтер опасливо прикрыл дверь, шагнув в кабинет. – Пять? – Ректор взвился из кресла, пружинисто оперся на стол и заорал во весь голос, явно установив дополнительную защиту от распространения шума: – Ты фанатик и идиот! Ты недоумок без сердца и нервов! Кто тебе сказал, что на людей можно охотиться? – Он не человек, герр Иоганн, – с прежним спокойствием отозвался Гюнтер. – По моему убеждению, именно так. К тому же я не понимаю, что вас так раздражает, я не видел гостя и не имею ни малейшего отношения к происшествию. Не писал на него доносов и не указывал ему на ошибки. Надеюсь, вы все же позволите мне завершить магистерскую работу. Не надо меня пытаться ловить на деталях, герр Иоганн. Нет причин считать меня источником всех бед университета просто потому, что я не верю в удачу. Замечание относительно конопляных канатов совсем для меня непонятно. Что вы имели в виду? Выявлены проблемы на площадке для активного отдыха студентов? – Иногда я сам сомневаюсь в том, что ты человек, – буркнул ректор, усаживаясь в кресло. – Гюнтер, я не стану на сей раз проверять свои подозрения. Но ты покинешь Дорфурт через год, это мое окончательное решение. – Как вам будет угодно. Карандашей достаточно? – Иди. Иначе у меня случится приступ, – поморщился ректор. Гюнтер поклонился и покинул кабинет, вполне довольный собой. Веревка, укрепленная в башне часов и обработанная активатором после контролируемого падения с верхней площадки, была из чистого джута. Пропитку Голем делал сам и знал, что не оставил удаче и опыту никаких шансов отыскать следы там, где их нет. Ректор упрекнул наугад, надеясь на неуверенность Голема в своих действиях. Это еще нелепее, чем надеяться на удачу. В коридоре Гюнтер заметил постороннего, ускорил шаг, нагнал наивно прячущегося в


первой попавшейся аудитории чужака. – Что вас привело в университет, любезный герр Шлом? Неужели «Дорфурт сегодня» заинтересовался большой наукой? – Час назад скончался вице-канцлер, сразу после визита сюда, – прошипел едва слышно репортер. – Герр Брим, как истинный патриот, вы должны сообщить мне роль в этом темном деле предателя Леммера. – Как истинный патриот, я оберегаю честь и тайну оружия нации, – важно сообщил Гюнтер, крепче перехватывая руку репортера. – И репутацию университета в целом. Я предоставлю вам возможность обсудить подозрения в деканате факультета права. Идемте. – Но я… – Да, вы изложите все свои версии. Первая тянет на пять лет изоляции от общества. Но я не специализируюсь в юридических вопросах. Потому мы и идем за консультацией к профессионалам.

Глава 6 Ликра, Белолесский уезд, 450 километров к востоку от Боровичей, 9 августа Что чувствует человек, лишившись зрения? Ужас до предела сжавшегося мироздания, которое стало чужим, наполненным остроугольными загадками, колючими тайнами, тесными сомнениями, страхом удушающей неопределенности – бесформенным и бесцветным. Позже приходит отчаяние: неужели это навсегда и необратимо? А когда вместе со зрением уходит слух… Шарль осмотрел ошейник, лежащий теперь в руке обычным украшением из серебра со вставками полудрагоценных камней. Разомкнутый блокиратор выглядел безопасным, приятно ощущался пальцами, солидно шуршал звеньями. Магия в вещице не замечалась, зато рука немного немела от контакта с блокиратором: он и сейчас самую малость, но тянул на себя способности, ослабляя их. Джинн скомкал цепочку, уложил в платок, завернул понадежнее и сунул в карман. Передернул плечами, нехотя признаваясь себе: если на его шее пожелают повторно застегнуть блокиратор магии, он сочтет это казнью. Он и теперь не может сказать наверняка, перенесет ли чудовищное давление темноты и тишины. Темноты шестого чувства и тишины – седьмого, этого сдвоенного удара утраты, едва не лишившего остатков желания жить. Все, чем Шарль де Лотьэр, маркиз Сен-Дюпр был без малого год назад, сгинуло, исчезло, расползлось гнилой фальшью. Золотой джинн, высшая ступень для основного состава ордена. Тот, кто способен строить иллюзии непостижимо высокого уровня, недоступного для магов иных школ. Даже Марк Юнц при всем его таланте не смог дать толкование теории поддержания сюр-иллюзий без постоянных затрат силы и необходимости проявлять себя. Он, маркиз Сен-Дюпр, владел даром, который позволяет свободно моделировать свою внешность, вылепливая достоверное для всех семи чувств идеальное «я». Сегодня – двухметрового гиганта, белокурого арьянца из центральных провинций или могучего рыжеволосого жителя Норхи. Завтра – тонкого и темного, как сушеная змея, обитателя южных лесов ростом чуть выше полутора метров, на вид почти ребенка… Самое надежное магическое зрение, самое изощренное контрольное зеркало показывали бы именно иллюзию, подтверждая ее безупречность. Даже касаясь кожи, любые специалисты, что уж говорить о простых людях, ощущали бы заданные джинном свойства. И вдруг – темнота, тишина и собственное лицо, почти забытое, отнюдь не идеальное – настоящее, природное. Свой голос, лишенный чарующих ноток могущества убеждения. Свои руки, со шрамиками большими и малыми, с грубой кожей и сильно поврежденным ногтем большого пальца… Как принять все это? Как смириться и зачем жить дальше? Собственно, он все еще пытается найти ответы. Спасибо упрямейшей Беренике фон Гесс: у него так


много вопросов, что думать над ними наконец-то стало привычно, это тоже часть смысла существования. Задавать себе вопросы, вслушиваться во внутреннее «я» и искать ответы. Понимать, что все семь чувств при любой их развитости не меняют способности к диалогу с собой и не помогают его вести. Иногда даже мешают, отвлекая на внешнее и малосущественное. Как она сказала… «Чем удача отличается от судьбы»? Вопрос, так и не получивший ответа. Однако теперь, на северной ветке железной дороги, невесть где, посреди пустоты болот и лесов, он постиг азы различий и научился не завидовать обладателям восьмого чувства. Тут бы с семью управиться. – Шарль, ты водичку-то пей, – посочувствовал Корней, по-прежнему поддерживая под плечо. – Никогда я не ценил эту магию. Задуряет она людям голову и сушит их, снутри измором берет. Думаешь, зять мой счастливее стал, когда магию получил, богатство и домик в столице? Да Ленка моя вона – что ни день нас поминает. Мне аж икается. Простая жизнь – она всегда организму полезнее, роднее. Шарль выхлебал содержимое фляги, остатками умылся, тряхнул головой. Решительно натянул картуз. – Ты как, в бега или дело сполнять? – строго уточнил начпоезда. – Корней Семенович, как можно, – укорил Шарль. – Если по сути глядеть, а не по внешнему, кроме вашей семьи никто обо мне и не вспоминает во всем свете. Так куда мне бежать, если все важное – здесь, в Ликре? Во Франконии мне на шею накинут не блокиратор даже, а удавку. – Пистолет-то у тебя есть, но я не верю в эту гадость, грязи они боятся, и осечка у них опасная, – поморщился Корней. – Револьверты понадежнее. Свой отдам, наградной. Пошли уже, вона как они расшумелись: «Срочно, тайно». Уважение, вишь, выказывают. И дела требуют. Сам – он мужик серьезный. Надо понимать. – Да я прямо отсюда и… – И прямо отсюдова глупости свои выбрось из головы. Надо что? Дело исполнить и живым остаться. Значит, сперва еду собрать, куртку да иные вещички, нож надежный, – начал перечислять Корней. – А тем временем котел прогрею, перегоним поезд туда, откуда идти быстрее и сподручнее. Ты с зимы у нас, а пока что в ум не вошел, хуже дитяти неразумного. Тут места такие, что дуриком прут только те, кто утопнуть вздумал. Как же слово-то называется ученое, а? Суцид. – Суицид, – поправил Шарль. – Но это не про нас, нет. Было по зиме помутнение ума, однако же я справился. – Именно. Идем, по уму все сладим. Карту дам. Хорошая, еще прежний начпоезда вдвоем с зятем ее дорисовывали. Гривки лесистые, тропы по болотине, самые гнилые топи, заимки и надежные места – все указано в точности. Карл – он охоту уважал. Какой мех моей Ленке добывал! Да ты сам знаешь, Люсе шубки остались. Лисья старая длинная, а еще и соболья душегреечка с бисером… – На охоту приглашаете? – заинтересовался Шарль. – В зиму, ежели не сбежишь, приглашу, – задумался Корней. – И чего все в город лезут? Видел я эту столицу. Сплошной шум. Степенности нет в людях, уважительности. Шарль промолчал, не мешая деду Корнею рассуждать о зиме, городе и падении нравов в новом веке. Начпоезда ворчал знакомо и неторопливо, даже обстоятельно. Рядом с ним джинну было куда проще привыкнуть к себе – полноценному, снова наделенному магией. Возле деда, с его простотой и верой в обычное и добротное, осознанный отказ от соблазна сменить внешность или частично ее улучшить проходит куда естественнее, без внутреннего слома. Золотой джинн Сен-Дюпр предпочитал показывать себя с роскошными темными волнистыми волосами. Цвет глаз выбирал чаще всего синий, темный и глубокий. Голос настраивал придирчиво, делая несколько выше собственного, более напевным, с некоторым придыханием. Три – пять сантиметров к росту тоже добавлялись почти сами собой. Обработка внешности магией сделалась за долгие годы привычкой и не отнимала сил. Оставаться собой трудно, приходится контролировать каждое намерение, каждый жест,


вслушиваться в себя и виновато пожимать плечами. Золотой джинн еще осенью казался совершенством… Хотя в ремпоезде он бы выглядел шутом гороховым. Посмешищем. Лексей бы с таким и разговаривать не стал, сберегая драгоценный самогон. Ухо буквально слышит басовитый приговор: «Не мужик, а блоха ряженая». И хуже того – «баба писклявая». – Корней Семенович, я не выгляжу странно? Не плывет туман в глазах при внимательном рассматривании? – А ты не икона, чего на тебя глядеть-то? – усмехнулся начпоезда и ворчливо добавил: – Сперва плыло. Вроде синева в глазах у тебя мелькала. Руки-то обычные были, но тонкие, длиннопалые, глянуть противно. У бездельников аккурат такие. Но сейчас ты выправился, в ум вошел, так я думаю. – Примерно так, в ум вошел, – улыбнулся Шарль, осторожно позволяя себе чуть расслабиться. Первым полез на насыпь, подал руку начпоезда. Корней без возражений принял помощь, зашагал по рельсу, привычно и почти неосознанно хмурясь и рассматривая важное: ровность пути, состояние шпал, годность рельсов, положение костылей. Шарль тоже смотрел. Приятно было ощущать гордость за сделанную работу. Это он проектировал ремонт, просчитывал и контролировал. Да и костыли забивал, и укладку рельсов сам вел. Никогда прежде, джинном, он не знал ощущения радости от проделанной работы. Предположим, ты добыл сведения, обманул врагов, соблазнил жен и любовниц важных людей, прокрался и умыкнул секрет – нет в перечисленном повода расправить плечи и ощутить себя достойным всеобщего одобрения. Нет и возможности устроить праздник. А тут всякий завершенный ремонт – праздник, пусть не с вином из толкового погреба, а всего-то с местной водкой. Все в ремпоезде настоящее, и даже морду бить будут честно, стенка на стенку или один на один. – Люся! Собери охотничий запас нашему инженеру, – зычно крикнул Корней еще от хвостовых вагонов и пошел быстрее, с хитроватым прищуром наблюдая суету народа, опознавшего большую новость и уже любопытствующего. – Люся! Слышь? – Собираю, Корнеюшка, – отозвалась тихая и расторопная жена начпоезда. – Белье собери и лекарства самоважные, – велел начпоезда. – А я к котлу, сейчас народ соберем, поезд продвинем, куда велишь, и я выделю тебе револьверт. Корнеевский «револьверт» оказался куда лучше, чем того ожидал Шарль. Вороненый, матовый, в смазке. Не ликрейского производства, хотя и здесь делают толковое оружие. Но этот – любимой франконцем льежской семейной фирмы, которая по тайному заказу поставляет партии доработанного товара почти всем магическим полициям и службам Старого Света. И ордену джиннов тоже. В ладонь револьвер лег, словно был давно знаком. Корней деловито забрал пистолет, завернул в промасленную ветошь, уложил в свободную ладонь джинна цокающий патронами мешочек, тяжелый и объемистый. – Таким вот образом, – буркнул он, начиная переживать и прощаться. – Все собрал? Проверил? Шарль кивнул. Глянул еще раз на карту, создал магическую копию, чтобы не нести листки и не возиться с разворачиванием и сворачиванием. Принял у Люси заплечный мешок с продуктами, сунул в него принесенное из своего купе имущество. Сменил по настоянию Корнея куртку на более удобную, крепкую, серо-зеленую – наилучший цвет для здешнего леса. – Пойду. Вот так я намерен двигаться. – Шарль прочертил линию на карте. – Прибудет дирижабль, им расскажете подробно. – С Богом, – вздохнул Корней, комкая ветошь. – Эх, непутевый ты, а все одно: уж берегись. На рожон не лезь, маги завсегда к злодейству склонны. – Я сам таков, – подмигнул Шарль. Он отвернулся и пошел прочь, вниз с насыпи, через густой, путающий ноги багульник. Было до головокружения странно уходить и ощущать направленные в спину взгляды. Никто


и никогда не провожает джиннов. С первого дня в ордене детям объясняют, как нелепы и жалки слепоглухие бездари. К ним допустимо питать лишь презрение, они ничтожны и годятся для манипулирования, не более того… Дети верят и постепенно привыкают быть избранными. А точнее, одинокими, безразличными и к чужим бедам, и к чужой радости. Обделенными и жалкими. Теперь он, повзрослевший Шарль с собственным лицом, знает правду, оплаченную личным опытом и размышлениями. И потому ему не слишком сложно оставаться собой, и нет более мечтаний о нелепых синих глазах и совсем уж смешных кудрях. Не так дурно ощущать себя настоящим Шарлем де Лотьэром, которого провожают как родного. Целый поезд своих. Родина на колесах. Единственное место, куда хочется вернуться… – Интересно, Лексей уже собирает новый аппарат? – шепотом спросил у себя самого Шарль. – Может, избрать иной путь борьбы, вразумить его в вопросах купажирования, экстракции и фильтрации? Усмехнувшись столь парадоксальной идее, джинн тряхнул головой и убедил себя отрешиться от оставленных за спиной забот и дел. Он, оказывается, отвык от той работы, для которой его готовили с раннего детства. Первое и весьма важное. Маскировка. Стереть себя из этого леса, стать невидимкой, убрать шум движения, запахи и даже эхо сознания. Второе и главное. Стать губкой, впитывающей всеми семью чувствами сведения из избранного для изучения сектора. Лес безлюден и редок, местность ровная, тощая щетина лиственниц не прячет перспективы. Где-то заинтересованно зудит мошка, сердито ругают пришлых птицы, чавкает и сминается болото, чужая поисковая магия ощупывает каждую иголку пихт. А может, звучат и боевые заклинания стихий – но это было бы слишком просто для обнаружения, не стоит рассчитывать на подобное. Шарль поудобнее разместил мешок, подтянул лямки. Переложил револьвер в глубокий и надежный карман куртки. Цели пока не выявлены, но общее беспокойство гонит на северовосток. Значит, туда и следует бежать. Интересно: что за маги выявились в столь глухом, удаленном месте? Карл фон Гесс честно отстучал на ключе: сведений мало, но лично он подозревает, что заговорщик вовсе не один, как твердит некий свидетель. Поэтому спасение женщины – дело важное, но не главное. Сначала непременно следует понять обстановку и просто установить число врагов, их возможности. Затем уже, по обстоятельствам, Карл советовал определить, что первично: поиск и помощь или отвлечение сил противника и затягивание любых решений с его стороны на время, требуемое дирижаблю для перелета от столицы сюда. Первый надежный признак наличия чужой магии Шарль уловил уже в сумерках, проделав путь в пятнадцать километров и позволив себе короткий привал. Солнце путалось в темных пихтовых лапах, обманчиво мягких, но умело уминающих закат, тянущих светило прочь из необжитой земли во Франконию, где в августе оно необходимо виноградникам… Само небо имело цвет выдержанного красного вина, коричневатый оттенок намекал на изрядный возраст напитка. Слезки потеков-лучей указывали на богатство оттенков вкуса этого северного вечера, пахнущего брусникой, хвоей и влажным туманом. Поиск на миг колыхнул картинку, волна внимания миновала холм, безразлично пронизала невидимку-джинна и укатилась дальше, затухая. Шарль заинтересованно повел бровью, одним движением сгреб припасы в мешок, стараясь не шуршать и не отвлекаться, вскочил и побежал со всей возможной скоростью на восток, в ночь, старясь по возможности выдерживать направление. Поиск источника магии по активному сигналу и опознание точных его координат имеет две фазы: радиантную и абсорбирующую. Первая не дает сведений о расположении ищущего, лишь выявляет его присутствие. Вторая позволяет при должном опыте и наличии существенной ширины створа двух замеров снять координаты точки активации заклинания. Шарль бежал и тщательно учитывал время: расстояние до цели оценивается по интервалу от прихода первой волны и до момента, когда обнаруженный маг-поисковик востребует сигнал


и возвратное кольцо его внимания начнет сжиматься. Если маг не сделает запрос быстро, значит, он очень далеко, затея с его перехватом теряет смысл… да и створ нужной ширины не успеть создать. Но вот и волна. Шарль раскинул руки, стараясь пальцами, а точнее, привычкой, связанной с этим жестом, уловить вибрацию: характер ищущего, его стихию и, если повезет, общий уровень таланта. – Воздух, бакалавр, – с оттенком презрения буркнул джинн. – Но специализация узкая, ищет грамотно. Последнее давало повод задуматься. Шарль остановился, перевел дыхание и удобнее разместил мешок на спине. Ликрейский высший колледж никогда не готовил узкоцелевых поисковиков, их находила и воспитывала тайная полиция магов. Часто таких набирали из числа бывших дорожников, самоучек, вяло и неполно, но все же различающих тени и свет удачи. Поисковиков всегда использовали в группе магов, поскольку их дара не хватит на самостоятельный бой или любое иное действие, не связанное с оценкой местности. – Кого же он искал? Да так нагло, явно, – удивился Шарль. Заново просчитал расстояние, мысленно сократил вдвое, выделил наиболее перспективный сектор. И сам запустил поиск, локальный, малозаметный, но достаточно подробный. Результат оказался более чем полезным. Всего в пяти километрах некто ловко и упорно пробирался через болото. Не самое гибельное в этих местах, но теперь, в поздних сумерках, опасное. Джинн прикрыл глаза, восстанавливая в памяти нужный фрагмент карты. Разворошил мешок, избавляясь от лишних вещей. Снова пошел вперед, закрепляя на поясном ремне ножны. Высмотрел толковый стволик и вырезал длинную крепкую палку. Местные болота он привык считать достойными некоторого опасливого уважения хотя бы потому, что в здешнем безлюдье бесполезно ждать помощи и кричать. Ночь – время полного могущества джиннов. Когда зрение отказывает бездарному, шестое чувство оживает и обретает дополнительные возможности. Цвет, объем, плотность ощущаются исключительно полно. В отношении поверхностей становятся очевидными упругость или хрупкость, степень надежности, склонность производить звуки. Конечно, нетренированные, двигаясь ночью, когда обычное зрение подменено шестым чувством, издают тот еще магический шум, раскрывая этим свой дар. Но джиннов учат искать и видеть именно в болотах. Точнее, не учат – натаскивают. Шарль вспомнил и поморщился. Ему было семь, когда он прошел свое первое болото. Отборочное. Из двух десятков детей, выброшенных в топь, до берега добрались пятеро. Прочие или погибли, или остались испуганно ждать своей участи там, где заметили первый более-менее сухой островок. Шарль, уже получивший право именоваться джинном, грязный, замерзший, едва живой от усталости, видел тех, кто не справился. Их привезли в лагерь: тихих, глядящих бессмысленными глазами дурачков, только что лишившихся памяти… Тот, кто двигался по ликрейскому болоту навстречу джинну, некоторой толикой магии обладал. Пользоваться ею почти не умел, но старался изо всех сил и пока что был в должной мере удачлив и осторожен. А еще не позволял страху стать слишком сильным и смять, прижать к земле, вынудить замереть и отказаться от всякой борьбы. Упрямство незнакомца почему-то грело душу. Словно он, Шарль, мог теперь вернуть жизнь одному из своих сверстников, не выбравшихся из франконских или мадейрских болот, а значит, сам становился несколько менее джинном и более – человеком. Оказывается, он хочет этого и наверняка желал всегда, подсознательно. Вероятно, потому, что у джиннов нет ни судьбы, ни полноценной жизни. Они невидимки, лишенные права быть собой, они вещи, принадлежащие ордену. И еще они рабы, тайно мечтающие о свободе. Самые жалкие невольники жаждут спасения для себя, широкие душой – для всех себе подобных, а отчаянные бунтари, еще не вкусившие яда самовлюбленности и личного совершенства, иногда грезят о праве пресечь саму угрозу рабства для приглянувшихся ордену детей… Ночь стремительно густела, хотя в августе здесь, на севере, время полной темноты весьма короткое. Пихты расступались, разбредались по гривкам, под ногами все слышнее


чавкало и вздыхало болото. Далеко впереди кто-то тоже брел, всхлипывал тонким детским голосом, шмыгал носом и иногда, не в силах устоять перед страхом, припадал к упругому дерну болота, оглядывался через плечо, потому что знал: погоня уже близко. Невидимая и потому вдвойне ужасная. Шарль издали приметил устало сгорбленную фигурку, замер в кустарнике и затих, не желая окриком или шумом заранее пугать ребенка. Отметил: толковый человечек. Палку выбрал хоть и неудобную, с ветками, но прочную и длинную. Спешит, утомлен до предела, но тропу проверяет и заставляет себя идти, хотя ноги наверняка подламываются… Когда малыш поравнялся с засадой, джинн одним движением обнял его за плечи, зажимая рот и подхватывая под колени: – Тихо, я не враг, меня прислали выручать вас с мамой. Понятно? Не надо кусаться, это больно, и лягать не надо. Иначе усыплю, и кто тогда мне расскажет, как помочь маме. Про маму Шарль упомянул наугад. Но ребенок затих: то ли слова попали в точку и он поверил, то ли решил выждать момент для побега. В любом случае Шарлю понравилась сообразительность маленького незнакомца. Понравилось и то, что он не сдался, не обмяк безвольно, принимая неизбежное: раз пойман, все кончено. – Кричать не станешь? Короткое движение головы. – Хорошо. Говори тихо. Первое: где искать маму и нужна ли срочная помощь? Утром прибудут другие люди, их много, и, если можно ждать, я просто заберу тебя и спрячу от погони. – Срочная, – тихо, задохнувшимся, слабым голосом ответил мальчик. Без удивления рассмотрел сотканную из тумана карту. – Мои тут. Здесь я шел. За мной отправили двоих. Но в избе еще гости и сам Кощей. – Сказок мне сейчас не хватало! Говори толком. – Я не зову его по имени или папашей, как он велел, – возмутился мальчик, явно поверив в свое спасение. – Он Кощей. Тощий, злой и не сдохнет никак. В избе, когда я утек, был Кощей, с ним два новых жильца и еще гость. Кощей в магии смыслит крепко. Один из жильцов еще сильнее него, вовсе страшный. Второй так, тихий поганец. Гость мутный, я его не понимаю. Наверное, опасный. Оружие у них – магия и одно ружьецо. Что еще сказать? – Есть хочешь? – Спрашиваешь! – Тогда ешь, я пока подумаю. – Шарль скинул мешок, развязал, добыл хлеб, флягу и мясо. – Что случилось такого, что надо срочно спасать маму? – Не маму. – Мальчик вцепился в хлеб и стал жадно жевать, давясь и запивая водой. – Мама что, она Кощею важная. Да и сама… Кощеиха. Понял? Ежели что, ружьецо ей сунут и велят в тебя шмальнуть. Сестра у меня толковая, старшая, но ее хотят отдать гостю. То ли платит много, то ли что-то в мире переменилось. Ее надо спасать, вот что верно. Шарль кивнул, глядя в сторону севера и прикидывая. Погоня явится очень скоро. Один поисковик и один маг-стихийщик, по профилю огонь, по силе бакалавр. Говорить не о чем. Только вот что учудить с ними? Утопить, головы задурить, усыпить… – Сиди тут и плачь, – определился Шарль. – Подойдут – все одно плачь. Ясно? – Умгу, – кивнул парнишка, не прекращая жевать. Шарль устроился на сухой высокой кочке и замер в ожидании, присматриваясь к магическому фону на северо-востоке и пытаясь понять, что собой представляют находящиеся в избе маги. Далековато для опознания… Их трое. Или даже четверо? Если хотя бы двое имеют уровень магистров, придется туго. Надо ведь не убить или заморочить противника, а обеспечить безопасность охраняемых, что куда сложнее. – Дя-а-дька, – усердно и ненатурально всхлипывая, проблеял сытый, повеселевший мальчишка. – Ты-ы та-акой… – Лучше уж говори внятно, со слезами у тебя слабовато. Ненатурально, надо над этим работать. Я Шарль, и я тебе не дядька.


– Это да, – гордо хмыкнул беглец. – Плакать я себе запретил. Кощею оно в радость, одной сеструхе, получается, и больно глядеть. Непорядок… Мое имя Илья. Сам выбрал, мать в этом деле вовсе не понимает, такое имя дала, сказать неловко. Пояснила, что я лопарь на четверть. Прикинь – на четверть! А имя целиковое. Чего я удивился-то: тебя стало плоховато видно. Вроде ты и есть, но одни глаза резкие, прочее все смазано. – Прочее никому, кроме тебя, не заметно. Илья, возьми палку и стукни себя по ноге. Пора всерьез плакать, погоня метрах в трехстах. – Ладно, могу и всерьез, – вздохнул мальчик. Ударил без жалости по кости чуть ниже колена. Слезы брызнули, не спросив разрешения, всхлипывать неумелому притворщику стало просто. Поисковик, опознавший было избыток везучести парнишки, успокоился и ускорил шаг. – Не бейте меня, – всхлипывал Илья, растирая ногу и подвывая. – Я ногу сломал. Ойой, как больно. Дя-а-деньки, не бейте… – Так уж и сломал, – усмехнулся идущий первым стихийщик, рослый молодой мужчина. – Набегались мы за тобой, щенок. Хорошо хоть назад тащить не придется. Утопить велено. По-тихому. Шарль еще раз оценил обоих магов, выбрал годного для разговора, встал и подошел к тому, что шел замыкающим. Парень уже выбрался на край сухого бугорка. Он выглядел усталым и хмурым, а еще – слишком молодым и простоватым, чтобы знать нечто ценное. Шарль шепнул в ухо сладким голосом, наполненным силой убеждения: – Спи. Поисковик прикрыл веки и замер без движения. Пальцы джинна легли на шею стихийщика. Тот дернулся и испуганно взвизгнул, засипел, теряя голос и рассудок. – Страх, – пропел Шарль, глядя в самую глубину зрачков и отмечая слабость воли. Этот прежде не раз подвергался внушению. – Покорность. Сотрудничество. Слова сплели паутину смысла, плотно спеленавшую остатки самостоятельности преследователя, вмиг ставшего добычей. Джинн чуть улыбнулся. Разница в уровне – это иногда так заметно. Школа у обоих магов плохая, явно не столичный колледж. Никакого самоконтроля, ни малейшего намека на умение отслеживать и блокировать внешнее влияние. Определенно и уже не вызывает сомнений: разум обоих многократно был под тотальным внешним воздействием, которое исполнялось мастером знакомой школы. В сознание магов вмешивались, чистили память. Нетвердые убеждения подменяли привнесенными догмами… – Славен ли тот, кто послал тебя? – Для начала джинн попробовал не ломать допрашиваемого, предпочтя аккуратно получить слепок догм и вместе с ним черновой набросок личности мага, внедрившего последнее внушение. – Я его друг. Привез деньги, помощь Франконии. И тебе достанется золото, много. Ты справился, услужил. – Он славен, – с глупой улыбкой отозвался недоученный маг. – Имя его Сергей Норов, он высший маг и скоро станет править миром. Я буду его ближним. – Деньги, – доверительно молвил Шарль, ссыпая в горсти повизгивающего от восторга недоучки листья, оборванные с кустарника. – Все тебе одному. Ты ближний, я чту тебя. Вас, господин. Велика ли свита высшего? – Нас мало, но мы в мантиях, – гордо выпрямился маг, сопя от восторга и прижимая к груди листья. Два самых мелких и юрких выскользнули, закружились, падая в мох. Парень рухнул на колени, подобрал, начал пересчитывать листочки, укладывая в ровную стопку. – Все мне. Одному мне… пятнадцать. Славичу не досталось, хоть он и магистр… двадцать. И Леше не досталось, хоть он и любимый ученик. И даже великому Петру Семеновичу… Назвав это имя, юноша осекся и сжался, как от удара. Глянул на свои руки, вскрикнул. Шарль быстро рубанул ребром ладони по затылку допрашиваемого, ударил второго, обоих уложил на пригорке. Связал, чуть подумал и дважды опустил свою палку на голени, не ломая их, но нанося тяжелые ушибы. Так же обработал руки. – Плохо наше дело, – с пониманием вздохнул Илья. – Ты помрачнел, дядька Шарль. Но


сестру надо выручать, помнишь? – Этому их Петру Семеновичу сейчас надо бы лес валить в трех тысячах километров отсюда, – хмуро отозвался джинн. – Да еще и в ошейнике, блокирующем магию. Знаешь, кто он таков, если я не ошибаюсь? А я, увы, не ошибаюсь… – Славич – это и есть сам Кощей, ежели по отечеству. Второй же – Кощеев друг и наш враг. – Точнее и не сказать. Год назад он был первым магом тайной магической полиции Ликры. Осужден на пожизненную каторгу. Ошейник с него мог снять только очень высокий чин из числа тех, кто и сегодня в силе. Или некто, сумевший купить у продажного мага псиключ… Неважные у нас дела, Илья. Я могу попробовать блокировать Петра, но останется еще мсье Норов. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, то знаю и его. Более того, я уверен: именно он купил ключ. Норова ты, безусловно, и назвал мутным. – Ему сестру отдают. – Он джинн, – уточнил Шарль. – Золотой, старше меня лет на десять, опыта у него больше. Впрочем, по способностям не первый, чересчур самоуверен. Так я думаю, но могу и ошибаться, сюр-иллюзии иногда прячут слишком многое даже от нас, джиннов. Шарль недовольно нахмурился и сел, подперев подбородок кулаком. Против двух магистров выходить просто так, без плана и подготовки, надеясь на удачу… Будучи наверняка замеченным и опознанным. Илья дернул за руку: – Ты не боись, мы их обманем. Я же сбег! Они как глухари: шумят, крыльями хлопают – и ничего вокруг не видят от своей важности. – О да, пожалуй, это их единственное слабое место… Друг Илья, не хочу я рисковать твоей головой. А только без тебя мне никак. Поможешь? – Спрашиваешь! Шарль кивнул, сел поудобнее и стал подробно и неторопливо объяснять, что именно и как в точности надо делать. Мальчишка кивал и щурился. Ему нравилась большая и, возможно, главная роль во всем деле. Дальше через болото, по следу Ильи и магов, Шарль бежал, стараясь бережно расходовать силы. Нехотя, без всякого удовольствия, он натянул маску синеглазого красавчика-джинна. Илью пришлось нести, чтобы ускорить ход. К избе Шарль желал попасть непременно еще до рассвета. Восемь километров по лесу, из них три болотом, не так уж и близко. Хорошо хоть таиться не надо. Из всех, кто теперь остался в избе, лишь Норов мог опознать джинна в ночи. Но, надо полагать, он не ждет никого похожего. Возле самой избы Шарль остановился, перевел дух и осмотрелся. Ссадил Илью со спины, слушая его сдавленный шепот: – Там сарай, а вторая дверь в избу тут, комнаты вот такие, двери и переходы такие… Шарль произнес формулу опознания активной магии и уверенно указал на пристройку – Норов там. Покрепче перехватил ворот рубахи Ильи и толкнул дверь. В низком, пахнущем сеном помещении сарая горели два тусклых магических огонька. Сестра Ильи сидела у стены. Ее ноги были связаны, руки тоже. Она неотрывно глядела в глаза Норова. То есть происходило именно то, чего ожидал Шарль: получив ценную в своей игре добычу, маг из ордена желал немедленно добиться полной покорности. Иначе опасно везти пленницу по обжитым местам. Девушка то ли отличалась редкостным упорством, то ли ее поддерживало отчаяние, а внушение началось недавно, но в любом случае она еще не до конца сдалась. Прокусила губу, пытаясь болью вернуть себе рассудок, откинулась на бревна стены и часто, жалобно всхлипывала. Но отвести взгляд или прикрыть веки уже не могла. – Страх, – пел знакомую формулу джинн. – Страх… Шарль удивленно повел бровью. Мсье Норов до сих пор не продвинулся дальше этого этапа? Первичного в технологии грубого, прямого подчинения сознания. На звук открывшейся двери заклинающий джинн сперва не обернулся. Шарль успел


толкнуть Илью в сторону и вперед, к самым ногам Норова, и только тогда противник осознал, что вошедший совсем не тот, кого можно было ждать. – Мне удалось бежать, эйви, – негромко сказал Шарль по-франконски, используя принятое в ордене обращение к золотым джиннам. – Я ощутил магию и пошел сюда, в надежде получить помощь, вольную или невольную. Но я не смел и мечтать о таком счастье, мсье. Вы посланы спасти меня? Венец власти ордена воистину добр к своим верным слугам. Да, вот еще новость: я поймал мальчишку. – Шарль де Лотьэр? – Норов обернулся. Покосился на Илью и отбросил лишние мысли. – Привел беглеца? Хочешь сказать, что готов… Норов замолчал, пытаясь заново выстроить фразу и прикидывая, как правильно прорисовать линию поведения в столь сомнительных обстоятельствах. Илья заныл, следуя своим заранее оговоренным обязанностям, дернул мага за штанину и усердно облепил руками его колени, мешая думать и отвлекая от поспешных решений: – Дядя, не бейте меня! Он страшный, хуже вас! Ногу мне чуть не сломал, вот… – Пшел! – Норов одним движением отбросил Илью к стене и снова сосредоточился на прибывшем. – Шарль… Как бы правильнее назвать: эйви Шарль или просто предатель? Трудно поверить. Так кстати сбежать! Нет, тут что-то кроется. Я сейчас позову… – Верить соотечественнику-джинну куда разумнее, нежели верить ликрейцу, – шепнул Шарль. – Там, на путях, не только ремпоезд, начальника которого я обольстил и без магии, так что без ошейника хожу второй месяц. Но вчера прибыл бронепоезд из Белогорска, «Черный рыцарь». Он едва держится на слабых подмытых путях… В нем три десятка магов тайной полиции, именно это и определило для меня точную дату побега. Я не безумец, скрыть себя от них мне не под силу, и вот я здесь, пришел и предупреждаю уважаемого эйви: маги тайной полиции Ликры ищут женщину по имени Рату. Кто бы мог выдать им подобные сведения? И где бы я мог их подслушать? Я уже год отрезан от новостей. Раз так, откуда бы мне знать, что платит за все Соболев? И что ждут сигнала от некоего агента, высокопоставленного и тайного. – Встань на колени и признай покорность, – тихо и быстро приказал Норов, сомневаясь в новом союзнике и, ничуть не менее, в старых. – Я освобожу тебя сразу по завершении работы и признаю эйви, я буду твоим поручителем перед венцом власти ордена. Клянусь тайной ордена. Быстрее! Иначе нам не справиться, это правда. Если Петр играет против нас, дело плохо. Шарль нехотя и недоверчиво повел плечами. Носитель маски Сергея Норова еще раз кивнул и повторил клятву более вкрадчиво, в полную силу чарующего голоса. Словно так можно убедить джинна, равного себе… Шарль опять вздохнул, попросил не тянуть с возвращением самостоятельности и помнить о преданности. Дождался вдохновенных многословных заверений и клятв. И угроз тоже… Опустился на колени, с ужасом осознавая: впервые в жизни он поставил все на удачу, якобы дарованную Береникой. Как же теперь ненадежна, незрима и малопонятна основа успеха или провала! – Именем ордена и тайной его, – зашептал Шарль, склоняясь ниже, к самым коленям Норова. – Я, верный… Норов нагнулся, укладывая ладони на виски проходящего подчинение. Пальцы эйви жадно и мелко дрожали. Двойная сила – это так притягательно. Нет сомнений, возвращать он ничего не собирался. Кто из избранных откажется от личного могущественного раба! Илья завозился и снова всхлипнул, но никто не обратил на него внимания. Шарль старался говорить все медленнее и тише, эйви склонялся ниже и вслушивался, опасаясь подвоха. Толкнул под подбородок коленом, заставляя глядеть вверх, в свои темно-серые глаза: огромные, теплые, мудрые, добрые – идеальные. – Ты лжешь мне, ты не отпустишь, – ужаснулся Шарль и попытался вырваться. – Предатель! Норов сильнее налег на плечи, сгибая к полу. Засопел, жадно вглядываясь в самое дно синих глаз своего уже почти обретенного раба… Ошейник щелкнул коротко и резко. В


первое мгновение Норов не осознал перемены. Зато Шарль смог увидеть все самые мелкие изменения. И, наблюдая со стороны утрату маски, заново ужаснулся тому, что однажды пережил сам. Илья, получивший блокиратор и точные указания, все же своего добился при помощи редкостной и почти невозможной удачи и немалого упрямства. Приучил Норова к своим попыткам лезть и обнимать ноги, дергать за руки, смог показаться достаточно слабым и оглушенным магией и страхом. А затем застегнул ошейник, подкравшись в единственный миг невнимания Норова, в миг, указанный с полной определенностью условным жестом Шарля и словом «предатель»… Теперь джинн утратил магию. Серые глаза постепенно поблекли и сделались маленькими, прекрасное молодое лицо смяли морщины, безупречная кожа словно впиталась в настоящее тело, проявляя его неприглядность. Норову было не сорок, как полагал Шарль. Никак не меньше шестидесяти! И выглядел он настоящий так, что иллюзия казалась милосердием и необходимостью. Кожа пергаментная, в пятнах. Глубокие складки у губ, гусиные лапки в уголках глаз в два, а кое-где в три ряда. Нависающие верхние веки, почти полное отсутствие ресниц. И ужас, животный, окончательный, беспросветный ужас на лице. А еще неспособность оторвать взгляд от своих же рук, старческих, некрасивых, с толстыми темными жгутами вздувшихся вен. – Нет! Голос оказался под стать. Хриплый, невыразительный, дрожащий. Шарль едва смог отрешиться от невольного сопереживания – он знал, каково стать собой! Только ему-то тридцать с небольшим, и он вполне доволен нынешним состоянием. А тот, кто еще недавно прятался под личиной Норова, сейчас больше всего страдал от невозможности умереть. Рванул на шее цепочку и застонал, закрыв лицо и склонившись к коленям, пытаясь натянуть куртку на голову и спрятаться от всех, в первую очередь от себя. Если бы Шарль или Илья ударили его ножом в живот, боль была бы куда менее ощутимой… Длинное поленце звонко опустилось на лысый пятнистый череп джинна. Тот сник и тряпкой обмяк на полу. – Ты, дядька, на жалость шибко слаб, – укорил Илья. – Эдак и ноги протянуть недолго. Не сиди без дела-то. Сестру спасай. Шарль укоризненно покачал головой и пальцем отметил две точки в воздухе, восстанавливая освещение, по возможности равносильное прежнему. – Нельзя применять магию, меня опознают, – тихо отозвался Шарль, затягивая петлю на запястьях пожилого джинна. – Светлячка зажечь, и то уже риск. Я сперва хотел скопировать его личину и так пойти в избу. Но этот Петр уже насторожился, сейчас он пришлет одного из учеников, а то и обоих. Ты уж сам сестру похлопай по щекам, что ли, или водой побрызгай ей в лицо. Но не возись долго, вот патроны. Перезарядить револьвер сможешь? – Спрашиваешь! Ты ж показал как, да в оружии я и без того разбираюсь, – укорил Илья. – Я и блохатор надел на раз. – Блокиратор. – Нож дай, что ругаешься зазря? Вот подлюка! Как руки перетянул Лене, под ногтями аж синеет… – Лене? – удивился Шарль, вспомнив имя великолепной жены Карла фон Гесса, внешность которой при первой встрече принял за иллюзию. Отдал нож. – Занятно… Илья, отвернись. Неполезно детям смотреть на это. Мальчик отвернулся, сел возле сестры и начал резать веревку. Дверь скрипнула, приоткрываясь. Шарль скользнул вперед, одним движением поддевая под челюсть заглянувшего в сарай человека, резко толкая его голову вверх и назад. В затылке хрустнуло, тело дернулось и потяжелело. Шарль оттолкнул его в сторону и шагнул за дверь, задействуя ослепление и взводя затвор. Второй помощник Петра Семеновича стоял точно там, где и следовало страхующему: у стены сарая, руки навскидку, заклинание наготове. Шарль использовал первую пулю, сберегая магию. Таиться уже не имело смысла. Тот, кто недавно руководил тайной полицией Ликры, не был ни слабаком, ни недоучкой. И, что гораздо хуже,


он владел, пусть и неполно, восьмым чувством. Это Шарль выведал еще во время службы в посольстве Франконии. Петр уже покидал избу и активировал первое заклинание. Он здраво предположил, что имеет дело с джинном. Видимо, изначально подозревал временного и ненадежного союзника Норова и теперь использовал весь свой немалый талант, стараясь отрезать противника от стихии воздуха, обычно профилирующей для последователей магической школы ордена. Шарль сопротивляться не стал, да и не успел бы: уже завершена первая часть чужого заклинания, влита сила и остается лишь задать вектор и тип развертки… Револьвер выплюнул с наименьшими возможными задержками все оставшиеся в нем пули. Шарль втайне надеялся, что хотя бы одна царапнет кожу или край одежды противника. Но уровень Петра оказался чуть выше, чем даже можно было ожидать. Враг истратил заготовленную силу на гашение не стихии джинна, а энергии пуль. И усмехнулся одними губами, безмятежно складывая руки на груди: – Тебе-то что здесь надобно, мальчик? Я не добрая щука из сказки, жизнь не подарю. Меня в столице брали вдвоем Марк Юнц и его гнилой ученичок Карл, да кроме них было вдоволь шавок помельче. А тебя одного я раздавлю и не замечу. Шарль бросил револьвер за спину, на пол сарая. Огорченно покачал головой, напоказ и явно признавая разницу в уровне: – Что же не давишь? – Хочу получить сведения. Но сперва желаю понять: что тут делаешь ты, джинн? Тебе бы сразу податься в бега, а ты полез умирать, зная наверняка, что врагом буду именно я и надежды на победу нет… Неужели так хорошо платят? Или они нашли то, чем тебя можно держать? – Нашли, – сокрушенно признал Шарль. Рассвет ободряюще улыбался из-за пихтового редколесья. До появления обещанного Карлом фон Гессом дирижабля оставалось продержаться всего ничего – часа два, а то и меньше. Разговоры – лучший способ тянуть время. – Дети? Деньги? Баба? Титул? – презрительно усмехнулся Петр. – Я дам больше. Мне нужен союзник. Дверь избы с треском распахнулась. На пороге появился последний из магов, упомянутых Ильей, – сам хозяин дома, Кощей. В правой руке он держал старое ружьецо и тянул его вверх, злобно рыча ругательства. За ствол цеплялась женщина, худенькая и маленькая. Она плакала, подвывала, ехала по полу, всем телом стараясь противиться и удерживать… – Не пущу! Не пущу! Не надо! Не-эт… Надежда на длинную игру в разговоры и недомолвки иссякала, уничтоженная этим отчаянным криком. Кощей сильно дернул ружье на себя, двигая ближе женщину, уткнувшуюся в выставленное колено и вынужденно отпустившую ствол. Ружье в единый миг оказалось перевернуто, приклад без малейшей жалости опустился на черноволосую голову. – Боль, – тихо, одними губами выдохнул Шарль. Кощей дернулся и упал, подрубленный этим словом, а точнее, внушением – полноценным, созданным на максимуме доступного пси-уровня, простым, как оглобля, и столь же действенным. Петра задело лишь косвенно, он приготовился нанести следующий удар. Шарль на миг прикрыл глаза, собираясь с силами и зная, что новой попытке Петра отсечь стихию воздуха он противостоять не сможет: просто не успеет оправиться после отданных усилий. Шестое чувство угасло резко и болезненно, словно снова пришла ночь, отсрочив наступление рассвета. Удар магического ветра толкнул в сторону, к стене сарая. Выдавил из легких остатки воздуха. – Торг не удался, – с усмешкой признал Петр. – Не знаю, кто из находящихся здесь тебе


дорог или нужен. Неважно уже, эта игра окончена, я умею быстро и с должной предусмотрительностью признавать временные успехи противника. Мне так думается, сейчас мой враг опасен, и даже слишком. Без твоего дара создания иллюзий и маскировки мне придется худо. Джинн, скажи формулу покорности, и ты добьешься того, за чем пришел: я всех тут оставлю живыми. Тебе еще хватит рассудка на шепот без звука, а этой псиформуле звук и не требуется. Шарль оценил ход по достоинству. Главное оружие джинна – голос. Но без возможности вздохнуть он не сформирует полноценного комплексного пси-воздействия, слитого с акустикой. Сознание уже меркнет, растворяется в тяжелом удушье. Еще чуть-чуть, и он уже не сможет ничего… Револьвер кашлянул как-то неуверенно, один раз. Но и этого хватило, чтобы Петр отвлекся, спасая себя. Он надежным щитом закрыл свою драгоценную персону от угрозы самой ничтожной царапины – и потерял контроль над джинном, пусть и ненадолго. Шарль открыл глаза, снова различая рассвет и вдыхая чудесный живительный воздух. В сарае, совсем рядом, завизжал Илья, да так тонко и страшно, что остатки слабости сгинули. Джинн постарался сконцентрировать взгляд на Петре, сползая вниз и не тратя сил ни на что лишнее. Одного вздоха вполне достаточно. Если в мире есть удача, пусть она теперь и выручает всех, кто заслужил право жить. Больше вмешаться некому. – Морт. – Шарль выпустил на свободу это страшное и крайнее средство ордена едва слышно. Почти нежно. Самое короткое заклинание, известное не каждому золотому джинну и созданное не для боя, а прежде всего для мести, поскольку заранее неведомо, к кому протянет безмясую руку она – уводящая в последний путь. Никому не покорная, не признающая власти над собой и решающая в единый миг, в чьей душе имеется отклик, более всего устраивающий ее. «Морт» не заклинание и даже не проклятие, это приглашение. Явившаяся тень, шагнувшая в реальность, не уйдет назад без добычи, это известно точно. Столь же надежно проверено многими, прежде использовавшими последнее средство: она предпочитает не оставлять в числе живых того, кто осмелился потревожить, кто возомнил себя имеющим право указывать ей, всемогущей. Тихое и холодное, как змея, созвучие упало и заскользило, гибко уклоняясь от рассвета в тумане, переливаясь мраком в тенях, избирая добычу. Шарлю казалось, что он видит немигающий взор, обшаривающий весь двор, сарай, избу. Взор оставил без внимания лежащего в обмороке Илью, ненадолго задержался на его сестре, заинтересованно изучил Кощея и жадно, охотно нацелился на Петра – победителя, воистину одаренного мага, человека, не лишенного мужества… Тот вдруг охнул, вцепился в ворот рубахи, бессильно и жалко заслонился от последнего страха вскинутой ладонью и даже не попытался применить свой дар. Тело сползло вниз тихо, почти без звука. И лишь когда жертва замерла, завершив последний выдох, только тогда змея, сыто шурша чешуей эха, обернулась и в упор взглянула на того, кто ее вызвал… Стало совсем темно и окончательно холодно. Мир погас. – Убью! Первое слово, ворвавшееся в тишину посмертия – а именно там себя и числил Шарль с полным правом, – было сказано энергично и даже истерично. Идея повторной гибели позабавила джинна. Он попытался открыть глаза и осознал с немалой радостью, что первая смерть явно не удалась. Хотя что такое магия, он просто не помнит, из семи чувств кое-как трепыхается только слух… – Убью! – еще злее вскрикнул тот же голос, высокий, срывающийся, исполненный отчаяния. Сил нет. Он чувствует себя таким разбитым, словно все-таки проиграл Лексею и его приятелям битву при Бродищах, где, надо думать, ликрейцы сражались за право бесконтрольно производить самогон и потому были непобедимы. Откуда выползла


мыслишка, Шарль даже не пытался понять. Осторожно порадовался: он думает, даже шутит – значит, он точно жив. Оглушительно бабахнуло над самым ухом, опалило щеку. Шарль снова порадовался: вот и осязание ожило, понемногу восстанавливается, ощущается боль в спине и сухость в горле. Мысли сделались более связными. Совершенно очевидно, что некто использовал брошенный револьвер, огнем которого, видимо, и подкреплялась угроза. Но удача, одолженная Береникой, воистину велика: кого бы ни убивали, он, Шарль, опять оказался в числе выживших. – Заберите у нее оружие, рано или поздно она во что-нибудь попадет, даже в моем присутствии и вопреки всей удаче мира, – предупредил сердитый голос Береники. Шарль осознал, что его держат за руку и лечат. Питают магией. Уже посильно вспомнить довольно точно, что такое магия и как она ощущается. Восстановилось дыхание, собственное лицо перестало казаться похожим на пудинг, неуправляемо-опухшим и нелепо дрожащим. Оказывается, его просто трясут за плечи, и голова болезненно дергается, под затылком шевелится неудобная, норовящая проткнуть мозг ветка. Раньше казалось, это гвоздь, и он уже внутри. Но нет, все же снаружи… Ногу, кажется, стискивает капкан. – Убью, – совсем тихо и жалобно всхлипнул тот же тонкий сорванный голос. – Сейчас в мех укутаю, и все плохое уйдет, – уверенно, в полную силу пси-дара, зашептал голос незнакомого мага. – Так, хорошо. Хочешь его за ногу держать, держи, никто не возражает. Только ему самому немножко неудобно. Даже больно, пожалуй. Шарль сделал над собой усилие и открыл глаза. Вместо неба над головой во все стороны взбухало облачно-белое брюхо дирижабля, весело и ярко лоснящееся от рыжих рассветных лучей. И это было хорошо. Это позволяло окончательно поверить: он справился, он даже сам кое-как уцелел до прибытия подмоги. Трава зашуршала. Часть белого фона закрыла голова Ильи, склонившегося и серьезно рассматривающего, кажется, самое дно глаз. – Ты цел? – кое-как выговорил Шарль. – Спрашиваешь! – хмыкнул неугомонный мальчишка. – Мне руку вон как забинтовали. Я герой. Я пристрелил злющего мага. Ну, почти я. Капкан, сжимающий ногу, ослаб, всхлипы и вздохи переместились ближе. Шарль окончательно осознал: он лежит очень неудобно, нога нелепо подломилась при падении и болит сама по себе, даже освобожденная от захвата. Кто-то занялся исправлением непорядка. Сильные руки подхватили под плечи, прозвучала команда «и-и раз!», тело приподняли и переместили на носилки. Рядом с лицом Ильи возникло еще одно лицо, заплаканное, бледное, с распухшим носом. Веки сошлись в тонкие штрихи, целиком прячущие глаза. – Цел? – уточнил смутно знакомый дрожащий голосок. Шарль понял, что эта девушка и есть сестра Ильи, и как раз она кричала невесть кому «убью» и стреляла. Остатки пространства заслонила голова Береники. За год птица удачи повзрослела и похорошела. Во взгляде обозначилось новое выражение обстоятельного внимания, лишенное прежней колючести и упрямой детской лихости. – Шарль, как я тобой горжусь! Ну, еще и сочувствую. Ты готов поговорить с помощником Корша? Тут срочное дело. Как бы тебе объяснить… Ты всех спас себе же на беду, и никакая удача от этого не избавит. – О да, я уже понял, у вас награды хуже наказаний, – слабо улыбнулся Шарль. – Я могу говорить. Я дышу, и мне непостижимо хорошо. Так приятно быть живым. – Тебя Ленка отбила, – пояснил Илья, пока Береника ушла звать помощника начальника тайной полиции. – Сестра у меня молодец. Ты уже и не дышал. Она хвать револьвер – и ну стрелять. Во что, не знаю. Уверяет, что тут змеюка ползала, хотя я ничего такого не видел. Но маги сказали, что-то было и оно от Ленки утекло. Крика не снесло, вот. Но Ленка у меня охотница, белку в глаз – это запросто. Так что и змеюка бы никакая не


увернулася, самая мелкая, даже навроде червяка… Сказанное повергло Шарля в немое изумление. Он снова принялся рассматривать опухшее, заплаканное лицо девушки. Прогнать выстрелами из револьвера и бессмысленными угрозами то, что само и есть, по сути, смерть? Это невозможно. Рассеять эхо звучания страшного слова – да. Но эхо ничего уже не меняет, поскольку само заклинание лишь приманка, зов, приглашающий явиться за добычей ту, кого обычно не зовут до срока. – Примененные средства мне непонятны, но жизнью я обязан именно тебе, Элен, это очевидно, – негромко и уверенно признал Шарль. – Ты совершила невозможное. Я теперь джинн, исполняющий все капризы своей спасительницы. Так будет честно. – Все? – всхлипнула девушка. Она окончательно покраснела, даже шея порозовела. Закрылась руками и затихла. Над джинном уже склонился новый человек: незнакомый, массивный, со строгим скуластым лицом, на котором складки у губ лежали вертикально, как приговор пожизненной серьезности. – Мы в большом затруднении, мсье. Господин Корш исходно рекомендовал переправить вас в столицу. Сударыня Рату и ее дети настаивают, чтобы вас признали героем и любое наказание было отменено. К тому же они не желают с вами расставаться. Но есть ведь и порядок ведения дел. Между тем господин Соболев… – Ничего не понял, – признался Шарль. – Но я не стремлюсь попасть в столицу. Наш ремпоезд переформируется, как инженер я просто обязан участвовать в этой работе. Если все ваши формальности могут происходить без повторной блокировки моей магии, я счел бы ситуацию вполне удачно улаженной. – Шарль… – Береника оттеснила Илью и попыталась разъяснить происходящее попроще. – Я им всем тут объяснила, кому и в чем крупно не повезет, если меня не слушать. Теперь твоя очередь соглашаться. – О да, в прошлый раз именно ты направила меня сюда, – вздохнул джинн. – Я был против, но я ошибался… На что следует соглашаться теперь? – Рату, Илья и Лена поживут в вашем поезде, пока Потапыч, Корш и Соболев будут ругаться и воевать в столице. Ты тоже остаешься здесь, без блокиратора, – быстро ответила Береника. Вздохнула и грустно развела руками: – А я не остаюсь. – Хороший план действий, сударыня. Для меня подходящий. – Шарль попробовал кивнуть, дабы подтвердить сказанное, и ощутил, что слабость опять возвращается, туманит сознание. Маг-лекарь, державший джинна за руку и помогавший создавать хотя бы видимость здоровья, счел работу исполненной, отпустил запястье и ушел. Зато другие люди подхватили носилки, и брюхо дирижабля над головой закачалось в такт их шагам… Шарль слышал, как рядом вздыхает Элен, а Илья шепотом хвастается всем подряд своей поврежденной рукой. Дирижабль взлетел и неторопливо пошел над лесом на юг. Было слышно, как далеко, за многими дверями, ругаются на разные голоса. Шарль почти невольно следил за скандалом. Седьмое чувство не просто ожило, оно стало точнее и тоньше прежнего. Мужчина кричал о своих правах и о своей семье. Он был в неконтролируемом бешенстве. Береника хмыкала и забавлялась, не обращая внимания на угрозы и ощущая себя настоящей птицей удачи, для которой чужие планы мести попросту смешны. Почти незнакомый журналист Хромов излагал мысли ровным тоном и явно не испытывал даже самого малого раздражения: он был весь внимание, он впитывал сведения и случайно оброненные намеки. Человек, обреченный на серьезность, устало упрекал крикуна и совестил: нельзя ругаться при женщинах, да и прав у него нет никаких, он сам пока что то ли временно задержанный, то ли арестант, в точности еще неизвестно. Рядом сел маг, положил руку на запястье и снова начал лечить. Шарль открыл глаза. Маг был молоденький, глаза синие, огромные – как собственное давнее представление об идеальном облике. Только мальчишка такой от природы.


– Марк Юнц распорядился, чтобы я остался с вами, если позволите, – несмело предложил маг. – Я, конечно, не магистр, и опыт у меня невеликий, но это была бы большая честь: стажироваться у настоящего джинна. – Меня что, решили охранять? – нахмурился Шарль. – Ты поисковик, да? – По одной из специальностей, – кивнул юноша. – Еще я инженером буду, когда доучусь. Меня зовут Александр. Я желал бы стать котловиком. – О, огонь – вода, – опознал стихии Шарль, с новым интересом рассматривая стажера. – Арьянцы не рискуют выращивать столь взрывоопасную смесь, она в большинстве школ под строгим запретом, как и огонь – воздух… Обычно детей с указанными задатками специализируют заранее в более узком коридоре возможностей. Нужна весьма стойкая психика для самостабилизации. – Шарль поморщился, удивляясь своей внезапной говорливости. Неужели он соскучился по общению с магами? Или тщеславие взыграло, роль наставника показалась сладка?.. Джинн усмехнулся, продолжил шептать: – Но вернемся к теме. Первый котловик Ликры, высокая цель. Мальчик, ты не боишься этих… как у вас в сказке? Медных труб славы? – Меня к вам и отправили в том числе для профилактики самоуверенности, – вздохнул синеглазый. – Так будете учить? – Скажи, с меня облезла иллюзия? – уточнил Шарль. – Я поутру был кудрявый и сладкоголосый. – Я ничего такого не наблюдал, мы приземлились, когда вы уже без капли магии лежали. – Странно… Тогда почему Элен так глядела на меня? – едва слышно удивился Шарль. – Малыш, конечно оставайся. В ремпоезде не скучно. Синеглазый заулыбался и кивнул. Шарль принялся изучать роскошные расписные потолки с лепниной и узорными светильниками. Мысли в голове, избавленной от тяжести и боли, копились самые темные и неприятные. Джинн с внешностью Норова был существом куда более опытным и опасным, чем показалось сперва. Он имел два слоя в маске внешности, то есть выстроил для себя сдвоенную сюр-иллюзию. Верхний слой, личина ликрейца, являлся очевидным. Второй – фоновая фиктивная личность франконца, рядового джинна ордена – предназначался для обмана посвященных. Блокиратор магии снял все слои, обнажив настоящее лицо старика, совсем незнакомое и неожиданное, как и звучание пси-кода его личности: сложное и непривычное, обозначающее джинна крайне высокого уровня. Без сомнений, одного из тех, кого именуют диамантами во внутренних документах и переписке ордена. Золотые джинны – они хоть и ценный материал, но по сути и назначению не более чем «оправа» в терминологии того же ордена. Они не знают настоящих целей ордена. Их внешность и сознание, жизнь и силу можно переплавлять, как плавят металлы. Лишь диаманты ордена неизменны, самоценны и уникальны. Старик, надо полагать, хоть и не входил в венец власти, высший круг ордена, но управлял всеми джиннами, живущими и работающими в пределах Ликры. И он оказался здесь, в глухом, безлюдном уезде, в избушке, забытой и никому не нужной уже много лет. Значит, Рату и ее семья имели немалое значение. Не зря Корш, умный и дальновидный начальник тайной полиции, старается оставить всех в ремпоезде, подальше от столицы. Обеспечить охраной здесь, на севере, откуда украсть людей при наличии в их окружении джинна и опытного поисковика почти невозможно. Шарль снова попробовал найти взглядом своего новоиспеченного ученика. Юноша, уже по природной предрасположенности соединяющий стихии огня и воды, почти не совместимые искусственно и не поддающиеся должному балансу, – идеальный военный маг. Он быстрее прочих, его сложно заблокировать, поскольку сила охотно перетекает и меняет стихию. И не приведи боже увидеть, как это милое синеглазое существо взрывается, выходя из равновесия в свое боевое состояние. Даже теперь, когда он еще не магистр, зрелище должно быть внушительным… А мальчик так фальшиво-скромно глядит в пол, что становится интересно: насколько он не


дорос до высокого звания? Надо полагать, на север отправлен очередной любимчик Марка Юнца. И самоуверенности в нем действительно многовато, что в столице вряд ли устранимо. Дирижабль пошел на снижение, это сделалось очевидно по той тишине, какая установилась во всем помещении. Ветер замер, двигатели смолкли, даже самая малая вибрация прекратилась. Создавая зловещее и гулкое эхо, в длинном коридоре зазвучали шаги, все ближе и ближе. Соболева, едва ли не богатейшего человека Ликры, Шарль, конечно, знал в лицо. Темные мелкие глазки Льва Карповича сошлись в щели, норовя заточить взгляд и помочь ему пронзить джинна насквозь, надежно нанизать на булавку ледяного презрения. – Слушай, ты, везучий франконский засранец, – негромко буркнул Соболев, замерев в дверях. – Так и быть, моя семья пока что останется в гнилом, убогом поезде. Я заплачу тебе сто тысяч. Золотых рублей, не вашей мелочи. Понял? Заплачу в том случае, если Рату восстановит рассудок, подточенный годами гнусного чужого внушения. Если моя дочь ни в чем не будет нуждаться. Если обе они по прибытии в столицу сообщат, что тобой, слугой дома Соболевых, довольны. Но вот ежели нет – сгною. Небось знаешь: слово я держу. – О да, ваше самодурство превосходит даже норов мсье Потапыча, – согласился Шарль, испытывая с трудом поддающуюся контролю брезгливость и к самому Соболеву, и к его угрозам, и к его деньгам. – Вы не упомянули Илью. – Щенка, прижитого от преступника в униженном беспамятстве? – оскалился Соболев. – А не спаси ты его, я бы дал тебе вдвое больше денег. Этот позор моей Рату, мне… Соболев замолк, впервые за многие годы испытав самый обыкновенный страх. Потому что джинн, до того момента лежавший без движения, бледный до синевы и полумертвый, стал подниматься с дивана. По зале пробежал ветерок, черные глаза франконца обрели чудовищную бездонную глубину. Смотреть в них приходилось помимо воли, и без того растворяющейся в немом и окончательном ужасе. Мир пропадал с хрустом и шорохом свежего льда, затягивающего все вокруг, черного, сковывающего и убивающего… – Мсье, если вы желаете дожить до завершения начатой вами фразы, следует сказать в точности так: «Илья приходится сыном моей Рату и мне, даю слово так его числить ныне и впредь». Мсье, я не готов вызывать на поединок ничтожество без чести, но я способен принять заботу о безопасности вашей счастливо овдовевшей семьи. Без всякой оплаты. Повисла тишина. Соболев ощутил, как мир понемногу согревается, как день проникает в сознание, как солнце осторожно гладит по щеке, пытаясь убедить: не связывайся с джинном. Жизнь – она лишь тонкий волосок, натянутый до предела гневом мага и готовый лопнуть. Еще одно слово – и станет поздно. Соболев огляделся. Блеклый мир кое-как, почти нехотя, делался объемным, настоящим. Замерший на полувздохе синеглазый мальчишка-маг шевельнулся и смущенно кашлянул, с явным обожанием взирая на франконца… – Илья моей Рату и мне приходится… – Соболев оскалился и зашипел от злости, не желая выговаривать то, что казалось самым противным. – Сыном приходится. Ей. Шарль смотрел все так же молча, и снова становилось все труднее дышать, и снова мир выцветал… – Ладно же… слово, – поморщился Соболев. – Но денег тебе не видать, понял? И на дружбу мою не рассчитывай. – Избави боже от таких друзей, – рассмеялся джинн, и смех его был мелодичен, тих и страшен. – Идите, мсье. Жизнь стоит того, чтобы еще раз попробовать стать человеком, достойным внимания своей семьи. Поверьте, только в этом случае вы сможете надеяться вернуть близких не только физически, силой удерживая в пределах дома, но хотя бы обретете с их стороны готовность терпеть вас рассудочно и старательно. Вам придется убедить их в своей безопасности и даже более того – безвредности. В своей способности не считать их куклами вашего личного кукольного театра. – Да пошел ты, – отмахнулся Соболев и торопливо выскочил в коридор. Хлопнул дверью и только затем разразился руганью, выплескивая сразу и страх, и


возмущение, и злость… – Шарль, что вы сделали? – шепотом уточнил Александр. – Я, если честно, самую малость пси, но ровно ничего не понял. Вы его едва не убили. Не применяя силу. – Алекс, кажется, мне теперь надо жестко следить за собой, – так же шепотом отозвался Шарль. – Людям не следует смотреть до срока в глаза смерти. Что-то остается… Словно змея свернулась у меня в груди и иногда поднимает голову, интересуясь теми, кого я готов мысленно счесть не достойными жить. Где Элен? – Я здесь, – откликнулась девушка. Шарль вздрогнул, осознав: она все слышала и была здесь с самого взлета дирижабля. Подсела ближе и вся прямо светится гордостью… Смешная. Маленькая, глаза хоть и крупные, но чуть раскосые, узковатые, лисьи – словно бы хитринка в них затаилась. Или улыбка… А еще то, что куда важнее, – теплота и забота о нем, человеке еще недавно чужом и в единый день ставшем родным. – Ты лучше всех. – В голосе Элен еще ярче обозначилась гордость за него, Шарля де Лотьэра. И обожания было много больше, чем в позе или взгляде. И теплота лучилась солнышком. – Ты… Ты нас спас, и опять спас, и Илюшку отстоял, и маме поможешь. Никто нас не тронет теперь. Было очень странно ощущать себя идеальным. Синеглазая личина внешнего совершенства, дополненная безупречными манерами и чарующим голосом, не давала и малой толики того душевного подъема, какой Шарль испытал сейчас. Оказывается, все, что можно внушить пси-средствами, ничто в сравнении с искренним уважением. Джинн опасливо покосился на девушку. А если это не укладывается в рамки уважения? Наконец, стоит помнить: Элен Соболева с недавних пор – богатейшая наследница страны, и это уже окончательно и неизменно… Только думать о подобном не хочется. При чем здесь ее деньги? Шарль еще раз вслушался в то незнакомое, уверенное, пушистое, как узорная шаль, тепло, кутающее плечи и возникающее просто потому, что Элен глядит на него. Никогда джинн Шарль не был согрет тем обманом, что ненадолго связывал его с женщинами. Никогда он не знал даже, что это тепло существует. Может, оно и бывает лишь здесь, в дикой холодной стране, где от одной избушки в лесу до другой и не докричаться, и не добрести через стылую бесконечную ночь? Где каждому гостю радуются, а тех, кого признали родными, помнят и ждут. Всегда помнят и неизменно ждут. А соскучившись, сами бредут через ледяную ночь. Навстречу теплу…

Глава 7 Ликра, Белогорск, 25 сентября Свой побег из дома Ромка обдумал заранее. Обсудил с Надей и другом Саней, выбрал лучший день и учел все мелочи. Карл фон Гесс в который раз подумал о неожиданно взрослой предусмотрительности детей и возмущенно прищурился, снова отсылая поисковый запрос. Прислушался к отклику, свернул на заброшенную правую дорожку, даже не глянув в сторону накатанной, уходящей к железнодорожной станции. Быть магистром, уважаемым в самых высоких научных кругах… в сводках тайных служб заслуженно числиться едва ли не самым сильным магом Ликры… и оказаться неспособным противостоять козням детишек, изучивших тебя в совершенстве со всеми твоими способностями. Сорванцы наделены, нельзя этого не признать, талантом заправских жуликов и просто чудовищной изобретательностью. Бессовестно и упрямо они объединились против собственных родителей. Уже четырежды поиск приводил к вполне надежному результату, однако всякий раз ребенок оказывался не тем Ромкой. Или не Ромкой даже. Стоит ли убеждаться в пятый раз: опять господина ректора провели, выставили взрослым солидным дураком… Саня едва не лопается от гордости. Отца обхитрил! Лучший младший ученик Юнца, надежда колледжа. Проказлив, драчлив и невыносим, полный набор семейных отрицательных качеств. Впрочем,


трудолюбив и талантлив – это из положительных, тоже фамильных. И вот результат… – Чего не хватало твоему другу? – в очередной раз спросил Карл у сына. – Мало мне взрослых заговоров в столице – вы учинили детский. Хватит сопеть! Я в гневе страшен. Выгоню тебя с инженерного отделения на правах отца, разъяренного и необъективного. – Пап, да ладно тебе, – не испугался лучший ученик указанного отделения, экстерном переведенный на третий курс. – Не я ведь сбежал, хотя Ромка звал. Мы, фон Гессы, ужас какие ответственные, я так и сказал: «После начала учебного года я в бега ни-ни». – Просто у меня нет столь драгоценной волчьей шубы, – предположил барон. – Ты не мог украсть ее и так сравняться с другом… Карл резко ударил по тормозам, старенькая «Тачка Ф» охнула, фыркнула, заскрипела, клюнула носом и остановилась. Стали слышны звуки перелеска, обступающего дорогу. Птицы слегка попискивали, повидимому опасаясь громко шуметь и возмущаться в присутствии мага удачи, пребывающего, по крайней мере внешне, в черном гневе… Березки, молодые и стройные, дружно всплеснули ветвями, сочувствуя бедам мальчишек и одновременно их осуждая. Из дома сбежать! Виданное ли дело. Из обеспеченного дома первого министра Ликры! По сути, хозяина страны, у которого все правительство в кулаке, пищит куда тише птиц и даже не трепыхается. Бомбисты и те сгинули, не видно их и не слышно. А любимый приемный сын вдруг выкинул эдакую шутку: сбежал! Вспомнил, что по крови он цыган, и «предпочел пыль дорог сытости богатого дома, где нет тепла и настоящей родительской заботы», – завтра именно так и напишут в газетах. Потому что дольше скрывать происшествие никак невозможно. – Пап, при чем тут шуба, – возмутился Саня, краснея до самой шеи. – Я не вор! И Ромка не вор! Просто ему нужен первоначальный капитал. – Что? – переспросил Карл, сомневаясь в своей способности слышать. – Он название для завода и машины придумал? Ведь да? – Допустим. – Он полагал, что получит за это обещанный приз, двадцать тысяч. Хотя бы десять! Но тетя Фредди уперлась и сказала, что приз надо отдать чужим людям, иначе сочтут всю историю с письмами и выбором обманной, а Потапыча обвинят в потакании родне. – Знаю, – нехотя согласился барон. Он сам не далее как в воскресенье до хрипоты спорил с сестрой, требуя выдать Ромке вознаграждение, объявленное за лучшее название новой марки автомобиля. Советовал учредить три или четыре премии и по совести раздать тем, чьи варианты названия хороши и годятся для разных моделей, на будущее и в запас. Уговаривал Ромке тоже дать деньги, наравне с прочими везунчиками. Но Фредерика происходила все из той же семьи фон Гессов, и она вдруг решила доказать, что в упрямстве – сильнейшей фамильной черте характера – не уступает знаменитому предку Карлу Фридриху Иерониму. Ромка сперва надеялся на лучшее, то есть подслушивал под дверью и ждал, пока его позовут. Потом сник, ушел спать. Утром спустился к завтраку тихий и вежливый настолько, что Фредерика испугалась, вызвала врача… А надо было, оказывается, спрятать шубу! Ромка учел планы всех в доме и выбрал день для побега. Баронесса с любимой подругой и наставницей в пении, Алмазовой, уехали в пригород: отдыхать от столицы с ее суетой и разразившейся на исходе лета засухой. И задержались, а теперь только-только вернулись. В доме суета, все заняты и невнимательны, Поленька плачет, доберманы лают, погремушки стучат. В автомастерской им вторит Макар, правящий в сотый, наверное, раз кузов арьянского посольского «хорьга», умудряющегося еженедельно попадать в неприятности: фон Бойль слишком любит слойки, выпекаемые несравненной Еленой, и находит ремонт удобным поводом для визита в гости. Дополнительной удачи в поиске выпросить не у кого. Беренику и Хромова увез сам Юнц: пробует раскрыть некие особые тонкости работы с природной и людской фарзой. Проще говоря, ректор пытается магией удачи бороться с засухой и настраивать погоду


осени… В доме Пеньковых тоже особенное настроение. Потапыч вчера собрал правительство и всех так изрядно напугал своей тихой и мягкой манерой выслушивать и сочувствовать, что газеты поутру боялись цитировать стоны министров. Добрый Потапыч был слишком похож на священника, предлагающего всем покаяться перед неизбежной казнью. И причину его настроения в общем-то понимают: Франкония, которая остается надежной союзницей Ликры уже многие годы, весной заново изберет президента. Пока что все прогнозы, в том числе магов удачи, указывают на мсье Пьера де Варда, обычно в газетах на родине именуемого Стрелком. Прозвище специфическое, прилипшее к политику и потому, что он слывет заядлым охотником, и еще по причине большого уважения Пьера к истории войн. А сверх того дано оно кандидату в президенты газетчиками с явным намеком на странное стечение обстоятельств: дважды политические оппоненты Стрелка трагически гибли, и оба раза смерть была связана с оружием и насилием… Словно мало было этих туч, делающих небо политики мрачным, в августе в Арье скончался вице-канцлер. Официально – от сердечного приступа. Но его партия, приобретающая все большее влияние в стране, сразу объявила: это был заговор внешних и внутренних врагов нации. И хотя без своего лучшего оратора и идеолога партия утратила значительную часть притягательности и влияния, пока что мертвый вице-канцлер стремительно превращался в мученика идеи, в некий символ, объединяющий не самые светлые и здоровые силы общества. Карл вздохнул, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. Когда он был ребенком, он не знал, что такое политика. И возможно, именно поэтому понимал, что такое действительно полное, яркое счастье. Он даже различал, что надо полагать однозначным благом, а что – злом… Сейчас, увы, все чаще сомневается. Может, мальчишкам и впрямь трудно и плохо в богатом, благополучном, сытом, тихом доме? Может, их и ругать не за что? Как сказал Марк Юнц, если дети не ищут приключений, это неправильные, испорченные дети. А то и вовсе трусливые, даже хуже – расчетливые и слабые. Но украсть шубу! Сбежать, не оставив матери даже утешения в виде ничтожной записки. Фредерика с утра сама не своя… Карл решительно причесал рукой короткие волосы. – Саня, мы все заняты. Рома не имел права так ребячески подвести Платона, – строго укорил он сына. – И ты меня не подводи, не то я разочаруюсь в тебе. Не выгоню из колледжа, наоборот: проставлю «отлично» по всем предметам на год вперед. И ни разу не заговорю с тобой на тему магии и любой иной науки. – Ты так не поступишь! – На сей раз Саня испугался. – Ты изволил счесть себя безответственным малышом. Так и радуйся тому, что должно восхищать ребенка. Гуляй, отдыхай и развлекайся. Денег карманных выделю втрое… впятеро больше. Машину, шофера и… – Зря я не сбежал с Ромкой, – угрюмо засопел Саня. – Потапыч злодей, но и ты не лучше. Мечту у человека отняли, а мне что? Мне помогать другу нельзя? Лучшему другу? Вот вы как. – Поподробнее, – предложил Карл. – Я устал искать Ромку там, где его нет. И я отчетливо вижу: вы подстроили весь поиск заранее. Мы уже обнаруживали его шарф, его сумку, его ботинки и его рубаху. Полагаю, где-то за холмом мы найдем его любимую куртку на другом мальчике, которого ты подкупил и заклял на отклик поиску. Профессионально сработал, этого не отнять. Слишком хорошо для своих лет. – Я же фон Гесс, у нас фамильный талант к магии, – обрадовался Саня. Карл промолчал, рассматривая березы и постукивая пальцами по рулю. Он ждал. И злился – снова, сильнее прежнего. Теорию поиска проходят на пятом курсе, никак не ранее. Тонкости настройки на личность и пси-фон знакомых и родственников – только в магистратуре и только при выборе специальности поисковика. Сообщить все нужное детям, оказать помощь в исполнении сложной магии и выстроить план побега мог лишь символ семьи фон Гесс, заросшей традициями и суевериями, как одичавший сад – хмелем и


вьюнком. Нет сомнений: организатор побега на самом деле – Фредди-старший, привидение давно умершего ректора… и головная боль всех ректоров, управлявших колледжем после него. При жизни Фридрих фон Гесс, согласно семейным архивам, был серьезным магом и ответственным человеком. После смерти превратился в нечто несусветно проказливое и капризное. Уже много лет маги колледжа защищают магистерские работы по различным темам, сводящимся к полемике о подлинном бессмертии души и фальсификациях данного постулата веры. Фредди называли и посмертной пси-маской, и големом воли и знаний, и зеркалом души и позже, при более развитой науке – энергетической матрицей. Более-менее сошлись в убеждении: нынешний Фредди – не загробное продолжение существования души мага в полноценном ее виде. Именно поэтому призрак хоть и обладает знаниями и опытом, но имеет упрощенный характер, некую детскость поведения и специфический круг интересов. Полвека назад было модно прогнозировать срок, в течение которого фантом сгинет по причине исчерпания вложенной в него разово энергии. Но Фредди регулярно подслушивал обсуждения и ехидно фыркал: «Не дождетесь». Как выяснилось, он был прав: он пережил все прогнозы и заодно тех, кто осмелился прогнозировать… – Ты сразу потянешь его домой, – нарушил молчание Саня. – Я обещаю сперва выслушать все и учесть интересы загадочной цыганской души. – Карл даже поднял руку, намекая на серьезность клятвы. – Слово. Хотя я возмущен кражей шубы и прочими безобразиями самого злокозненного толка. Капитал ему понадобился! Дома денег мало. – Мечту осуществляют своими силами. – Знаешь, сын, – задумался барон, – тут вы меня пристыдили: ты, Фредди-старший и Ромка. Довод-то серьезный. Хорошо, я действительно все выслушаю и не стану решать сгоряча. – И Надюха и Илья, – расплываясь в улыбке, добавил Саня. – Это большой заговор. Карл застонал и начал разворачивать «Тачку Ф», сочтя этап бесполезных поисков завершенным. – Где беглец? – Не знаю, – с прежней веселостью откликнулся Саня. – Иначе бы ты снял сведения без слов, так что мы подстраховались. Ромка в таборе. В одном из. Сколько их в городе и пригородах? Ну, больших, солидных… – Час от часу не легче, – покачал головой Карл и запустил поиск. – Два изрядных скопления цыган у станции северной ветки, у западной тоже стоят. И возле рынка, там их обычное место. – Возле рынка, – поколебавшись, предположил Саня. – Поехали, – обрадовался барон. – Спросим, зачем цыгану шуба осенью. Поперек всех пословиц. – Шубу он продал Соболеву, – охотно пояснил Саня. Он явно был доволен: больше не надо молчать, скрывая столь интересные подробности. – Лев Карпович как-то похвалялся, что за шкуру Потапыча даст пятьдесят тысяч. Мы его поймали на слове. – Он все время одну и ту же сумму упоминает, – не удивился барон. – Эдакое постоянство финансовой мстительности. – Дал шестьдесят, – важно сообщил Саня. – Илюха его уломал. Но, если честно, мы сперва сотню просили. – Скромные мальчики со скромной мечтой… «Тачка Ф», охая и жалуясь всеми рессорами на отсутствие должной ровности загородных дорог, выбралась с проселка на накатанный путь и помчалась к городу. Саня сидел, вцепившись обеими руками в длинный поручень, и шевелил губами, стараясь магией смягчить и настроить работу подвески. Из чего следовало: его личная мечта в этом сезоне – участие в больших зимних гонках, а герой сезона – кузен Рони, победитель золотого заезда минувшего года.


Карл выжимал из «Тачки» все, что мог, надеясь до заката решить-таки проблему пропавшего ребенка. И думал о том, каким жалкими становятся предрассудки и нелепые клятвы, едва сударыня Судьба вмешается в людскую суету. Соболев вернулся с севера злее цепного пса. Ему не дали расправиться с магом, похитившим жену. Его самого две недели числили арестантом и допрашивали, затем едва не сослали валить лес и помиловали, лишь принудив уплатить чудовищный штраф, которого хватило на телефонизацию всех учреждений Ликры. Наконец, нищий ничтожный франконец навязал Соболеву клятву. Унизительную. Гнуснейшую! Как можно вслух и самому назвать родным и законным сына кровного врага? Только под страхом смерти. Признаться в подобной слабости Соболев не желал даже перед собой самим. В итоге от злости почернел, а к середине сентября еще и похудел, утратив сон и аппетит… Аккурат в указанное время, словно бы «на десерт», добить стареющего Льва прибыл с севера Илья Львович Соболев – новые документы уже приготовили, да и газеты раструбили на всю страну имя приемного сына, единственного в роду признанного и официально получившего фамилию мальчика, то есть почти наверняка наследника. Лев Карпович сдал, осунулся еще более, читая сплетни и вяло, без былой ярости, угрожая газетчикам. Все выглядело понятным и неизменным… но Судьба хитро усмехнулась, переворачивая очевидное и заменяя невозможным. Случилось то, чего никак не ждали. – Эй, гляди, куда летишь, барин! – возмутился кучер, едва успевший потесниться со своим возком к стене дома. – Прости, увлекся, – крикнул Карл и сбросил газ. Огляделся. Впереди – последний поворот, а за ним… «Тачка Ф» скрипнула тормозами и замерла, вплотную прижавшись к зарослям шиповника, пытающимся оградить приватность небольшого домика. Колючки сердито взвизгнули по крылу, Саня подвинулся на сиденье, сторонясь лезущих в окно пыльных полуголых веток. Листья были ободраны, плоды едва успели покраснеть – да и то от манер здешних людишек. – Эй, молодой, красивый, – заголосила цыганка, первой вывернувшаяся из-за угла и шагающая к машине за законной добычей. – Тебе погадать или сразу откупишься? – Сразу, – согласился Карл, заинтересованный выгодным предложением. – Ромка мне нужен. Пеньков Роман. – Ай, да он всем нужен, – отмахнулась цыганка, кокетливо тряхнув волосами и подмигнув. – Пять рублей – и проведу без очереди. С каждого. – А так ли было нужно продавать шубу? – обратился Карл к самому себе, не глядя на сына и без спора отдавая деньги. – Я гляжу, мечта у мальчика доходная. Цыганка припрятала деньги, поправила платок, резко отвернулась и пошла прочь не оглядываясь. Барон прихватил сына за плечо и двинулся следом не отставая. Он не сомневался: потеряв из виду проводницу, новой заплатит уже вдвое дороже. За поворотом прямо на дороге сидели пятеро крепких молодых цыган, играли в ножички. Саму улицу – пыльную трубу, гудящую постоянным ветром, ограниченную двумя стенками без окон, – наглухо перегораживали два воза. Мужчины поглядели на цыганку, та неопределенно повела плечом и юркнула в узкий лаз между стеной и телегой. – Не ромалы, да еще без очереди, – сердито буркнул старший из сидящих, бросая нож. – Куда мир катится? Прочие согласно закивали, не прекращая игры. Карл шевельнул бровью, запрыгивая в возок и на втором шаге спрыгивая наземь. Саня протиснулся в щель, как и проводница, уже успевшая убежать довольно далеко вперед и пробирающаяся через плотно сбившийся табунок лошадей в дальнем конце улицы. Карл прибавил шаг и нашептал себе и сыну тропку: кони бывают всякие, едва ли разумно проверять при наличии магии и удачи, склонны ли эти лягаться и кусаться. Табор сгрудился на небольшой площади перед торговыми складами и выглядел весьма


необычно. Цыгане все были здесь: не гадали на рынке, не торговали конями или золотом, не устанавливали наспех свои походные кузни. Сидели и стояли, переминаясь и переговариваясь. Поглядывали в сторону большого шатра, прислушивались и вздыхали. Провожатая прямиком зашагала к шатру, на нее глянули неодобрительно и несколько раз с откровенным раздражением уточнили, не лезет ли она без очереди. У самого полога шатра хмурый огромный мужик – по виду можно предположить, кузнец – молча преградил дорогу своей ручищей. Провожатая сникла и остановилась. – Сами дальше уговаривайтесь, там он, – скороговоркой сообщила цыганка, подобрала юбки, развернулась, махнув кистями цветастого платка, и сгинула в толпе. – Честные ромалы уже на послезавтра занимают, а вы тут что забыли? – прогудел кузнец. – Рому забыли, – прямо уточнил Карл. – Он не сообщил отцу о своих планах. Мы исправляем это досадное недоразумение. – Карл фон Гесс человек приметный и даже уважаемый. – Кузнец нахмурил темные густые брови и заговорщицки добавил густым зычным шепотом: – Пущу, а как же. Только уговор! Вы меня выкликните. Сразу. Степана. – Уговор, – кивнул барон, ныряя под смуглую ручищу. В полумраке шатра, разделенного на две части полотнищем, Карл сразу споткнулся и замер. Он ожидал увидеть кого угодно, но никак не тихую, воспитанную сударыню Алмазову, коей следовало бы разбирать вещи в доме и нянчить малышку Поленьку. Екатерина Федоровна расположилась на сломанном диване, заваленном шкурами и платками, подушками и скатанными в валики вещами. Сидела удобно, с прямой спиной, возле столика, накрытого чистой скатертью, с надежно установленными в середине узорным чайником и тонкой фарфоровой чашечкой. Перед Алмазовой, на колченогом табурете, маялась и вздыхала молоденькая цыганка, благочинно сложив руки на коленях и чувствуя себя в этой позе неудобно и неловко. – Документов нет, – вздохнула Алмазова, делая знак кому-то в углу. – Ладно, пишем, как назвалась, Лялей, потом разберемся. Вшей тоже нет? – Как можно, яхонтовая… – Это мне бы следовало спросить, как вы умудряетесь, при наличии бань и мыла, – отчитала Алмазова. – Милочка, мне совсем неинтересны ваши золотые цепочки, хоть вы ими и гордитесь. Я устала от непрерывного звона. Но кофточка грязная, а шею я вовсе не обсуждаю. Вы все усвоили? – Тетя Катя, яхонтовая… – Руки взлетели к самому горлу. – Идите, Рони вам выдаст бумаги. Карл потряс головой. Глянул на племянника, невозмутимо сидящего в углу и почти незаметного в тени: свет падал только на стол перед ним, на руки и бумаги… – Мы с Потапычем что, вдвоем вне заговора остались? – Вы меценаты. – Екатерина Федоровна величаво повела рукой, подтверждая значимость и неизбежность этой странной роли. – Ваш удел – платить и не жаловаться. Ромочка мечту исполняет, боже мой, как можно такому делу чинить препоны? Кто у нас следующий? – Степан! – громко подсказал Саня, помня уговор. – Да вы мошенники, уже и народ выкликать взялись, – заподозрила Алмазова. Кучерявая голова кузнеца показалась из-за полога, темные глаза весело прищурились, и огромный человек протиснулся в шатер, уверенный, что звали точно его. С сомнением покосился на табурет. – Присядьте, – указала Алмазова. – Мы сей же час прогоним сударя мецената и займемся делом. Ромочка! Рома, нас все же нашли. Иди кайся в грехах. Хотя я не вижу ничего ужасного: цыган и шуба не могут долго и мирно пребывать в одном доме, это уж обязательно к чему-то да приведет. Ромка появился из-за полога, натянутого внутри шатра и делящего его надвое. Важно


поклонился и указал рукой – прошу ко мне. Был он в дорогом аккуратном костюме, чинный и серьезный. – Кабинет? – насмешливо изогнул бровь Карл фон Гесс. – Временный, – кивнул сын Потапыча. – Вы скажите отцу: я уже все уладил с помещением, так что никакого побега и нет, вечером буду дома. – С каким помещением? – уточнил Карл, ныряя в складки полога. Барон закашлялся, хоть так скрывая новый приступ изумления. В «кабинете» за столом, собранным из досок и накрытым ковром, сидели Лев Соболев, трое пожилых цыган весьма важного вида и Илья, одетый в костюм, столь же опрятный и дорогой, как на Роме. – Лев Карпович? – уточнил барон, слабо надеясь, что наблюдает иллюзию. – Шубу я приобрел, – азартно блеснул глазами бывший друг Потапыча. – Теперь вот – отмечаю сбывшуюся месть. Содрал я шкуру с медведя! Ай да я! Ай да… Соболев покосился на детей и повел плечами, оборвав фразу на самом интересном месте. Набулькал прибывшим чаю из пузатого расписного чайника. Один из цыган добавил в стаканы кипяток из самовара и подвинул ближе тарелку с пряниками. – Карл, фамильные драгоценности сестры выкупать будешь? – деловито предложил Лев Карпович. – Это к Ромке. Тыщи три он с тебя слупит. Злодей, весь в папашу. И малым не брезгует, и большой лопатой шурует вовсю. Но я всех объехал, я в деле, а вы никто, тьфу, вы даже не пайщики. Во – они пайщики. Соболев ткнул пальцем в цыган. Карл отхлебнул чай, пытаясь вернуть себе дар речи. Подхватил со стола бумаги и принялся просматривать. Купчие на особняк в самом центре города, еще купчие на участок, и на дом, и еще… – Сих бездельников с их болтовней нам ждать никак невозможно, продолжим, – донесся из-за полога голос Алмазовой. – Вы, значит, тоже желаете сменить профессию. Ах, боже мой, Степочка, ну зачем же? Ничего нет хуже и ненадежнее сцены, она яд, чистый яд. Сперва одно расстройство, затем короткий полет на крыльях славы, и то не для всякого, а далее тоска и забвение. – Ромка, неужели ты задумал устроить театр? – поразился Карл. – Я с самого первого дня сказал, как вы нашли меня тогда, зимой, что буду в театре выступать, – прищурился неродной сын Потапыча, упрямством вполне удавшийся в Самого. – Вы своей жене запретили петь. Я глядел-глядел и понял: мне тоже запретят. Потом еще подумал. Кому я нужен в театре? Или скажут: протекция от Самого. Или хуже: не будет мне там места, никакого. Я с горя и решил все по-своему устроить. Для цыган театр сделать. Особенный. Карл вздрогнул: за перегородкой низким басом взревел кузнец Степан, стаканы на столе задрожали, даже блики на самоваре опасливо приугасли. Все три цыгана важно и гордо кивнули – голос… – Ну-с, документы подписаны, – голосом сладким, как любой толковый яд, прошелестел Соболев, сгребая бумаги в кожаный портфель и щелкая застежкой, едва Степан смолк. – Барон, полагаю, вы будете столь любезны, что сами отвезете меня к нашему медведю, в его семейную берлогу. Он отказал мне от дома, но тут случай особый. Карл оглянулся на Ромку. Пеньков-младший излучал счастье столь явно, что мог бы светить вместо лампы и сиять жарче начищенного самоварного бока. Ругать мальчишек сделалось окончательно невозможно. – Наш Макар тоже тут? Ох, если он инженерное дело забросил ради пения… – Здесь, родню без очереди пропихивает на прослушивание, – сообщил сын Потапыча. – Тогда ладно, ваша взяла. Стройте театр, Роман Платонович. «Тачка Ф» за углом, оставляю ее. Передай Макару: он отвечает за вас всех. Я, пожалуй, провожу господина Соболева. Хотелось бы обойтись без жертв, что едва ли возможно, если не вмешиваться и не мирить… Роман, почему ты не продал шубу еще кому-то? – Так как раз: во имя мира. – Ромка встал в позу и воздел руку, тотчас сложился от хохота пополам и рухнул на стул. – Карл Альбертович, ну как мне с Илюхой дружить, если


отец мой и этот вот дядя Лева, того и гляди, убьют друг дружку? Мы и придумали: денег взять и мир учинить. – Ясно. – Карл подчеркнуто вежливо кивнул Соболеву. – Готов вас сопровождать. – То-то же, денежки – они понадежнее иных способов дружбы. – Соболев погладил портфель. – Уел я Потапыча. Даже на душе помягчело. Как уел… Порода у нас все ж сильна, Илюшка мой придумал с шубой-то, вот так. Соболев встал, небрежно кивнул всем и направился к выходу. Карл поймал сына за ухо, нежно, но крепко, и пошел следом, не слушая возмущенного сопения. Илья, щуря узкие лисьи глаза северянина-охотника, беззвучно крался последним. В столицу он прибыл поездом, один, неделю назад. Соболев ненавистного, чужого по крови сына встретил почти трезво и умеренно холодно. За два дня в общей сложности они сказали друг другу аж пять слов. На третий день Лев Карпович явился в высший колледж магов ругаться, сорить деньгами и пропихивать нежеланного пасынка в престижное заведение. Было совершенно очевидно: главное достоинство здешнего образования для Соболева – наличие общежития, избавляющего от необходимости находиться с Ильей под одной крышей. Но вечером сударыня Судьба решила пошутить. Мальчик увидел в кабинете «папы» образцы брони и без запинки назвал марку стали, превратив Льва Карповича в статую. Надолго. Каменный Лев выслушал все слова, не кивнул в ответ и не вздохнул даже: еще не мог. Как он пережил случайно обретенное знание о талантах Ильи, неизвестно. Люди Корша утверждали, что среди ночи Лев Карпович был замечен пьяным до изумления в «Яре», отплясывал и метко стрелял пробками от шампанского в певицу. Кричал, что у Потапыча дети – сосунки и дрянь, а его семья всяко покрепче будет. Утром господин Соболев уже был трезв и спокоен. Он учинил Илье допрос по полной форме. Показывал разные образцы, спрашивал, как мальчик их различает и почему столь точно указал все по поводу первого. Выяснил, что точно такой имелся у гостя северной избушки и предназначался для передачи кому-то неизвестному, вроде за огромные деньги. Были и бумаги, из них Илья и узнал правильное название марки материала и кое-какие подробности. Не все, а лишь то, что разобрал и запомнил. Бумаги он сжег, а кусок металла утопил в болоте. Потому что затеи Кощея полагал совсем плохими, и даже мама из-за них плакала, когда глядела осмысленно и была в себе, не под заклятием. По поводу незнакомых сплавов Илья высказывался осторожно. Его дар магии был невелик, однако именно в опознании материалов разворачивался во всей полноте. Легирующие компоненты мальчик определял с уникальной точностью, в том числе их долю в сплаве. Хмурясь, он осторожно рассуждал по поводу нагрева и охлаждения. Лев Карпович почти плакал, безмолвно слушая. Единственная страсть, по-настоящему переросшая в смысл жизни, – сталелитейное дело. И вот оказалось, что Илья в этом способен преуспеть, да к тому же не дал украсть образец брони и переправить невесть кому – а вдруг арьянцам? Хотя и франконцы в таком деле ничуть не лучше. К полудню Соболев прибыл в главное здание тайной полиции. С обычным для него скандалом прорвался на прием к Коршу и потребовал наградить Илью хоть какой медалью: за сохранение тайны стали. Сиял Лев Карпович ослепительно и кричал в голос, что у него одареннейший сын! Рату так его любила, что о нем одном, законном муже, думала и вот – расстаралась, не огорчила ни в чем, от чужака-изувера, а все ж произвела достойного сына… Оставшиеся дни недели были комедией для всей столицы. Соболев, одетый по последней моде и до тошноты вежливый, наносил визиты всем важным людям. И всюду хвастался своим Илюшенькой. Приобретение шубы Потапыча, надо полагать – тоже целиком заслуга сына и новый повод для гордости. Карл едва заметно пожал плечами, устраиваясь в роскошном автомобиле Соболева. Тот заметил и ревниво прищурился: – Что тебе не так, ирод? Зависть разбирает? Твой-то олух меди от золота не отличит. У него специализация по иной магии. Высокой, ага. Бестолковой. – Прямо скажу, – отозвался Карл, глядя в глаза Соболеву и не мигая даже. – Вы, Лев


Карпович, пьяный флюгер, который сегодня от злости скрипит и на север кажет, то есть убить готов, а завтра разворачивается на юг – каяться. Все это лишь до послезавтра в силе, когда вам снова будет угодно кого-то гноить, стращать и убивать. Я не верю ни единому услышанному от вас слову, и я сделаю все, чтобы Илья попал в колледж и поселился в общежитии. Иначе через три дня вы его опять назовете так, как уже имели подлость назвать, я общался с Шарлем. Я не позволю вам растоптать самоуважение мальчика и его веру в хорошее. Соболев глянул на детей: оба усердно рассматривали город за окнами. А что им остается делать, если старшие ругаются и один из них, маг, исключил возможность слышать сам спор? – Не назову, – сник Соболев. – Дурак ты, хоть и прав в чем-то. Мне наследник нужен. Ты знаешь, сколько мое дело стоит? Основное, коренное, помимо прочей шелухи… И что, по ветру главное пустить? Или приданым за дочкой отдать первому недоумку, какой ей глянется? Я все обдумал. Парень правильный. Если не свихнется, ему дело целиком отдам. Я, может, сам устал чудить. – Вы искренне верите в это, – спокойно согласился Карл и уточнил с нажимом: – Сегодня. – Ты меня не зли. Я магов терплю кое-как. – Придется тренировать терпение. Ставлю в известность официально: ваш сын принят на первый курс, будет учиться по ускоренной программе и потому проживание при колледже является обязательным. Хотя бы в первый год. Иначе, вы правы, он просто свихнется. Вы не оставите ему выбора. – Своего-то ты… – Илья, Саня, – негромко сказал Карл, удалив барьер ограниченной слышимости. – Я вас обоих селю в одну комнату общежития при колледже. Завтра собираете вещи, послезавтра переезжаете. Саня, если Илья не будет успевать по предметам, отрицательные оценки будут выставляться также и тебе. К явному недоумению Льва Карповича, подобная кара обоих мальчишек устроила полностью и даже вызвала немалую радость. Соболев нахохлился и отвернулся к окну. Он молчал, пока машина не замерла у ворот особняка Пеньковых. Дежурный маг из службы тайной полиции – обязательная и наименьшая возможная охрана первого министра – заглянул в водительское окошко. – Принимать вас не велено, – строго укорил маг, кивнув хозяину автомобиля. – Ведь знаете же. – Они со мной, – откликнулся Карл. – Полагаю, им будут сегодня рады… Почти. Маг нехотя отодвинулся и шевельнул рукой, снимая преграду на въезде. Соболев хмыкнул, поправил костюм, погладил портфель и снова пришел в наилучшее настроение, предвкушая свой триумф. Потапыч сидел все в том же кабинете, сердито перебирал бумаги. На вошедших даже не покосился. – Карл, ты хуже бомбистов, экую дрянь в мой дом натащил, – буркнул Сам, продолжая просматривать доклад. – Он же ядовитее легендарного василиска. – Тот окаменял взглядом, яда же не имел, – шепнул Саня, толкая локтем Илью. – Меня проще отравить, нежели закаменить, – задумался Потапыч, откладывая бумаги и неодобрительно глядя на Соболева. – Чего приперся, язва двуногая? Хочешь желчью паркет прожечь? – Билеты распространяю, – сладким голосом сообщил Соболев, без приглашения устраиваясь в кресле. – Театр я завел. Говорят, искусство нервы целит скорее, чем уникальная водичка таврская, которая тухлятиной воняет. Тебе, Платоша, пожизненный билетик выдам. В императорскую ложу. Чтобы ходил и глядел, как твой сынок, бестолочь, на меня вкалывает. Соболев откинулся на спинку и приготовился наслаждаться победой. Однако Потапыч


его не порадовал. Звучно хлопнул ладонью по столу и расхохотался: – Нашелся мой Ромка, вот это новость. Карл, спасибо. А скажи-ка, неужто по осени шубы, молью съеденные, на театры обмениваются? Ох к холодам, да… Верная примета. Эдакий театр: гуляет лев в облезлой шубе с чужого плеча. А носи, Лева. Я даже, пожалуй, с тобой замирюсь. Во, держи. Час назад от Евсея привезли с нарочным, я подмахнул. Илье Львовичу наградной кортик с надписью будем торжественно дарить. Мол, папаша егойный спьяну секрет брони просрал, и управляющий у него вор, и инженер в литейном у него на три посольства отчеты пишет. Если бы не мальчишка, наша новая броня была бы во Франконии под патентом. И заводы твои отошли бы мсье де Ягеру. Сын его к нам в страну чуть не силой ломится, твердит, зазноба у него тут имеется. Имя подсказать? Хоть я пока сам в сомнения: то ли Рату, то ли дочка ее Ленка. Потапыч тяжело вздохнул и отмахнулся от виновато пожимающего плечами Соболева. Покосился на притихших мальчишек, осторожно проскользнувших в кабинет из коридора. Выбрался из-за стола и прошелся по ковру. Снова зыркнул на гостя: – А ты со своей шубой. Тоже, игры ребяческие… Оба мы, Лева, чуть голозадыми не остались. Ты представь: весь Угорский уезд под тобой. И весь этому Ягеру отошел бы по законному браку. – Убью, – с отчетливой ненавистью прошипел Лев Карпович вполне ожидаемое. – Не «убью», Лева, а хуже: большие слушания по твоему делу, – почти виновато вздохнул Потапыч. – Через месяц. Это я вроде как по старой памяти предупреждаю… Сам думай и советуйся с кем следует. Невозможно ставить в зависимость от твоего самодурства всю страну. Прикинь, что можешь с толком попросить такое, возмещающее изымаемую долю в заводах, блокирующую. Не мне она достанется, уймись. В казну пойдет, чтобы оружие было наше, а не твое и франконских женишков твоей дочки. – Южносольские бокситы, – скромно потупясь, сразу сообщил Соболев. – Шиш тебе, – взревел Потапыч. – Что мое – то мое. – На племяннике числится и доля твоя там – тьфу, процентов тридцать, – возмутился Соболев куда злее и тише. – Не рычи! Не рычи, не дашь – ладно… Тогда баскольские кимберлитовые трубки. Там вовсе никто не работает, я ведь по доброте готов пустую землю взять. Это же меценатство в чистом виде. – Пустую? Ты пургу-то не гони, там и без тебя сугробы здоровенные. А работой в Баскольском уезде тебя можно обеспечить, ты ж броню, почитай, продал врагам нашим. Кайло в руки – и вся тайга твоя, Лева… Карл обнял за плечи Илью и Саню, восторженно наблюдающих грандиозный скандал, способный сотрясти в единый день богатство и судьбу целых уездов, перекроить жизнь населяющих их людей на новый и неведомый лад. Барон вытолкнул обоих мальчишек в коридор и перевел дух. Прислушался всеми восьмью чувствами к тому скрипящему и гудящему урагану, который все плотнее скручивался в кабинете, похрустывая, поигрывая силой и опасно взблескивая молниями необдуманных решений и угроз. Не зря записано в книгах и незыблемо с древности: маги высокого таланта не могут обладать безмерным богатством. Захапают более дозволенного – и нечто с ними начинает происходить, словно есть предел, шагнувшим за который нет жизни. Совмещение власти денежной и магической непосильно для человека и разрушает его быстро, страшно. То есть запасти капитал в сундуке можно, но стоит пустить в ход, прикупить не страну даже, хоть один ее уезд, и начать ворочать делами людей – все. Жирная точка… Или иссякнет магия, или оборвется сама жизнь. И потянутся во все стороны нитяными трещинами по стеклу бытия разрывы удачи, грозящие проклятием и полным изъятием из памяти мира. – Последним безмерно богатым магом был аттиец Мидас, – негромко молвил Карл, уводя детей вниз по лестнице, в столовую. – Он владел золотыми приисками, алмазными копями и много чем еще. Он создал кристалл исполнения желаний. И мог бы жить вечно, но теория и практика вступили в противоречие. Желания стали исполняться неточно. Вознамерившись озолотиться, Мидас сам стал золотым… Марк Юнц именно здесь видит


проявление божественной воли. В разумном ограничении. – И что мне, магию не учить? – расстроился Илья. – Так я лучше от наследства откажусь. Я никак в сознании не умещу, сколько у дяди Левы денег-то? Он вчера начал объяснять, у меня голова пошла кругом. – В ушах не звенело? – ехидно уточнил Саня. – Мидас сам в золото обратился, так первый признак напасти – металлический звон в ушах. – Врешь! По дрожи в голосе Ильи было понятно: он попался на уловку и поверил, прямо сейчас вслушивается и все сильнее пугается… Фредерика увидела брата, перестала перебирать браслеты на руке, создающие характерный, едва слышный звон, вскочила и пошла навстречу. Подойдя, взъерошила волосы на головах мальчишек. – Нашел моего шубокрада? – Скоро его привезет Макар, все в порядке. Фредди, иди-ка в кабинет. Они то ли недобытые алмазы делят, то ли непосаженных арестантов, которым еще предстоит эти алмазы добывать. – Сейчас добуду, поделю и рассажу, – угрожающим тоном сообщила Фредерика и удалилась по лестнице. Карл фон Гесс уселся возле окна с видом на сад. Отсюда просматривалась соседняя усадьба, его собственная. Барон ссутулился, нехотя признаваясь самому себе: день выдался непростой. Поглядел на мальчишек, притихших на диване напротив: – Илья, пора привыкать звать его отцом. Все же ты – лучшее, что есть в его жизни. Именно от тебя зависит, как он отнесется к матери и сестре. Заметил, что грозный Потапыч не спорит с Фредди? А ты учись понемногу утихомиривать Льва Карповича. Есть ведь и в нем хорошее. – Наверное, – с долей сомнения шепнул Илья. – Только трудно с ним. То щенком по пьяни звал, а теперь сыном. Что мне, все забыть? Он немногим Кощея лучше. – Многим. Он душу в дело вкладывает и не из-за денег свои заводы любит. При его отце в Угорском уезде люди умирали на заводах за десять лет работы. Старше сорока никого почти и не было там. Жутковато… Одни арестанты, воры и пьянь. Он же и дома людям строит, и школы завел, и два колледжа. Учат там неплохо и многому: литейному делу, металлургии, химии, картографии, геологии. Ты уж не отрицай так резко. Он сложный, злобы в нем много, мстительности – это да. Но и иное есть. Сам посуди: можешь ты его чуть поменять к лучшему или он тебя – к худшему. Сразу оттолкнешь – второе и случится. Не спеши. Ему бы для начала с запоями покончить… К магам он уже ходил и еще пойдет. Псикод – штука надежная, если человек решил поменяться. Вот и помоги ему решить, это важно для твоей мамы. – Карл Альбертович, а я точно не стану магом, если его деньги унаследую? – И без того сильным магом тебе не быть. Но и без магии двигать современную металлургию сложно. Года два поучишься – поймешь. Пока же не суди Соболева. Сперва съезди с ним на заводы и глянь – там душа у него. В литейке, в прокатном… Он и в цыган вцепился не зря. Кто в театр не годен, он вторым набором к себе поманит. По золоту мастеров, кузнецов, краснодеревщиков. Вот увидишь. Он такой… Мне смертью грозить горазд, Потапыча с грязью мешать. Все верно. А только Ромке он же деньги дал. Не за шубу, а ради мечты. Илья долго сосредоточенно молчал, хмурясь, обдумывая слова и сравнивая со своими размышлениями. Наконец осторожно кивнул: – Я погляжу. А только всех нас он этим театром купил, аж тошно. Мне еще утром сказал: вызывает маму с севера. Глядел уверенно, мол, теперь я уж и не поспорю. Вдруг ей плохо тут будет? – Жалуйся Фредерике и Беренике, – посоветовал Карл. – Женские беды пусть они разбирают. Опять же, друг Илья, все в мире сложно и неоднозначно. Ты так посуди: твой новый папа зачем увозит женщин с севера? К себе тянет, силком, вот что ты решил сгоряча.


Так еще и от Шарля оттаскивает. Шарль де Лотьэр – джинн. Настоящий, по душе своей. За ним любая женщина куда угодно побежит, все забросив и забыв, пожелай он того. Даже без магии. Твоей сестре семнадцать. Делай выводы. – Ну и что… – Любой заботливый отец постарается устроить так, чтобы дочь его не мотыльком вилась возле магического огня джинна, а по уму мужа выбирала, – поучительно и явно подражая отцу, встрял в разговор Саня. Тяжело вздохнул: – Мы от этого Шарля еле-еле Ренку спасли. Как есть джинн! До того Береника одна была, а вернулась – вовсе иная. Тише стала, задумчивее и взрослее. Саня запнулся, осознав, что пример получается странный и сам Шарль в нем никак не выглядит злодеем, то есть джинном в исходном понимании этого слова. Но Илья кивнул и отмахнулся – мол, разберемся. 29 сентября, Дорфурт, Арья Гюнтер прикрыл глаза и представил, как поясок пены взбирается по стеклу вверх, взбухая. Как расцветает хлопковым шаром над кромкой янтарной потеющей кружки. Официант бережно подхватывает кружку, чтобы подать постоянному посетителю точно в указанное им время, ведь герр Брим ценит педантичность, об этом помнят… «Хофброй» – заведение древнее, живущее по своим законам уже который век. Здесь подают исключительно правильное пиво, и сюда человек с убеждениями просто обязан приходить. Например, чтобы ощутить сполна прилив патриотизма, когда знакомый официант рассказывает тебе: за тем столиком дважды сидел покойный вице-канцлер. А ты киваешь, вздыхаешь и гордишься своим вкладом в благополучие страны и ее процветание. Еще это заведение подкупает незыблемой приверженностью неслучайному. Если герр Брим сообщил о своем правиле бывать здесь в субботу вечером, это не просто примут к сведению, но запишут красивым почерком в книгу постоянных посетителей. Подготовят к нужному времени любимое место и приложат все усилия, чтобы оно дождалось законного завсегдатая. Впрочем, просто визит – лишь праздничное одолжение себе, признание права на короткий отдых. «Хофброй» еще и удобное место, где можно пообщаться с теми, кто усвоил нехитрый график визитов пунктуального Голема. На втором этаже уютно, приватно и нешумно. Недавно подошел в обычное время приятель, активный участник той самой партии социалистов, которая понесла ужасную утрату в лице вице-канцлера. Приятель посетовал на падение престижа и сокращение числа настоящих патриотов. Получил ежемесячный взнос и долго рассуждал, жив ли дух нации в стенах университета, где половина профессоров – неарьянцы. Гюнтер без спешки цедил вторую кружку и уверял: герр Нардлих чует выродков издали, на то он и первый маг страны. Всякий преподаватель проверен и благонадежен. Он, Гюнтер, тоже бдит и тоже свое дело знает… Теперь гость удалился, третья кружка солидно стукнула по подставке. Говядина, выдержанная в пиве, с картошечкой на гарнир, тоже прибыла и украсила собою стол. Гюнтер любовно погладил древнюю столешницу, основательную, из массива дерева. Настоящее – оно и есть настоящее. Никакой иллюзией его не заменить. Дуб хранит странным образом память обо всех, кто сидел за этим столом. Приятно знать, что и ты останешься в его памяти. Еще один настоящий арьянец, умевший ценить пиво, домашний уют и обстоятельность правильного порядка вещей, исконного. Напротив, нарушая мирное и вялое течение мыслей, пристроился новый гость. Как сам он полагал – нежданный и ловкий. Все они думают, что если выяснили знакомое всякому в университете правило Голема ужинать в «Хофброе», то уже умны и почти добились своего. То есть нашли способ пообщаться приватно. Сейчас гость попытается купить четвертое пиво, уродуя распорядок и портя вечер во имя никому не нужного угощения. Потом, естественно, перейдет к своему жалкому и предсказуемому делу. – Герр Штемпф, я беру четвертое пиво получасом позже, – избавил себя Голем от неприятных неожиданностей. – Извольте сразу сообщить ваше дело. Но я смею надеяться,


оно не касается приезжих. Вы знаете, как сильно я изменил свое отношение к ним после трагедии с вице-канцлером. Эти свиньи лезут в страну на все готовое и отнимают работу у честных арьянцев. Они согласны трудиться за полцены, но качество! Но традиции, но порядок… – Однако же я именно по вопросу приезжих. – Профессор явно был огорчен столь сокрушительным нарушением своих планов наведения мостов и построения отношений. – Вы организовали ремонт в корпусе, и, хотя ресурсы, выделенные ректоратом, были ничтожны, результат стал настоящим чудом. – Герр Штемпф, я не произвожу чудес, – поморщился Голем. – Я честный арьянец и совершаю возможное, используя методы планирования и контроля. Я вынужден был использовать труд этих ничтожеств, поскольку средства не позволяли нанять сограждан. Но я уже поставил в известность ректора. Это произошло в последний раз. Да. Голем установил тарелку в точности посередине подставки, чуть сместил кружку, наслаждаясь идеальным расположением предметов, достойным внимания лучшего из художников. Свет маслянисто и мягко отражался в стекле, имеющем характерные вмятинки и выпуклости. Блики падали на стол округлыми лепестками желтой розы. Этюд «Осень»… Картофель великолепен. Нового урожая, лучшего сорта. Чуть рассыпчатый, но плотный. Сварен безупречно. Чем и славен «Хофброй»: никаких нелепых случайностей. В подборе людей и даже посуды, приборов, салфеток. Здесь не бывает дурно сваренного пива и никто не смеет нести чушь о том, что «чан сглазили» или хмель был неудачный. У непрофессионалов удача и неудача – исчерпывающий список тем общения. – Герр Брим, и все же мне нужны именно те люди, которые делали ремонт в корпусе, – упрямо повторил профессор. Он на миг приподнял ладонь от стола, и под рукой заплясал никому со стороны не видимый магический свет, отражающийся в столешнице упорядоченным узором, знакомым каждому, кто платит взносы и знает чуть больше рядовых граждан, собирающихся обсудить вопросы патриотизма этажом ниже. Голем никак не выказал удивления. Двумя большими глотками допил кружку и начал резать мясо. Говядина в лучшем пиве. Блюдо, достойное несколько необычного вечера. – Почему дело доверяете этим грязным выродкам? – негромко уточнил Гюнтер, характеризуя приезжих намеренно грубо. – Не надо оскорблять их, тем более громко. Решение вынужденное, оно выверено, даже неизбежно, и иного нет. Работа вне Арьи. Требуется всего один человек. Он должен быть соответствующего вероисповедания, чуждого Старому Свету. Это важно, таковы встречающие его лица. И еще важно: он не должен знать арьянского, франконского и иных языков Старого Света. Он получит задание по ремонту помещения. Даже я не знаю всего, я только сообщу свою часть инструкций при вашем переводе. Далее… – Далее я окажусь втянут в дело, которое завершится кровью, – предположил Гюнтер. – Нет. Я не пятнаю свою репутацию. Тем более столь явно и глупо. – Вне страны, учтите это! – возмутился проситель. – Да на месте и полиции-то нет, там правят дикость и глупость… Никто не узнает! Все предусмотрено, мы не бросим своего патриота и не предадим. Но поймите, герр Брим: важнейшие обстоятельства, это связано с расследованием трагической гибели вице-канцлера. Нужен проверенный человек. Кого еще мы можем избрать? Тех приезжих собеседовал сам герр Кюне, пси-маг безупречного таланта считывания лжи. Я смотрел отчеты. Для дела нужен только этот человек. Профессор снова приподнял ладонь, и на столе заплясали блики, сложились сперва в портрет, а затем в слово «Равшан». Гюнтер дожевал мясо, отложил вилку и нож. Посидел молча, прикрыв глаза и сосредоточенно обсуждая с самим собой происходящее. Первое и очевидное: расположившейся напротив человек врет. Маги на редкость самонадеянны и потому привыкли защищаться от себе подобных, веруя в магию как в свое превосходство над прочими людьми, огромное, ослепительное. Пси-фон наверняка ровный, видно по взгляду: погашенному и без живых бликов в глазах. Признаки имеются, надо лишь


уметь их читать. Вот проявились новые: уже очевидна минимальность мимики, незначительность амплитуды и некоторая заторможенность скорости движений. Любой пси при считывании придет к выводу: человек уверен в себе и спокоен. Но пальцы – они выдают истину. Дважды руки были сжаты в кулаки за время беседы, многократно кончики пальцев терли край стола, старались согреться, потому что под мороком термическим и визуальным они холоднее льда. Далее: знак причастности к узкому кругу посвященных в тайные дела социалистов. Не вполне внятный знак, и подан он чуть неправильно. Это тоже ложь. Профессор не имеет права на указанный знак и не является членом группы активной национальной борьбы, как называют погромщиков. Он пытается воспользоваться символом для прикрытия своих настоящих целей, полагая Голема радикальным последователем идей социалистов. Тайным, как и все подобные, готовым слепо исполнить указания высшего руководства. Либо, что куда хуже, проситель явился в роли провокатора. Впрочем, едва ли. Ремонт в корпусе затевался в надежде на сегодняшний разговор. Вычислить того, кто нуждается в приезжем, безъязыком и глупом, проверенном опытным пси, – вот была настоящая цель «чуда», исполненного при ничтожной смете. Надо отметить: единственный случай в последние годы, когда он, Голем, исполнил просьбу сторонних сил. Тех, кто обеспечил документами нужных приезжих. Святой Иоганн в курсе, он и получил прошение о помощи, он выслушал доводы и разрешил: пусть работают, от них нет вреда. И он же распорядился относительно проверки чужаков магом-пси, в итоге которой и появился отчет за подписью Кюне. – Тот, кого вы выбрали, несколько глуп, – уточнил Гюнтер. – Он едва ли может исполнить сложную работу. Он владеет ликрейским наречием, неплохо понимает речь населяющих высокогорную часть Балги. Иных языков Старого Света не знает. – Дело простейшее, – с явным облегчением выдохнул профессор. – Обыкновенный ремонт. Но результат должен быть идеальным. Я следил, этот работал усерднее остальных. Официант принес четвертое, последнее, пиво. Гюнтер замер, благоговейно наблюдая потеки пены на боках кружки и вслушиваясь в почти неразличимый шелест пузырьков, мельчайших, едва опознаваемых глазом. Наконец он кивнул и позволил себе улыбку. Официант сомкнул в кольцо большой и указательный пальцы. Оба остались довольны молчаливым диалогом ценителей. – Я читал его досье. – Проситель вернул разговор к прежнему. – Он глуп. Когда спросили, кто ему дорог на свете, он сказал: осел, жена и дети. Именно в таком порядке! Потому что осла он завел прежде, чем женился. А когда я застал его вечером ворующим штукатурку… Гюнтер отпил пиво и чуть качнул головой. Он знал историю. И эту, и все прочие. Вечером Равшана застали в темном коридоре с полным мешком штукатурки. Позвали переводчика – Голема, владеющего множеством языков и диалектов, – и попросили разобраться. Равшан заявил, что в помещение его задуло ветром, мешок он наполнил, чтобы не унесло дальше. Когда уточнили, зачем он вообще имел при себе мешок, на круглом лице отразилось недоумение. «Над этим я сам пока что еще думаю…» – Он в городе, штукатурит потолки в доме герра Кюне, – сообщил Голем. – Завтра можно предложить ему новую работу. Он как раз спрашивал, нет ли у меня дела для него. Очень работящий. Я пытался выдворить его из страны и намеревался отвести в полицию, но теперь избавлю Арью от этого чужака иным способом. – Прекрасно! – воодушевился наниматель. Он порозовел и согрелся, ободренный своим успехом. Улыбнулся куда шире и, желая выплеснуть радость в допустимой форме, шепотом выложил вторую весьма известную байку о том же Равшане: – Он удивительно глуп! Объяснил одному из моих студентов, знающему азы ликрейского, что минареты строят, выворачивая наизнанку колодцы. Мы так смеялись. – Минареты возводят обычной круговой каменной кладкой, – отметил Голем, строго


глядя на гостя. – Колодцы копают… иной процесс. Совсем иной, да. Не понимаю аналогии. Нет способа надежнее, чтобы оборвать смех, чем холодный отказ поддержать шутку. И каменное спокойствие на лице, показывающее шутнику, что он в глазах твоих глуп. Штемпф поерзал на скамье, как студент, дурно знающий урок и сомневающийся в верности своего решения не прогуливать именно сегодня. Снова попытался улыбнуться. Гюнтер доел последнюю картофелину, уложил приборы крест-накрест, обозначая завершение ужина. – Я покидаю вас – время, – без выражения сообщил он. – Завтра ровно в три я намерен выйти из здания архива через парадное и направиться в дом профессора Кюне с целью контроля исполнения работ по ремонту и доставки некоторых запрошенных им рукописей. Если пожелаете присоединиться, вы обладаете сведениями о сроках и моим приглашением. Гюнтер встал, коротко и отчетливо кивнул. Проследил за тем, как официант забирает кружку, чтобы, вымыв ее, установить на законное место, под замочек – так хранятся все кружки постоянных посетителей. За время ужина на город вылили целый чан синих сумерек, тусклые желтые фонари плыли в чернильных разводах теплой ранней осени, дрожали зябко и неуверенно. Предчувствовали неизбежность сползания к зиме: день становится все короче, сила ночи растет. Гюнтер шел по городу и неодобрительно рассматривал улицы, вслушивался и принюхивался. Слишком чисто и пусто… Он любит порядок, что есть – того уж не изменить, привычки впитались и стали частью души, наверняка имеющей правильную форму куба. Иначе Богу – если он все же есть, в чем уверены многие неглупые люди, – было бы неудобно вести архив и хранить души на длинных одинаковых полках до судебного разбирательства по каждому случаю, именуемому «жизнь». Богу, даже сомневаясь в его наличии, Гюнтер искренне сочувствовал. Чудовищная, воистину нечеловеческая каторга: судить людей, бесконечно изучать их души и регулярно юстировать весы добра и зла. Там, в ином измерении, они ведь имеют право на существование, наверное. Весы… Здесь – никаким образом. Весь мир самозабвенно играет, передергивая, мухлюя, подкупая противников и предавая союзников. Что есть зло? Перекраска белого в черное? Так любой наемник способен поучаствовать в процессе, не понимая сути своей работы. Тогда зло – оплата за неправедный труд? Увы, не платить за труд столь же мерзко. Допустим, зло – стремление стать первым в игре. Но люди так устроены: они желают возвышения и славы… Фон Нардлих как-то вскользь отметил: он на месте высших сил оценивал бы содеянное по допустимости избранных методов. Увы, не всегда можно добрым словом и иными прекрасными и честными способами совершить то, что полагаешь жизненно важным. Как устранение вице-канцлера. Слишком талантливого, имевшего мало кому понятные дальние глобальные цели и сокрушительно ломавшего под свои замыслы – людей, идеи, мораль, обстоятельства… Он был броневик. Достигнув вершины власти, он бы реализовал то, для чего существуют броневики. И тогда на полках у Бога прибавилось бы без счета кубиков-душ – война всегда собирает страшный в своей обильности урожай. На каких весах взвесить одну смерть настоящую против неизвестного числа потенциальных, несбывшихся? Гюнтер прищурился и шевельнул плечами. Ему сделанное не портит сна. Ничуть. Потому что в мире живых не существует весов добра и зла. Эти понятия сами давно стали игорными фишками. Разменными. И, устранив с игрового поля важную фигуру, он не добился цели. Он лишь сделал предсказуемым и заметным следующий ход главного Игрока. Того, кто пока был весьма ловок и себя не проявлял. Нет надежного способа поиска и нет ловушки для этой тени в ночи, не имеющей ни неизменного настоящего лица, ни иных годных к опознанию и поиску примет… Вдали, в чернилах сумерек, густеющих, спекающихся кляксами беспросветной тьмы подворотен, возник и стал нарастать звук чеканного шага. Еще один знак бессилия людей провести черту, отделяющую дурное от благого. Молодые погромщики – им обычно еще


рано подавать документы в университет, хотя и детьми их назвать никак не получается. Они имеют твердые, если не сказать железные, убеждения. Для юности так естественно искать в сложных делах простые решения, как это: дети надели тяжелые ботинки, раздобыли дубинки, объединились в патрули и стерегут покой города. Они чеканят шаг, ощущая себя силой и упиваясь сладостным чувством причастности к власти, к большому делу, к великой идее даже… Они полезны: преступность в Дорфурте за последние пять лет стала ничтожно мала. Это очевидное благо, но тогда почему так мало людей теперь находит повод просто улыбаться? И отчего закрыты наглухо ставни после заката? Если патруль – само добро, усиленное кулаками и дубинками, то зачем горожане отгораживаются от страха перед его шагами? Патруль приближался, и город становился тихим смертно, окончательно. Сапоги и ботинки бухали уже за ближним углом. Любой разумный человек постарался бы разминуться с молодыми дураками, возомнившими себя воплощенным добром. Они трезвые, патриотичные и самоуверенные, то есть готовые счесть злом все, что не является патрулем и уже потому содержит в себе зерно неправильности. Гюнтер поморщился и не стал сворачивать в узкую щель мрака меж заборами. Просто остановился возле фонаря, оперевшись плечом о стену. Они шли попарно, все шестеро, прыщавые недоросли с избыточно серьезными лицами, что смотрелось несколько комично, если бы не вызывало тяжелое, почти мучительное беспокойство. Они старательно чеканили шаг, будоража эхо сомнений. То ли сделано, что надо, и так ли, как следовало? Нет больше вице-канцлера, возглавившего толпу и давшего ей цель, вознесенного новой идеей едва ли не на самую вершину власти. Сгинувшего лишь потому, что некий Гюнтер Брим предположил: поставить этот куб в очередь судебных разбирательств у Бога следует чуть раньше, чем запланировано свыше. И он сам управился с приговором, пока внеочередников на полках усилиями вице-канцлера не стало чересчур много. Еще два года, и на следующих выборах он стал бы канцлером. Неизбежно, и никакая удача против этого уже не помогла бы. Но некто герр Брим, сторонник четких планов, справился. Так почему же гремят сапоги и город все так же тих и напуган? Почему можно в полный голос называть круглолицего Равшана свиньей и ощущать поддержку и одобрение даже со стороны пожилого официанта, который сам на четверть мадейрец, темноволосый и не очень бледный… то есть ставни на закате закрывает одним из первых. – Стой! Документы! – ломающимся голосом, который хотелось сделать как можно ниже и солиднее, приказал конопатый недоросль, шагающий в первом ряду. – Вальтер Киль, – сказал Голем своим бесцветным и природно низким голосом неживого существа. Шагнул вперед и двумя пальцами вцепился в непатриотически краснеющее ухо. – Ваш дед в котором часу приказал вам быть дома? Почему я должен нарушать свои планы и доставлять вас туда, куда мне самому ничуть не по пути? – Герр Брим, – охрип опознавший встречного Вальтер. – Но я… Но мы… – Ваше счастье, что я не злодей и тем более не враг нации, – сказал Голем. – Никакой выучки. Никакой дисциплины. Рассогласованность шагов не позволяет назвать эту глупую прогулку маршем. Всего лишь жалкий вызов и ребячество, да. Ваши родители не гордятся вами. Плох тот патриот, который не учится и впустую тратит время. Кто не уважает старших. – Мы отвечаем за порядок в этом… – Так поступайте на курсы и готовьтесь работать в полиции, – предложил Голем. – Хотя кому нужны неумехи? Полиция ждет магов, поисковиков и дознавателей. Полиция набирает криминалистов и юристов. Нынешние никуда не годны, они не смогли найти причину величайшей трагедии лета. «Несчастный случай!» – вот их убогое пояснение предательства. – Ну вот мы и… – Ему нужен был врач, – так же строго сказал Гюнтер, шагая в сторону дома Вальтера и


не отпуская ухо. – Среди вас есть врач? Нет! Вы выбираете самое простое в жизни. Тупой марш и тупое отлынивание от учебы. Сохраняя безразличие на лице, Гюнтер размышлял. Год назад было хуже. Тогда пытались ночами чеканить шаг в университете, а преподаватели трусливо и покорно готовились подписать «воззвание». Спешили продемонстрировать лояльность новой силе. Что помогло фон Нардлиху сохранить влияние и избавить университет от чисток и политизации? Может быть, удача – он маг сильный и опытный. Но скорее расчет, мужество и целеустремленность. А еще пришедшаяся кстати поддержка старого друга из Ликры. Самых активных крикунов и погромщиков отправили именно туда, в Белогорск, в высший колледж магии, на стажировку. Ходят упорные слухи, что уехавшие ужасно опустились и предали убеждения. Новая среда довольно быстро ломает под себя неокрепшие умы. А Ликра притягательна. Там и гуляют яростно, и работают зло. Половина уехавших как раз гуляет. Прочие отсылают домой такие умопомрачительные суммы, устроившись в местные компании, что слух ползет, обрастет подробностями без усилий журналистов: в итоге очередь желающих попасть на стажировку в нынешнем сезоне огромна. Приехавшие из Ликры по обмену студенты тоже повлияли на настроения в университете. В лучшую сторону, пожалуй. Хотя прежде в лаборатории алхимии творилось всякое, но там хотя бы не производили самогон… Шум шагов за спиной постепенно стих: приятели Вальтера решили отстать и продолжить патрулирование без него. Сам красноухий патриот сопел все громче и жалобнее. – На тебя что, мать должна всю жизнь горбатиться? – строго отчитал Гюнтер. – Много лишних сил, раз патрулируешь. – Нет работы, чужаки понаехали. – Жалоба получилась плаксивой и неубедительной. – В понедельник явишься в архив. В семь тридцать утра. Ровно. Я отведу тебя к герру Кюне и устрою. Если будешь усерден, он похлопочет, поможет с учебой. И тогда следующей осенью поступишь в колледж второй ступени. С твоими данными – и маршировать! Ты прирожденный маг-копировщик. – Маг? – поразился Вальтер. – Ты плохо слушал. Я уже говорил это неделю назад. – Шутили, – с сомнением отмахнулся Вальтер. – Я? – удивился Гюнтер. Даже ухо выпустил. Парнишка смущенно пожал плечами, растирая горящее ухо и рассматривая провожатого с растущей надеждой. Все вокруг знают: Голем явился в университет шесть лет назад без денег, протекции и таланта к магии. Все, что имеет, вырвал у недоброй жизни сам. Усердием, упорством, организованностью. Иные сдались и сгинули, этот стал своеобразным символом университета… – Так я не вы. – Герр Вальтер, рецепт весьма прост, – ровным голосом сообщил Голем. – Сними эти сапоги, они не выведут тебя на путь взрослости. Только чугунный зад делает нищих бакалаврами. – А если я хочу быть котловиком? – запинаясь, выдал детскую мечту Вальтер. – Через три года тебе следует иметь безупречный аттестат и чудовищно весомый чугунный зад, – все тем же тоном продолжил Голем. – Нет удачи. Нет случая. Нет приезжих. Нет ровно ничего и никого, оправдывающего поражение. Только твоя цель, твое упорство, твой разум и твоя воля. – Но магический талант… – Если бы я мечтал стать котловиком, я завел бы способности, – не меняя тона, сообщил Гюнтер. – Чугунный зад. Понятно? Или тебе еще раз повторить? – Ага, это что же, я и магом удачи могу стать? – Вальтер попытался восстать против непостижимого метода. – Сперва сделай один шаг по дороге взрослости, к первой цели. Затем второй. Дойдешь до цели – выбери новую с умом и расчетом. Пока ты глядишь в небеса, раззявив рот и мечтая


впустую. И не трогаясь с места. Гюнтер развернулся и зашагал прочь. Раздражение в душе шевельнулось так отчетливо, что его следовало немедленно устранить быстрой ходьбой, это простой и удобный метод. Да, невозможно перевоспитать каждого и вложить хоть что-то в голову тем, кто не нужен даже собственным родителям. По разным причинам. Но иногда он все же пытается. Ректор всякий раз хмурится, наблюдая появление новых людей в университете. Но пока ни разу не возразил, только однажды сказал вроде бы без причины: «Если бы ты вовремя встретил нашего вице-канцлера, еще ребенком, он стал бы востребованным художником, никак не менее, но и не более того…» Сразу захотелось узнать: это были слова мага удачи, считавшего один из слоев фарзы, или всего лишь случайно оброненное малосущественное замечание. Но герр Нардлих отвернулся и ушел. Спросить не удалось. Сумерки перелиняли в ночь. Далеко, на башне университетских часов, распахнулось оконце, и одновременно с ударами колокола поплыли одна за одной белые птицы, отмечая время и осеняя двор фальшивой, показной удачей. Одиннадцать. Семь и еще четыре – так любят говорить недоучки, желающие снискать внимание капризной удачи. – Время играет против меня, и пока что оно успешно, – шепнул Гюнтер. Можно не сомневаться: в понедельник в кабинете ректора раздастся звонок. Герр Юнц попросит соединить с приятелем, закроет линию от прослушки. И сообщит приватно то, что предсказуемо и даже очевидно. Дату визита в Арью птицы удачи Береники. Октябрь. Надо думать, середина месяца. Слишком скоро! Нет еще ряда важнейших и даже насущных сведений, нет понимания тонких и значимых деталей. Нет даже точного маршрута и для самой птицы, и для других людей, важных в игре. Зато есть уверенность: этот случай нельзя упускать. Потому что до конца года решится все. Он, Гюнтер Брим, или выполнит свое предназначение, или утратит смысл жизни. Навсегда. Окончательно. Дома, вот странно, горел свет. Гюнтер это отметил сразу, удивился и выбросил из головы лишние мысли. Первым делом надо понять: кто ждет за дверью? Враг не включил бы свет… Явный враг. Впрочем, откуда бы у Гюнтера Брима взяться врагам? Он слишком мал и неприметен, он слывет узколобым упрямцем. Как-то в «Хофброе» плакал и жаловался состоятельный пивовар: хотел дать конверт с деньгами помощнику ректора, чтобы пристроить сына. Не смог. У страшного существа «вместо глаз две дырки пистолетных дул». Неплохо сказано, Голему передали, он оценил и даже сделал допустимую поблажку мальчишке, сохранив для него место в списках с частичной оплатой… – Геро, я думал все двадцать три ступеньки, но не смог определиться, – негромко буркнул Гюнтер, открывая дверь и шагая в тесный коридорчик. – Все же курсовая по виброакустике или доклад по нехирургической модуляции связок? – Первое, – прошелестел приятный женский голос с кухни. – И второе, само собой. Какой ты предусмотрительный! Голос у Геро не просто приятный. Он уникальный, единственный в своем роде. В нем природная магия живет и звучит без всяких усилий со стороны девушки, и каждый звук – чудо… Стоит раз услышать – и нет сил не признать явное и очевидное: это тот самый голос, что звучит для тебя, для тебя одного. Всемогущий, делающий старомодными рыцарями даже окончательно оболваненных патриотов, заплывших жиром стариков и опустившихся неудачников. Гюнтер знал о талантах Геро по собственному опыту. Три года назад впервые испытал непобедимое южное обаяние самоуверенной, упрямой, неорганизованной и не слишком магически одаренной студентки из Аттики. Сперва она вынудила домовладельца выдать ключ от комнаты Голема, представившись его сестрой. И, вопреки явному несходству, сильному акценту и несоответствию традициям и правилам многоквартирного дома, сразу же получила желаемое. В десять вечера явился с работы сам Гюнтер. Довольно долго пытался избежать капитуляции: держался, стараясь логически просчитать, насколько визит может быть неслучайным и кто способен стоять за этим. А никто. Всего лишь отчаяние. Девушка была уже официально отчислена и полагала, что, кроме Голема, в этой беде обратиться не к кому. Ведь помогать ей невыгодно и бесперспективно: она одна, без


денег, связей и поддержки далекой родины. Кому нужны и полезны полубезумные затеи Геро, намеревающейся петь древние баллады в стенах разрушенных временем храмов и тем самым считывать историю напрямую. Это не магия убеждения, не боевая акустика и не поиск… Определившись с логическими умозаключениями, Голем уже собрался было их изложить и выдворить южанку за дверь, но не справился. И смиренно признал превосходство доводов противницы. Геро была самым несистемным, неплановым и ненормальным явлением последних лет. Она пользовалась всеми, в ком безошибочно замечала отзвук рыцарства. И совершенно не понимала, что такое ответственность, постоянство или верность данному слову. Три года назад пришлось хлопотать, убеждать, наспех просматривать целые курсы маловажных предметов, составлять доклады и отчеты… Писать в посольство Аттики, намекать на пользу культурного обмена. Выбивать стипендию. То есть делать все то, на что не способна сама Геро. Сгинула она так же внезапно, как появилась. И позже едва замечала и никак не выделяла среди прочих. А прочих вокруг нее было неизменно много. В комнате постепенно выветрился запах ее духов, и стало так чудовищно пусто и упорядоченно, что пришлось переезжать. Гюнтер открыл секретер, добыл толстую папку на тесемочках. Подумал, почти виновато пожал плечами. Полез в шкафчик рядом. Не по-рыцарски это – намекать на свой интерес в деле. Но бутыль и бокалы уже отсутствовали. Рыцари не имеют права бороться за свое имущество с прекрасными дамами… Они, бедолаги, обременены долгом и, видимо, не имеют совсем никаких прав. – Если ты знаешь, что я опять влипла, я гибну и задыхаюсь от слез. – Геро бесшумно подкралась и обняла сзади, скрестила руки на груди и потянулась к мускулистому горлу, в шутку норовя задушить. – Сдавайся! Спасай меня. Развязав тесемки, Гюнтер выложил на стол три стопочки листков. Горло оказалось отпущено, да еще и в спину пребольно толкнули. Геро взвизгнула от радости и жадно склонилась над бумагами, торопливо их листая. – Это я еще и не думала сдавать, за это меня выгонят только через месяц, – расхохоталась она. – О мой нержавеющий рыцарь, ты бесподобен. – Безнадежен, – по мере сил мрачно поправил Гюнтер. – Следовало отдать ценности после торга. – Ненавижу торгующихся мужиков, – возмутилась Геро. – За три года, увы, я обнаружила в этой непрерывно марширующей стране только одного рыцаря. Настоящего. Но ты такой цельнометаллический, что я не выживаю здесь. Ты всегда в латах, ты даже со мной наедине не поднимаешь забрала. Герметично закрытая личность. – Когда мне снова придется переехать? – грустно уточнил Гюнтер. – Не знаю… Откуда я знаю, что буду думать и делать завтра? Сегодня я тебе благодарна. Я потрясена щедростью и желаю пить вино и петь баллады. – Геро рассмеялась снова. – Мне казалось, ты все же меня выставишь за порог на этот раз. Но ты и правда рыцарь. Несгибаемый и беззащитный. Гюнтер, а что будет, если вдруг я встану поперек твоего пути к цели? Ведь у тебя есть цель. Может, я никудышная жрица и даже просто бестолочь, но я пою и слышу отзвук. – Я постараюсь найти обходные варианты, – честно сообщил Голем, убирая бумаги в папку и бережно завязывая тесемки. – Положим, их нет. И я стою на пути. – Это было бы весьма неприятно, – сухо буркнул Гюнтер. Геро фыркнула, безразлично оттолкнула папку с бумагами, ради которых и явилась сюда. Поправила широкий вырез платья, открывая плечо и роняя длинный шарф на пол. Она всегда носила длинные шарфы. И умела их ронять исключительно артистично. Так, что невозможно не смотреть, как тяжелая тонкая ткань ползет, складываясь в загадочный полупрозрачный узор. Талия Геро по-прежнему умещалась в обхват ладоней. Нелогично и


даже несоразмерно. Слишком тонкая, да еще при широких бедрах. Собственно, единственный случай нелогичности, не вызывающий отрицания. – Почему ты никогда не делал мне предложение? – поинтересовалась Геро, пока ее несли на кухню и устраивали у стола. – Я знаю ответ. – Но я его не знаю! – Отчего же. Ты просто не желаешь знать, тебе нравится свобода. Сейчас, обычное дело, ты видишь то, что тебе угодно, и слышишь то, что приятно уху. Вопрос требуется всего лишь как повод издеваться над глупым, послушным Големом. – Ну… Гюнтер вздохнул, наполнил бокалы и осмотрел суфле и франконские шоколадные конфеты, вредные с точки зрения работы желудка и общего тонуса кошелька. На чьи деньги куплено, не стоит и сомневаться… Желание выгнать наглейшую из студенток университета даже не трепыхнулось, давно и надежно задушенное. Голем мрачно уставился в пол. Быть посмешищем? Не он первый, не он последний. Цветок из вазы вполне годится. Встать на одно колено и ублажать это чудовище, от общения с которым нет и капли пользы – только огорчение и осознание своего несовершенства. Им, герром Бримом, можно управлять. Без магии. Потому что к пси-внушению он исключительно устойчив. – Геро, согласна ли ты… – Знаешь, ты прав, – почти виновато хмыкнула девушка. – Не согласна. Я вдруг подумала: сейчас ты мне сообщишь о руке и сердце. Все, что следует, о твоих руках я и так знаю. А сердце… Оно есть? – Скорее всего да. – Вот-вот, логика снова поперла, – нахмурилась Геро. Быстро отпила два глотка вина. Сладкого франгосского, хранимого специально для нее. Тот самый сорт, тот самый год. Все точно и безошибочно. И все не то. Девушка посмотрела сверху вниз на своего ценного рыцаря, способного решать проблемы и помогать без всякой платы. – Между прочим, я кое-что знаю. И мне кажется, это тебе будет полезно. Я – и вдруг приношу пользу. – Она рассмеялась и сползла со стула на пол, ткнула Голема пальцем в живот. – Помнишь, мы с тобой искали сведения о джиннах? Год назад, когда в Ликре разразился скандал и ты вдруг сам явился и попросил пояснить о голосе и тонких деталях соединения компонентов пси со стихийной акустикой. Голем коротко кивнул. В очередной раз попытался понять: почему ему не противно ощущать себя игрушкой этой бездарной магички, возомнившей себя жрицей? Потому, что она все делает от души и без умысла. Так от этого еще больнее. Потому, что ничего серьезного и не может возникнуть. У него есть цель и дело жизни. Увы, даже такое безупречное и основательное рассуждение не помогает, как помогало обычно, в иных случаях… Потому, что сам он никогда не будет похож на Геро и не станет хотя бы созвучен ее настроению: безразличным к завтрашнему дню, склонным верить в случайности, складывающиеся нехудшим образом, в то, что самый длинный и темный тоннель выводит к свету. Без карты, лампы и веревки, без опыта пребывания под землей – все равно выводит… Гюнтер попробовал улыбнуться и, как всегда, выделил из темно-бронзовых волос длинную прядь, стал ее процеживать сквозь пальцы, удивляясь тому, что у волос-то есть характер. Упругие они, сворачиваются в кольца и не желают выпрямляться. Геро потянулась к уху, обдавая запахом своих новых духов, таких же терпко-горьковатых, как и все прежние. – Я на вокзале три дня назад слышала необычного джинна, – мягким, пробуждающим мурашки шепотом сообщила она. Гюнтер замер. Упрямая прядь выскользнула из ладони. – Три дня назад. Почему ты не сказала сразу? – Меня еще не отчислили, – дернула плечом Геро, – и я была не особенно трезва, мы праздновали день рождения. Если я подумаю, то вспомню чей. Погоди.


– Неважно. Что с вокзалом и джинном? – А, да это я так, удивить тебя хотела, – рассмеялась Геро. – Глупости. Я встречала двоих студентов из Аттики, по обмену. Они опоздали к началу учебного года… – Знаю, поезд через Мюнтель, Ганза, прибытие в семнадцать тридцать пять, – быстро кивнул Гюнтер. – Я их встретила и побежала купить конфет, пока эти недотепы возились с багажом. Было солнечно, душа пела, и я вздумала проверить одно созвучие. У вокзалов тоже есть история, я решила считать след. – Геро округлила губы и выдохнула звук, низкий, вибрирующий, волнующий душу и действительно порождающий порыв эмоций и воспоминаний. Насмешливо проследила, как моргает Гюнтер, пытаясь вернуть пошатнувшуюся трезвость рассудка. – Тот звук был сильнее – место людное, петь не запрещено. Прошлое в ответ промолчало, зато он вроде бы на миг обозначился. Не такой, как остальные. Он услышал и закрылся, эхо не пришло. Понимаешь? Откликнуться мог бы, если верить нашим изысканиям и домыслам, только джинн, но заметить и закрыться – это совсем странный джинн. Сильный или, наоборот, бездарный. Он сперва проявился, а затем сгинул, как тень. – Как небольшая прореха в общей картине, – задумался Гюнтер. – Именно. Год назад мы искали и ожидали совсем иного. Не знаю даже, с чего я взяла, что это был джинн. Я спела еще раз, и все было полноценно и равномерно. Какой-то дурак полицейский подошел и потребовал прекратить шум. Ну, потом он мне и купил конфеты, – подмигнула Геро. – Глупости. Ты же знаешь, во мне магии маловато. Меня давно бы надо отчислить. – Тогда ты уедешь, – признал Гюнтер. – Этой осенью мне сделали сорок семь предложений, – прищурилась Геро. – Твое – в десятке лучших. Но ты прав, я уеду. Не люблю зиму, не люблю патриотов с оловянными глазами и этот ваш порядок, везде и всюду, по поводу и без. Гюнтер поцеловал бронзовые волосы на макушке. Обнял узкие плечи и задумался. Нелепое существо, более всего похожее на бабочку-однодневку. Красивое, неглупое, желающее создавать вокруг себя праздник и бессильное противостоять зиме. – Уезжай. Геро, завтра утром я отведу тебя к фон Нардлиху. В Ликре зимы холодные, зато шубы теплые. И порядка у них куда меньше, тебе понравится. – Голем! – возмущенно вспыхнула девушка, ударила кулачком в живот и попыталась вывернуться. – Сегодня не отпущу, – сразу предупредил Гюнтер. – Завтра куплю билет и посажу на поезд. Визы для студентов обмена не требуются, к тому же у Аттики с Ликрой наилучшие отношения и твой паспорт все решает. – Ты железяка бездушная! Ты… – Я делаю все необходимое, чтобы ты не оказалась на моем пути к цели, – ровным голосом сообщил Голем. – Еще вина? – Да. Сволочь ты. Много вина. Что я, трезвая, буду делать тут целую ночь? Ты же скучный. Ты слышал? Ты скучный и смеяться не умеешь, ты ругаться не в состоянии, ты даже злиться себе не позволяешь. Ты тварь клыкастая в строгом ошейнике! Стилет впился в предплечье, Гюнтер сжал зубы и с легким недоумением осмотрел узкое жало лезвия, торчащее из-под рукава рубашки, мокнущего пятном крови. О том, что для женщин Аттики ношение оружия – традиция, а тем более для знатных женщин, он, само собой, читал и помнил. При всей нищете рода Геро имя ее предков было не самым безвестным. И обращению с оружием вздорную девицу учили усердно. Это немного успокаивало. Гюнтер пошевелил рукой, пытаясь сообразить, как бы поудобнее достать стилет, поскольку удар нанесен со спины и рукоять расположена неудобно. Помощи ждать не приходится: сама Геро уже убежала с кухни и рыдает в комнате, швыряется вещами и шумит на родном наречии, упоминая немало слов, знать которые при ее происхождении не полагается.


Перевязка отняла довольно много времени. В комнате уже стало тихо, и Гюнтер заподозрил, что Геро сбежала. Начудила достаточно и, увы, снова сгинула. Курсовые валялись на полу, старательно затоптанные. Книги тоже валялись. И вещи. Голем вздохнул, смел все в кучу и принялся разбирать кровать. После визитов Геро уборка всегда бывает длительная, а за ней следует переезд. Куда теперь? Наверное, пора принять приглашение фон Нардлиха и поселиться в главном здании университета. Ректор с недавних пор предпочитает держать под наблюдением своего помощника. Гюнтер устроился под тонким одеялом и прикрыл глаза. Что такое бессонница? Он знает. Бессонница – неизбежное состояние после разговора с Геро. Входная дверь оглушительно хлопнула. Порыв ветра колыхнул занавеску. – Двигайся, сволочь. – Все тот же голос, и опять нет сил спорить. – Я тебя ненавижу. – Это определенно не то же самое, что сказать «нет», – заинтересовался Гюнтер. – Я пришлю тебе открытку со своей свадьбы из Ликры, – зло пообещала Геро. – У меня будет платье из белого соболя. – И тот же самый стилет? – Я вернулась только за курсовыми! По опыту общения с Геро было очевидно: дальше спорить нельзя. Стоит сказать, что курсовые в куче мусора, а тут их точно нет, – расплачется всерьез и уйдет. А куда? Ночь, на улице малолетки в подкованных высоких ботинках… Запах духов выветрится слишком быстро. И так его, напоминающий лето, больше не доведется услышать, впереди холода, короткие дни и пустота серых сумерек. Ликра – странное место, неорганизованное и нелогичное, но там Геро наверняка не будет холодно даже зимой… Утром ректор фон Нардлих с большим недоумением выслушал доводы, зевая и хмурясь. Покосился на Геро. Подписал документы, и едва ли не самая бесталанная студентка Дорфуртского университета отправилась изучать акустику и вокал в Ликру. На вокзал ее повез личный шофер ректора, и билет ей купили за счет фон Нардлиха. – Я сделал то, чего эта бестолочь ни на миг не заслуживала, – поморщился ректор, с любопытством изучая каменно-спокойное лицо помощника. – Но я желаю в оплату явного подлога получить объяснения. Настоящие. – О чем? – О реальной причине ее бессмысленной поездки. Не делай оловянных глаз! При моих способностях пси терпеть твою показную глупость отвратительно и тягостно. – Три дня назад она пела на вокзале, точное время семнадцать сорок две, я все проверил. Опознала прореху в картине мира, так она это назвала. – Повтори дословно. – Ректор чуть заметно побледнел. – Это то, о чем я думаю? – Я полагаю, у нее немного шансов выжить здесь. И чуть больше – доехать до Ликры. Я уверен, это именно то, о чем вы думаете, герр Нардлих. Она сказала так: «Прошлое в ответ промолчало. А он вроде бы на миг обозначился. Не такой, как остальные. Он услышал и закрылся. Эхо не пришло», – дословно повторил Гюнтер услышанное от Геро. – Если бы это был джинн, на второй запрос он бы вынужденно откликнулся, – почти нехотя отметил ректор. – У Геро не отнять ее обаяния, простое любопытство вынудило бы гостя подойти ближе и проявить себя. – Если он не счел ее действия осознанным поиском. Ловушкой. Либо он имел больше таланта, чем прочие, и смог заблокировать воздействие, не отозваться. Во втором случае речь идет о человеке, которого и человеком-то называть едва ли правильно. Он не более чем тень. Мы о нем не знаем ничего, но благодаря Геро мы выяснили: он прибыл в Арью. – Ты повторяешь сплетни и глупые легенды, – поморщился ректор. – К тому же в твоей логике есть изъян. Либо прибыл, либо, наоборот, покинул страну. Иди. Я учту сказанное и предусмотрю меры безопасности. – Визит не отменяется? – С чего бы? Удача на то и существует, чтобы силки рвались. Иди.


Ректор оставался для своего помощника не меньшей, надо полагать, загадкой, нежели сам Гюнтер – для ректора. «Иди» – и все. Словно обозначившаяся, едва различимым бликом мелькнувшая у поверхности омута событий спина самой крупной хищной рыбы не имеет ни малейшего значения. Конечно, фон Нардлих в омуте тоже не плотва и не карась. Если продолжать аналогию, он – сом. Сидит в норе под корнями университета, в своем надежном логове, известном ему до последней щели и самого малого камешка дна. Не подступиться к нему. Зато он видит, слышит и анализирует. Не мог не отметить: Арья взбаламучена сильно, даже слишком. Гюнтер, имея куда меньше возможностей для анализа, читал газеты, слушал радио, недавно сделавшееся модным и повсеместным. Ловил недосказанности и намеки. Даже не будучи ректором, он знал, что Арья пребывает в натянутых отношениях с Аттикой и спор носит религиозный толк, хотя за этим фасадом скрывается иное: Аттика не прямой, но вероятный союзник Ликры, при всех различиях в толковании священных текстов и несогласии по вопросам теологическим. Аттика не одобряет новых воззрений арьянцев и весьма недовольна тем, что священники двух значимых конфессий излишне рьяно поддержали идеи обособления нации и даже косвенно поощряли паству, отрицая вред погромов. Наконец, Аттика всегда имела трения с Ганзейским протекторатом, крупным объединением стран Старого Света и давним союзником арьянцев. Арья, в свою очередь, горячо поддерживает семью ганзейской династии Норбургов, озабоченных сохранением старых порядков в пределах своего государства и готовых подавлять любые попытки изменения и даже сами разговоры об автономии Мадейры. Дошло до того, что племянник правителя Ганзы, имевший собственное мнение по поводу реформ, стал в Арье нежелательным гостем… Все внешнее благополучие Старого Света с его традициями трещало и скрипело, напряжение достигало предела, и запах пороха витал в воздухе неявно, но все более навязчиво. К тому же Франкония, недавний союзник Ликры, после выборов президента могла повести себя непредсказуемо. И, возглавляемая Пьером да Вардой, Стрелком, счесть войну не худшим способом решения ряда проблем. А еще под боком у Арьи ворочалась и готовила смуту Норха, северный сосед, извечный друг и враг – это ведь братские чувства, противоречивые и часто неразделимые. Норха граничила с Арьей и Ликрой. И теперь она в очередной раз демонстративно решала, какая граница ей важнее и какой сосед роднее. Старый Свет не желал признавать кризиса, но ропот в отношении приезжих, высказываемый все более шумно, возник не на пустом месте: он был следствием нехватки рабочих мест и падения оплаты, что вынуждало снова и снова подтягивать пояса и озираться в поисках если не виновных, то хотя бы тех, на ком можно выместить злобу, за чей счет легче и удобнее стравить раздражение. Новый Свет тоже не оставался в стороне от событий. С его постоянным и надуманным комплексом зависимости от колонизаторов – англов и франконцев, с его нескромными претензиями на мировое лидерство и готовностью подлить масла в огонь старосветских противоречий. Потому что кризис и в Новом Свете все заметнее, а кровопускание – старомодный рецепт варварской средневековой медицины – до сих пор практикуется политиками. Конечно, есть еще и удача. Фактор сложный, всеми учитываемый и не имеющий установленного и надежного веса. Без удачи накануне войны оставаться никак нельзя. И Старый Свет, затаив дыхание, приготовился наблюдать за визитом птицы Береники, чтобы поверить в ее силу и убояться. Или сбросить ничтожный, не оправдавший ожиданий фактор со стола большой игры. Гюнтер думал, шагая ровно и уверенно. У самого входа на территорию университета купил на лотке пачку газет – тут всегда держали для него полную подборку, заранее перевязав лентой. Просматривая местную прессу, Голем прошел по воскресному маршруту: вывоз мусора за неделю, утилизация реактивов и черновиков. Многовато стал университет брать военных заказов, от тайн скоро будет не продохнуть. Далее общий обзор территории,


корпусов и общежитий. Затем ревизия описи поступлений библиотеки, учет возврата материалов в архив и активности пользования сведениями. Профессор Кюне выглядел утомленным, разговор о помощнике начал сам. Обещанию привести некапризного мальчика, который во имя подготовки в колледж готов работать сверхурочно, порадовался. – При всех твоих недостатках – грубый ты и перечливый, – посетовал Кюне, прощаясь, – дело ты знаешь, малыш. Равшан этот дурак-дурак, а работает за двоих, всегда в хорошем настроении и не пьет. – Ему вера запрещает спиртное. – Да, неплохое решение: запретить, – ссутулился Кюне. – Мой-то зять пьет… Шнапс, всюду в шкафах шнапс. Кажется, дело у дочери в семье плохо, дойдет до развода. Но и это нестрашно… Хуже иное: он говорит, что мы предатели и нас пожечь не грех. Кюне глянул на рослого Голема, плечистого, стриженного едва ли не под ноль и более чем внушительного. Просительно поглядел. Гюнтер вздохнул. Оказывается, его здесь не любили именно в качестве стопроцентного арьянца и ярого патриота, опасного своей агрессией. Молчание полагали формой презрения, ровный тон – вариантом брезгливости, а попытки разобраться в теории акустики – подвохом и даже провокацией. Старый Кюне оборонялся, как умел, отгораживался и замыкался в себе. Он верил: не оттолкнешь вовремя такого непонятного и опасного человека, как Голем, – пропадешь. Только в последнее время старый архивариус чуть успокоился, обсудив важное, надо полагать, с ректором. – Я поговорю с вашим зятем, – осторожно пообещал Гюнтер. – Но я убежден: вы неверно его понимаете, герр Кюне. Он не погромщик и не пьяница. Ему страшно. Вы не верите ему, он – вам. Он по матери ганзеец. Да, не из титульных наций, привык к неуважению. Здесь, при новых порядках, боится вдвое сильнее. Потерять работу, семью. Утратить влияние в доме, уважение детей. – Он не из… этих? – Точно так. Приходил на собрание в «Хофброй» и не решился подать бумаги. Взносов не платит. Он не из «тех», даже не сомневайтесь. – Но ходит в пивную каждую неделю! – поразился Кюне, невольно втягиваясь в разговор. – И я думал, общается… Невесть с кем. – Со мной, например, – усмехнулся Гюнтер. – Герр Кюне, ваш зять – замечательный счетовод, но, увы, склонный к пессимизму и даже неврастении. Ему вредно так много пить. Надо думать, страх – дурное качество, он въедливее книжной пыли. Кстати, я нашел новую работу Равшану. Сегодня проверю, как он справился у вас. Стены закончены? – Да. Собственно, он еще вчера все завершил, но теперь проверяет и очень тебя боится, малыш. Называет строгим братом. Он всех норовит включить в число родственников. – Простая душа. Вы идете домой? – Нет, привезли много книг, буду заполнять карточки. Сходи сам. И зять… Ты уж один, без меня. Гюнтер кивнул, простился и пошел на улицу. Там, у самого крыльца, уже ждал профессор Штемпф: видно через узкие щели набранных квадратиками стекол отделки в дверях. Зная о случае на вокзале, Голем глядел на этого внезапно проявившего себя заговорщика с новым вниманием и подозрением. Работа для южанина в Мадейре – это именно то, что может оказаться важнее всего прочего. Что ж, «дурак» подходящий. Даже наисильнейший джинн едва ли понимает, во что его втягивает Штемпф, мнущийся у ступенек и поглядывающий на башню с часами. Стрелка прыгнула с темного поля на медный штрих у цифры двенадцать. Гюнтер толкнул дверь и вышел на порог под первый удар часов. Репутация педанта приобрела черты идеальности… – Герр Штемпф, день добрый. Надеюсь, ситуация в Киле позволяет так говорить всякому патриоту. На лице профессора мелькнуло отчетливое смятение. Ничего он не знал относительно


Киля. И газет не читал, и на собрания не ходил. Иначе бы просто спросил: «А что случилось, друг?» Пришлось бы делать умное лицо и вдохновенно объяснять, как важны для нации новые линии по производству пятитонных паровых грузовиков марки «Штольтц». Впрочем, возможна и иная реакция. Принадлежащий к высшему руководству социалистов закаменел бы лицом и выразил недоумение жестче, сочтя упоминание города подлым и скользким намеком: Штольтц вносит слишком значительные средства в кассу социалистов. И он же, если верить невнятным слухам, порой планирует погромы. А еще ему, как никому иному, желанна война. Может быть, примерно так же пользу от пролития крови оценивает и второй крупнейший производитель брони – господин Соболев. Впрочем, о нем у Гюнтера было мало сведений, поскольку происходящее в Ликре напрямую не касалось герра Брима. Неизвестный восточный император стали и рельсов, судя по слухам и газетным сплетням, много пил и страшно, с размахом, чудил. Герр Штольтц подобного себе не позволял. Его репутация оставалась безупречной. Гюнтер покровительственно кивнул профессору и пошел вперед не оглядываясь. Яснее ясного: тот, кто заказал доставку работника, напрямую не получал оплаты от Штольтца и его империи стали и чугуна. Может статься, он даже не был арьянцем, и это давало повод к большим надеждам и не вполне обоснованным предположениям. К кому приезжал неизвестный, замеченный на вокзале? Или, если святой Иоганн прав, если загадочный невидимка уехал – то куда? Надо еще раз проверить все и уточнить: велика ли возможность неверного определения критической точки в маршруте птицы удачи… – Я желал бы побеседовать с работником. – Голос профессора Штемпфа прервал поток мыслей Гюнтера. – Поподробнее. – Если вы имеете в виду ставку, взимаемую мною за услуги устного перевода, – возмущенно бросил Гюнтер, чеканя каждое слово, – то прошу не расставлять мне ловушек. Я не беру денег с тех, кто принадлежит университету. Я патриот, а не торгаш. И ваше заявление не делает вам чести. – Но я даже и не думал… – испугался профессор, догоняя, обгоняя, разворачиваясь, заглядывая в лицо, смешно пятясь и подпрыгивая. – Просто ваше время… я не знаю, располагаете ли вы им. – Вы вчера подали знак, исключающий подобные вопросы, – недоуменно напомнил Голем. – Ах да… Простите, все это так внезапно и так поспешно. – Принимаю ваши извинения. Дальше шли молча. Профессор потел и вздыхал, с трудом подстраиваясь под быстрый шаг проводника. Гюнтер думал. Вот и еще один человек, случайно попавший в водоворот событий. Кто он в колоде большой игры? Не козырь, вот уж точно. Так, разменная карта. Неужели профессору не совестно и не стыдно быть на побегушках при его солидном научном звании и немалом авторитете? И что предложено в оплату? Скорее всего просто деньги. Кое-кто так увлекся теорией удачи и ее частными практическими приложениями, что даже студенты у него пишут дипломы на тему тотализатора. Хотя что там писать-то? И так яснее ясного: удача не алгоритмизируется. Она не шлюха возле пивной, а жрица Геро, которой никто не указ в выборе двери. Гюнтер толкнул низкую калиточку и пошел по дорожке к дому. Обогнул его и остановился, наблюдая во внутреннем дворике интересное зрелище. Круглолицый смуглый Равшан азартно перекапывал клумбы. Видимо, Кюне ему понравился и работник решил напоследок посадить несколько цветков, подобрав их по своему вкусу. – Что он делает? – удивился профессор. – Вы сказали – ремонт в доме. – Эй ты! – Гюнтер громко окликнул работника по-ликрейски. – Что ты делаешь? Отвечай без утайки. Равшан разогнулся, бросил лопату. Потер спину, погладил грязный полосатый рабочий халат, вытирая руки. Прищурился, отчего глаза сошлись в две лукавые щели, а губы


растянулись широкой улыбкой. – Деньги ищу, – доверительно сообщил Равшан. – А-а, ты знаешь, старший брат, ты умный. Я сразу беру плату, я тоже умный. Прячу деньги и тогда уже работаю, без обмана. Гюнтер перевел. Профессор впал в недоумение. Равшан сощурил веки еще у> же и веселее. Закивал и показал на грядки. И здесь, и поодаль, и вдоль забора. – Он везде искал деньги? – охрип от недоумения наниматель. – Ты везде искал деньги? – с укоризной спросил Гюнтер. Не удержался и добавил: – Опять? – Скажи ему: я зарыл. Память подвела, где – не знаю точно. – Он не помнит места и ищет повсюду, – перевел Гюнтер. – Но приметы он запомнил, зарывая свой заработок? – Приметы какие были? – Надежные! – быстро закивал Равшан. – Точно на месте, где закопал, лежала тень облака. Надежные приметы… такое круглое, маленькое облако. Ни на какое другое не похожее. Гюнтер кивнул, обернулся к профессору и начал переводить по возможности точно. И даже нудно. Потому что привычка Равшана повторять эту старую южную байку уже раздражала. Ну один раз. Ну два! В конце концов, не о нем был рассказ. Хотя у каждого есть свой идеал…

Глава 8 Ликра, Белогорск, 4 октября С недавних пор я нашла новый способ представлять себе удачу, которой я то ли принадлежу сама, то ли служу советчицей и поводырем. Точнее и не скажу. Но мы явно связаны, и это не односторонняя связь. Иногда пугающе обоюдная. Так вот, новое видение… Все началось с появления урагана по имени Геро. Три дня назад это стихийное бедствие обрушилось на мирный Белогорск. Не знаю, за какие грехи, но мой Хромов пострадал первым. Журналюга, что с него взять. Сам вызвался сделать большую подборку статей о железных дорогах. То есть Потапыч слегка надавил, самую малость пригрозил и заодно обнадежил: ответит на некоторые вопросы для Семкиной тайной книги о значимых людях. Я эту книгу называю иногда манией Семы, а иногда – пенсионными накоплениями. Тетрадка, мирно хранившаяся под полом съемной комнаты, уже теперь разбухла до размеров толстенной папки. Она вызывает у Евсея Оттовича Корша, Платона Потаповича Пенькова и Льва Карповича Соболева – у любого из них – опасения большие, чем происки бомбистов и угроза войны. О каждом из них – и все знают это! – в папке целая глава. Обо мне тоже. Но ято успею уничтожить записи, если пожелаю. Мне, скажем так, повезет надежнее, чем остальным… Только я Семке не мешаю, не требуется мне это заказное везение в личной жизни. Мы в первые дни осени официально и при двух свидетелях, Томочке и Лешке Бризове, обвенчались в маленькой церкви, прямо в стенах дворца. Мама Лена нас туда отправила. Сказала: хватит морочить голову себе и окружающим. Мама Роберта только там и могла незаметно появиться на церемонии. В общем – обошлось. Без гостей, шума в газетах, нелепых подарков от Потапыча, угрожающе весомых и драгоценных. В последнее время тишина и покой – самое редкое и важное, что есть в нашей жизни. Фамилию я не поменяла. Опять же чтобы не давать повода для газетных сплетен. Не могу сказать, что наши два «да» при свидетелях хоть что-то резко изменили в жизни. Я, наверное, ужасная собственница. Я мысленно с весны числю Сему своим и родным. Он мой маг, высший, а это узы крепкие чрезвычайно и обязательства едва ли не более значимые, чем даваемые в церкви. Тем более с верой в Бога у меня как-то все неопределенно и шатко. По складу ума я скорее инженер, нежели творец. Я обожаю паровозы и все им подобное. Мне подавай железное, чтобы точно и надежно, чтобы знать: сюда заливаем воду, туда бросаем уголь, здесь у нас пар, вот он работает и мы движемся… Паропроводящие трубы, поршень, шатун – это я видела, оно


родное и живое для меня. В паровозе есть понятное и рукотворное, но все же чудо. Такое оно мне нравится: соединяющее давнюю идею, труд и талант многих инженеров, опыт литейщиков и иных мастеров, внимание и усердие кочегаров и машиниста. А вера? Что движет этот состав? Каков его пар, насколько надежна машина и велик ли КПД? Наконец, кем положены рельсы и в чьем ведении перевод стрелок? Марк Юнц поздравил меня с законным браком одним из первых, когда уволок нас с Семой вкалывать на благо погоды и грядущего урожая. Именно эту каторгу ректор с самым невинным видом назвал медовым месяцем. Так что ему, сопровождающему нас, пришлось расплачиваться за свою опрометчивость и выслушивать мои провокационные рассуждения по поводу КПД веры. Несчастный ректор бледнел, молился и вздыхал, проявляя чудеса смирения и терпения. Убеждал, что вера вовсе не паровоз, но таинство и суть души. Семен хитро усмехался и записывал. И за мной и за ректором. Его пенсионная книга продолжала наполняться фактурой. Полагаю, именно Марк Юнц и довел до сведения Потапыча и прочих уточненные данные о толщине папки и усердии Хромова. Большой Мих насторожился и заказал Семке серию материалов с перспективой на большую и убийственно объемистую книгу «История парового двигателя и сети рельсовых дорог в Ликре». Мой Сема поддался на провокацию, забросил «пенсионные накопления» и проникся новой ролью писателя. Даже ходить стал чуть медленнее, не срываясь на бег. Дня три он полагал себя великим и состоявшимся. Я прямо забеспокоилась. Потом гляжу – нет его и нет, и только в два часа ночи явился: примчался во всю прыть, со старой сумкой-планшеткой, в любимой куртке с кожаными нашивками на локтях. Веселый, голодный, глаза горят, пальцы в чернилах, на скуле синяк – общался на вокзале с теми, кто знает настоящую низовую правду железнодорожной жизни. Не прилипло к нему величие, обошлось. На первое октября у Семки было много планов. Он нашел нашего проводника, знакомого по поездке с юга: злостного махорочника и старейшего работника на всей ветке путей, помнящего даже историю прокладки. Меня Хромов обозвал женой писателя и жертвой пера и топора – это когда я попыталась убить его взглядом и улизнуть домой, опознав черноту личной удачи, то есть обреченность задыхаться в дыму аж до самого обеда. Фарза не врет: побег не удался. Сема меня изловил, пристыдил. Он же самолично усадил деда за столик в кафе «Свисток», вручил мне перо и велел писать дословно, без лености и сокращений. Сам убежал в музей, оттуда к бригадиру местного ремпоезда, контролерам, билетерам… Я проводила его взглядом, убедилась: умеренно-серенький, готовых лопнуть опасных завязок удачи и неудачи нет, не прибьют насмерть за рвение. Раз так, я успокоилась и стала слушать деда, по мере возможности глуша запах табака ароматом кофе. К обеду дед излил душу до донышка, получил в знак уважения пачку ядреного табака и гордо удалился задымлять привокзальную площадь и плодить сплетни. Я пересела за самый дальний от сизого табачного гриба столик, заказала обед и принялась рассматривать вокзал и ждать Семку. Два раза в голове мелькали мысли семейные, домовитые, но, устыдившись своей малочисленности, тотчас прятались. Ну действительно, зачем Хромову новая куртка? Он в два дня ее извозит и изотрет до неотличимости от старой. А если журналюга не явится обедать и останется голодным, то не по моей вине, нет смысла переживать. Семка удачу своевременного обеда рассмотрел и опознал всем своим ссохшимся, страдающим желудком. Морщась и принюхиваясь к чужому счастью, запасенному и продажному – пирожкам, южному салу в чесноке и перце, хрустящим хлебцам, – Хромов отрешился от сбора фактуры и бодрой рысью направился в «Свисток». На платформе номер семь – вот уж сомнительная удача – он увяз в толпе поклоняющихся жрице Геро. Два ее чемоданчика несли аж вдесятером, ее тоненькое пальто почти что рвали еще трое. Молодой морской офицер оберегал левый фланг, крайне колоритный казак вышагивал справа, часто показывая кулак юркому южанину, тянущему руку к кинжалу и цокающему языком… Геро шла тихо, любовалась нашим вокзалом и хлопала рыже-карими глазищами. По-ликрейски она знала два-три слова, на языке англов – еще пять, арьянского не понимал ни один из


поклонников, как и родного для нее аттического. Но проблем не возникало. – Корошо! – Геро указывала пальчиком на часы, горящие солнечной медью. – Знамо дело! – Я тэбе залатые падарю, эй, да? – Сударыня, эти куранты – с башенки старого деревянного вокзала. Олд, зер олд. Бимбам, ти-та-та-ти… – Корошо! – Еще бы, ядрена вошь… простите-с. Извольте глянуть: «Зеленая стрела», первейший паровоз. – Герр Юнц, корошо? Битте. Колледж. – В «Националь»! Танцевать! – Не понимай… Найн, колледж! – Эй, мой дядя лавку держит, «Савой» – тьфу, два шага, слюшай, паехали! – Душегреечку бы подарить барыне, ведь иззябнет, сердешная. Хромов был потрясен столь трогательной заботой окружающих и полнейшим отчаянием Геро, которая пребывала в плену гостеприимства и была бессильна хоть что-то понять или объяснить. Некоторое время Сема двигался вместе с толпой, постепенно пробираясь в ее сердцевину. Слушал и присматривался. А потом – мужчины обречены помогать этой самопровозглашенной жрице – применил удачу. Со всем усердием. Мы два дня ругались после его безобразной выходки. «Зеленая стрела» внезапно и бурно стравила давление в резервуаре, перрон окутался белым маскировочным паром. У южанина стащили кошель, он наступил на сапог казаку, и оба, сопровождаемые зеваками, помчались ловить вора… Морской офицер навытяжку замер перед капитаном в полной форме, явившимся внезапно, как призрак «Летучего ганзейца». Один из чемоданов упал, началась давка. Сема схватил вещи, выдрал из мешанины рук и тел пальто, толкнул локтем Геро, которая догадалась: это и есть спасение, прибавил шагу, грубо оттирая последних любопытствующих, и помчался сквозь паровое молоко к «Свистку». Мы усадили Геро спиной к вокзалу, замаскировали моими пальто и шляпкой. Официант «Свистка» оказался по батюшке аттиком, язык знал в совершенстве, проникся к бледной и ошарашенной соотечественнице жалостью, снабдил ее обедом в аттическом стиле, да еще и за счет заведения. Как после такого не верить: от удачи есть польза. Только не мне! Пока Семка помогал Геро заселиться и обзавестись необходимым, подучить с помощью магов азы нашего языка, меня воспитывали папа Карл, Марк Юнц и начальник вокзала: нельзя вмешиваться в удачу безответственно, создавая толпу и давку… Постепенно суета улеглась, и я перестала напрасно сердиться на Геро, ничуть не виноватую в том, что она такая. Мы поладили, на следующее утро сбежали от мужчин и отправились гулять в парк, уютный, полузаброшенный, укрывшийся от суеты города за обшарпанным зданием нового цыганского театра. Ветер бесчинствовал в городе два дня, как пьяный одинокий купец. Он гулял до последнего листка-медяка, рьяно и неприлично приставал к цыганке-осени и изодрал весь ее пестрый наряд. Деревья стояли голые, черные, испуганно вздрагивая тонкими веточками. Ветер похмельно тихо подвывал – каялся в грехах… Геро сосредоточенно гуляла не по дорожкам, по колено в ворохе листьев. Нюхала их, щурилась, смеялась и напевала. Она, оказывается, никогда не видела такого замечательно неорганизованного парка. С неубранной листвой, с паутиной на ветках, разноцветными рюшами лишайников, щедрыми зарослями лопуха и чертополоха, готовыми всякому подарить с десяток брошей-шариков. Поди отбейся от их заботы – цепляются не хуже вокзальных ухажеров. – Тут корошо, Голем есть прав, – рассеянно улыбалась Геро. – Он всегда прав. Так ужасно. Всегда. – Ты называешь это имя в десятый раз, – отметила я. – А позолоти ручку, яхонтовая, – веселой скороговоркой начала Ляля, увязавшаяся


гулять с нами. – Всю правду… Цыганочка сникла и опасливо оглянулась на театр. Екатерину Алмазову наспех набранная труппа почитала куда как ревностно. Дурных манер и попрошайничества Алмазова не допускала почти так же строго, как непромытой шеи, пятен на рубашках или запаха пота. – Яхонта? Яхонтова… я? – не поняла Геро. Ляля – маленькая, ниже меня на полголовы, смуглая, юркая, и оттого она казалась еще тоньше и легче – подбежала, поймала руку Геро, посерьезнела и свела темные брови в сплошную изломанную линию. Пальцы уверенно побежали по ладони, прослеживая дороги судьбы. – Тетя Катя запрещает гадать, не по-божески это, так сказано, – виновато вздохнула Ляля, ссутулилась и села в ворох листьев, кутаясь в шаль до глаз. – Не выдавайте меня! Петь не пустит. – Гадать? – Геро распахнула глаза, вспыхнувшие свежим медовым блеском. – Что есть гадать? Цыганка обреченно глянула на меня. На аттийку. Нырнула под шаль с головой. Молчать у нее не хватало сил, говорить мешало уважение к Алмазовой, переходящее в благоговение. – Нет ничего явного, или умрете в один день, или будете жить долго и не очень ладно, – скороговоркой, невнятной и едва слышной, сквозь зубы процедила секрет Ляля. И добавила громче и спокойнее, делая щель меж краями своей шали и рассматривая нас одним глазом, хитро и с подначкой: – Эй, яхонтовая! А во всем свете один козырной король и есть для тебя. Который огня не боится и терпеть тебя будет до старости. Иные бросят, совсем бросят. Шваль они, вся колода – так, шестерки… Ляля набрала полную горсть листьев и рассмеялась, закидывая голову, встряхивая длинными волосами и прогибаясь, мелко вздрагивая тощими детскими плечиками. – Озябла? – Это слово очень нравилось Геро и повторялось ею весьма часто. – Скорее греюсь, – снова подмигнула цыганка, вскинулась на ноги и протанцевала еще несколько шагов, закрутилась, охваченная ворохом цветных юбок. Резко остановилась и глянула на нас. – Вы обе дамы важные, козырные. Что вам стоит счастье бедной Ляли уладить? Послезавтра хочу на сцене быть. Я не гадаю, я шею мою и скучное пою, что следует. До-ре-ми. – Ляля вздохнула со всхлипом, передернула плечами. – Неужто не порадуете? Заветное говорю. Чтоб мне… да чтоб мне голос потерять! Отвернулась и убежала. Геро покосилась на меня, осторожно кивнула. Оказывается, и эту можно уломать на потакание чужим детским капризам. Да и я не лучше. – Колледж есть велик, – задумалась Геро. – Корошо. Люди есть. Я сделаю так. – Геро повела плечами и щелкнула перед лицом своими длинными красивыми пальцами. – Они придут. – Попробую усовестить тетю Катю, – угрожающим тоном пообещала я. – Ляле пятнадцать. У нее за весь год не было дня рождения и именин. Надо справить. Мама блинов напечет. – Корошо, – воодушевилась Геро. Еще раз кивнула, окончательно утверждая наш небольшой план. И мы стали вдвоем сосредоточенно шуршать листвой, молча обдумывая детали заговора. Уже ощущалась вечерняя сырость. Все сильнее пахло прелым, звуки делались острее и отчетливее, словно у них появились тени… Мы шуршали, и нам было уютно и спокойно. Геро остановилась, поправила распущенные волосы, темные, почти черные в сумерках. Огляделась по сторонам. И объяснила мне, как можно понимать и принимать удачу в мире. Хорошо объяснила, как настоящая жрица… Соорудила из пальцев – большого и указательного – уголки рамки-кадра. Уместила в них край дома, тень дерева, ворох листьев, тусклый фонарь, который нехотя разгорался, обнимаемый узором веточек, украшенных бликами. – Смотри. – В голосе определенно зазвучала необычная магия Геро; она пробуждала в


душе новое, незнакомое прежде эхо. – Там грязно. Там пусто. Там люди. Все не идеаль. Все есть обычное. Делаешь так – и отсекаешь обычное, внутри – идеаль. Будут смотреть и плакать, если нарисовать это. – Пожалуй. – Я уже расчувствовалась. В рамке рук было и правда как-то идеально гармонично, вечерне и осенне… – Ты умеешь совершать чудеса. – Не я. Ты. Ты – птица. Ты смотри, выбирай. Твой узор – идеаль, он останется один, все там и там пропадет. Ты – рамка. Судьба – художник. – А ты? – Жрица. – В голосе дрогнули нотки, воистину достойные джинна. Они вынуждали слушать неотрывно. – Я помогать должна искать в себе идеаль. Тебе, другим. Себе не могу, я слишком… – Геро взмахнула руками и закружилась, подражая цыганке. Подмигнула мне. – Ему не могу. Ляля права. Сказала: жить неладно. Точно так. Никогда не ладно. Вместе плохо. И так озябла. – Врозь, – подсказала я, продолжая рассматривать фонарь и угол дома. – Врозь, – едва слышно согласилась Геро. Мы не сговариваясь отвернулись от парка и пошли к театру. Следующий день оказался посвящен капризам. Мы ругались, просили, угрожали, требовали, уламывали и умоляли. Не могу объяснить, что подтолкнуло аттийку к столь яростной помощи Ляле. И за себя не поручусь, но было нечто сложное и нетипичное в фарзе, окружающей Лялю. Контрастное. Слишком даже. Словно в мире нет полутонов. Может быть, это следствие ее склонности гадать? Или так и отличают гадающих от прочих? Они постоянно себя немного накручивают, они не дают выбору происходить произвольно, убеждают себя заранее, отрезая многие малосущественные или побочные варианты. То, что остается, сложно менять даже с моим талантом птицы… Мы старались не зря. День утонул в сумерках полуобморочной усталости. Утром мы все суетились и шумели, но уже не ради дела, а по инерции. Наконец настало время раннего обеда. В доме Потапыча на стол подали цесарок и суп из трюфелей, а нас пригласили в качестве гарнира. Потапыч сам так сказал и еще пояснил, неоднократно. – Хуже горчицы вы обе, ежели упретесь, – бормотал он, раздраженно полосуя ножом мясо. – Бабское ли дело лезть с указаниями? Провокация прямая. Ведь на Левку, гада, работаете. Он, шкурник, мне осмелился приглашение прислать. Во. Потапыч щелчком ногтей отправил по столу в нашу сторону конверт с надписью от руки. Лев Карпович лично изволил переводить чернила. Рассчитывал не без причины: в театре, столь важном для Ромки, можно всерьез помириться с Большим Михом и представить свою семью – любимого наследника Илью, родную дочь Лену и их маму Рату, все еще не имеющую статуса жены Соболева. Рату сбежала из дома давным-давно и пока что никак не объяснила своего поведения. Чиновники из ведомства Корша деликатно приняли к сведению нерешенность вопроса. До выяснения душевного настроя предоставили женщине документы с пометкой, что семнадцать лет назад состоялся развод по обоюдному согласию. Лев Карпович тяжело принял такое положение дел, но не оспорил: поостерегся портить едва налаживающиеся отношения с Ильей. Он посоветовался с ним, и вместе «мужчины рода Соболевых» решили: пусть Рату обдумает все, торопить ее никак нельзя. – Я буду петь при самом… Самом? – сдавленно охнула Ляля, которая спровоцировала весь переполох, а теперь, на правах именинницы, была прислана Соболевым передать письмо и лично попросить прибыть. Она едва решилась сесть на край стула и за весь обед не скушала ни кусочка, глядя во все глаза на Потапыча, иногда охая и украдкой ковыряя ногтем руку: не снится ли ей происходящее? Одета была в юбки, бесчисленные и кричаще яркие, совсем новые. Черная кофточка с вышивкой сидела плотно, подогнанная точно по фигурке. Кружевную шаль, как и всю иную одежду – от сережек до туфелек, неудобных привыкшей ходить босиком цыганке – купил Соболев. С утра явился вместе с Ильей в съемный дом цыганской труппы, забрал девчонку и увез «одевать, как куклу».


– А ты погадай, – подмигнул Потапыч. – И всю правду расскажи. Он, конечно, намекал на свое согласие и просто шутил: мол, как скажешь, так и сбудется. Я уже открыла рот, чтобы самостоятельно дать столь же шутливый ответ. И замерла. Хромов тот и вовсе взопрел, я увидела резко выступивший пот на его лбу, да так отчетливо… Потому что и сама задохнулась, утратила способность говорить. Фарза менялась сильно, быстро, сложно. Плотность и текстура слоились, текли, скручивались в узлы головокружительно и неупорядоченно. Выбор творился прямо теперь, был он и хорош и плох. В любом случае избыточно контрастен. – Ляля… – охнула я. Поздно. Колоду карт она добыла словно бы из воздуха. Метнула их веером, рассмеялась. И смолкла. – Покушение. – Маленькая цыганка зажмурилась, сердито закусила губу. – Не надо, – попросила Геро. – Не есть корошо. Ее никто не понял. Потапыч отмахнулся и выругался. Фредерика хмыкнула и пошла звонить сперва брату, а затем Евсею Оттовичу. Ромка, явившийся вместе с Лялей нас приглашать, подбежал к ней и уставился в карты, надеясь на простой ответ. Руки Ляли заметались, тонкие нити опушки шали стали похожи на туман… – Неудачное, – непослушными губами улыбнулась девочка. – У меня глаз верный, я вижу, я не цыганка, я серпиянка. Присказка старая, произносимая гадалками почти без участия разума. Почему загадочные серпиянки знают ответ точнее, не ведаю. Но люди верят. Особенно когда им предлагают спасение. Ляля снова склонилась к столу, сгребла карты и бросила повторно. – Потом берегись, драгоценный, темно далее. Но не в этот раз. – Она вздрогнула, виновато укуталась в шаль, сообразив, как разговаривала с Потапычем. – Простите… Тетя Катя меня излупит. – Алмазова мух бить остерегается, совесть в них предполагая, – расхохотался Потапыч. – Полезный ты человек для государственной службы. Неудачное, значит, покушение. Прекрасно. Тем более еду. Этого скрутим – иных будет проще искать. Фредди, неси подарок. Вручим – и в путь. – От Корша вот-вот прибудут маги, – кивнула Фредерика. – Несу. Ляля, мы с мужем решили перещеголять Соболева. Подумаешь, шаль добыл узорную. Такие кому угодно годны. Бестолковая вещь. Потапыч кивнул, подтверждая слова жены, и припечатал свою правоту ладонью – звучно и уверенно, запрещая возражать. Фредди ушла и скоро вернулась с гитарой в роскошном глянцевом жестком чехле. Ляля всхлипнула от восторга. – Дай сам бантик привяжу, – зарокотал с какой-то особенной нежностью Потапыч. Вытащил из кармана два банта, встал, подошел, безразлично смахнув карты. Одну ленту вплел Ляле в волосы, второй украсил гитару. – Такая… Такая… – Ляля осторожно пробовала струны и роняла слезинки, хмурилась, торопливо стирала их с лака, покрывающего деку. – Таких не бывает! – Весь город моя Фредди вчера на уши поставила – одну, а обнаружила из тех, каких не бывает, – гордо согласился Потапыч. – Для коллекции делал наилучший мастер. Но мы коллекционера уломали. Мыслимо ли: гитара – а приговорена молчать и пылиться. Мы ему билет на сегодня отослали. Пусть хоть услышит, что хранил без пользы. Устыдится. Ляля несколько раз порывисто кивнула. Снова погладила лак, не решаясь поверить в реальность подарка. Оглянулась на меня, на Геро. Улыбнулась нам, словно это мы и устроили, исполняя ее каприз. Неудачное, как обещала эта цыганка, покушение вмиг оказалось всеми забыто. Она так светилась радостью… Я покосилась на Хромова. Стирает пот и озирается. Неспокойно ему. Я подошла, зашипела в ухо, сравнивая свои и его впечатления: – Черно-белое все, а? – Штормит, – отозвался Семка. – Но обойдется, как полагаешь?


– Дарую по полной, – вздохнула я. – В этой комнате сейчас собраны самые везучие люди города на весь вечер. Хромов задумчиво повел рукой, обнял меня за плечи и потащил к выходу, проверять сад и улицу, искать невезучих. Особенно нам не глянулись заросли напротив дома, в саду за оградой соседей. И к звукам хотелось прислушиваться. Настороженно. Мы все честно рассказали магам. Люди Евсея Оттовича уже заклинали новенький экспериментальный автомобиль «777», на днях пригнанный для Потапыча с завода и единственный в своем роде. Броня, усиленная магией. Полированные двухслойные стекла, небьющиеся. «М-подушки», повышающие безопасность, идея Бризова. Сам Бризов, кстати, и сидел за рулем как-никак наш лучший гонщик, вся Ликра его обожает. Вторым магом ехал мой знакомец Петров. Машина выглядела вполне удачной, но я еще раз постаралась даровать ей и ее пассажирам дополнительную толику везения… – Ренка, не пытайся бледностью превзойти наволочки, – посоветовал отец, быстрым шагом приближаясь от нашего дома. – Обойдется. Если всех цыганок слушать… – Она имеет дар, – негромко возразила я. – Рена, ты опять за свое? Чтобы спорить, надо владеть информацией и анализировать ситуацию, а не впадать в панику и суеверия, – всерьез рассердился отец. – Я читал тебе курс по теории воронок детерминации. Это единственное реальное оружие, созданное для противодействия дару взрослых птиц удачи. А ты, вместо того чтобы слушать, Семену глазки строила? Что должна делать птица, ощущая детерминацию? – Восстанавливать природную неупорядоченность удачи, – буркнула я, чувствуя себя и правда виноватой. – Но ты-то чем занята? Ты глянь, какой вы с мужем раскрутили смерч! Прекрати панику и займись ликвидацией беспорядков. Немедленно! Иначе станет по-настоящему поздно. Я глянула. Вся фарза гудела и скручивалась настоящим смерчем. Удачи и неудачи сплетались туже и туже, растворялись друг в друге, перетекали из состояния в состояние. Где-то люди роняли чашки и ломали каблуки, псы шало следили за ногами прохожих, то ли готовясь укусить, то ли намереваясь поджать хвост. Воришки замечали и соблазнительнейшие кошельки, и промельк характерного цвета формы полиции совсем рядом. Ружья без причины срывались с крючков, и любое могло при падении выстрелить… А главное, я уже не видела ничего и не понимала тоже ничего. Я позволила себе панику и утратила всякое влияние на процесс. Я слишком много взяла у фарзы, и теперь она помыкала мной, связь-то двухсторонняя. Пришлось сесть на подножку автомобиля, прикрыть глаза и заняться восстановлением дыхания. Хромов снова положил руки мне на плечи, и вдвоем нам стало легче. Мы были парой, и мы постепенно стабилизировали друг друга и все вокруг. Ветер удачи, способный и наполнять паруса, и рвать их в клочья, успокаивался. «777», значок на радиаторе автомобиля, поблескивал светом дарованной еще на заводе удачи, ровной и уютной, как огонек в стекле лампы. Работа папы Карла, исполнена грамотно, дозированно и тонко. Вся машина тоже была вполне хороша. И только люди оставались подобны черным силуэтам в ярком встречном свете. Они слишком уж яростно ждали и беды и спасения. Они верили в удачу и гадание, хотя куда разумнее верить в себя и охрану. – Лучше бы все отменить на сегодня, – едва слышно проговорил папа. – Но этого не могу ни я, ни ты. Рена, хорошо запомни последовательность событий, мы позже разберем ее по минутам. Ты должна всегда осознавать меру своей ответственности. То, что позавчера было капризом, сегодня сделалось оковами обязанностей. Понимаешь? – Да. – Первыми зафиксировались место и время, затем обозначился и маршрут, – с тоской в голосе отметил папа. – Круг вовлеченных людей тоже обрисовался. Все было вроде случайно, но петля обстоятельств стягивалась все туже, задушив удачу. Теперь мы вне поля больших возможностей. Рена, никогда более не участвуй в подобных затеях. Обещаешь?


– Да, – откликнулся за нас Семен. – Карл, это в большей мере моя вина. Я обязан был еще вчера все заметить и принять меры, это ведь моя работа. Но я получил доступ в частную коллекцию семафоров и прочего дорожного старья. И увлекся. Сейчас стою и пробую понять: а случайно ли это? Или меня отвлекли… – Есть здоровая настороженность и есть паранойя, – усмехнулся папа. – Твоя задача, Сема, учиться различать одно и другое. И помнить: ошибки делают все. Это неизбежно, если вообще делать хоть что-то, а не прятаться от событий в глухом безлюдном лесу. Мы с Семеном кивнули. Было стыдно и немного страшно. Хотя теперь, когда смерч сгинул, скорее – именно стыдно. Подошла Геро, погрозила мне пальцем и укуталась плотнее в узорный платок. Напела несколько звуков, повела рукой, стараясь всем подарить уверенность и внимание. Потапыч в распахнутом пальто прошел к машине, открыл дверцу и усадил в салон всю детвору, Фредди и Лялю, которая по-прежнему обнимала гитару и даже вроде с ней разговаривала. Сам обошел «777» сзади и ссутулился, ныряя в салон. Выстрел, темной линией беды прочертивший фарзу, указал мне и Семке виновника покушения. Тьма кипела и копилась на чердаке дома советника Уварова, поодаль, на другой стороне дороги. Маги уже бежали туда. Потапыч заинтересованно рассматривал сплющенную пулю, остановленную магическим щитом в двух метрах от него – цели покушения. – Как-то примитивно, – разочарованно буркнул Большой Мих. – Ну что, поехали? Не то – беда, Лялька опоздает на свой праздник. Мы с Семкой бегом добрались до «фаэтона» сопровождения и нырнули в салон. Охрана была настороже, все молчали. Машины мчались с наибольшей возможной скоростью для этой дороги. И я в первый раз толком и на своем опыте осознавала и виновато оценивала детерминантность. Не прими я участия в устройстве праздника, могла бы запретить поездку. Или не оказаться в этой машине и не закрутить удачу смерчем. Или заставить Лялю сидеть в театре и носу оттуда не высовывать, с ее картами и талантом. Или Соболева приструнить. Или… Вариантов бесконечно много было позавчера, вчера их число измерялось с трудом, сегодня было малым с утра. Теперь мы ехали, и вариантов практически не оставалось. Гдето, но не здесь и не теперь, имелось горлышко воронки: самое узкое место отсутствия перемен, значимых в плане удачи и неудачи. Включившись в планирование, я зафиксировала край воронки обстоятельств. Всякий человек так поступает, жизнь в некотором смысле является разветвленной дорожной сетью с переменным сечением и числом поворотов и ветвлений. Прокладывая маршрут, мы отсекаем не вошедшие в него варианты. Моя задача – именно это и втолковывал отец – не становиться курсографом. Как только я включаюсь в рассматривание мелочей, я не вижу цельной картины – сверху, с высоты полета. Мой удел – некоторая избыточная беспечность в планах. Долг и работа Хромова – оценивать мое поведение, наблюдать и советовать стороннему курсографу, а порой и брать на себя управление. Я занялась не своим делом… Не учла того, сколь многие будут вовлечены. Ведь Потапыч – он для удачи не просто человек. Он – узел, крупнейший во всей фарзе Ликры. Разруби его – и нити лопнут, и вся судьба страны повиснет в неопределенности. Тем более теперь, когда перемен много, все незавершенные, контролируются и направляются его волей. – Пап, давай повторим. Став организатором праздника, я исключила для себя же возможность вмешаться иначе. Я не могла глядеть со стороны. – Да, и утратила возможность повлиять извне, – уточнил Карл фон Гесс. – Иногда такое случается. Надо стараться избегать явных воронок, а попав в них, осознавать происходящее и ломать предопределенность. Логика и расчет против случая и наития, грамотно сформированного случая и хорошо натренированного наития. Рена, ты пока не имеешь опыта. Не казни себя, мы все здесь, и мы справимся. Потапыч будет жить так долго, что успеет еще несчетное число раз поссориться с Соболевым и помириться. Его правнуки выкупят у Льва лысую волчью шубу и торжественно вернут прадеду.


Отец улыбнулся мне тепло и без прежней натянутости. И я подумала: мы все же миновали горлышко воронки. Я снова ощущаю фарзу свободно. Почти. Я восстанавливаюсь… она – тоже. Возле театра было тихо, оцепление полиции плотной двойной цепью закрывало улицу в полусотне метров впереди, у поворота. После покушения всегда начинается игра в перестраховку и поиск тайных и хитрых врагов. Даже там, где их нет… Мы нырнули в обшарпанный зев парадного, лишенного на время ремонта одной из дверей. Прошагали в главный зал по коврам, брошенным прямо на полугнилые доски старых полов и отбитую в ходе ремонта штукатурку. Было нечто воистину цыганское в кричащем сочетании роскоши, нищеты и беспорядка. Магические светильники наилучшие, ковры драгоценные, мебель антикварная. Кажется, вся обстановка особняка Соболева перекочевала сюда. Недостаток мест для зрителей восполнили за счет наспех сколоченных дощатых лавок и колченогих стульев – надо думать, выцыганенных в соседних домах и даже без хитрости добытых на помойках… Публика была под стать обстановке. Цыгане в шубах и шелковых рубахах, в драных ветхих штанах. Цыганки в новых платках и старых кофтах, все босиком – и Ляля уже, я уверена, сбросила туфли, ей так привычнее. У самой сцены – десяток журналистов светской хроники и газетчиков. Двое во фраках сидели на расстеленных газетах. Еще один в старомодном костюме с кружевом, явно взятом у кого-то на один вечер, озирался и поминутно проверял свой тощий кошелек. В сторонке, у стены, удобно свернувшись калачиком, пьяно сопел главный столичный сплетник Завидовский, пишущий сразу в три журнала, что есть величайшее чудо и явная магия: трезвым и вменяемым его даже Семка ни разу не замечал… Рату Соболева сидела на самом ровно установленном диване, по-северному поджав ноги и время от времени испуганно дергая бриллиантовое колье на шее – наверное, оно казалось удавкой. Студенты-маги гудели, бродили по залу, пробовали знакомиться с цыганками, пытались потрясти воображение окружающих исполнением несложных зрелищных трюков. Карл фон Гесс так и пояснил, оглядев этот многонациональный табор: безуспешно тренируются в исполнении домашнего задания за первый курс. Его опознали и чуть притихли. Арьянцы, два десятка практикантов из Дорфуртского университета, вскочили со скамеек и замерли навытяжку, у них дисциплина в крови и неустранима: декан есть существо высшее и непогрешимое, и это неоспоримо. Они ведь своего ректора вполне всерьез и с придыханием именуют святым Иоганном, да и нашего повадились уже звать святым Марком, он терпит, хоть и не рад. Впрочем, наши оболтусы и прозвище оспорили, и арьянцев высмеяли: точно как теперь, дергая за куртки и приглашая приступить к распитию чего-то загадочно булькающего и невидимого. Судя по мутности фарзы, похмелье предстояло нелегкое и не самое удачное. Потапыч прошел через зал. Ему все нравилось, он отдыхал душой: часто ли первому министру удается посетить столь неорганизованное и непочтительное к его статусу общество? Соболев хитро прищурился и указал высокому гостю место рядом с Рату, сразу делая знакомство со своей семьей неизбежным, как и последующее примирение с Большим Михом. Ляля убежала на сцену – ворох ковров, брошенных поверх наспех сбитого дощатого настила, кивнула Алмазовой. Екатерина Федоровна сидела в кресле у края настила, с прямой спиной, решительно поджатыми губами и дирижерской палочкой, явно волшебной: указания исполнялись неукоснительно. Свет потускнел. Все, кто не устроился или по недосмотру остался без места, уселись где пришлось, и наш несуществующий пока что цыганский театр стал театром. Поскольку за один день невозможно подготовить концерт, Алмазова и не пыталась. Она сразу объявила: у душечки Ляли именины, она будет петь что пожелает и когда вздумает. Прочие же поздравят, поддержат и помогут. Голос у Ляли оказался удивительный. Для столь худенькой девочки, немыслимый. Довольно низкий, иногда с прорывающейся


хрипотцой, и гитара новая на диво подошла к этому голосу… Я слушала, и иногда на глаза наворачивались слезы. Но скоротечная история с покушением мешала по-настоящему близко принять происходящее и участвовать в нем. Хотя Геро подпевала, заодно даруя магию и раскрывая душу слушателей полнее для приятия звучания. Потапыч иногда взрыкивал в самых проникновенных местах. Рату тихо вздыхала, кутаясь в платок, кивала и без звука хлопала в ладоши. А я оглядывалась и хмурилась. Зачем я все это устроила? Зачем? И что имела в виду Ляля, так искренне, даже с надрывом, потребовав праздника? Все получилось, и даже лучше, чем мы надеялись… Цыгане в Ликре издавна пользовались особым вниманием людей знатных и состоятельных. Был хор в «Яре» и еще несколько подобных. Красивые девушки порой выходили за купцов и даже князей. Но театра прежде никто не затевал – настоящего, постоянного и существующего не для ублажения пьющих и обедающих господ, а совсем иного, где пение и танец – искусство, равное признанному и традиционному. Ляля, может быть, потому и просила нас о празднике. Все же одно дело начинать на пустом месте, даже при деньгах и покровительстве Соболева. Совсем иное – получить заранее признание столичных журналов, славу и даже явное одобрение Самого. С Потапычем ведь мало кто решается спорить, он великолепен в своем медвежьем упрямстве. Его и ненавидят-то особенно, с уважением, переходящим в невольное восхищение. А он Ляле гитару подарил… Завтра это будет известно решительно каждому в Белогорске. То, что мы сделали, правильно! Так почему мне тревожно и как быть в следующий раз, когда душа потребует вмешаться, а долг – остаться в стороне? Я нашла взглядом Хромова. Неугомонный Семка рассовывал деньги по карманам магов-акустиков. Все ясно: заказал сохранение звучания. Наши пластинки никудышные: шум и треск портят голос, лишают глубины и силы, живости и свободы, если не вовлечь в запись магов. Семка именно это теперь предусмотрел. Я кивнула ему – горжусь, молодец – и снова стала вглядываться в фарзу. Вокруг Потапыча спокойно не бывает. Он вроде домны: никогда не простаивает. Фарза течет и меняется. Слишком много дел его старанием движется, и все они – узлы и нити, расчет и удача, трудности и озарения… Поди выдели из такого облака личное. Неопытная я птица, папа прав. Закрыла глаза и стала пытаться следовать советам Геро. Искать в плотном и сложном тот единственный кадр, ограниченный только мне ведомой рамкой, идеальный. Он то казался понятным, то снова пропадал. Может быть, без явной угрозы и нельзя выбрать варианты спасения? А пока что угрозы нет – именно такой, явной. Ляля спела последнюю песню. Даже Завидовский проснулся, пьяно всхлипнул, лягнул ногой соседа и захлопал, икая и визжа «браво». Все подхватили, сделалось шумно. Полетели вверх кепки, арьянцы взревели своим неизменно организованным хором единого мнения. Наши студенты взвыли, перекрикивая. Одни побежали к «сцене», другие рванулись к выходу – неразбериха сделалась куда активнее, чем могли ожидать полицейские чины и маги, приготовившие коридор для Потапыча. Мих хмыкнул: он хоть и уважал Корша, но к неудачам полиции относился с какой-то неизбывной издевкой любого ликрейца, беспричинно и заведомо полагающего себя ущемленным в свободе. У нас отчего-то принято сочувствовать не правопорядку, а ловким наглецам, попирающим его, – весело, глупо, с бессмысленной удалью… – Лева, а ведь выдавят полицию на улицу, – предположил Потапыч. – Нет порядка, накажи Евсея, – охотно поддержал тему Соболев. Он всегда гулял бурно и недолюбливал полицию, что заваливала его штрафами, предписаниями и повестками. – В друзья прорываешься, чтобы врагам мстить? – Подозрительный ты стал. А ну его, Горгона нашего. Пусть дышит, я ему даже выдам жилетки броневые, какие он просил для магов и агентов особенных. Пойдем, пока эти олухи машину в парк не задвинули. С них станется. Люди все плотнее трамбовались в горлышко выхода. Карл фон Гесс поднялся из своего кресла, оглядел толпу и шепнул несколько слов. Задних разметало, передних подтолкнуло.


Студенты мгновенно протрезвели и жалобно заохали: им до такого вовек не дорасти. Ляля, бросившая гитару, пробилась через толкотню и подмигнула мне, поправляя порванный в давке рукав. Она раскраснелась, глаза горели. На Потапыча глядела, как на божество, сунулась ему под руку и затараторила, расхваливая гитару и непрестанно благодаря. Слова звенели, как золотые монетки в серьгах, переливисто и часто. Мы прошли по расчищенному коридору к выходу. «777» стояла посреди дороги, уже развернутая радиатором к дому, урчала и ждала пассажиров. Студентов постепенно оттирали за оцепление, в парк. Карл отвернулся и пошел к «фаэтону». Бризов выпрыгнул и сам открыл дверь, Фредди прошла к машине и стала усаживать на диваны малышню – Илюшку, Ромку, Надю. Потапыч снова принялся обходить автомобиль сзади, все еще слушая Лялю и благожелательно кивая. Хвалила она так искренне, что не умилиться было невозможно. И все глядели на именинницу, из-за оцепления ей ловко бросали цветы – наверное, за ними и побежали самые расторопные, едва концерт завершился. Я не знаю, в какое мгновение возникла угроза, но ощутила ее сразу как треугольник – жесткий, прочный, удивительно ловко отсекающий Потапыча от всякой помощи, охватывающий его и сжимающийся… – Семка! – то ли крикнула, то ли шепнула я. Выбросила руку вперед, зажмурилась, чтобы не видеть лишнего, не отвлекаться ни на что. Если где-то еще и имелась светлая удача, она упрямо уворачивалась из рамки кадра. Приходилось теснее сводить пальцы, уменьшая область «рисунка». И все равно беду из него не получалось изъять. Но я старалась, задыхаясь и ощущая себя ни на что не годной. К тому же странным образом приходилось держать не одну рамку, поскольку этот треугольник требовал внимания и вынуждал защищать еще кого-то, почти незнакомого, но важного для спасения всей суммы обстоятельств. И я защищала. – Лешка! Бризов верно понял, уж не знаю каким чудом, мой сдавленный страхом вопль. И сделал необходимое: в следующее мгновение дверца хлопнула, и «М-подушки» сработали. Это заклинание стихии воздуха, нанесенное по всему периметру автомобиля на высоте хромовой полоски, отделяющей кофейный низ кузова от окрашенного в топленое молоко верха… На уровне накладки – примерно в живот – и ударила волна теплого воздуха, сминая всех нас, меня в том числе, и расшвыривая метров на десять от автомобиля. Фасад театра неровными выщербленными кирпичами впился в затылок, выбил дыхание из легких, но я еще держала кадры, оба, смазав и потеряв третий, самый малозначительный. Я на что-то продолжала надеяться, хотя уже открыла глаза и видела молоденького конопатого арьянца, стоящего в метре от автомобиля: заклинание его не затронуло, он сам с пятого курса, стихия – воздух. Я знаю, он был у нас дома не так давно, приносил отцу набросок диплома… Глаза у парня сейчас были пустыми до ужаса, из разжатой руки сыпались вниз цветы. Потом я перестала видеть его: «фаэтон» буквально прыгнул вперед, капотом отбрасывая арьянца. Грохот прокатился короткий, задавленный и заглушенный криком сразу нескольких магов. В следующее мгновение тишину уничтожила Геро, спевшая нечто невозможное, невыносимо трагичное, что выворачивало душу и обдирало кожу. Я увидела, как отец привстает на колено и оборачивается не к ней, а куда-то в сторону, сосредоточенно вглядывается. Там, у самого угла, темным вьюном ползла ночная удача лихих людишек, оберегая своего избранника. Я придушила ее коротко и страшно, так, чтобы эта дрянь и не дернулась… Но все же последним ударом беды хлопнули два пистолетных выстрела. – Платон! – охнула Фредди. Ее отбросило прямо в коридор, оттуда ничего не было видно, и, судя по голосу, она не надеялась застать мужа в живых. Я, честно говоря, тоже. Область удачи в последний момент перед взрывом была так мала… Я шаг за шагом стала двигаться к автомобилю, обходить его. Ничего я не желала видеть, но все шла и шла, ужасно медленно, словно меня тянула и одновременно тормозила чужая злая воля.


Наш первый министр лежал на спине у заднего бампера автомобиля. И не двигался. Рядом уже трудились три мага, наспех создавая щит. Бризов, не замечая ссадину на виске, торопливо нащупывал пульс на шее Потапыча. Глянул на нас, кивнул – жив. Стало возможно дышать. Я мелкими шажками снова двинулась к Потапычу, не в силах оторвать взгляда от заднего правого колеса автомобиля, нелепо вывернутого, с разорванной шиной и изогнутым ободом. И я уже совершенно точно знала, кто не поместился в рамку удачи. Друг Лешки Бризова, маг-трассер. Он сидел за рулем «фаэтона» и так и остался там, откинувшись в кресле и не шевелясь. И Ляля. Она лежала, сжавшись в комок, как раз между задним изуродованным колесом машины Потапыча и передним, вмятым к двигателю, колесом «фаэтона» охраны. Я видела только пеструю юбку и голую грязноватую пятку. Для удачи маленькая цыганка более не существовала, потому что удача присуща живым. Меня встряхнул за плечи Семен. Наверное, я выла. – Потом будем плакать, нельзя нам пока что, – тихо и строго велел он. – Пошли. Карлу надо помогать. Ты меня понимаешь? Рена! Я кивнула, чувствуя себя ничуть не живее Ляли. Кажется, я переставляла ноги. Не помню. Дорога плыла навстречу толчками, Сема тянул меня и вел к дальнему повороту. Там уже стояли большой группой полицейские. Кричали набежавшие на шум люди, кто-то голосил, кто-то пытался прорваться и рассмотреть поближе, что происходит. Отец стоял на коленях, положив руку на грудь лежащего неподвижно человека со смутно знакомым лицом. – Рена, если еще можно, мы должны его вытащить, – сказал он, не оборачиваясь. – Это очень важно. Я и сама знала. Именно на этого человека я истратила часть сил тогда, пытаясь удержать удачу. И теперь снова отдавала остатки дара. Фарза слушалась нехотя, кое-как. Если что-то получалось, то не по моей воле, а стараниями Семена… Рядом прошел автомобиль, затем второй и третий. Полиции стало больше. Подкатила пролетка. Врач щелкнул замком чемоданчика, устраиваясь рядом с отцом. Второй побежал к входу в театр. Время сочилось, как кровь из раны. То есть и кровь тоже капала. Я и не замечала, пока врач не закончил с тем человеком, не осмотрел содранную кожу на щеке у отца и не обернулся ко мне. Оказывается, весь рукав мокрый и Семка давно меня держит на руках. – Обойдется, – уверенно изрек пожилой полноватый врач. – Вы, сударыня, весьма везучи. Кость не задета, осколок прошел навылет. Я промолчала, наблюдая, как режут рукав и обрабатывают рану. Толку от моего везения? Да я во всем и виновата, я одна… Затеяла праздник и ничего не смогла разглядеть, слепая дура. Видимо, я говорила вслух. – Рена, не так, – устало покачал головой отец. – Вчера Алмазова была у меня. Твердила, что Ляля себе нагадала смерть. Давным-давно. И что никак не удается ее переубедить. Не эту смерть. Ждала, что жених ее зарежет из ревности. Не цыган он, офицер, из богатой семьи. Запрещал петь… Понимаешь? – Нет. – Потом разберемся. Мне по-прежнему не нравится то, как активно меняется рисунок удачи. Потапыч выведен за черту угрозы, но кто остается внутри? Семен, давай как следует подумаем и поищем. Подъехала большая машина из ближней больницы. Лежащего на дороге переместили на носилки. Я отвернулась и стала глядеть, как шевелится толпа перед театром, как отъезжают машины, развозя важных людей и составляя для них охрану. – Там, – указал Семен, – пока что копится. – Там, – машинально согласилась я. Припомнила третью рамку, распавшуюся: а кого она должна была спасти и от чего? Я ведь обычно отслеживаю хотя бы место, но теперь и в этом не годна, темно мне. Рука болит, а душа и вовсе стоном стонет и корчится. Отец огляделся в поисках хоть какого-то транспорта, не занятого в делах полиции.


Указал нам на пролетку. Втроем было тесновато, зато лошади свежие. На узких улицах пролетка даже удобнее автомобиля. Отец погнал прямо через парк, на дальнюю аллею, вдоль домов по узкой дорожке, закоулками, все ближе к центру, к богатым особнякам самых состоятельных людей. Тут было тихо до оторопи, словно город вымер. Навстречу выкатился из-за угла автомобиль, фары не горели. Отец явно применил магию: тот затормозил и уткнулся в кованую ограду. Наша пролетка миновала еще один дом. Семка подхватил меня на руки и потащил к парадному через пролом ворот, снесенных новым заклинанием решившего не терять времени декана инженерного отделения. Уже в дверях я осознала: это же усадьба Соболева! Он, похоже, только-только прибыл, машина вон в сторонке остывает, брошенная в спешке. В первом зале у лестницы, ведущей наверх, сидит в кресле полицейский из охраны. Неподвижно сидит… И наверху точно копится беда. Я постаралась снова отделить ее от тех, кому сегодня стремятся перечеркнуть грядущее. И еще я желала найти виновных – тех, кто пользуется «фартом». Слово это они переделали из названия поля удачи, и обозначало оно худшие ее проявления: низшие, корыстные, те, что позволяли, как часто говорят, «идти к цели по трупам»… Тьма плыла навстречу, но обычным зрением я не видела ее источника. Зашипела от злости и рванула невидимое, рассеивая. Было это почти так же дурно, как идти по трупам, но я уже не выбирала и не рассуждала. Я хотела, чтобы им стало плохо. Всем, кто придумал сегодняшнее. Тело резко обозначилось из пустоты, когда идущий вниз по лестнице невидимка споткнулся. Он не устоял, скатился, глухо стукаясь о ступени. Нам пришлось посторониться, когда он пронесся мимо. В зале, за спиной, рассмеялся барон фон Гесс – так зло и сухо, что у меня, его названой дочери, мурашки пробежали по коже. Сделалось очевидно: одного устроителя покушения мы изловили. Настоящего, а может, даже и главного. Наверху хлопнул выстрел. Я закричала и рванулась, Семка охнул, схватил меня за руку и потащил по лестнице, уже не соображая, что тянет за больную руку и что это невыносимо. Навстречу по коридору уже шла Рату, пошатываясь и охая. Указала на дверь. Семка толкнул плечом, вошел первым. Следом, оттеснив меня, вбежал отец. Соболев сидел серый и страшный. Свинцовые тени под глазами, сам на десять лет старше того человека, который всего час назад хвастался театром, Ромкиной ловкостью, Илюшкой и всей своей семьей… В руке Лев Карпович сжимал пистолет. Дуло дрожало и качалось, то и дело приближаясь к виску и снова отстраняясь. Папа Карл в два движения пересек кабинет и выхватил оружие. Не раздумывая, сильно ударил Соболева по лицу. Тот сник, уткнулся в ладони. Истерично рассмеялся. – Что он сказал? – рявкнул в ухо Карл. – Моя вина, – тихо и уверенно сообщил Лев Карпович. – Я дал деньги бомбистам. Я все это затеял. Я Ляльку убил, своими руками. Нет мне прощения. Зачем жить? Зачем мне – жить? Да меня дети мои возненавидят… – Бывает бред пьяный и бред трезвый, – поморщился Карл. – Жить не хочу. Рату бочком подобралась к бывшему мужу, уткнулась в его плечо и завыла. Соболев вздрогнул, смолк. Семен успел за время разговора обыскать шкафы. Он налил полный бокал коньяка и опрокинул в Соболева, безжалостно вцепившись в затылок и удерживая голову. Я ощутила, как из горла рвется истерический задавленный смех. Точно так я сама лечила Семку в Императорском, ужасно давно, когда и подумать не могла, как все переменится в нашей жизни… Семка и мне выдал коньяк. Стало теплее, боль притупилась, фарза сгинула бесследно. – Карл, – вполне внятно и без прежнего надрыва сказал Соболев, обнимая Рату и устраивая на коленях. – Карл, а ведь я, пожалуй, уникальный в своем роде человек. Я стрелялся, две пули всадил в упор – и оба раза промазал. Везучий я сукин сын. Что ни говори, Платоша украл мою удачу и лишь теперь возвернул… заодно с мозгами. Жив он?


– Жив, – тихо подтвердил отец. – На сегодня все, бедам конец… Точно. И я полагаю, с джиннами в Ликре тоже покончено. Надолго. Как и с взрывами. – Ну иди. Дел у тебя многовато, – посочувствовал Соболев живым, окрепшим голосом. – Эй, деньги-то не надобны? Семен тяжело вздохнул. – Так машину возьми, – уперся Соболев. – Сейчас Прошку позову. Он не маг, но и от него есть польза. Здоров, олух. Хоть по-простому, а побережет. Ренку вон будет таскать. Она страшнее мертвяка на вид. – Своих охраняй, – отмахнулся отец. Мы пошли по коридору к лестнице. Увидели Элен. Та сосредоточенно рассматривала обломок ветки и упрямо рвала его в мелкое крошево. – Шарль, – шептала она едва слышно. – Шарль! Ты нужен. Немедленно. Немедленно. Я мысленно посочувствовала своему знакомому джинну, доковыляла до лестницы и глянула вниз. Лысый старик валялся, согнувшись в дугу и закрывшись руками. Обычное дело. Ошейник вернул его настоящее лицо, и он же мешает умереть… Семка подхватил меня на руки и понес вниз. Я дернула его за рукав: – Хромов, а мне можно застрелиться? Это ж не Соболев злодей, это я во всем виновата. – Рена, если коротко – нет, нельзя. Я тебе потом подробнее объясню, – сквозь зубы пообещал Семен. – Но пока что… Тот раненый на углу улицы был послом Арьи. Кинувший бомбу тоже арьянец. Мы, глупая неопытная богиня Ника, на один волос разминулись с большой войной. Как полагаешь, есть ли иное развитие для такого ряда событий: посол убивает первого министра, сам гибнет, и не найти иных организаторов, и ничего не исправить. – А Ляля? – Рена, почему ты думаешь, что я в состоянии спасти тебя от всего на свете? – грустно скривился Хромов. – Даже от чувства вины. Мне и самому ничуть не лучше. Может, ты меня поспасаешь немножко? – Ты Соболева выручил, – попробовала я. Вздохнула и замолчала. Отец уже завел машину и открыл дверцу, усадил нас на задний диван. Включил все прожекторы и рванул через город, распугивая редких прохожих и чиркая крыльями по углам домов на поворотах. Нас то и дело заносило, он выравнивал магией и не тормозил… Он тоже устал и боялся за нас. И он тоже ощущал вину. Ляля была такая счастливая… Я все же расплакалась, меня стали утешать на два голоса. Кажется, им помогло. В кабинете особняка фон Гессов уже сидел хмурый Евсей Оттович. Выслушал короткий рассказ отца. Кивнул, дал указания своим людям и снова отвернулся к троим цыганам в шубах, нелепым в жарко натопленной комнате. Но, кажется, у них обычай – для важных разговоров являться при параде. – Хорошо. Согласен, – бросил Горгон. – Но без поножовщины. В остальном меня не интересуют методы, коими вы доставите бомбистов. Нашли кому оказать поддержку. Борцы за свободу, мать вашу так и не так… – Денег дали много, – покаянно вздохнул старший из цыган. – Ты парня найди. – Корш строго глянул на сидящего напротив. – Ежели он Лялю убить грозился и все знали, почему никто не сообщил? Закрой мы его надежно, Рена уловила бы угрозу для Потапыча. – Виноваты… – хором вздохнули цыгане. Я обхватила голову руками и, пошатываясь, почти на ощупь побрела искать хоть какую-нибудь кровать. Весь мир состоял из виноватых подлецов и не виновных ни в чем, но окончательно мертвых хороших людей… А я шла по грани белого и черного, эта грань делалась все шире и затягивала, как болото. В дурноту обморока. В отчаяние невозможности всех спасти и все предвидеть. В воронку детерминации, что ограничивала мои силы. Я обязана ехать в Арью.


Мой маршрут уже избран и известен очень многим. Планы делаются все точнее, и они мне спутывают крылья.

Глава 9 Ликра, Белолесский уезд, 150 километров к югу от Боровичей, 4 октября Бутылочное стекло было мутноватым, как и состояние рассудка. Оно невнятно поблескивало, образуя на изгибе мелкий уродливый вариант зеркала, отражающего внутренность вагона с омерзительным и недостойным даже самого злобного шаржиста стремлением к перебору. Нос у франконцев иногда несколько великоват. Но этот, багровый, упирающийся в стекло бутыли был титаническим, он занимал семь восьмых пространства вагона. За носом пряталось личико, булавочные проколы глазок, уродливый рот-ниточка. Сам человек был совсем мелок, проснувшаяся в тепле муха ползла по стеклу, накрывала отражение человека целиком и затаптывала лапами. Шарль попытался вспомнить из магии хоть что-то годное и несложное в произнесении. – Кыш! Муха улетела, повинуясь не магии, а природной неспособности дышать неразбавленными спиртовыми испарениями. Шарль нахмурился, преодолевая слабость, втащил руку на стол и оттолкнул бутыль. Уродец в отражении сгинул, сразу сделалось легче на душе и даже трезвее в сознании… Пришло понимание: с утра ремпоезд, а точнее ремзвено в полном составе, отмечал свадьбу Лексея и Нюши. Этот вагон, нежно именуемый «Штофчик», и есть подарок молодым. Два перегонных куба тонкой паромагической экстракции трав и коры, система пресс-вакуумирования вытяжек, агрегат для тройной фильтрации ягодных соков. Две установки по очистке и подготовке воды. А главное, чудо технической мысли и магического таланта – большой спиртогонный аппарат. Легальный. Шарль сам хлопотал, писал и звонил, доказывал. Железнодорожное ведомство сдалось на редкость быстро. Кто-то вычитал в тексте главное: Сам очень уважает кедровую настойку. Значит, следует снабжать… Уже неделю «Штофчик» имеет официальное название «Передвижная лаборатория особого назначения № 12». Чем занимаются и существуют ли предшествующие в нумерации одиннадцать, Шарль не мог сообразить и на трезвую голову… Первым продуктом семейного дела Лексея джинн гордился, как и своей ролью в появлении «Рельсовой № 1». Брусничный лист, вытяжка из оленьих рогов, лимонник, можжевеловые ягоды, березовые почки, два десятка трав, названия которых на франконском не знает, пожалуй, ни один ботаник. Несколько капель меда. Пьется с наслаждением и, как сам он утверждал утром, не создает похмелья. – Не создает! – упрямо повторил франконец. Завозился, собирая себя из руин полной расслабленности. Прошел по танцующему полу через вагон, распахнул дверь. Осторожно, выверяя каждый звук, выговорил заклинание. Выдохнул спиртовые пары, очищая легкие. Дал облаку немного отодвинуться вверх и в сторону и поджег. Насладился феерическим зрелищем разноцветного огненного смерча, рвущегося ввысь. Постоял, подставляя лицо холодному мокрому ветру, бросающему пригоршни полужидких колючих капель. Тряхнул головой и закрыл дверь. Гордо воздел палец – нет похмелья. Голова не болит, изжога не донимает. Очистка и купажирование, подготовка воды и культура потребления – вот залог здоровья. Если бы еще снизить объем потребления… Шарль оглянулся на полки маленького склада. Через два дня надо сдавать партию для столицы. Пробную. Некстати пришлась эта свадьба. – Так и вымерли драконы, чудо магической техники арьянцев, – грустно отметил франконец. Он прошел по вагону, учитывая остатки экстрактов и вытяжек. Загрузил уцелевшее


сырье и запустил паромагические кубы. Летописи Дорфуртского университета хранят достоверную легенду о маге исключительной силы и редкого таланта. Жил он шесть веков назад. Проводил опыты с неживым материалом, создавая големов на базисе стихии земли. Из пустынных варанов методом трансформации и магического искажения делал боевых драконов. Мечтал основать свою страну, оттяпав кусок пустого леса у тарусов, северного ликрейского племени: те всяко не жили в лесах кучно, не должны были заметить убыли территорий или самостоятельности, как полагал самовлюбленный маг. Он отправил своих ящеров в первый налет для устрашения будущих подданных. Не знал, бедняга, с кем связался и куда отослал невинных зверушек. Вернулись драконы пьяные до непотребства, а при попытке принудительного их вытрезвления спиртовые пары взорвались, и правое крыло университета пришлось отстраивать заново. Маг выжил, но к прямым боевым действиям приобрел стойкое отвращение. Шрамы кое-как зарастил. Занялся иллюзиями и контролем сознания, исчез из Дорфурта и более в летописях не упоминался. Позже стало принято утверждать: он погиб в огне собственных драконов. Но джинны хранили в памяти иное. Первый бриллиант в венце власти, создатель ордена, не погиб. И тайное его влияние со временем превзошло все юношеские мечты. Шарль заполнил водой из больших стеклянных бутылей колбу фильтрационного куба, проверил и эту систему, запустил ее. Вернулся к столу, виновато поглядел на своего беспробудно счастливого ученика Александра, спящего в обнимку с миской моченых яблок. Перенес бедолагу на лежанку и укрыл овчиной. Юноша завозился, причмокивая губами и не выпуская из ладони яблоко. На миг распахнул синие глаза, вполне осмысленно глянул на Шарля. – Пси, уровень один и четыре, общее число не ведаю, дистанция сто метров, вектор… – Парнишка уставился в точку. – Туда. Или чуть тудее… Шарль охнул и выпрямился. Даже пьяный поисковик дело знает. Но больше ничего не скажет и с магией не поможет. Захрапел, расслабился. Весь поезд теперь пьян и беспробуден! Приходи, злодей, и бери всех без боя. Свадьба… – Почему ни один завоеватель не дарил этим дикарям подарков? – вздохнул Шарль. – Они же сами себе враги, вот беда. И такие враги, что внешних и не требуется. Джинн потер брови и виски, пытаясь настроиться, хотя бы наспех понять: кого опознал поисковик? Не прячутся. Идут открыто по насыпи и явно недоумевают, наблюдая последствия неравного сражения путейцев с зеленым змием… – Джинны? – Шарль ошарашенно осмелился признать очевидное. И добавил с невольным, впитанным еще в детстве уважением: – Мэтр? Поправил ворот вышитой рубахи, торопливо заклял ее на чистку от пятен. Подтянул пояс, подхватил куртку. Пробежал через вагон и ссыпался по ступеням под промозглый осенний то ли снег, то ли дождь. Махнул рукой гостям и зажег светлячок, помогая выбрать удобный путь. По гравию насыпи – пусть такое и невозможно здесь, на краю географии – хрустел башмаками сам мэтр Серж ле Берье, рубин в венце власти, второй человек ордена, наставник Шарля, чей слепок личности знаком каждому джинну. А еще Серж – уважаемый маг, хранитель знаний, тот, кого никак нельзя было ожидать увидеть здесь. Шарль усмехнулся. Глупо даже тешить себя иллюзиями и опасаться, мэтр Серж не явился бы казнить отступника лично, тем более со свитой. Впрочем, всякий джинн убежден: ле Берье не покидает свою башню уже лет двадцать. Стоит она на берегу моря, в благодатных землях родной Франконии, и винные погреба мэтра – это отдельная сказка. Длинная, восхитительная и загадочная. – Шарль, мальчик мой, ты научился быть самим собой? – заинтересовался пожилой франконец, невысокий и полноватый, но подвижный. Шарль осторожно кивнул, словно бы впервые в жизни осознал: мэтр Серж – обладатель роскошной седой гривы, и даже она – настоящая… Ни одна морщинка на лице не затерта


иллюзией, ни единый недостаток внешности не подвергся обработке. Шарль недоуменно поклонился и жестом пригласил в «Штофчик». Мэтр потянул носом, огромным и ничуть не красным вопреки отвратной погоде. – Таежный виски? Егермейстер а-ля ликрюс? – Стараемся помаленьку, – потупился Шарль. – Хорошо бы помаленьку. – В уголках век залегла усмешка. – Я уточнил все относительно свадьбы и был уверен, что тут гуляют. Но все же я не ждал ничего подобного. Все сокрушительно пьяны – и никакой поножовщины. Хотя даже зайцы по кустам и те с лап валятся от запаха… – Мэтр, нельзя сломать традиции, – виновато вздохнул Шарль, проводя гостя к столу и торопливо разыскивая на полке чистые стаканы. Он выставил из запасов личного погребка капусту, отнял у спящего поисковика миску с яблоками. – Для меня было бы величайшим счастьем получить ваши указания. – То есть ты отрекся от ордена и при этом полагаешь, что я всего лишь явился невесть куда, в эту глушь, в гости, – уточнил Серж. – Нет. Я полагаю, у вас серьезные проблемы. И я полагаю, вы знаете мое к вам уважение. Надеюсь, вы понимаете и то, что я не предавал орден. Просто здесь мне куда лучше. Шарль сбегал на склад, добыл лучший образец напитка из сейфа, защищенного тройной иллюзией, дубовыми досками и щитами магии. Гордо установил штоф на стол, выставил тарелки, разложил приборы перед гостями и позволил себе сесть. С мэтром прибыли двое: идеально красивый юноша лет двадцати – двадцати пяти на вид, светловолосый и синеглазый, похожий на ликрейское представление об ангелах. И девушка, такая же неправдоподобно – то есть магически – красивая, смуглая, с недостоверно густыми волосами синеватого отлива. – Шарль, тебя не тяготит твой подлинный облик? – спросил пожилой джинн, покосившись на спутников. – Я счастлив, – улыбнулся Шарль. – Так хорошо быть собой. Маска – это сперва одиночество, затем безумие. Она яд и гибель. – Именно так, – грустно согласился Серж. – Шарль, я прибыл со своей личной охраной по весьма деликатному делу. Джинн зажег круг иллюзорных свечей и рассмотрел на свет янтарно-зеленоватую жидкость в бутыли. Повел бровью, откупорил, понюхал пробку. Плеснул напиток в стакан, неодобрительно цокнул языком, превращая посуду в подобающий дегустации бокал. Отведал, прикрыл глаза и некоторое время сидел молча. Потом открыл левый глаз и деловым тоном уточнил: – Это запатентовано? – Еще нет. «Рельсовая № 7», я создавал ее пробно, только одну бутыль. Дело принадлежит Самому, и мы всего лишь его служащие. – Не морочь мне голову, мальчик, – отмахнулся джинн, и в его глазах разгорелся рыжий огонек азарта. – Пока нет патента, есть свобода. Это ты обязан мне подарить. Прочее все отдавай дикарям. Я не намерен производить массово, но я желаю верить в твою преданность ордену. – Это шантаж? Серж усмехнулся, погладил бутыль. Щелкнул по ней пальцами – и емкость сгинула. Джинн стал серьезен: – Не до шантажа. Я согрелся и отдохнул, я убедился, что ты не строишь ловушек. К делу. Мсье де Лотьэр, я имею заявление, которое, кроме тебя, некому донести до господина Корша лично. Вот полный текст. Я прошу политического убежища для себя и своих последователей. Я признаю наличие раскола в рядах ордена. Я заявляю о реальности неизвестной мне силы, использующей джиннов в акциях самого чудовищного толка. Я заверяю, что орден исчерпал всякую пользу от своего тайного существования и


вырождается. Как только будет преодолена угроза войны, я надеюсь стать ректором Амьенского университета, которого пока что нет в природе. До тех пор все члены ордена, подчиненные мне и признающие мою власть, поступают в распоряжение Евсея Оттовича при условии непричинения вреда Франконии нашими руками и магией. Примерно так… Детали в письменном виде. Шарль взял с блюда и старательно прожевал крепенький соленый огурчик. В голове захрустело – но скорее от невозможности переварить утверждение, чем от перемалывания огурца. Шарль сходил к сейфу и поставил на стол «Рельсовую особую № 14». Налил себе, мэтру и красавчикам из охраны. – Мэтр, почему вы в своем нормальном виде, а эти играют в ангелов? – Шарль, в семнадцать лет хочется иметь хоть какие-то поводы привлечь к себе внимание и проявить взрослость, – снисходительно усмехнулся пожилой джинн. – Я пробую им объяснять последствия, но пока без пользы. Однако твой пример внушителен. Да, это Поль, по базису он вода, опасный юноша, я иногда позволяю себе гордиться им. Это Элли, моя внучка. Без маски она куда интереснее. Но ей кажется иначе. – Почему все так сразу и резко? – Потому что неделю назад я уничтожил того, кого принято было называть бриллиантом венца власти, – спокойно сообщил Серж. – Он был не в себе. Я не смог установить, чем отравлено его сознание… Но выбора у меня не оставалось, поскольку быть чьим-то рабом я не пожелал. И я испытал страх. Немалый страх. Сейчас в Старом Свете не менее полусотни джиннов серебряного уровня и до пяти золотых, неподконтрольных мне. Я просто не готов уничтожить орден во внутренней резне и не желаю наблюдать новую войну Франконии и Ликры, мой мальчик. Это не принесет ордену ни славы, ни денег, ни влияния. Только смерть. Увы, мир меняется. Грубая нажива так далека от аристократизма наших воззрений. Ты внедряешь культуру потребления напитков в этой дикой пустыне. А дома дичает наша родная нация. Они хотят лишь денег и власти, они уже забыли, что есть еще что-то сверх указанного. Магия умирает… Жрущие примитивные людишки отторгают культуру, и грядет новая эпоха сожжения книг. – Мэтр, я много пил сегодня, – виновато нахмурился Шарль. – Не надо на мне отрабатывать красноречие, тем более с пси-составляющей. Будет неожиданный эффект. – Убеждение? – Похмелье. Вы покороче. Что надо делать? Я тут упростился, и мне можно совсем коротко. Отправите – и я пойду. Лишь бы адресно. Серж недоуменно пожал плечами, ему явно было слегка обидно оставлять невысказанной тщательно подготовленную речь. – У нас небольшой аэроплан. Поль – пилот, до столицы семь часов полета без применения сложной магии. Текст вот, готов… На словах прошу передать: я желаю остаться здесь, в поезде, еще на неделю. В столице будут беспорядки, возможны даже взрывы. Я не хочу, чтобы меня сочли инициатором. – Сейчас разбужу Корнея Семеновича, – буркнул Шарль. – Пожалуйста, протрезвите моего друга. Только бережно, он сильный маг. Взрывоопасный. Отчаянный зов Элен Соболевой, плачущей в столичном особняке и ждущей помощи от единственного человека, на которого она бесконечно надеялась в любой тяжелой ситуации, Шарль прочел, уже устраиваясь в аэроплане. Элли часто встряхивала синими волосами и красовалась, не отходя от деда. Поль возился в кабине. Мэтр мягко и доверительно кивал, выслушивая начпоезда и обещая заменить инженера Лотьэра по мере сил… – Мэтр, кажется, в столице уже что-то взорвалось, – тихо сказал Шарль. – Нет… Не сегодня… Я полагал, вы успеете все предотвратить, – ужаснулся пожилой джинн, по-настоящему бледнея и теряясь. – Если под ударом первый министр, все мои шаги бессмысленны… и мы уже обречены на войну. – Я ощущаю боль, но не отчаяние, – отметил Шарль. – Корней Семенович, попробуйте телеграф. Прямой на дом фон Гессов или секретаря Самого, у вас есть доступ.


Двигатель аэроплана заработал, Поль довольно хмыкнул и застегнул ремни. Жестом предложил завершать разговоры: он готов к взлету. Шарль закрыл сдвижное оконце. Обернулся к сидящему позади синеглазому поисковику, трезвому и несчастному: малыша донимала головная боль… – Алекс, сейчас я сниму проблемы самочувствия. На тебе обтекаемость нашего аэроплана. Это полезный опыт, и уверяю: тебе понравится полет. Это не дирижабль – аэроплан куда занятнее и заметно быстрее. – Будет обтекаемость, – повеселел синеглазый, ощущая тепло и бодрость. – Шарль, мы прямиком в столицу? Аэроплан запрыгал по кочкам, качая крыльями и поскрипывая, ликреец пошептал и повздыхал, по мере сил облегчая взлет. Когда аэроплан резко задрал нос и завыл, все глубже зарываясь в недра тучи, на этой высоте уже снеговой, Поль одобрительно кивнул и даже показал большим пальцем: лететь с магом на отработке траектории воздушных потоков замечательно. Шарль улыбнулся. Два мальчишки – и оба на его шее… – Я сам отработаю трассером, поскольку помню неплохую поляну возле усадьбы фон Гессов, для посадки она более чем удобна. – Нас испепелят, – обреченно предположил Поль. – Из-за твоей неземной красоты? О да… Джиннов никто не любит. – Не желаю быть лысым уродом. – Мсье, я вас вызову на поединок. Ибо полагаю себя достойным иной оценки внешности, о да. – Так я о себе, – начал Поль и осекся. Рассмеялся и так же резко смолк, задумавшись всерьез. Аэроплан все карабкался ввысь, натужно кряхтя и подвывая. Прокалывал один слой облаков за другим. Осень – хозяйка домовитая, тучи простегивает плотно и толсто, осознавая близость больших холодов. Аэроплан все выл и выл, карабкался и трясся, то ли от утомления, то ли от досады… Но так и не смог покинуть муть стылого киселя. Поль щелкнул пальцами по штурвалу, запуская магический контроль горизонта, откинулся в кресле и стащил шлем: – Кто греет так усердно? – Алекс, – улыбнулся Шарль. – Огонь – вода – сочетание редкое и необычное. Не понимаю, как его допускали на дирижабли? Он от злости иногда искрит. – Не нужна система зажигания, – порадовался Поль. – А я вода и ничего более. Но это удобно, контролирую все формы, от льда до пара, плюс жидкие состояния веществ в целом. Обледенение для авиации на севере опасно. Зимой только я и летаю в Норху. Да и приводнение мне дается без проблем, как и навигация в непогоду. Над горами южной Арьи без магии воды хотя бы уровня бакалавра летать запрещено. И это правильно: облачность там плотнейшая. – Я тоже могу отстроить ночную навигацию, а сверх того сократить расход топлива, – с долей ревности в голосе отозвался Александр. – Обледенение тоже пустяк, прогрею и сниму. Двойная стихия удобна для пилотирования самолета. – Аэроплана, – насмешливо поправил Поль. – Когда вы, ликрейцы, догоните в авиации самые отсталые страны, тогда и пробуйте внедрять свои названия. – Зато я умею сбивать современные аэропланы, – уперся Алекс, переходя к довольно странному методу доказательства превосходства Ликры. – Вода – огонь, знаешь ли… – И кто-то еще фальшиво вещает о миролюбии! Вот я способен гасить пожары, как городские, так и лесные, я прирожденный врач, вода – основа жизни, а ты просто ходячая бомба, нашел, чем удивить! Шарль не стал вмешиваться в обмен описаниями талантов. Не до детских глупостей, когда более серьезные мысли теснятся в голове: орден фактически распался, венец власти разрушен! Ле Берье и его последователи вышли из тени официального небытия и желают найти место в новом мире. Прочувствованные разговоры мэтра о падении нравов лишь ширма для собственного желания включиться в управление денежными потоками, в дележ


власти. Серж всегда был наиболее закрытым и загадочным из верховных магов, он редко и осторожно высказывал мнения и не доводил своих мыслей до рядовых джиннов. Из косвенных слухов все же было известно: ле Берье по силе не уступает первому магу и он сторонник сближения с властью. Сам Шарль много раз обдумывал свое положение в посольстве и полагал, что он был частью рискованного опыта по объединению ордена и неких сил из тайной полиции Франконии. Работал, по сути, легально, о нем знали и его способности демонстративно не замечали. Если вдуматься, подобное весьма необычно! Ему давали приказы не джинны, но люди без дара магии: посол, войсковые и полицейские чины, люди из правительства. Мэтр следил за своим «мальчиком». И мэтр – больше некому – не позволил ликвидировать арестованного в столице и позже на севере, хотя угроза была. Ведь для устранения мага в ошейнике-блокираторе не нужен маг, достаточно стрелка с приличным дальнобойным оружием и надежным прицелом. – Мсье Шарль, – негромко окликнул Поль. – Скажите, вам не сложно быть таким? Все же вы были легендой: герцогиня Дьер, ее высочество принцесса… – Не надо перечислять то, что давно в прошлом, – поморщился Шарль. – И лучше не зови меня мсье, я отвык. Я уже целый год сударь. Оказывается, ухо притерпелось… О да, еще лучше на «ты», мы ведь пили за одним столом «Рельсовую». – Говорят, прежде вы ценили сухие красные из Лурь-Бье, – напомнил Поль. – Ценил. Поль, мне долго снился один сон. Тогда, под маской. Я встречаю девушку: лето, луг, цветы, мы пьем вино… Я целую ее, и она идеальная, та самая, как говорят – вторая половинка. Я чувствую ее кожей, обнимаю, несу в дом. Снимаю рубашку. Снимаю перчатки. Да-да, летом – перчатки. Снимаю рубашку снова и снова снимаю перчатки, но я не могу раздеться. Потом она мне помогает, начинает кричать – и убегает. Меня нет! Если все снять, никого под одеждой нет. Тогда я не понимал своего страха, но позже поумнел. – Но маска лишь внешняя, – уперся Поль. – Нет. Внешнее – фикция, самоуспокоение. Ты внутри ломаешься и лишаешься своей сути. Приходишь к убеждению: ты никому не нужен такой, какой ты есть. И никто не знает тебя настоящего. Ты привыкаешь быть идеальным и начинаешь бояться самой малой промашки, о да, я помню это… Надо оставаться ослепительным, несравненным, искрометно остроумным, вдохновенно удивительным, небрежно высокомерным. Поведение становится маской, образ мыслей искажается. Все глубже и глубже проникает этот коварный яд, ты себя убиваешь, норовя оживить куклу. Но разве твоя половинка сможет любить куклу? Ей нужен человек, она взрослая и интересная женщина со своими взглядами, ты тоже не мальчик… Как строить отношения только на одной фразе: «Шарль, ты совершенство»? Обманом. Псиконтролем. Убивать себя, а заодно и ее делать куклой… Шарль замолчал и прикрыл веки. Алекс тоже молчал, аккуратно отслеживая обтекаемость и заодно удаляя лед с крыльев. Поль полностью отрешился от полета и думал, перебирая доводы и свои возражения. – Но я с этой половинкой и не познакомлюсь, если я не хорош хотя бы внешне. Голос, рост, улыбка, манеры – разве встречают не по внешнему? – Я тебя познакомлю с Рони фон Гессом. Тем юношей, рядом с которым взорвалась «пятнашка», противомагический заряд. У него скула вмята, лоб чуть попорчен, нос сломан, плечи неровные, вместо ноги протез. У него руки в ссадинах, красные и потрескавшиеся, а платком он то нос вытирает, то пробку радиатора откручивает… Но ты бы видел его девушек! Бедняжки уже не знают, как обратить на себя внимание. Рони отвратительно нерешителен. То есть он выбирает и выбирает, но не желает принимать окончательного решения, столь важного для порядочных женщин. – Не понимаю. – Он настоящий. Умный. Знаешь, женщины уважают умных, а он вдобавок сильный и уверенный, уникальный, с манерами, не похожими ни на чьи другие. Им нравится даже то, что пахнет от него смазкой и бензином. Поль вздохнул и снова замолчал. Потом собрался вздремнуть, попросил разбудить


через три часа и шепнул формулу магического сна. Шарль горько усмехнулся. Он помнил и это. Мало кто из джиннов засыпает легко и не боится снов… а тем более мыслей, отпущенных на свободу в тишине уединения. Безрадостных. Душа кричит об одиночестве, и надо срочно заткнуть уши пси-формулой покоя и тихого сна. Нет никаких проблем. Джинны совершенны, они сами в это верят. Не без усилий и не сразу… – Алекс, ты тоже отдохни, все же «Рельсовая» оказалась слишком хороша, – предложил Шарль. – Никогда не пил так много, – виновато признался ученик. – Если мама узнает… Ты уж ей не говори. – Как я могу ей сообщить? – удивился Шарль, отметив, что и этот перешел на «ты», посидев за столом и приняв водки. Прием спиртного – универсальный способ ликрейцев затевать дружбу и вражду. – Прилетим в столицу, в гости тебя поведу, – сразу ответил Александр. Он зевнул и засопел чуть громче. Шарль улыбнулся. Что он помнит из своего детства в нелепой и все менее родной Франконии? То, что в гости звали не сразу, не всех и не без повода. Это был ритуал, который не предполагал никакой излишней открытости. Зато здесь тащат в дом кого угодно. Правда, потом и на порог могут не пустить, помня обиды. Все иначе. Сам он уже привык к здешнему обычаю и собрался вести Поля в гости к Рони, не спросив мнение последнего. – Шарль, но ведь я однажды пробовал, – шепотом сказал Поль, вовсе и не думавший спать. – Я вышел на улицу без маски. Увы, тотчас потерял сознание, было отвратительно и даже больно, как будто взглядами с меня сдирали кожу. Они видели мой нос, прослеживали его и создавали мнение. Они замечали шрам возле губы. И, еще хуже, просто не замечали меня и шли мимо. Я был серый, бесцветный, никому не нужный. Почему у тебя все получилось по-иному? – Мне повезло, я обрел помощь и поддержку. Ты рискни еще раз, я отведу тебя к тем же людям, и они попробуют помочь и тебе. – В чем помочь? – В понимании места и роли собственного мнения о себе, мнений окружающих… В обнаружении баланса по шкале, где с одной стороны предел – самодовольство, с другой – самоуничижение. Мы, джинны, склонны бросаться в крайности. Мы не решаемся принять то, что наши силы не безграничны, а наша жизнь конечна. Это делает нас уязвимыми, смешными и несчастными. Весь венец власти ордена не носит масок, подумай об этом. Нельзя удержаться у власти, опираясь на самообман. – Шарль погрел руки и глянул вперед. – О, чистое небо. Мы покинули позднюю осень. Бензина много? – Я заправился на подлете, знаю место, – гордо кивнул Пьер. – Хватит до столицы. – Тогда спи, малыш, – шепнул Шарль пилоту в самое ухо. – Пусть тебе снятся добрые детские сны. Тогда ты еще не боялся быть просто человеком. И, пробудившись, сохранишь часть веры в себя. О да… Ранним утром Поль проснулся, угрожающе-просительным тоном велел не глядеть на себя. Снял магический контроль горизонта, положив руки на штурвал и качнув машину с крыла на крыло. Самолетик слушался безупречно. Поль принял полную настройку от трассера и повел машину на снижение. Недоуменно хмыкнул: на поле горели размечающие полосу огни, магические, довольно яркие. Они рисовали даже посадочный створ, точно учитывая ветер. – Ничего иного я не ждал, – рассмеялся Шарль. – Корней безнадежно прямолинеен. Он полагает Потапыча местным божеством и все выболтал на ключе. Нас ждут. – Испепелят, – снова посетовал Поль. – Может, мне все же хоть прическу сохранить? – Мсье, в Ликре я видел немало людей, бросающих пить постепенно, – с долей ехидства отметил Шарль. – Знаешь, один мне рассказывал, что сокращает число зеленых чертенят на одного в неделю…


– Что сокращает? – Поль, или ты пьешь, или ты трезв и имеешь характер. Лучше не затевай снятие маски, если намерен себе потакать. Но учти: мне будет стыдно. Кураж – франконское слово. Ты что, желаешь и этого достояния нас лишить? Мэтр Серж и без того назвал нацию вырождающейся. – Я просто уточнил. – О да, у ликрейцев это называется «по последней рюмочке». – Вы сомневаетесь во мне? Вы… – Злись, злись, если тебе так проще. Может, сам прекратишь в себе сомневаться. – Вы чудовище, мсье. – О да, я неподражаем, – самодовольно кивнул Шарль. – Как настоящий джинн. Поль тяжело вздохнул. Александр слушал перебранку молча, не забывая бережно выверять потоки воздуха. Посадка получилась мягкой, торможение коротким, самолет – Шарль мысленно предпочитал использовать ликрейский вариант названия машины – замер точно перед группой встречающих. Их было не так мало: два полицейских чина, пара маговтрассеров и даже человек с флажками, показавший, как повернуть самолет и когда глушить двигатель. Шарль прищурился: со стороны усадьбы, из парка, кое-как отгороженного от поля кривоватым старым забором, уже мчался автомобиль, прыгая на кочках и не тормозя. Полиция благоразумно расступилась, сберегая свое здоровье и предоставляя машине возможность таранить самолет, если такова ее цель. – Шарль! Они… Папа… Элен Соболева согнулась, всхлипывая и сердито стирая слезы. Пришлось прыгать на поле и бежать успокаивать. Она дрожала, ей было худо, и ей совершенно некому было высказать свои беды, из обрывков фраз ничуть не понятные. – Говори толком. Как я могу помочь, если пока что ничего не понимаю? – Шарль, привет, – махнул рукой Рони, выбираясь из-за руля. – У нас правда беда. Потапыча хотели взорвать. Ляля, ты ее не знаешь, его вроде бы успела оттолкнуть, бомбу под колесо сунула и сама еще сверху… В общем, хороним завтра. И Саньку Бокова, ты его не знал. А организовал все ваш, джинн. У нас настоящее сумасшествие, арьянец-студент выжил, воет и не в себе, то кричит о превосходстве нации и железной руке, то в петлю лезет и рыдает, что он был поклонником Ляли и сгубил лучший голос нашего времени. И так постоянно. Соболев под утро второй раз пытался покончить с собой, то ли внушение не отпускает, то ли совесть и впрямь заела. Цыгане режут бомбистов. Путейцы учинили патрулирование города, потому что какая-то пьянь пыталась громить винные лавки. Пущен слух о смерти Потапыча, и раз так – все можно. Гуляй, последний день и миру конец… – Да, не скучно, – ужаснулся Шарль, обнимая Элен и подхватывая ее на руки. – Посол арьянцев в магической коме, у него та же беда, что у Соболева, жесткое внушение, – буркнул Рони. – В общем, садитесь, повезу к Коршу. – Он здесь? – У Карла в кабинете сидит, с ночи. Саша, привет! – Рони кивнул молоденькому магу и улыбнулся второму джинну. – О, еще один неиконописный. Ребята, как вы еще нимбы себе не создаете. Глянуть ведь тошно, прямо неживые. Но ты вроде ничего, на поправку идешь. Я Рони, привет. – Поль, – кое-как выдавил джинн. Голос оказался юношеский, ломающийся и совсем несолидный. Джинн быстро уселся на заднее сиденье и нахохлился, забившись в угол и стараясь быть незаметным. – Самолет толковый, – похвалил Рони, разворачивая машину и направляя ее к дому. – Незнакомая конструкция. Не биплан. Полагаю, пилотажно машина хороша. Я уже полгода самолетами болею, хочу Потапыча подбить завод строить, аэростаты не мое, медленные они и слишком уж громоздкие. С аппаратами тяжелее воздуха у нас пока все кустарно, денег никто не вложил достаточно, чтобы и инженеров нанять, и в разработки пустить.


– У мэтра доля в новом заводе, – негромко сообщил Поль. – Эту машину и я немного доводил, но она никому не интересна, увы. Не военная, не транспортная. Большой запас топлива, малый вес груза и бомбы цеплять некуда. Рони помолчал, Шарль тоже предпочел взять паузу в разговоре, чтобы сберечь зубы: трясло ужасно, а тихо ездить Рони, видимо, не умел. Машина с трудом вписалась в пролом забора и понеслась по парку, все ближе к усадьбе, впритирку втиснулась в ворота второй ограды и затормозила перед временным зданием автомастерской. – Поль, а ты мог бы нам помочь? Опознать того джинна, который все организовал. – Поль пусть поговорит с Евсеем Оттовичем. Затем сходит к Потапычу. Или наоборот – как сами решите. Вот документ от мсье ле Берье, надо передать. – Шарль избавился от бумаг и улыбнулся Элен. – Я возьму на себя беседу с арестованным джинном. Но сперва сниму влияние на сознание отца Элен. Полагаю, это несложно, я знаком с пси-методами ордена весьма глубоко. Из парадного вышла Береника, одетая в темное и совсем тихая. Кивнула, даже не пытаясь улыбнуться, проговорила приветствие. – Тете Кате хуже, – сказала она то ли Рони, то ли всем вместе. – Опять врач нужен. Мы все раздавлены, Шарль. Целый город виноватых, подавленных и озлобленных, вот так. Если еще и Алмазова свалится с ударом… – Я немного врач, – осмелился высказаться Поль, с трудом, но выбираясь из автомобиля наружу, туда, где его всем видно. – Всякая глубокая специализация на воде включает работу с главными сосудами, вегетатикой, противотромбозный контроль, регулирование давления и… Береника молча спустилась, вцепилась в руку джинна и потащила его за собой, ничего не спрашивая и не уточняя. Рони обернулся к Александру: – Иди к Карлу. Там и Юнц сидит, сейчас все маги на учете, он и тебе дело найдет. Сам понимаешь: беспорядки. Шарль, Элен тебя отведет к Соболеву. А дальше разберемся. – Все верно, Элен имеет полное право распоряжаться моим временем, – согласился Шарль. Дочь Соболева почти невольно улыбнулась, крепче вцепилась в руку своего личного джинна и потащила его мимо дома, к калитке в ограде – в соседний особняк Пеньковых. – Мы сюда к утру перебрались, – пояснила она. – Так страшно было… Здесь все вместе, шумно, люди. Елена Корнеевна. Последнее имя Элен назвала с особенной надеждой. Шарль согласно кивнул. Баронессу он помнил и не сомневался в ее способности без магии внушить жизнелюбие и повернуть отравленного пси-воздействием к выздоровлению. Девушка миновала охрану, поднялась по лестнице, раскланялась с магом второй линии безопасности. Прошла к дальней двери и толкнула ее, посторонилась, пропуская Шарля. Соболев лежал на диване, опираясь на ворох подушек. Нездоровая бледность и уныние на лице неприятно дополняли друг друга. Рядом в кресле сидел Илья и рассудительно, с расстановкой, воспитывал отца: – Порядка у тебя в голове нет. Это до чего додумался: в петлю лезть. Стыдно. Все газеты прознают к вечеру, делу ущерб обозначится… одна надежда – на Хромова, уж он их вразумит… Но что я в колледже скажу? Что мой папа – слабовольный субъект. Меня ведь спросят! – Илюшка, иди отсюда, – слабо понадеялся на уединение Лев Карпович. – Вот с заводов телеграфируют, – не унялся Илья, открывая книжечку и добывая записи. – Образцы от номера двадцать семь, все последующие – неудачны, от плана поставок мы отстаем, я утром звонил и подтвердил инженеру Бруни его запрос на переплавку партий начиная с… – Ты позвонил? Ты разрешил? – крепнущим голосом взъелся Соболев, но тотчас жалобно выдохнул и отмахнулся. – А ну тебя, все без меня улаживается, видно, пора на покой… вечный.


Шарль усмехнулся, прошел через комнату и сел на край дивана. Соболев глянул на джинна неодобрительно, сразу узнал и загрустил пуще прежнего. Было странно осознавать: отравившее сознание Соболева влияние голоса и пси-составляющей теперь минимальны, находятся на фоновом уровне. Основа проблемы – вполне настоящее и нешуточное нежелание жить. Шарль вздохнул и задумался: все у тех же привычных по ремпоезду пьющих путейцев он замечал подобное. Утрату вкуса к жизни, раздражительность, переходящую в подавленность, редкостное умение видеть вокруг одну лишь грязь и мерзость… Надо искать разгадку болезни в указанной области, и внимательно. – Жить вам придется до самой естественной смерти, – ровным и наполненным голосом сообщил Шарль, вслушиваясь в эхо реакции на слова и корректируя воздействие. – Такова моя воля. Что куда важнее – такова воля вашей семьи. Вы не сможете совершить непоправимое, это я гарантирую как джинн. – Ах ты дрянь… – Соболев от возмущения встряхнулся и полез хватать за грудки и трясти. – Убью! – Лев Карпович, на вас тайно влияли самое меньшее дважды, – отметил Шарль, ловко отбившись от больного и уложив его на диван. – В первый раз – под видом лечения от пристрастия к водке. Полагаю, тогда же у вас выведали много тайного. Есть след внешнего вмешательства, он замаскирован, но неудачно, а вернее, неполно. Я знаю методы ордена и могу отследить даже слепок личности влиявшего, пусть и весьма общий, с малой детализацией. Определенно, вас выпотрошили три дня назад. – Так. – Соболев стал спокоен и собран. – В ночь на сегодня вам просто приказали умереть – полагаю, в первую очередь заботясь о сокрытии именно самого факта прежнего влияния. Вы сопротивлялись, но мешало то, что вы искренне признали свою вину перед Платоном Потаповичем. Однако я джинн, и я неплохо читаю людей. Вы, сударь, для трезвого самоубийства слишком скользкий тип и корыстный. – А ты нахал, – отметил Соболев с интересом. – Ваше раскаяние куда менее искренно, чем вам кажется, и во второй раз вы с собой пробовали свести счеты, когда заболела душа. Вы знаете, что себя вам уже не переделать, и вам вдруг стало непосильно это принять. Скажем для простоты: вы испытали брезгливость. К себе же. – Шарль, как ты его! – восхитился Илья. – Я бы вовек не сообразил, но все точно. Он злодей. Но такой… не совсем уж плохой. И он мне родня, учти. – Илья, я не пытаюсь делать дурное. Лев Карпович, вы утратили нечто важное внутри. Вам больше не интересно гулять и мстить, но вы знаете, что вернетесь к этому, если не найдете иную цель. Я вам готов предложить ее. – Шарль торжественно указал на Илью. – Вы не переделаете себя, но можете воспитать его. То, что я предлагаю, исключительно неоригинально, но полезно. И вовсе не просто. Соболев нахмурился, дернул ворот роскошного халата, большого, явно принадлежащего хозяину дома – Потапычу. Снова посмотрел на джинна, не без оснований подозревая пси-влияние, полезное, но унизительное. Что он, сам себе не хозяин? – Ладно же, не сержусь на тебя. Я тебе уже преизрядно отомстил: нынче поутру Ленке своей отписал миллион. Вот и погляжу, как ты ее бросишь теперь. Выхода у тебя не осталось. Как у вас зовут мужиков, сидящих на шее у бабы? Альфонсами? – Папа! – Голос Элен задрожал от сдерживаемых слез. – Бросишь – слово нарушишь, – прищурился Соболев. – Не бросишь – сам себя возненавидишь. Иди, иди… И не зыркай, сам виноват. Никто не смеет мне приказы давать. – О самой Элен вы не подумали? – вздохнул Шарль. – Илья, есть у меня опасение, что сей отец приведет тебя к святости: ты все сделаешь, лишь бы не следовать его глупостям. Позвольте проститься, я занят, и ваше общество меня не прельщает. Джинн подхватил Элен под локоть и вышел из комнаты, немалым усилием воли вынудив себя не хлопать дверью, но тихо и плотно прикрыть ее… Девушка топнула ногой,


погрозила кулаком невидимому отсюда отцу: – Шарль, клянусь, я быстро промотаю его дурацкий миллион. Я выросла в лесу, я ничего не понимаю в деньгах. Ты только не слушай его. – Миллион истратить не так уж легко, – улыбнулся Шарль, удивляясь нелогичности происходящего и своему равнодушию и к деньгам, и к поведению Соболева. – Элен, мне совершенно безразлично самодурство этого человека. Но тебе в семнадцать лет надо думать не о том, как извести деньги. – Меня. Поучать. Не надо. – Темные глаза дочери Соболева сделались совсем черны. Она упрямо прикусила губу, вырвала руку и отступила на шаг. – Я не ребенок. Между прочим, я тебя люблю! И я промотаю этот миллион, слово! – Боже мой, да ты его копия, – поразился Шарль. – Элен, у тебя типичный соболевский характер, я заметил это еще в поезде, пока вы отдыхали у нас. Это интересно, даже мило, в чем-то и притягательно… но опасно. Для тебя. Нельзя ведь собой не управлять. – Не делай вид, что не слышал сказанного. – Девушка уже плакала, уши горели, но глядела она упрямо, в упор и не пыталась вытирать слезы. – Шарль! Ты обещал мне во всем помогать. И исполнять капризы. Ты же сам сказал! – Я обязан жизнью сударыне Элен. – Джинн улыбнулся и склонился, целуя руку и добавляя в голос самую малую толику очарования. – Я помню. Мне очень важно знать, что кому-то я дорог такой, какой я есть. Но в семнадцать лет, Элен, следует не ругаться с отцом и убегать из дома. Надо хотя бы перенимать столичные манеры и учить франконский язык, родной для меня. Еще следует учить историю Франконии, и моду, и традиции, и кое-что из основ виноделия и правил дегустации. – Ты. Должен. Выполнять капризы! – снова взялась чеканить слова Элен. – Мои приказы… ну пожалуйста. – Элен, увы, я не идеальный джинн, у меня нет ни дома, ни даже лампы или кувшина, чтобы в них жить на законных основаниях, – развеселился Шарль. – Сперва исполни мои капризы, хорошо? День рождения у тебя в июне. Если я получу в этот день возможность наблюдать примерную мадемуазель, я, пожалуй, сделаю ей предложение. – Все эти чертовы деньги! – поникла Элен. – Он мстит тебе, ты мстишь ему. А я? Мне плохо, мне тяжело, меня тошнит от паршивой столицы, тут люди толпами толпятся! Меня, бесы вам всем в печень, страх донимает. – Ты общалась с Береникой? Ужасающие манеры, достойные ремпоезда… Я не мщу. Это не мое, честно. Но я желал бы говорить с тобой на родном языке. Иди и отдыхай, это самый безопасный дом в стране. А я пойду и займусь тем, чтобы и прочие дома и улицы были чуть-чуть спокойнее в будущем. Шарль наугад толкнул первую дверь. Заглянул в комнату, убедился, что она пуста, изловил Элен и почти силой провел к дивану, усадил, разул и заставил лечь. Накрыл своей курткой ноги. Поцеловал девушку в висок, погладил черные, прямые, шелковые на ощупь волосы. – Спи, – шепнул он голосом джинна. – Страх уйдет. Ты сильная, ты справишься, я верю в тебя. Ты мне нравишься. По-настоящему. Ты трогательная, но не хрупкая. Наивная посвоему, но не глупая. Интересная, но не идеальная… У тебя замечательные глаза, лисичка, особенно когда ты улыбаешься. Отдыхай. Без куртки стало несколько прохладно. Шарль вышел в коридор, раздумывая над тем, насколько допустимо применять простую стихийную магию для личного обогрева в пределах области, охраняемой другими магами. Потирая мерзнущие руки, столкнулся лицом к лицу с Еленой Корнеевной. Улыбнулся, сочтя эту встречу первой безопасной и даже приятной… – Там мне готовы мстить. – Он указал на комнату Соболева, затем на залу, где оставил Элен. – Тут меня пытаются присвоить. Баронесса, у вас нет планов в отношении скромного поднадзорного джинна? – Шарль, ты от головной боли лечишь? – жалобно вздохнула Ленка, цепляясь за руку


джинна и останавливаясь, чтобы передохнуть. – Все, паразиты, как с цепи сорвались. У всех нервы. Я в ремпоезде и слова такого не знала! Бывало, кому следует врежешь – и готово, душа расправилась. Я на расправу скорая, меня все бабы в поезде боялись. Как крикну «гэть» – аж приседали. – О да, там хорошо. Ваш батюшка весьма сильный начпоезда, он такой… железный человек. С принципами. Ленка усмехнулась и, не отпуская руку джинна, потащила его по коридору, впихнула в темную комнату, оказавшуюся хранилищем одежды и иных предметов различной и порой сомнительной полезности. Перебрала рукой по плечикам, вытянула куртку: – Вещь Рони. Надевай, ты синий от холода. Шарф бери. Кепку хоть такую. Теперь не помрешь. Борщ будешь? – О, это вкусно, я помню, но… – Шарль, имею я право кому-то высказать все, что накипело? – вздохнула Ленка. – Ты терпи, ешь да слушай, а после на сытый живот и делом займешься. Идем. Кормить Ленка повела на кухню особняка Пеньковых. Там, у стола, сидела бледная от бессонницы Фредерика. Глядела на круги магического огня под кастрюлями и чайником, моргала, морщилась. Куталась в шаль и упрямо старалась не заснуть. Шарль и ее усыпил, уложил на диванчик, за что получил от Ленки порцию блинчиков из печени как поощрение. Расставив на столе все для обеда, Ленка села и начала жаловаться. Точнее, рассказывать и комментировать. К удивлению Шарля, говорила она менее всего о событиях минувшего безумного дня, уделяя куда больше внимания фальшиво-спокойному времени до покушения на Пенькова. – Тошно мне в столице, Шарль, иногда плакать хочется, – грустно вздыхала Ленка, накручивая прядь волос на палец и поправляя кофточку. – Дом веду, людей привечаю, уважают меня… Карл, чертеняка, остепенился ровно так, что в любви не забывает объясняться, но на сторону и не глядит, а в колледже пропадает порой по двое суток – дела… И денежки тоже водятся, и ученики у него милые ребята. Гляну – да доволен он жизнью, как есть доволен. Санька умный растет и славный, Полюшка здорова. Чего еще мне, дуре-бабе, надобно? Ты ведь джинн! Вот и скажи: что меня душит? Только не выкай и не умничай, я сильно не в духе, могу и половником огреть. Чтоб помнил, кто тебе родня, а кто чужая баронесса. Ишь, поклоны бить удумал! – Весь покой в столице не настоящий, это давит, – задумался Шарль, не забывая хлебать борщ. – Но более важно иное, как я полагаю: у тебя нет уверенности в своей значимости. Тебе кажется, что вести дом – малая работа, то ли дело статус декана высшего магического или роль птицы удачи. Но все наоборот. Кто ты без них? Все та же Лена, самая рыжая и красивая женщина всей столицы и еще ремпоезда… – Ха! Знаешь, как мой чертеняка меня зовет, – усмехнулась Ленка. – О да, он тобой гордится. Это важнее всего, иметь надежный тыл. Так бы я сказал. Тебе первой сообщаю: я всерьез намерен взять в жены Элен. Я разглядел в ней тот же талант, величайший для женщины, на мой взгляд. Я достаточно погулял и хочу завести дом, чтобы меня ждали, в меня верили и мной гордились. Только так и можно работать много и делать важное. Иначе мужчина сгорает, весь. – Шарль повел руками и создал иллюзию мотылька у свечи. Развеял и усмехнулся: – Посмотри на Соболева. Никто не держит его в руках. Так у вас называется брак – держать мужа в руках. Это очень большая работа, почти магия. Всякая женщина – несколько джинн… иногда чуть-чуть, но порой и вполне сильно, ярко. Ты джинн, ты делаешь мир для своих близких таким, что в нем приятно и удобно жить. – Чертеняка. – Ленка промокнула слезинку. – Пронял. Ладно, пригляжу и за твоей Элен… Она ж хлеще Ренки чудить станет с этим треклятым мильоном! Сбежит из дома, яснее ясного. Ты не переживай, к нам сбежит. Оно и к лучшему, Поленьке нянька нужна. – Лена хитро прищурилась. – Пусть привыкает нянькаться. Шарль с долей смущения отставил пустую тарелку и быстро съел все блинчики, запил чаем, остывшим, но все равно достойным, с отчетливым привкусом трав и шиповника. Ленка


поправила волосы, поманила и первой поднялась из-за стола, указывая дорогу. – К Потапычу загляни. Ты сегодня всех усыпляешь, вот и его изволь заболтать до глубокой дремы. Ночью ему врачи ногу изрядно искромсали, да еще бок, только крупных – три осколка… но паразит не унялся, норовит работать и бодрость выказывать. Еще часдругой, и горячка обеспечена. А на кой? Худшее позади, без него до утра город простоит. Ленка распахнула дверь просторной спальни и вошла, кивнув магу охраны. Шарль на всякий случай снял куртку – все же он посторонний, сам сразу покрутился, подняв руки и добровольно содействуя проверке на оружие и тайные намерения. Маг шепнул «спасибо» и откинулся в кресле, теряя интерес к гостям и впадая в неподвижность, обычную для активно работающих поисковиков. – Самогонщик явился! – негромко, с одышкой, но демонстративно бодро хмыкнул Потапыч. – Ты что вытворяешь, франконская твоя душа? Ты как мог этого Сержа козлорогого оставить одного в моем «Штофчике»? Он же все рецепты разворует! И запатентует. – Бесполезно, – успокоил Шарль. – Сырья вне Ликры ему не найти. Вода тоже имеет значение, я подобрал один источник, всего один! Близ Боровичей исключительно хороший родник. Опять же местные травы. – То-то он в партнеры набивается, ага, крепко попался, – заинтересованно прищурился Потапыч. Шарль заподозрил, что не все дела, обсуждаемые в спешном порядке и мешавшие отдыху, имели отношение к бомбистам. Сидящий у стола, возле телеграфного аппарата, помощник шевельнулся и стал записывать, вслушиваясь в дробь передачи. Ленка больно толкнула локтем в бок. – Украсть он желает всего один напиток, – сладким голосом вымолвил Шарль, присаживаясь на край кровати. – «Рельсовую» номер семь. Но рецепт ее не восстановить по ингредиентам. Имеет значение всякая малая деталь. Возраст трав, время сбора… – Голос упал до шепота. Маг у дверей вскинулся, ощутив и опознав внушение, но заметил также и заведенный за спину Ленкин кулак и снова прикрыл глаза. Шарль продолжил: – Вы вслушайтесь: лимонник, только ягоды. Растет он лианами, и собирать его следует в положенный срок. Потапыч зевнул, устроился поудобнее, несколько раз моргнул и снова стал глядеть на джинна. Нет сомнения, сейчас он наблюдал на дне черных глаз загадочную неуловимую синеву, порой сопутствующую тонким проявлениям магии внушения. Шарль, увлекаясь, самую малость менялся, ругал себя за это, но пока не мог побороть привычку… – Золотой корень, – шептал он монотонно и невнятно, – сушить не следует, тут важно не утратить ни капли пользы. Багульник следует добавить в экстракте, дивный у него аромат, живительный и весенний. Словно радостью он пахнет, после долгой зимы дарует надежду и свет… Потапыч прикрыл глаза и задышал ровно, улыбаясь во сне. Ленка за спиной зевнула. Помощник у телеграфа встряхнулся, помассировал щеки, лоб и тоже зевнул. – Талант, – не удержался от похвалы маг-поисковик. – Его уже все усыпить норовили, не поддавался. – Так вы в грубую, а я потакал, – гордясь собой, сообщил Шарль. – Раз он знает шутливое название вагона, производящего настойки, значит, всерьез затеял спиртовой заводик, для души. Отсюда вывод: рецепт – новое для него дело… Он спит и о важном грезит, иначе бы не поддался. Такой норов не переломить. Он или заметит, или даже и не заметит… Джинн усмехнулся, встал и повел к двери сонную Ленку – она зевала снова и снова, моргала и встряхивала головой. Поисковик поднялся, подал оставленную на хранение куртку, потом сам бросил на плечи – Шарль уже почти нес баронессу, которая обо всех успела позаботиться, а сама еле на ногах держалась от усталости. Джинн шепнул еще несколько слов, подхватил баронессу на руки и унес в ту же комнату, где спала Элен.


– Могу собой гордиться, – вслух подбодрил он себя, выходя в коридор. – Я славен и успешен более, нежели ле Пьери, проигравший войну. Я-то проник в Белогорск и победил сном всех упрямейших людей Ликры. – Почти всех, – разочаровал бодрствующий Карл фон Гесс, слышавший слова и спешащий вверх по лестнице. – Идем, займешься обратным делом. Надо выводить из сна посла Арьи. Мы его едва удерживаем без сознания: внушение мощнейшее, пси-школа мне совершенно незнакома, ошибемся в малом – и он останется слабоумным. – Именно так, – кивнул Шарль и зевнул. – Самовнушение? – хитро прищурился Карл. – Мы вчера гуляли весь день и пили, ночью я летел на самолете, трассером, а не пассажиром, я просто устал, – не пожелал признать очевидного Шарль. – Конечно, – посочувствовал Карл, хотя было ясно: ни единому слову не поверил… Посол находился в особняке графов Уваровых. Там расположились маги-дознаватели, заняв все помещения. Именно с чердака этого дома утром минувшего дня стреляли, совершая какое-то нарочито примитивное покушение на Самого. Все семейство Уваровых попало под неизбежные и крайне неприятные допросы, Карл поморщился и развел руками, продолжая наспех излагать события. Не было сомнений: стрелка впустили в дом по доброй воле, но пока что люди Евсея Оттовича не могут в точности и наверняка сказать, было причиной внешнее внушение или же сознательная помощь бомбистам. – Сын старого Уварова куда проще проматывает деньги, нежели добывает, долгов за ним немало, – отметил барон. – Пьет с кем ни попадя, во хмелю хвастается, что предан империи и скоро законный правитель будет приближен к власти, а сам он вознагражден. – А что Зотов? – поинтересовался Шарль, помнивший последнего прямого потомка правящего дома еще по посольской работе. – Полгода назад выставил из дому бывшего приятеля по преферансу и приказал деньгами не ссуживать да еще рапорт написал, требуя не допускать «пустобреха» близко к воинской службе. – Но зачем допрашивать всех его домашних? – в очередной раз зевнул Шарль, признавая свою неспособность сосчитать ступеньки от первого этажа до второго без ошибок. Глаза щурились, сонливость переходила в вялое и какое-то безнадежное отупение. – Шарль, ты идеалист или тебе просто требуется кофе для восстановления рассудка? – Идеалист, – рассмеялся джинн. – И да, кофе, хорошо бы покрепче. Усыплять, по идее, не особенно сложно, но усыплять Потапыча… – Уважаю, – хмыкнул Карл. Подхватив спутника под локоть, провел по коридору, распахнул дверь и указал на посла, устроенного на очередном диване. Шарль зевнул, хрустнув челюстью, и без слов пожаловался себе: сегодня из всей мебели он замечает только диваны и кресла. Еще немного – и станет изучать с интересом ковры… Конечно, есть немало методов повышения работоспособности, в том числе магических. Но, увы, применение любого в отношении себя не остается бесследным и пусть незначительно, но нарушает точность восприятия псивлияний. То есть осложняет предстоящую работу. Большая кружка кофе оказалась втиснута в ладонь весьма скоро, в ее появлении не было магии, но и забота – она тоже греет. Шарль принюхался, блаженно вздохнул, отхлебнул горячий, черный, без единой крошки сахара напиток, приготовленный на южный лад, именно так, как он предпочитал. – Могу помочь, если пожелаю, – шепнул голос, достойный джинна в своей красоте и убежденности. Даже акцент был исключительно на пользу звучанию. – Я жрица. Шарль встряхнул головой и с интересом рассмотрел доставившую кофе девушку. Маленькую, ладную, одетую в темное, как почти все сегодня, бледную, с темно-бронзовыми волосами, вьющимися крупными кольцами. Глаза мерцали сплошной загадкой, пробуждающей двоякое намерение: качнуться вперед, всмотреться и искать ответ или отпрянуть и сберечь свои тайны…


– Ты есть странный джинн. – Девушка от удивления склонила голову чуть набок и шире распахнула глаза, теперь отчетливо карие с золотом. Губы у нее были пухлые, крупные, и смотреть, как они выдыхают каждое слово, казалось все интереснее. – В тебе нет страха. Нет закрытости. Я искала сведения о вашем ордене в Арье и восстановила давний способ вас выявлять, акустический. Название метода – «зов». Для тебя он бесполезен и безопасен, ты не боишься несовершенства. Хорошо. Слушай, я помогу. Все просто, даже Голему так можно. Только джиннам нельзя. Другим. Девушка напела длинный звук. Он вибрировал и менялся, то становился громче и внятнее, то нисходил до гаснущего эха. Для шестого чувства звук этот был подобен наблюдению за первыми искрами новорожденной стихийной силы. Потом звук изменился и включил пси-составляющую, перебрал ее по тонам, словно разложив на состояния. Шарль благодарно кивнул. Если бы он сам попробовал восстановить душевное равновесие и провести некую «юстировку» своего пси-слуха, то не добился бы такой чистоты и затратил недопустимо много сил. – Спасибо. Джинн в несколько крупных глотков выпил кофе, потер руки и бодро повел плечами. Буркнул: – Приступим, – сел на край дивана и прощупал пульс на безвольной руке арьянца. Посол едва дышал, делая не больше десяти вдохов в минуту. Работа сердца была столь же заторможенна. Сознание даже не спало, скорее пребывало в окончательной пассивности. Шарль бережно и без поспешности разбирал узлы и петли чужого влияния. Иногда вслух пояснял то, что казалось важным. Например: на посла воздействовали минимум трижды, сам он по крайней мере один раз не возражал против влияния и воспринимал его как попытку стимуляции памяти. Помимо указанной работы была проделана и другая, вынудившая арьянца исполнять волю джинна, полагая ее своим маленьким капризом. – Я сам делал подобное, – вздохнул Шарль. – Он в восторге от паровозов. Он искренне верил, что ездит… не скажу точно, но я думаю, все указывает на центральный вокзал. Он мог смотреть первые модели в музее, действуя по своей воле. Что почти правда. – Да уж, по твоей милости сударыня Гусева каждую неделю покупала брошь с жемчугом в лавке купца Семенова, – усмехнулся Карл. – Этот пройдоха быстро смекнул, что к чему, но в полицию не пошел. Зачем терять выгоду? Он подсовывал сударыне вещицы уродливые и никчемные, а цену ломил непомерную. – Мне очень жаль, – по возможности безразлично буркнул Шарль, не отвлекаясь от работы. Было на редкость неприятно даже мельком вспоминать о Гусевой, чудовищной бабище, безграмотной и самоуверенной, грязной, но мнившей себя едва ли не княгиней и, увы, знавшей весьма много о столичных порядках и закрытых распоряжениях полиции. – Да ладно, дело прошлое, к тому же купец наказан, – спокойно уточнил Карл. – Должен был соображать, что муж у Гусевой надзирает за торговлей в столице. Мы хотели было сразу освободить женщину от привычки, но зачем спешить? Теперь ей броши достаются даром. Она вместе с мужем в лавку ходит. – В музее уже проверяем все, что следует, – прогудел кто-то от дверей, но Шарль не стал оборачиваться и отвлекаться. Он нащупал главную нить самого последнего внушения и насторожился, изучая сложнейшее сплетение пристрастий, слабостей и предубеждений: целый механизм, созданный подлинным мастером ради одного действия, произведенного послом добровольно. Осознанность и добровольность в итоге подтвердил бы любой пси-маг вплоть до четвертого уровня. А уточнить детали не успел бы и самый опытный магистр, подобный Карлу: после завершения своих действий посол попадал в петлю-удавку раскаяния, сомнений и отчаяния. – Вы усыпили его в самый последний момент, это воистину удача, – отметил Шарль. – Ему полицейские прострелили плечо и второй пулей вскользь задели голову, был


обморок, именно это мне и дало нужный запас времени, – пояснил Карл. – Менее точный выстрел – и он бы успел умереть по своей воле. – Лучше бы уцелела Ляля! – явно не в первый раз упрекнула сидящая рядом южанка. – Этот посол не есть хороший человек. – Но смерть посла, персоны неприкосновенной, – это самое малое скандал, – вздохнул Карл. Снова установилась тишина, и Шарль продолжил работу, непонятную и незаметную для тех, кто лишен дара пси. Выматывающую, изнурительную, требующую всех его способностей и еще немного сверх того. Хорошо хоть рядом сидел Карл и помогал. Странная жрица подпевала, и порой это было даже полезнее и важнее, поскольку давало точку отсчета в путанице наслоившихся пси-смыслов, намеков и обманов… – Теперь можно его будить, – наконец выдохнул Шарль. – Он вполне свободен от внешних влияний. Но я прошу учесть: Соболева эта свобода привела ко второй попытке расстаться с жизнью. Она подобна вынужденной трезвости. – Шарль, ты теперь все сравниваешь с опьянением? – Новая привычка, – усмехнулся джинн. Поймал руку девушки, поцеловал тонкие длинные пальцы и шепнул, не скрывая восхищения: – Я очарован, я благодарен и немножко влюблен, о жрица. Когда я обзаведусь временем и средствами, то приглашу тебя кушать конфеты, я весьма сильный шоколатье. Могу ли я узнать, кого буду иметь счастье угощать? – Геро, – почти невольно улыбнулась в ответ южанка. Виновато отмахнулась: – Не до игр. Ты просто не слышал голос Ляли, ты бы плакал. Увы, именно так. У тебя есть душа. Посол открыл глаза, проморгался, попытался шевельнуться, зашипел сквозь зубы, хмурясь и осознавая: плечо болит, правая рука неподвижна и кажется чужой, голова раскалывается… – Я есть арестован? – хрипло выдохнул он. Глянул на Карла, скривился: – Мой бог! То есть ваш герр Пеньков… Я есть запутался. Он жив? Или все окончательно плохо? Не понимаю, я не мог сделать то, что я помню твердо и отчетливо. Это есть неправда! Это подлог. Я, возможно, обязан заявить протест… или высказать соболезнования? – Платон Потапович жив, вы не арестованы, но здесь вы в безопасности от внешних влияний. И пока до конца не разберетесь, что творится в вашей собственной голове, останетесь под охраной, – уточнил Карл. – Добровольно. Я смею надеяться, вы даже изучите документы и подпишете их, подтверждая свое прошение быть здесь и получать полные сведения о расследовании. – Что желаете получать вы? – Ответ. Каким именно заклинанием вы активировали подавление сознания студента для исполнения покушения? Я осознаю, что вам внушили это действие, но, не получив ответа, мы едва ли сможем спасти юношу, он в тяжелом состоянии. Посол кивнул, некоторое время обдумывал сказанное, затем попросил бумагу и записал то, что сам определил как показания. Вслух повторять формулу, внедренную в сознание помимо собственной воли, арьянец не пожелал. Джинн прочел и осторожно улыбнулся: формула оказалась типовой, что давало надежду на малые затраты сил по ее обезвреживанию. И Шарль третий раз за вечер смог увидеть характерный, описанный в теории магии подробно и редко наблюдаемый на практике эффект «чистого листа». Студент и посол, как и Соболев недавно, пережили частично спровоцированную внешним воздействием попытку свести счеты с жизнью. Все они подходили к самому краю и заглядывали в пропасть, столь глубокую, что рядом с ней теряли смысл прежние жизненные принципы, оценки, привычки, обиды, стремления. Душа у края оказывалась обнаженной, лишенной всех покровов самообмана и себялюбия, позволяющих оценивать сделанное снисходительно: да, предал, но все мы неидеальны; да, солгал, а разве есть в мире те, кто ни разу не отклонился от правды? И так далее, все глубже и страшнее. Словно последний суд вершился еще при жизни, которая по ошибке или случайности не угасла, а продолжалась. Словно сам человек и вынужден


вынести себе приговор, с которым невозможно смириться и жить дальше. Приговор ведь обвинительный… Обычно жертвы не могут пережить столь жесткое пси-воздействие. Но немногие из тех, кто уцелел и миновал «суд», оставшись на этом свете стараниями опытных магов и врачей, вынуждены знать о себе все, помнить и мириться с приговором. Одни от тяжести обретенного осознания снова стараются умереть, другие остаток жизни тратят на исправление ошибок, третьи резко и сразу уходят от мира в религию и просто спиваются… Единого пути нет, но всегда он начинается заново – с чистого листа, с обнуления прежних представлений о мире и о себе. Для мага оказаться рядом и, имея дар пси, осознавать бремя чужого «суда» тоже тяжело. – Карл, мне надо прийти в себя, я вроде бы лишь наполовину жив, – опасливо поежился Шарль, выбравшись в коридор и быстро шагая к парадному, чтобы подышать воздухом и ощутить ночь. На улице джинн довольно долго стоял и молчал, потом неопределенно ткнул пальцем в темное небо. – Сегодня я трижды был присяжным у него… – Проводить домой? – посочувствовал Карл. – Нет, все в порядке. Просто я теперь твердо знаю, что за краем есть нечто, – раздумчиво и неспешно сообщил джинн. – И я, пожалуй, определил для себя, зачем следует хоть иногда посещать храмы: чтобы побыть недолго у края без угрозы отчаяния, чтобы попытаться не так страшно и жестоко, но все же относительно искренне оценить свою жизнь. В груди что-то согласно шевельнулось, седьмое чувство опознало тонкое, едва слышное змеиное шипение… Отголосок заклинания «морт» никуда не ушел. Он продолжал пребывать в душе того, кто выжил вопреки всем законам. Змея наблюдала край миров, и ей там было уютно. Ей там, видимо, даже нравилось. Рядом с родными местами… – Я посижу с ним, – сказала Геро, погладив Шарля по плечу. – Я не боюсь этого края. Я жрица. Вы просто не туда глядите, глупые люди: всегда вниз, под ноги, в тень, похожую на пропасть. Но есть и свет. Пойду спою мальчику о надежде. Он молод, открыт переменам, и для него все еще поправимо. Геро улыбнулась впервые после страшной гибели Ляли – спокойно, грустно, но не через силу. И ушла, напевая мелодию без слов. Шарль слушал, прикрыв глаза, и змея слушала, греясь в лучах света, указанного жрицей и действительно существующего. – Чему ее учили в университете Дорфурта? – задумался Шарль. – Разве это можно развить или натренировать? – Не думаю. Но я сам займусь программой образования Геро в Ликре, – пообещал Карл. – Идем. Если ты способен еще работать, надо поговорить с тем, кто все это затеял. – Вы и его взяли живым? Карл, вы чудодеи. И да, увы нам, мэтр ле Берье прав – орден вырождается… Шарль нехотя пошел за бароном фон Гессом, осознавая, что вовсе не желает видеть очередного джинна, лишенного маски против воли, жалкого и гнусного. Такой вызывает лишь отвращение и создает повод еще раз вспомнить себя, отчаявшегося и жалкого. Раздавленного. Разве можно подобным зрелищем уродовать сознание Поля, сославшись на усталость? Малыш так упрямо пробует быть самим собой, ему нужна помощь. Но никак не это зрелище деградации, способное и куда более взрослого, состоявшегося человека потрясти и ужаснуть. Джинн сидел в подвальном помещении, лицом к стене, молча, обмотав голову одеялом… Умереть он не мог – наблюдали и сторожили. Но и давать показания тоже не мог: неспособность принять себя была сильнее любых сознательных доводов и даже грубого внушения. Шарль подошел, встал за плечом соплеменника и вздохнул: – Карл, я могу применить к нему магию? Слабое воздействие, он не получит возможности освободиться от шейного блокиратора. – Слабое постепенно сойдет на нет, блокиратор его погасит. В целом же по вопросу –


да, разрешаю. Применяй. Мы, честно говоря, уже все испробовали, он замкнулся наглухо. – Мсье, – негромко позвал Шарль. – Мне дозволили предложить вам помощь в создании маски, частичной, только для лица. Прическу поддерживать хлопотно, но на сутки иллюзии хватит, а затем – есть парики, разберетесь. Вам принесут еще и перчатки, они скроют руки. Голос я тоже восстановлю. Сейчас… Собственно, все. Если вы желаете получить иное лицо, я готов выслушать ваши указания и скорректировать внешность. Карл принес перчатки и бросил на лежак. Джинн коротким ловким движением подхватил их, натянул. – Зеркало! – приказал он и, видимо, остался доволен голосом. Помолчал, выпрямляясь и расправляя плечи. Получив небольшое зеркальце, изучил полученную маску. – Волосы длиннее и золотистее. Глаза зеленее, крупнее. Еще крупнее и еще зеленее! Ресниц не вижу. Брови выше… так. Румянец. Джинн рассмеялся мягко и музыкально, обернулся с нелепой грацией молодящегося старика. Карл охнул и закашлялся. Шарль принял зрелище без удивления. Он не надеялся застать ничтожество в полном уме и теперь по внешности окончательно убедился в своей правоте. Зеленые глаза после двух корректировок занимали половину лица – без преувеличения. Были они выпуклы, почти светились ядреной кислотной окраской. Брови дугами залегли у линии волос. Крошечная пуговка носа вздернулась птичьим клювиком. Подбородок пропал вовсе. – Предатель Шарль, – глупо улыбнулся джинн. – Я презираю тебя, ты позор ордена. – Хорошо бы знать, кто меня презирает, – поморщился Шарль. – Мсье Анри, полагаю? Белое золото, редкая порода… Никудышный стихийщик при гипертрофированных данных пси. – Недавно, после измены мэтра Сержа, я стал рубином в венце власти, ты теперь знаешь, склонись и трепещи. – Я могу и снять маску, – тихо предупредил Шарль, не в силах отказаться от этой мести. Он не без удовольствия проследил за тем, как Анри охватывает отчаяние. Тот боролся с собой несколько секунд, но стоило подкрепить угрозу движением руки, прошептать первое слово снятия иллюзии, как Анри сполз с лежака и завыл, жалко корчась на полу и норовя обнять колени Шарля. Стало окончательно противно. – Мсье де Лотьэр, ваше место поднадзорного не дает вам подобного права, – резко одернул барон фон Гесс, уловивший свою роль в деле. – Он предатель, – поддакнул Анри, переключая внимание на Карла. – Вы, мсье, получите личного мага для поддержания маски, – пообещал Карл. – Мы учтем ваше высокое положение в ордене, но лишь при одном условии: вы будете сотрудничать. За все надо платить, мсье. Требуется только правда. Только! Иначе вас постигнет участь де Лотьэра. Видите? Он лишен совершенства. И страдает. – О-у, да, ужасно, – закатил глаза Шарль и душераздирающе зевнул. Анри взвизгнул и закивал. Вскоре он уже без передышки вываливал сведения, мешая ложь, бахвальство и описания своей безупречной внешности с крохами ценных правдивых сведений. Два дознавателя поочередно записывали, стараясь пореже глядеть на лупоглазого лохматого уродца. Карл и Шарль сидели в сторонке и слушали. Только поздним вечером оба вернулись в особняк фон Гессов, обсуждая непростой день. Отоспавшаяся Ленка уже приготовила ужин и сама налила по стопочке обоим мужчинам, припозднившимся с работы. Шарль быстро расправился с мясной поджаркой и отодвинул пирожки в сторону. – Что-то знаешь, – предположил Карл. – Нет, но я слышал одну сплетню. Или легенду. Или просто глупость… Сформулировать точно не возьмусь, а если кто и знает суть и правду наверняка, только Эжен ле Пьери. Он и сам легенда. Сто лет назад сгинул в лесах Ликры, у него имелась причина не вернуться домой, и она очаровательна…


– Я видел ее, – кивнул Карл. – И Эжена тоже, он представился, узнав во мне фон Гесса. Он был закадычным врагом моего предка Карла Фридриха. – Тем лучше, не надо все усложнять длинным пояснением. Фон Гессы не были врагами Эжена. Собственно, при его могуществе мог ли он иметь врагов? Я долго думал. Все же легенда ордена – и вдруг рядом. – Для вас замкнутость естественна, – отметил Карл. – Добавлю: он чудовищно ревнив. – Не стоит верить джинну, – усмехнулся Шарль. – Его слова редко совпадают с мыслями. Мне при встрече почудился страх. Ле Пьери не трус, он боец и маг, значит, он дважды не склонен отступать. Но его жена не боец и не маг. Довольно долго на кухне было тихо. Ленка сидела и молча ждала продолжения истории, увлекшись настолько, что полотенце незаметно сползло на пол. Шарль глянул на нее, пытаясь найти поддержку своим неловким и безосновательным домыслам. Интуиция – женское качество, а логика ничуть не помогает там, где нет сведений. – Береника спросила меня однажды, чем удача отличается от судьбы. Жена ле Пьери тоже задала вопрос близкого толка, но совсем иначе. Она мне предложила выбрать тут. – Шарль толкнул себя пальцами в грудь, словно помогая сердцу биться. – Покоя я хочу или встречи с жар-птицей. И еще сказала, что ответ нужен мне самому. Она буквально вывела меня на развилку, я до того момента даже не знал, где дороги и есть ли они. Я полагал, что судьба моя иссякла и кругом расстилается лишь глухой лес обыденности. Но я ошибался. – Ты встретил Элен, – всплеснула руками Ленка, смахнула слезинку, быстро выставила на стол чашки для чая и снова, на ощупь, села. – Степанида сказала, что, когда жизнь иссякнет, мне пригодится некий подарок и… – Шарль задумчиво потер лоб. – Я точно не помню. Но я встретил Элен и позже еще раз задал себе тот вопрос: чего я хочу от жизни? Дал на него ответ, свой собственный. Лишь недавно вспомнился разговор и странный подарок, вроде бы сгинувший без материального следа. Пришли на ум и слова о жар-птице. Эта женщина не управляет удачей, она совершенно не маг, но в ней что-то есть. Загадка. Она видит людей насквозь, она не беззащитна и не проста… И все же Эжен за нее боится. – Шарль, ты начал с некой теории, слуха или легенды, – напомнил барон. – У ле Пьери якобы был учитель, – пожал плечами Шарль. – Тот, кто владел секретом долгой жизни и вроде бы интересовался птицами удачи. А птиц успешнее всего ловим мы, джинны, у нас непобедимое обаяние. Мы внешне идеальны, поэтому молодые наивные девушки просто обречены. Учитель Эжена обменял свое знание о долгой жизни на тайны ордена, вот моя теория. – Так вроде злодей Эжен сам спекся, еще сто лет назад, – хмыкнула Ленка, вынимая из духового шкафа яблоки в сахарном желе и принюхиваясь. – Тогда была война, – негромко сказал Шарль, достав подставку для горячего и тарелочки. – Теперь мы на грани войны. Тогда в деле присутствовали джинны и некто ими помыкал. Теперь орден расколот, и, кроме как страхом, мне нечем объяснить бегство второго человека в венце власти, мэтра Сержа, на север, тем более вместе с внучкой. – Никуда я Ренку не отпущу, ни в какую Арью! – испугалась баронесса. – Надо искать Эжена, – сделал свой вывод Карл. – Если птиц ловят джинны, то джиннов идеально и безупречно надежно приманивают произносители тостов, позвякивая бокалом о бутыль уникального вина. Шарль, а не навестить ли нам погребок Бахшилло? Эжен определенно был там, и он вернется. Еще не родился франконец, способный устоять перед этим лукавым пройдохой и его погребами…

Глава 10 Ликра, западная граница, 18 октября Купе поезда – лучшее место для жизни. Оно куда уютнее теплушки ремонтного состава и вместе с тем сохраняет все обаяние дома на колесах. Нет толпы и столичного шума, нет


суеты и смятения. Есть движение, упорядоченное, имеющее твердую цель и все же совершаемое уже помимо воли пассажиров. Можно просто глядеть в окна, на бесконечное полотно картины природы с вкраплениями деревень и мгновенными промельками станций. Осень-воровка трясет золото с деревьев, полагая его своей исключительной собственностью, и листья опадают на серую дерюгу старой полегшей травы. Осень, безумная скупердяйка, перебирает сокровища и смеется, взвихривая золото в порывах ветра, словно в ладонях вскидывает. Но ветер холоден и колюч, как самый педантичный дознаватель из службы тайной полиции, он пригоняет тучи и проливает дожди, растворяя фальшивое золото, развеивая иллюзию недолгой красоты и обращая весь мир в ржавую унылую пустыню… Разве забавы осени так плохи? Разве иллюзия всегда хуже реальности? Порой только она и дает возможность отдохнуть душой. Пока золото лежало у подножия деревьев, мне еще казалось, что где-то здесь бродит Ляля, она не погибла, перекликается с эхом, и птицы, улетая на юг, прощаются именно с ней. А потом закапали дожди, оставляя дорожки слез на щеках вагонных окон. Стало невозможно прятаться от правды. И кривды. Поди пойми, что страшнее… Недавно я прочла в пенсионной папке Хромова наброски материалов для главы его ненаписанной книги о нашем времени. Это было повествование о жизни одного занятного человека. При определенных условиях он мог бы, как казалось Хромову, стать великим и известным каждому. Написал книгу, и Семка – нет ему покоя, предвкушает свою писательскую стезю – добыл эту книгу, приволок и поставил на почетную полку фон гессовского кабинета, который был еще и домашней библиотекой. Издание дешевое, старое. Бумага зажелтела, вся рыхлая и ветхая. Буквы прыгают, иногда пропадают – не пропечатались. Набраны они из сильно подношенной, по сути негодной, кассы. Я такие видела в типографии газеты, для которой Хромов до сих пор пишет по мере сил и времени, и всегда в первую очередь, помня о прежнем: там он начинал свою работу в столице… Весной я устроила скандал в колледже магов, вспомнить о нем неловко и в то же время приятно. Это ведь был почти подвиг: явиться на пару с семейным привидением в кабинет ректора Юнца и от нас двоих предъявить ультиматум. Магов в стране много, и, на мой взгляд, даже очень, так почему в типографии люди умирают над свинцовыми наборными кассами? Следует немедленно спасать наборщиков, пока я, птица со зловредным характером, не отвернулась от колледжа. Я шумела, а Фредди-старший своевременно демонстрировал улики: лица наборщиков, выписки от врачей и магические просветные карточки состояния легких. Марк Юнц мудрый человек, к тому же он обладает замечательно прочным терпением. Он дослушал мои бурные упреки и обвинения, не всегда осмысленные и оправданные. Кивнул, посоветовал учиться хорошим манерам, что весьма важно для девушки с талантом птицы удачи, и пообещал обдумать дело. Уже летом десять соискателей на звание магистра стихийной магии получили неожиданные темы дипломов. Осенью появились и первые практические результаты. Магия не заменила свинец в кассах, но оказалась способна свести к ничтожной малости вред от него, обеспечив людей средствами защиты. В новом году, как сказал ректор, еще десять человек получат темы по различным опасным и сложным производствам. Соболев оживился и всех толковых недоучек выпускного курса уже подкупает и смущает посулами: тянет к себе в литейку. Однако что это я? Опять о себе и своем характере, неустоявшемся и точно неидеальном… Дело-то не в нем. Хромов принес книгу. Я попыталась ее прочесть, борясь с зевотой и скучая. Психологическая драма из жизни прошлого века, язык сложноват, жизнь бедных домов со съемными комнатами мне малопонятна. Но было в книге нечто, вынудившее позже думать над словами и вспоминать описанных людей. Я прочла и Семкины записи о судьбе самого автора. Узнала, как он старался пристроить рукопись и как ее никто не брал. И что оценивали ее те, кто решает, принять или не принять, – не читая. Не было для писателя и капли везения, не было самой малой помощи и надежды, никто не знал его и не давал входа в круг избранных, а ведь, попав туда, уже и не надо искать встреч с


удачей, все само уладится, связями и приятельством. Но человек неустанно обивал пороги и донимал издателей, и однажды его упрямство дало плоды, потому что упрямство – оно для таланта часто надежнее и важнее удачи. Книгу приняли в маленьком издательстве, и автор поверил, что худшее позади. Увы. Плоды упорства оказались горьки и даже ядовиты. Ему говорили: все написанное неоригинально и заимствованно. Сюжетец бледный, раскрытие темы никакое, людишки мелки и жалки, страстишки их не стоят и чиха, так зачем пытаться выдавить слезу? Наконец, морализация неуместна, пафос смешон, логика хромает, новизны нет и в помине. И, что особенно дурно, продажи книги ничтожны, значит, никому сей опус не интересен… Увы, удача во второй раз промахнулась и не навестила автора. Может быть, он плотно закрывал окна и не кормил птиц. А может, его муза была ревнивой старой грымзой и гоняла всех иных крылатых женщин, подозревая их в нехорошем… Серая книжка на серой бумаге была само уныние, я видела отчетливо: ни разу свет удачи не пролился на ее страницы. Никто не нашел в нужное время автора, чтобы объяснить ему: всем начинающим говорят одно и то же, и дело не в мере их таланта. Скорее наоборот! Бездарные и уже издаваемые сами же охотно помогают топить новичков, потому что лишних мест в маленькой лодке успеха нет. Писатель уехал в провинцию, остаток дней преподавал грамоту сельским детям и, если что-то и записывал, архива по смерти не оставил. По слухам, сжег… Не смог допустить мысли, что и после кончины не найдется покоя его душе. Позже книгу заметили и оценили, но время ее ушло, да и новых ждать стало бессмысленно. С некоторых пор я чувствую себя писателем. Тем самым, что вышел в тираж и попал под град обсуждения… Семка мои страдания сразу рассмотрел, но не сочувствует. Говорит, надо перетерпеть и научиться не замечать дураков. Хотя как можно игнорировать такое их количество? После смерти Ляли и тех ужасных трех дней столичных беспорядков и пьяных погромов пресса на меня накинулась с яростью стаи волков, почуявших лютую зиму и грядущую убыль в своих рядах. Во всяком издании, от ничтожнейшего «Столичного сплетника» до уважаемого «Новостного телеграфа», знатоки и солидные люди, обозреватели и очеркисты, простые читатели, наконец, – обсуждали, чего стоит птица удачи, ежели ее подруга отправилась на тот свет, а первый министр охромел? «Воистину жаль многострадальную нашу страну, вновь попавшую в зависимость от одного человека, не имеющего воспитания и образования, твердых убеждений или хотя бы положительного влияния от должных высоких лиц…» – это «Уездный разговор». «Да ей готовку обеда доверить нельзя, меж тем сударыня без сомнений и трепета душевного, свойственного людям умным и дальновидным, взялась за вопросы вселенской важности и преуспела в приготовлении варева, коего всем нам не расхлебать…» – «Новостной телеграф». «А ведь надо разобраться, на чье благо изволит трудиться сия особа, имеющая смутное происхождение…» – «Досуг театрала». «Пока что мы не видели чудес и удачи, но оборотной стороной сыты по горло, ибо прежде мы не ведали погромов и волнений, явление коих власти усердно не желают связывать с неопытностью и просто самодурством некоей сударыни…» – «Столичный сплетник». Я скатала газеты в трубку и швырнула изо всей силы в дверь купе. По странной моей удаче, ничего хорошего, судя по всему, не сулящей родным, Семке и досталось. Он как раз входил, пятясь и прикрывая поднос с чаем и пряниками своей спиной. Рассыпавшийся еще в полете ворох газет его не потряс. Даже не удивил. – Ника, ты почти богиня, а ведешь себя, как торговка семечками, – со спокойной насмешкой-поучением сообщил Хромов. Семка воспользовался тем, что я неизменно злюсь на этот тон взрослого человека,


снисходительно воспитывающего истеричную малолетку. Само собой, я знаю, что меня провоцируют, выведав слабость и стараясь воспитать, но до сих пор я попадаюсь на подначки, поскольку так и не научилась собою управлять. Хотя прогресс имеется. Прежде, услышав подобное, я бушевала бы час, а то и дольше, дала бы журналюге возможность записать много характерных оборотов из речи обитателей ремпоезда… А теперь – нет. – Ты злодей, Хромов, – отшила я его, гордясь собой. Всхлипнула и виновато развела руками. – Семка… Семка, за что они меня так? – Ты еще скажи: «Я Лялю не убивала», – посоветовал Семен тем же тоном. – Рена, я что тебе велел на правах мужа, высшего мага и, главное, опытного столичного журналиста? Не читать позорных последствий мозговой горячки моих коллег, не разбирать вкусов их заказчиков и не смотреть фотографии. Так? – Ну… – Я пожала плечами и стала глядеть в окно. Еще как «ну»! Стыдно, поэтому и нет слов. Все он мне объяснил, газеты унес, и я даже успокоилась. Потом наш поезд остановился на пять минут на большой станции Янтарное. Я приоткрыла верхнюю часть окна и кинула монетку разносчику заразы – газет то есть. Самое непонятное и загадочное: зачем я это сделала? – Зачем ты это сделала, я не спрашиваю, – усмехнулся Семен, добыв плед и укутав меня до самого носа. – Ответа у тебя нет. Реночка, когда мою статью в первый раз напечатали целиком и она заняла две колонки, я чуть с ума не сошел, всем ее показывал. Еще тайком выведывал, кто и что сказал и как оценил. По неопытности я полагал, что люди обладают разумением и совестью. То есть читают то, что я написал, а не то, что желают прочесть. Еще я думал, они друг другу и мне сообщают искреннее мнение, а не повторяют чужих оценок, смешанных с личной завистью и жаждой прослыть умниками, критиканствуя. Запомни: я ошибался. – Что ж, все до единого – злодеи? – Просто люди, – подмигнул Семен. – Им нравится, когда кто-то спотыкается, поскольку это дает повод к пересудам. Они охотно бегут поглядеть на драку, сплетни им милы, хотя всякий морщится и говорит вслух: «Как возможно, чтобы я вникал во вздор-с, это же гнусные происки врагов и нелепые пустяки-с…» Семка сказал очень здорово, пьяно подергивая головой и кося влево – ну вылитый Завидовский. Вот кто обо мне сообщил читателям более прочих! Его статья произвела немалый шум. Он, видите ли, слышал, как я шептала на ухо послу арьянцев секретные сведения «касательно паровозного пару». И видел, как я Потапычу сунула в карман черное перо, обрекая на неудачу… Правда, вызванный к дознавателям в качестве свидетеля по «делу об измене сударыни Береники» слов своих не подтвердил и со слезами на глазах стал напирать на комичный факт: он, оказывается, крепко болен, по осени ежегодно умом трогается, посему за слова свои отвечать не может. Редактор знает и обычно не принимает статей с сентября по ноябрь, а тут – принял, оконфузился и недоглядел… Завидовский подтверждал свои подозрения относительно виновности редактора, кивая и щелкая себя по подбородку, намекая на весьма условную трезвость всего штата «Сплетника». Скандал выходил неприятный, многие сочувствовали журналистам. Оно и понятно: а кто у нас любит полицию? Но тут выяснилось, что сгоряча Завидовский упомянул в той же статье еще и Соболева. Мол, «жена его непризнанная сидела рядом с первым министром и томно вздыхала, ничуть пением цыганским не интересуясь». Полагаю, писал пьяница в натурально несознательном состоянии, потому что мстительность Льва Карповича способна вмиг запорошить сединой самую дурную и отчаянную голову. Допустив же вовлечение имени Рату в пересуды, «Сплетник» вырыл себе могилу и утвердил приговор, который не отменить уже ни полиции, ни суду. Соболеву статью подсунул злодей Семка, и Лев вышел на охоту, то есть перебрался с дивана, где он тихо маялся виной перед всем миром, к телефонному аппарату. – Не наладить ли мне выпуск газетенки «Угорский лесовик»? – вслух задумался Соболев, выздоравливая буквально с каждым словом. – Сами помотаются по уезду, соберут


материалец, кассу наборную поворошат, доставку именную произведут… Места у нас красивые, люди живут просторно, навещай их без спешки, сто верст туда, полста сюда – это ж и не крюк. Так, пешая прогулка с немалой приятностью для ног и пользой для души… Не знаю, как Завидовский и его приятели, а я тогда вкрадчивостью голоса и некоей мечтательностью тона впечатлилась. Семка кивнул и гаденько усмехнулся, не как высший маг удачи, а как распоследний мстительный пакостник. – Еще газеты станешь покупать? – строго спросил Семен, собирая рассыпавшиеся по полу купе листки и возвращая мои мысли к настоящему. – Н-нет. – У-у, кризис не миновал? Реночка, не жди, что я тебя в следующий раз пожалею, – предупредил Семка. – Один раз обжечься всякий может, потому что учится на ошибках. Второй раз – это уже не ошибка, но глупость и неумение собой управлять. Рена, ты птица удачи. Никто и никогда не будет к тебе справедлив, потому что слишком многие желают удачи себе и неудачи прочим. И еще потому, что, пока ты плачешь и себя жалеешь, ты не птица вовсе, а просто беспомощный ребенок. Что ты можешь сказать прямо теперь по поводу фарзы? – Серенько, – наугад буркнула я, – спокойненько и вяленько… – Как все уменьшительно и даже ласкательно, – умилился Хромов. – В пятом вагоне играют на деньги и скоро стреляться надумают. В девятом, похоже, провозят контрабанду: темна их удача и натянута, готова лопнуть старой струной… Рена, ты прямо теперь ничего не видишь и не слышишь. Ты вся пропитана обидами, жалостью к себе, нелепой виной и бог ведает чем еще. – Прости. – Я? Всегда, – великодушно пообещал Семка, подвинул к себе стакан чая и кипу газет. Я тоже занялась делом. Добыла салфеточки, выложила на блюдце любимый Хромовым кристаллический сахар, какой привозят с юга. В столице он редкость, я заказываю у ловкача Бахшилло: тот хоть и дорого берет, но не склонен обманывать. На рынке-то и в лавках повадились продавать сахар местного изготовления, не соблюдая все правила выпаривания кристалла из перенасыщенного сладкого раствора… Урюк я тоже запасла заранее, и бальзам для чая, не южный, а, наоборот, таежный: нам Шарль присылал его дважды с оказией. Дивный по вкусу и числу трав, в горячем чае бальзам раскрывается, заполняя все купе тонким терпким запахом. Хромов не глядя, на ощупь, выбрал самый крупный кристалл сахара, жестом показал исполнительной жене будущего великого писателя налить две ложечки бальзама. Он уже читал газеты и журналы, купленные мной. Пробегал страницы глазами в несколько секунд, хмыкал, усмехался, прихлебывал чай и листал. Если разобраться, он ввел в нашей семье жесточайшую цензуру. У меня возникла идея подать жалобу Мари. Вот кто не потерпел бы ущемления прав, тем более прав женщины, к тому же по вопросу, трактуемому суфражистками как семейный деспотизм… Только я не суфражистка, к равноправию отношусь с подозрением и газет на равных с мужем правах читать, если уж по совести, не желаю. – Тебе читать можно, – взревновала я для порядка. – Реночка, наш Шарль после пребывания в ремпоезде все болезни сравнивает с пьянством. Так вот: ты запойная по чтению, а я гурман, я только дегустирую. Впрочем, было бы, что оценивать. – Хромов презрительно поморщился, отбросил еще одну газету. – Все это твой любимый Бахшилло со свойственной ему прямотой назвал бы «ослиной мочой». – Прямотой? – поразилась я, припомнив витиеватый стиль речи содержателя винного погреба и заодно владельца малого уютного ресторанчика для своих, для любимых гостей. – Да уж, тебе он подобного не говорил, – рассмеялся Хромов, не думая смущаться. – На, это разрешаю прочесть. Я охотно приняла газету и стала читать. Бойкий незнакомый журналист простыми


словами и по мере сил приманчиво вдалбливал всякому в самое темечко, повторяя по три раза подряд: Елена Львовна Соболева получила от отца в полное распоряжение умопомрачительную сумму в миллион золотом. Сошла с ума – а что ей оставалось? И ищет способы извести денежки. Поэтому наивная девица готова рассмотреть любые прожекты самого нелепого толка. Затратные – это важно! Сударыня Соболева не может просто проиграть деньги за карточным столом. Она намеревается вложить их в дело. Именно так, через дело, она хочет честно, глупо и быстро растратить средства, дабы доказать отцу: она не унаследовала семейного таланта управления финансами. – Зато норов унаследовала. – Я от души посочувствовала Соболеву. – Он ведь на стенку полезет, видя, как утекают деньги, и не имея возможности хоть что-то изменить. Элен будут обсуждать во всех газетах, и она сама, кажется, охотно готова признать себя глупой, расточительной и смешной. – Месть самого что ни есть соболевского толка: бей больнее и не думай о последствиях для себя, – согласился Семен. – Элен просила у Карла проклясть ее на денежное невезение. Была изругана и наказана, теперь каждое утро сидит с малышкой Поленькой и учит франконский язык. До отвращения. Точнее, до двух часов дня… – А прожектеры? – Я оживилась, удивляясь тому, что упустила из внимания столь занятные события. – Пишутся в очередь на прием. Когда мы с тобой садились в поезд, счет претендентов на соболевский миллион перевалил уже за вторую сотню. Марк Юнц посадил двух профессоров делать экспертизу прожектов, затрагивающих магию. Твой папа Карл выделил людей для проверки инженерных решений. Элен как-то странно проматывает деньги. Слишком организованно и серьезно. – Так и заработать недолго. – Увы. Практичность у нее от отца, а то и от деда. И этого не вытравить ничем, ты сама наблюдала, как она нас в дорогу собирала. Попробуй возрази… Наблюдала. Именно так: пассивно, со стороны, иногда предпринимая слабые попытки вмешаться в происходящее. Официальный визит птицы удачи в Арью был намечен еще в сентябре. Первое прошение о визите посол передал летом, затем отбыл на родину, и его место занял новый человек – Курт фон Бойль. Он повторно поднял вопрос и получил подтверждение планов, затем были уточнены сроки. Поездка казалась мне с самого начала некой неприятной и неотвратимой платой за все хорошее, что есть в жизни. Я не знаю ни слова на норхском или арьянском, двух принятых в стране языках. Меня изрядно настораживает склонность арьянцев к упорядоченности жизни и их чопорная закрытость. У меня, как заверил Семка, накоплены целые сугробы предрассудков, между тем фон Гессы – выходцы из Арьи, а сама я – их приемная дочь… Умом все понимаю, но сердце не лежит к этой поездке, да и фарза скручивается воронкой все туже. Впрочем, не я одна сомневаюсь. Папа тоже не особенно доволен, он и с Юнцем говорил, и фон Нардлиху звонил в Дорфурт. Потом нехотя признал правоту ректора-арьянца: участи птиц мне не избежать. Мы или рвем силки, или погибаем, утрачиваем дар. Если отказываемся от борьбы и прячемся от своих страхов, то проигрываем неизбежно. Удача жива до тех пор, пока нет страха и есть вера в себя. И конечно, в своего высшего мага. Когда погибла Ляля и разразился скандал, а некто истратил немалые деньги на подкуп газетчиков, поездка перестала казаться столь неприятной. Сейчас находиться в Белогорске куда тяжелее. Три дня назад Потапыч пригласил меня и прямо спросил, еду или нет. Уточнил: – Как скажешь, так и будет. И я сказала «да», точно и однозначно. Еду, если Семка согласен. Хромов кивнул… Попросил вбить нам в головы хотя бы азы арьянского наречия. Пусть мы не пси и для нас полное обучение ускоренным способом невозможно, но в общих чертах правила речи и простейший набор слов мы освоили, а потому на следующий день поутру страдали головной


болью семейно, сочувствуя друг другу. Но явилась Элен, и мы осознали: нам было не так уж плохо. Она пришла строгая и важная, щелкнула пальцами по новенькой чековой книжке: – Пошли проматывать! – У меня все есть, кроме тишины, – прошептала я. – Голова болит, понимаешь? – У меня тоже. Болит, и еще как! Я слово дала, что изведу миллион, надо прикинуть скорость расхода, – прищурилась дочь Соболева. Сперва я хотела предложить ей чай и тем отсрочить поездку, в голове было слишком кисельно и мутно… Но Семка поморщился, снял с глаз примочку на травах и нехотя побрел искать куртку. При этом он успел сделать страшные глаза и жестом предостерег меня, чтобы не смела спорить! Я очнулась и бегом побежала собираться. Если Элен, постоянно переживающую из-за своего проклятущего миллиона, усадить за стол и оставить без дела ждать чай, она немедленно добудет из сумочки очередной только что купленный и временно любимый льежский револьвер (или иное оружие, способное там поместиться) и начнет его разбирать, звучно клацая всякими защелками-пружинками и дробно цокая патронами, заодно без умолку, с наслаждением излагая преимущества и недостатки указанного типа вооружения. Наблюдать весь процесс разборки и сборки от начала до конца тяжело. Но куда хуже иное: зарядив оружие, Элен наверняка пожелает хоть пару раз выстрелить по мишени, и тогда моя голова взорвется невыносимой болью и мы опять поссоримся… Нет уж, я не люблю оружие. А выросшая в избушке охотника Элен, увы, без ума от всего стреляющего. Предпочитает ружья, но в условиях города носить их с собой не принято… В магазинах и кафе Элен, надо признать, даже дамский крохотный револьвер из сумочки не достает, значит, ехать за покупками – не худший выбор из возможных планов дня. Я вернулась одетая для выхода, Элен кивнула и бодро застучала каблучками, перечисляя важные приобретения и угрожая все купить и без нас, если мы попытаемся улизнуть с полдороги. То, что происходило до самого вечера, я вспоминать не желаю, это было ужасно. Элен смерчем носилась по нашей самой дорогой торговой улице, ругалась, щелкала по своей чековой книжке напоказ и прямо перед фотографами. Откуда взялись эти – не знаю. Возможно, они все маги и выросли из-под земли… Хотя маги так не умеют, кажется. Современные. Вечером мы ехали домой в сопровождении наемного автомобиля, забитого покупками под крышу. Элен сосредоточенно скрипела пером и посвистывала – уже усвоила полезный предрассудок: кто свистит, у того денег становится меньше. Мы молча сочувствовали Соболевой, из последних сил превозмогающей отчаяние. Покупала она уверенно, не глядя на цены. Но фамильная практичность, но воспитание в лесу, где у человека складываются твердые представления о важном и ценном в жизни, но презрение к тем, кто подобен гнусу и норовит присосаться к кошелю любой ценой… – Три тысячи, – мрачно, со всхлипом подвела итог Элен. – Я погибла. Таким методом расход миллиона затянется на годы! – Купи себе бриллианты, – посоветовал Семка. – На них цена растет уже который сезон, как и на золото, это обычное дело в кризис, – отмахнулась выросшая в лесу дикарка, вгоняя нас в немоту. – Куплю – прибыль получу. Уже все проверено. – А ты их потеряй! – Найдут, – еще мрачнее буркнула Элен. – Вы что, моего батюшку не знаете? Потеряешь тут, под надзором родительским. Вон, извозчик за нами едет, это охрана моя. Тайная. Элен ссутулилась и грустно поглядела на Хромова: – Надо искать новые способы. Я глупа, никак не выберу верный путь. Как же их промотать-то поскорее? Решила я имение де Лотьэров выкупить, для Шарля в подарок. Думала, дорого встанет. Тьфу, а не деньги – захолустье франконское этот особняк СенДюпр… Семнадцать тысяч, да и то – до торга и с ремонтом. Съездила к Бахшилло, он обещал управляющего подобрать, по винограду умного, но из своего народа, южного. Такой приметен, во Франконии воровать не станет, позоря на чужбине честь соплеменников.


– Ты промотать хочешь или, наоборот, прирастить? – снова не поняла я. – Не желаю ворам потакать! – вскинулась Элен. – Надобно изыскать нечто, похожее на болото: дело, в котором деньги тонут и тонут, и сколько их ни добавь, прорву не наполнить, даже и без воровства. Я найду годное болото и утоплю свой миллион. Я слово дала. Вечером она немного приободрилась, даже познакомила нас со своим компаньоном по делу, приобретенному не ради денег, а для души, на двоих с братом Илюшкой. Они в лесу выросли, первые дни в столице Илюха без остановок таскал сестру по всем оружейным лавкам. Вдвоем они и вздыхали, и глазели. Примерялись снова и снова к оружию, серьезно обсуждая наилучшие варианты вооружения для охоты на белок или похода на более серьезного зверя. Купили совместно с десяток стволов, выведали, что живет на окраине превосходнейший мастер, переехавший из Белолесского уезда. Там дорогое оружие спроса не имело, здесь же для начала дела не хватило человеку связей и средств, вот и перебивается он, бедолага, случайными приработками. Точнее, перебивался – теперь на Элен работает… К ночи неизбежное все же состоялось: Элен впала в расстройство, добыла из сумочки револьвер и стреляла на заднем дворе усадьбы фон Гессов до позднего вечера, пока была видна мишень. Увы, она еще и меня учила, запрещая пользоваться удачей, поскольку глаз и рука важнее и надежнее. За ужином подарила ореховую шкатулку с очередным дивным льежским револьвером. Уже выведала: эту марку предпочитает Шарль… – Маги, Рена, ненадежны, – строго напутствовала меня Элен. – Даже самые лучшие, как Шарль. А ну против твоего Семена злодейство замыслят? Заряжать вот так, удобнейшая модель, легкая и кучность по пристрелке преизрядная. Я сама проверяла. – Элен, я однажды стреляла в человека, то есть мимо человека, и я не думаю, что снова решусь. Страшно это. – Глупости. Без оружия на крупного зверя напороться – вот уж впрямь страх и ужас… Только люди, они зверя куда пострашнее. Бери, не спорь. Авось не пригодится. Револьвер был весомым, фарза в нем не находила ни единого изъяна, дающего удаче или неудаче поле для вмешательства: осечка, сбитый прицел и иные глупости исключались. Я задумалась: насколько он сам – случайность? Со мной ведь всякое бывает, порой ниточки плетутся невнятные и тонкие, а на поверку они оказываются важнее всех иных. Так или иначе, я приняла подарок и везу его с собой, в сумочке. Точнее, футляр-то в багаже… Ходить с оружием мне неприятно, я себя ощущаю настороженной и недоброй. Семке пожаловалась, он выслушал и похвалил Элен: правильное настроение, покоя нам эта поездка не обещает, зачем же себя обманывать? В дверь купе постучали. Хромов буркнул нечто утвердительное. Наш давний знакомец Петров кивнул, вошел и сел напротив меня. Мы ведь занимаем целый вагон: птица удачи, многочисленная охрана из магов и полицейских Ликры и Арьи, переводчик, секретарь из посольства. Наш вагон первый за тендером: если что, мои маги имеют право либо остановить поезд, либо отменить любую задержку на станциях и даже отцепить весь остальной состав. Магов у меня в охране шесть, седьмой – Семка. Петров и Рыльский – наши, ликрейцы. Я надеялась, что поедет или папа, или Лешка Бризов, но арьянцы сами утверждали список и настояли на людях из ведомства Евсея Оттовича. Отец подозрительно легко согласился, сам выглядел рассеянным и задумчивым. Мне показалось, у него уже есть планы на иную поездку, и вряд ли спокойную. – Береника, мы уже в Ганзе, то есть в нетитульных ее краях, Кервии. Через час намечена стоянка в небольшом городе, помнишь, был разговор? Они журналистов просили принять, все вопросы заранее утверждены, – втолковал мне Петров и добавил, подумав: – Ну, фотографий сделают несколько. – Помню. – Так что, в силе план? Подтверждать пора. – В силе, – с сомнением выдавил Семка. – Что-то мне не нравится в фарзе, но все варианты не без изъяна, и со стоянкой – не самый темный. Ренка, твое мнение?


– Я предпочитаю не давать советов и не оказывать влияния на малозначительные решения… с некоторых пор. – Я передернула плечами, вспомнив просьбы Ляли. – Пока что пусть все идет самоходом. – Ладно же, – поднялся Петров. – Тогда поправляй прическу, нос пудри или что там надо еще? Я прикажу готовить кабинет и распоряжусь относительно угощения господам журналистам. Петров ушел, я посидела чуть-чуть, надеясь на чудо. Вдруг в эдакой куче газет Хромов найдет еще что-то безвредное и бросит на стол, как подаяние? Отчего-то запрет на чтение разжигал интерес к скучнейшим статьям. Я подумала и над этой странностью, вздыхая и рассматривая чужие поля и леса за окном. В первый раз я покинула Ликру! Большое событие. Хотя… Поля такие же, разве что клоки наделов нарезаны не по-нашему, мелкие они и узкие. Лесов почти нет, так – рощицы. Зато дорожки все накатаны и ровны. Есть мощеные, их довольно много. И селения понатыканы густо. – Револьвер-то оставь, – посоветовал Семка с явной подначкой. – Ты что, не пойдешь на встречу? – охрипла я, забыв сердиться. – Нет. Вопросы ты знаешь, ответы мы обсудили. Рена, ты птица, и пора уже самой трепыхать крылышками. Это твой выход в свет, я же предпочитаю остаться в тени. Второй раз я не стала спорить. Пусть решают, уж лучше так. Когда надо, я устрою всем панику и порушу самые надежные планы. Видимо, в этом и состоит мой талант. Наверняка со стороны он кажется нелепым… И пусть. Я прошла в смежное купе, сменила кофточку и подобрала шарф из запасов Геро. Меня собирали все, даже Соболев лично изволил принять участие. Одолжил колье для важных приемов. Я пообещала потерять, не удержала гадость на языке. Он прищурился и сказал, что это нестрашно. Для меня. Но ежели кто найдет и присвоит… – Береника! – окликнул Петров. – Идем, еще раз кабинет осмотрю, а ты выберешь себе место. Десять минут осталось, станцию впереди уже видно. Ждут нас, они же нетитульные. Гонору много, втрое против столичного запаса. Сказал с явным укором и даже с настороженностью. Кервия размером невелика, зато всякое дело и самый малый обычай тут имеют смысл и корни. Если толком разобрать с местными происхождение человека, то, по заверениям ехидного Семки, придется признать без оговорок: праотец мира был кервийцем. Или балгаем – но это если ехать через Синильский уезд, там пересечь границу Ликры и уточнить у местных насчет происхождения мира… Кабинет находился в самом хвосте нашего вагона и был предназначен для встреч и приемов. Прямиком в него выводил короткий коридорчик из тамбура, прижатый к левой стенке вагона и оставлявший справа все пространство для столов, добротных кресел, светильников литой бронзы с хрусталем, ковров, гобеленов и картин. Я устроилась в кресле, указанном магами: из окна оно не просматривается, но свет падает удобно для съемки, да и фон хорош. Петров приволок бархатное полотно с гербом Ликры – золотым орлом, который мрачно пялился прямо вперед и как-то обалдело приоткрыл клюв. Разместил «символ родины» у меня за правым плечом на стене. Главный маг арьянцев не отстал и украсил стену очень похожим полотнищем. Только их орел черный и глядит налево, чужим орлицам подмигивает. Да так четко повернут, словно военную команду исполняет, лапы растопырены, каждый коготь прорисован. Не то что наш – вцепился в державный шар, глаза выпучил. То ли тяжело ему, то ли бомбометание производит и уже избрал цель. Сидела я и не переживала, удачно заняв мысли обдумыванием сплетен и подначек, обычных в нашем колледже магии при изучении гербов и доведении до кипения патриотов любого происхождения. Поезд остановился, паровоз облегченно выдохнул пар, намереваясь вздремнуть. За окнами поплыли созданные им низкие облачка, бросая на ковры кабинета пестрый узор полупрозрачных теней. Рядом со мной устроился переводчик. Журналисты Кервии уже наперебой галдели у дверей вагона, маги всех досматривали, делали слепок личности и пропускали в кабинет. Одеты гости были, на мой взгляд, излишне броско, явно в


лучшее и не особенно удобное. На меня глядели так, словно я вроде орла с герба – вот-вот метну бомбу и улечу. Понравились мне лишь двое, они явились с некоторым запозданием: пожилой, безмятежно спокойный мужичок с вислыми усами и хитроватым прищуром самого разбойного толка да еще пацан в драной куртке, который не имел приглашения и прорвался чудом и упрямством. Спрашивали меня чинно, точно по заранее утвержденному списку, соблюдая даже порядок вопросов. Делали фотографии и снова спрашивали. Наконец все завершилось, журналистов пригласили во второй вагон откушать и дозволили троим по моему выбору остаться, чтобы побеседовать еще немного, «без протокола». Я сразу указала на двоих, глянувшихся, и еще добавила к ним симпатичную девушку – из женской взаимовыручки и потому, что ей, увы, не позволили ни слова вымолвить за всю беседу. Еще час мы вполне мило болтали. Мне рассказали о местных обычаях, взамен уточняя пустяки вроде любимого времени года или сорта цветов. Уже поднявшись и простившись, собираясь уходить, пацан не удержался и неожиданно серьезным тоном спросил на ломаном ликрейском: – Но, може буть, случился то, что Кервия войдет в Лайнский союз? Добрже дело Карла Льюиса, добрже… Переводчик даже покачнулся, мага-арьянца из моей охраны перекосило. Зато я сама, увы, вопроса не поняла ничуть. Вроде бы Семка мне втолковывал, что Карл Льюис – из рода Норбургов, правящих в Ганзе, ближняя родня нынешнему их главному человеку. Племянник, кажется. Еще твердо помню: Арья его не признает, полагая начатые реформы делом опасным и глупым. То есть загвоздка не в самом Льюисе, а именно в реформах, о них и вопрос… Я прикрыла веки, пытаясь сообразить, как можно дать ответ, не понимая в точности суть проблемы. Хотела было отшутиться, но открыла глаза и увидела: все трое ждут и по-настоящему не дышат! Это для них, выходит, мой ответ может оказаться важнее всего на свете? – Я не политик, – предупредила я. – Не влияю на решения и не прошу ни о чем, равно как не даю советов. Но… Вокруг вопроса фарза скручивалась, клубилась узлами и нитями большой игры, словно сказанное до сих пор вибрировало в дыхании местных журналистов и гневном молчании арьянца, в испуге моего переводчика и самом воздухе, пропитанном жизнью и помыслами людей этого края. – Есть и удача и угроза, – нахмурилась я. – Нет однозначного ответа, вот это – увы… Ваш вопрос затрагивает еще два узла обстоятельств, просто огромных узла, главнейших для Старого Света. Всё в движении, сейчас нет у общего решения трех узлов ни знака удачи, ни рисунка. Угроза велика, но и надежда еще не умерла. Я не желаю говорить более точно, с некоторых пор не уважаю предсказания грядущего, от них больше вреда, нежели пользы. – Последнюю фразу разрешаю к цитированию, – отчеканил арьянец голосом непререкаемого цензора. – Только последнюю. – Добрже, – обрадовались гости. Они откланялись и ушли, по лицам было видно: угроза их не напугала, а вот надежда буквально наделила крыльями… – Это был осторожный ответ, позвольте выразить признательность, – куда мягче добавил переводчик, довольно значимый посольский чин. – Госпожа Береника, вы преизрядно выучили наставления в отказе от слов «да» и «нет», а сверх того – ограниченном выражении личного мнения на публике. – И притом в ответе ни слова лжи, – усмехнулась я. – Хотя сама я пока плохо разбираю узор фарзы, слишком велик и сложен, я не привыкла к подобному размаху при высокой плотности ткани событий. Прошу меня простить, я желала бы отдохнуть. Маг церемонно щелкнул каблуками и как-то вроде бы обрадовался. Переводчик подал мне руку и помог подняться из кресла, проводил до дверей. Я побрела к своему купе, заново обдумывая и неожиданный вопрос, и еще более спонтанный собственный ответ. Паровоз загудел, прощаясь со станцией, сцепки негромко цокнули, подтверждая высокий класс


машиниста: без толчка тронул состав с места. Мысли мои вдруг как ножом обрезало. Впереди, за дверью нашего купе, такое крутилось… Сплошная беда. Если бы я не выложила револьвер, сейчас бы добыла из сумочки и держала наготове. Магов позвать? Но они и так рядом… Поди пойми, польза будет в появлении посторонних или вред? Арьянцам я вовсе не верю, особенно их начальнику. Я осторожно, стараясь не создать самого малого шума, приоткрыла дверь и проскользнула в купе. Газеты валялись на столе и под столом – это обычный рабочий беспорядок, он настороженности не вызвал. Но то, что любимое вечное перо Хромова брошено на листках, а сами записи оставлены незавершенными, прерванными на полуслове… Я задохнулась и ощутила страх, ползущий змеюкой по шее: то ли укусит, то ли петлю затянет и даже кричать тогда не смогу. Что же это? В глазах потемнело от ужаса: Семку украли! Ведь он бы по своей воле из купе не вышел, не убрав перо. Он это перо из рук не выпускает – как же, личная вещь высшего мага Карла Фридриха фон Гесса, для Хромова кумира двукратного: тот свою птицу сберег и написал великолепную книгу сказок… Из смежного купе донесся едва слышный звук. Я стряхнула оцепенение, лихорадочно огляделась, не замечая ничего подходящего для обороны. Первая паника прошла, в глазах больше не темнело, но и не светлело. Фарза для нас с Семкой была черна и густа, но вывернуться мы пока что могли, и это зависело от меня, что не так уж плохо. В нынешней игре я и была главным узлом… Что ж, им же хуже. Нашли с кем связаться! Не знаю, кто враги, но мне их не жаль. Я наугад вытянула из бара бутыль потяжелее, надежно обхватила за горлышко, порадовалась мельком, что ладонь не потная и по стеклу не скользит. И стала красться через купе, стараясь унять трусливое сердце, а заодно затолкать поглубже в недра сознания истерически-веселую и глупую мыслишку: «Мы, жители Ликры, первым делом вооружаемся водкою…» Осторожно заглянув в щелочку неплотно прикрытой двери, я сперва и не осознала того, что же, собственно, вижу и слышу. А когда осознала, едва устояла на ногах. Семкин голос я уж всяко не перепутаю, даже по одному вздоху. И руку его, и плечо. Но как же мне понять и принять то, что мой Хромов обнимает какую-то рыжую девку и из одежды на нем – одна расстегнутая рубаха, а на ней и того меньше, всего только шейный шарфик. Ох ты ж, да так увлеченно и недвусмысленно все происходит, да прямо на нашей кровати… Семка еще чтото сказал, тихо и невнятно, но я угадала слово. Не разобрала, именно угадала. Я все же, когда надо, везучая. Уже почти что пошла вразнос и глупостей понапридумывала, а того вернее согласилась принять всерьез вранье, что мне подсовывали под видом правды. Но это слово кстати пришлось, обеспечило меня недоумением, а затем логика включилась в работу резко, прямо со щелчком в напряженной, ноющей шее… Голова моя загудела, я ощутила сполна висящий на шее камень отчаяния, тянущий нас с Семкой на дно, готовый погубить окончательно и птицу, и ее высшего мага – в банальнейшей семейной склоке без правых и виноватых, зато с криками и пустыми обвинениями. Попробуй потом забери назад сказанное сгоряча, да сотри мыслишки, вползшие в головы. Ну уж нет. Долой чужие глупости, я своих понаделаю так, что любодорого глянуть будет. Вся картина происходящего – настоящая, а не видимая глазу – выстроилась в голове, и сделалось там упорядоченно и спокойно, как в арьянской казарме. Я распахнула дверь, в два шага добралась до кровати, с размаху огрела бутылью рыжеволосую злодейку и зашипела, с трудом сдерживая голос, злость и дар. Потому что, если я сейчас хоть кому хоть чего пожелаю, удачи им вовек не видать. Никакой! – Лярва конопатая! Проныра прохиндейская! Ишь, и не рыпается, то-то… Но ты, Хромов, ты просто дурак! Ты что, всякую там ржавую франконскую мороку от родной жены вплотную не отличаешь? Рыжая сникла, я оттолкнула ее в сторону, пытаясь рассмотреть своего неверного мужа. Глаза у Семки были пустые, зрачки широкие, губы норовили растянуться в улыбку, меня он


совершенно не слышал. Пришлось отпихнуть рыжую на пол – а чего с ней церемониться? – и врезать Хромову сперва ладошкой, благородно, пощечину. Не помогло… Его я сейчас тоже не пыталась жалеть. Тогда уж кулаком, да в бок, чтобы задохнулся и хоть с болью, а себя вспомнил. Не подействует и это, штофом под колено вмажу. Вмиг охромеет, так оно в целом надежнее: хромой муж на сторону далеко не уковыляет… Хромов охнул, согнулся на боку, заморгал, тряхнул головой и покосился на меня, уже осмысленно. Недоуменно дернул ворот своей рубахи, потер сперва бок, унимая боль, затем затылок – разыскивая мысли… Я пробежалась по купе, рыча и расшвыривая вещи, споткнулась об беспамятную злодейку, рванула дверцу шкафчика и принялась метко бросать в Хромова его же вещами. Он ловил уже сидя, сперва сутулился и недоумевал, но потом замер, рассмотрев на полу рыжую дрянь в шарфике. Точнее, уже без шарфика: тот остался на краю кровати. – Это кто? – Сема, твою мать! – Я стала окончательно спокойна и всерьез зла. – Ты еще покричи в голос и повздыхай мне тут! Пойду и второй бутылкой тебя утешу по темечку. Это твоя полюбовница. Если бы я была барышней приличного происхождения, я бы сейчас рыдала в три ручья в соседнем купе и стреляться норовила. Или устраивала аттийскую истерику на целый поезд, заодно жалуясь всем магам и еще невесть кому, лишь бы жалели. Ты что вытворяешь? Ты меня должен беречь, эти маги долбанутые тоже, а тут джинны бродят толпами! – Боже мой… – Рано начал молиться! – Мне стало весело и жарко от злости, не желающей проходить. Пришлось шарахнуть штофом по углу стола. В первый раз стекло выдержало, но со второго удара лопнуло, и мне чуть полегчало. Наблюдая падение осколков и водочные слезы, капающие на ковер, я мстительно добила родного мужа, чтобы вовек на сторону и не глянул: – Лучше подумай, Хромов: а если это на полу не баба, а совсем даже мужик? У джиннов вроде нет в ордене женщин. Хромов сел очень прямо и как-то закаменел, стараясь даже не глядеть на «полюбовницу». Если я еще хоть немного и была на него зла, то теперь растеряла остатки раздражения. Жалко ведь человека. Мы с ним не маги-пси и не стихийщики, мы не в силах опознать полноценную иллюзию. А это на полу явно уровнем равно Шарлю, золотой джинн – кто еще мог прокрасться сюда незаметно? Хотя иллюзия странная: тело тощее, никакой красоты в нем, к такому и ревновать-то тошно. То ли пацан, то ли девчонка некормленая. На затылке кровь уже видна из-под волос, сильно я ее штофом оглушила… Хоть бы не до смерти! – Ты никого не позвала, ты чудо, – поразился Хромов, прижимая к груди брошенную в него последней рубаху и заодно рукав халата. – Я пойду мыться со щелоком. Боже мой… – Тебя заклинило? Нам и без «боже мой» свидетелей многовато! Хромов, хватит страдать. Это надо сдать Петрову. Едва оно очнется, сгинет без следа, раз сюда добралось и никем не было замечено. – Скорее ее сознательно пропустили, – вздрогнул Хромов, выходя из оцепенения и начиная натягивать халат. Меня позабавило то, что джинна Семка упрямо и даже с нажимом именовал женщиной, не желая думать о другом варианте. – Кто-то из арьянцев в деле… Один или двое. Реночка, прости, я ничего не помню, я даже не понимаю, за что в точности извиняюсь. Он поглядел на меня жалобно, туже подтянул пояс и дернул плечом. Я хмыкнула и отмахнулась: – Хромов, я рассуждаю логически. Если бы было за что извиняться, ты бы с самого начала пребывал в сознании. Это все подстроено. И я точно понимаю зачем. Когда ты перестанешь вздыхать и охать, скажешь то же самое. Семка, ты мой маг удачи, ты обязан думать, ты умнее меня, когда голых джиннов не боишься. Я все же прислонилась к стене и начала хихикать все громче, затыкая рот ладонью и


пытаясь унять запоздалый страх. Семка, наоборот, очнулся окончательно, огляделся и присел рядом с телом, морщась от брезгливости. Прощупал пульс. Потрогал затылок и попробовал кровь на вкус, словно так можно отличить правду от иллюзии. Недоуменно пожал плечами, дернул рыжие волосы сильнее. Это оказался парик, собственные волосы у лежащего ничком существа были едва заметным ежиком, темные, вымазанные в крови: сильно я маханула штофом, вот уж точно. – Очнется она не скоро. Рена, ты чем мстила врагине? Помнится, в прошлый раз ты джинна выявляла вазой, тяжеленной – и тоже по голове… – Штофом «Белогорки», – покаянно вздохнула я, изучая горлышко улики, все еще намертво зажатое в ладони. Рука не слушалась. Хромов виновато вздохнул и отодрал мои пальцы от стекла по одному, массируя и растирая, гладя и жалея. Посмотрел на меня задумчиво: – Ренка, ты идеальная жена. Кто бы еще думал логически, если такое в глаза лезет… – Я у мамы Лены училась. Навязчивый смех, похожий на тошноту, снова подкатил к горлу. Хромов понял, поймал на руки и отнес в соседнее купе: – Пройдет. И да, ты права, я прекрасно понимаю, зачем все это… Сломать крылья удачи едва ли возможно, пока птица и ее маг остаются в плотной связке и верят друг другу. Но не будь ты дочкой Ленки и монстрой, сейчас мы бы уже попались по полной и без надежды на спасение. Ссора и недоверие – первый шаг к тому, чтобы сломать удаче крылья. Мы немножко посидели, собираясь с мыслями и отдыхая от пережитого. На Семку было больно глядеть, он, бедняга, виноватый мне в новинку: горбится, глядит искоса и нуждается в сочувствии. Я пихнула его локтем в больной бок, не подумавши. Он зашипел, но стерпел молча. – Хромов, вот так и возникает верность до гроба. Тебе теперь в любой бабе будет джинн мерещиться. – Тьфу на тебя! – скривился Семка. – Реночка, мне правда совсем худо. Я ровно ничего не помню. Голову ломит, стоит лишь попытаться проследить прошлое. Ты ушла, я сидел и читал, в дверь стукнули, как ты обычно, – один раз и тихо, я даже головы не поднял… А что дальше-то? – Дальше сиди тут, я пойду позову Петрова. Не только джинны могут ходить по вагону невидимками, мне тоже повезет. Хромов, да не страдай ты! Не вся водка вылилась, накапай себе вон в стакан из любой целой бутыли и не дергайся. И мне накапай. Вернусь – чокнемся. – Я уже, видимо, чокнулся… Слушать дальше бормотание я не стала. Шагнула к двери купе, всматриваясь в свою удачу. Просвет наметился, никто не следил за дверью – я открыла и зашагала по коридору, скользя невидимкой меж слоями событий. Добралась до купе Петрова и его напарника, юркнула внутрь. Само собой, повезло: не заперто, Петров сидит у окошка, пьет чай и читает. Он ведь у Юнца второй раз учится, желает магистерскую работу на поисковика сдать. – Что? – шепотом уточнил маг, едва глянув на меня. – Блокиратор есть? Петров молча добыл нужное с полки, я подцепила его за руку и потянула к двери. Снова выждала щель ненаблюдаемости, то есть в моем случае просто везения, и потянула в коридор, в наше купе. Хромов исправно наполнил три рюмки и сидел, со зверским видом кромсая сыр на толстые, в палец, ломти. Оглядел с сомнением и порезал повторно поперек и еще поперек – кубиками. Мне кажется, сделай он подобное при Шарле, тот бы счел это пыткой для франконского вкуса и воспитания… – Тишину я установил, – сообщил Петров, подтягивая к себе рюмку и рассматривая кривые кубики сыра. – Рассказывайте. Я изложила – по мере сил последовательно и без ругани. Маг выслушал, сочувственно покосился на Семку, достал из кармана футляр с блокиратором и ушел в смежное купе.


– По крайней мере это женщина, – сразу же утешил он Хромова. Чуть помолчал и успокоил меня: – Береника, она жива вопреки твоим стараниям. Но пожалуйста, в следующий раз бей джиннов чем-то менее весомым. В третий раз может и не обойтись, у Шарля шишка не сходила два месяца, тут еще хуже дела обстоят. Воды принеси и заодно халат хоть какой, что ли. Неловко прямо, совсем ребенок. Я сорвалась с места и побежала подбирать халат, Хромов снял с подноса у окна графин с водой и понес магу, явно желая понять, кто его втравил в эту гнусную историю. Джинн оказался и впрямь ребенком на вид, девушкой лет семнадцати самое большее, тощей, нескладной, безгрудой. Как обрядили в халат, только со слов Петрова и стало можно верить, что не пацан… – Что делать будем? – нахмурился маг. – Поговорить бы с ней, – предложила я. – Попробую вытянуть из обморока, – с сомнением вздохнул Петров. – Но удар был крепкий. Хорошо хоть вскользь… – Скажи спасибо Хромову – револьвер я оставила в купе, вот уж точно удача. Девчонку Петров перенес в наше первое купе, Хромов разбросал газеты, добыл из шкафа две подушки, сходил за пледом. Подвинул пуфик магу. Тот довольно долго молчал и трудился, наконец устало кивнул и оглянулся на нас: – Кто будет спрашивать? – Я, – мрачно хмыкнула я, чувствуя себя монстрой. Занятно: ведь именно это слово я и разобрала, именно по нему и поняла, что происходит. Хромов никого более так назвать не мог, а значит, не виноват он… Присев у изголовья, я глянула в мутные глаза едва живой пацанки. – Как тебя зовут? Голова сильно болит? По-франконски я говорю почти безупречно, даже Шарль хвалил мое произношение. Девчонка прищурилась, пытаясь меня рассмотреть, со зрением у нее явно было не вполне ладно. Шутка ли: полный штоф, так сказать, приняла… на затылок. – Полин, – шепнула она, боязливо косясь на Петрова. – Сильно болит. – Ты не боишься своего лица. Ты точно джинн? Или сама влипла в историю и не знаешь, как выпутаться? – Я собственность бриллианта в венце власти, – тихо и обреченно проговорила Полин. – Я принесла мэтру клятву и обречена ей следовать. – Так сдох он, твой мэтр! Ваш орден уже скоро месяц как раскололся надвое, и все вменяемые джинны постепенно съезжаются в Ликру и присягают заново мэтру Сержу ле Берье, а бриллиантом до выяснения обстоятельств гибели прежнего вашего начальника сам себя назначил наш начальник тайной полиции Евсей Оттович, он за вас отвечает и дает вам убежище. Полин плотно зажмурилась, перемогая тошноту и заодно такое обилие новостей, способных кого угодно ввести в недоумение и неуверенность. Девушка справилась с собой быстро, даже попыталась улыбнуться: – Точно умер? – Мэтр Серж предъявил магам-дознавателям вещь и слепок личности, то и другое отзывается как о мертвом. Я тоже не ощущаю его удачи в мире. Девушка долго молчала, улыбаясь все шире, показывая зубы. В улыбке постепенно оставалось все меньше радости, все больше проступало торжество, которое делало ее хищной и неприятной. Наконец Полин вздрогнула и вернулась в настоящее. Потрогала ошейник-блокиратор, нахмурилась и снова глянула на меня. Заговорила торопливо и не вполне внятно: – Ваш муж не виноват, у меня дар, это врожденное, внушить я могу кому угодно и что угодно, сама порой не рада… Я неплохо жила, сытно и весело, у фокусника. Меня пилили и сжигали на публике, а я им внушала, и мне платили пять монет за вечер, много. Только цепь с ноги не снимали, а я ведь не стихийщик… – Что же ты их не убедила дать ключ?


– Не было ключа, – поникла она. – Выбросили его. Знали, что я выпрошу. Потом меня высмотрел мэтр, пообещал свободу, и я согласилась оплатить службой. Я не знала, что нельзя сбежать и отказаться, даже если нет цепи. Я верила, что можно убедить кого угодно… Только он сильнее был. И он был не один. – Как ты сюда попала? – Меня впустил маг через первый тамбур, от паровоза. – Полин указала глазами в сторону начала вагона. – Сказал, как стучать. И сколько времени есть до того, как вы вернетесь. Но вы не думайте, ничего такого не было, совсем ничего, совсем! Мне не нужен ваш муж. – Хромов, видишь: только мне ты и нужен, – мстительно уточнила я. – Петров, а ведь ее надо тащить в Ликру, к Коршу. И хорошо бы с арьянцем разобраться: кому он служит? – Не получится, – сухо и огорченно покачал головой маг. – Береника, я не слишком хороший пси, но и моего дара хватает, чтобы ощутить смерть. Совсем рядом, в нашем вагоне. Значит, виновного мага нам уже не допросить. Мы все помолчали. Полин испуганно хлопала ресницами и ежилась, натянув плед выше, до подбородка. Хромов думал, по привычке рисуя бессмысленные линии на листке. – Петров, а ведь тебе и придется тащить Полин в Ликру, – нахмурилась я. – На фоне происходящего исчезновение мага, то есть тебя, уже никого не удивит. Отсюда до нашей границы не особенно далеко. Деньги вот, держи. И удачей одарю. – Как же вы без охраны? – ужаснулся маг. – Ты прости, но пользы от вас, – отмахнулась я. – Ее охраняй. Может, она что важное вспомнит. Но всяко уж, пока она при тебе, спокойнее. Не страдай, пришлют мне мага, причем скоро. Может, даже самолетом доставят. Пока беда прошла, в столице Арьи убивать меня не станут и случаев подстраивать тоже. Я и временное успокоение фарзы вижу, и умом понимаю. – Арья не на нашей стороне играет в большой партии всего Старого Света: в основной массе поворотов удачи, какие наблюдаются, знаки у них и у нас разные, – буркнул Хромов. – Ренка права. В столице нам ничто не грозит. До самой встречи с канцлером, так точнее. – Семь дней, – прикинул Петров. – Даже восемь-девять, а то и поболее. Далее мы двинемся по жестко заданному маршруту в Дорфурт. Хорошо бы там уже иметь охрану, – задумался Семен. – Ты это и передай. Полин, и ты тоже не молчи. Понимаешь ведь: впервые в жизни у тебя есть надежда стать свободной без клятв и обязательств. – В Ликре женщин смертным боем бьют, – жалобно сообщила франконка и покосилась на меня. – Дорогуша, а ты к чужим мужьям не лезь, ага? – снова разозлилась я. – И не морочь людям голову. Ишь, все кругом виноваты, одна она святостью исходит. – Сейчас вы предложите мне пообещать не сбегать от этого мсье, – усмехнулась Полин. – Так все нравоучения заканчиваются, а с ними и свобода. – Петров, пообещай не бросать ее до самой столицы, – с чувством попросил Хромов. Маг глянул на Полин с явным отвращением, поморщился, вздохнул, пожал плечами. Мы ему сочувствовали. Если разобраться: ну сбежит дуреха, ну приберут ее к рукам загадочные злодеи, допросят и прикончат. Надо бы пожалеть эту Полин, только с какой стати? Что она такого сделала, чтобы ради нее рисковать и тратить себя на переживания? – Да пошла она… лесом, – обозлился Петров. – Сниму ошейник, и все дела. Толку от бабы никакого, один вред. Без обузы я до Белогорска за неполных двое суток доберусь. А до телеграфа – уже к ночи. С этой франконской фифой мороки не оберешься, потом еще отчеты писать: нет, не приставал, смертным боем не бил. Хотя у ней шишка на затылке. – Я не обуза, – возмутилась Полин. – Иди, Петров, собирай вещи, пять минут тебе, – велел Семка. – Тут подъем поблизости будет, я сверился с описанием дороги. Предгорья начинаются, нас остановят и подцепят сзади второй паровоз, толкач. Как раз спрыгнуть успеешь, пока возня длится. Ренка, подбери


этой, – Семен нехотя кивнул на Полин, признавая ее присутствие, – платье, какое не жаль. Куда она свое дела, понятия не имею. Через час высадим на следующем подъеме, зачем Петрову с ней нянькаться? Прибьют, туда ей и дорога. – Я обязана явиться к мсье Сержу, – жалобно укорила нас Полин, испуганно моргая и пытаясь сесть. – Нельзя ведь так! Я слово дам слушаться мсье мага и помогать. Платье у меня есть, я сейчас, я быстро. Она забормотала, охая и цепляясь за стены, побрела к двери в смежное купе. Качало ее преизрядно, выглядела тощая франконка на редкость жалко. Пришлось идти следом, рассматривать ее поношенное платье, к тому же изодранное на рукаве и на спине. – Это что? – Так это… ну, я сама порвала, чтобы потом ясно было, что он раз – и в порыве страсти, – шепотом, прячась от меня за створку шкафа, сообщила нелепая соблазнительница. – В Ликре же дико живут… Я еще думала укусить себя за руку, но не вышло, он меня плохо слушался, много внимания уходило. Я выбрала для нее толстые теплые чулки, юбку на широком поясе со шнурками, такую удобно подгонять по фигуре. Бросила одну блузку, достала сумку и сложила туда еще две, вязаную кофту, белье. Выбрала пальто, свое старое. Шарф. Шляпки было жаль – все хороши, и я засомневалась, пока что нехотя расставаясь с ненужными перчатками. – Это что, мне? – не поверила франконка. – Так ведь я тебе враг… – Ты дура, – фыркнула я, отбросив остатки злости. – Мне не пристало заводить столь слабых врагов. Держи. И вот еще сумочку, кошелек, деньги. Шляпку выбери сама, мне все жаль. Быстрее! Она цапнула маленькую с вуалеткой, само собой. Я сразу решила, что именно эту было отдать жальче иных, отвернулась и зашагала в соседнее купе. Это франконское недоразумение тащилось следом, шепотом благодаря и уже начиная всхлипывать… Нежные они, хрупкие в душе, а все одно – сволочи. Широты в них нет и понимания того, что есть настоящая беда и настоящая вина. Впрочем, Шарль-то другой, просто я в обиде, поводов к тому много, хотя за Семку я самую малость уже расквиталась). И тут добавилось новое огорчение, позорно-девичье, из-за шляпки: поди ее теперь верни или раздобудь такую – Элен покупала, вещица штучная. Петров уже стоял у дверей с саквояжем, второй наш маг сидел у стола, бледный и встревоженный. Ему только что сообщили новости, еще не привык. В паре охраны он – второй номер, младший, хотя по таланту и не слаб, просто опыта не набрал еще. Марк Юнц его хвалил, говорил – поисковик неплохой, хоть и не его специализация. Зато весьма ловок в иллюзиях и по редкой для магов стихии специализируется – плотной, как они это обозначают. То есть в плане обороны человек бесценный. Постановка щитов, отражение осколков, усиление брони – его прямое занятие. – Полин, поезд останавливается, – сказала я строго. – Я провожу до тамбура и скажу, когда выходить: так вас не заметят. Петров снимет блокиратор, и тогда уж сама решай, куда тебе и с кем… Только учти: сделаешь еще одну гадость мне или тем, кого я считаю своими, и обрежется твоя удача под корень. – Без магии обещаю, – совсем потерянно забормотала франконка, цепляясь за руку Петрова. – Я не обуза! Мне ведь больше некуда пойти, мне страшно. Не бросайте меня… – Ошейник сниму в Ликре, – предупредил Петров, морщась то ли от невнятности плохо знакомой ему франконской речи, то ли от неизбежности соседства Полин. – Хоть в чем заподозрю – пристрелю. Я не Хромов, на меня пси-внушение не так влияет, не до отключки. Полин часто закивала, прижав затянутой в темную перчатку рукой то ли шляпку, то ли шишку на затылке. Поезд перед подъемом дышал редко и отчетливо, фыркая, взревывая, щедро стравливая пар. Я искала лучший момент, от усердия даже прикрыв глаза. – Давай! – разрешила я нашему магу. Он прыгнул вниз и скатился по насыпи. Полин, бросив сумку, сиганула следом, явно опасаясь, что ее забудут…


– Удачи, – подмигнула я им обоим, уже сгинувшим в густой белизне новой порции пара. Развернулась и пошла по коридору прямиком в купе начальника магов-арьянцев. Распахнула дверь без стука. Все четверо были здесь и явно надеялись увидеть кого угодно, лишь бы не меня. Покойный сидел у окна, с синим жутковатым лицом. Перед ним стоял пустой стакан. Рядом склонился старший из магов и держал в руках лист бумаги. Я бесцеремонно отобрала и прочла. Запись на языке Арьи, что для меня едва посильно. Слова по буквам вижу, запомнить могу, но прямо теперь выудить из них смысл… – Госпожа фон Гесс, мы в крайнем замешательстве, – своим прежним мягким голосом настоящего политика сообщил мой переводчик. – В предсмертном послании герр Хонт указал, что вина его безмерна. Что знался он с некими силами неизвестного политического происхождения и национальной принадлежности. Что деньги брал и, ныне очнувшись, не находит содеянному оправданий… Желает хоть так, приняв яд, обелить имя своей семьи и не допустить скандала. Поскольку скрыть происшествие невозможно, мы в тупике – юридическом и политическом. Ели вы пожелаете, поездка будет немедленно отменена. Арья поймет это ваше решение. Мы пока что ровно ничего не знаем, но будут приложены все усилия к расследованию, я вас заверяю… Я поглядела на него внимательнее. Серенький, неброско одетый, весь какой-то незапоминающийся, и речь у него ровная, без акцента. Возраст? Около сорока. Национальность? Обитатель Старого Света. Родной язык? Так он одинаково без помарок и характерных словечек, то есть прямо-таки ученически точно, как на чужом, изъясняется и на арьянском, и на франконском, и на ликрейском, и на кервийском… Если бы я искала джинна высокого уровня в своем окружении, указала бы именно на переводчика. Только вряд ли. Не стоит делать из людей ордена вселенское зло, неуловимое и непобедимое, а главное – вездесущее. Этот – все же арьянец, выпускник ректора фон Нардлиха: у них в университете готовят специальный тип магов для тайной службы, как и у нас. Только наш Юнц развивает личностное и выискивает сильные стороны у каждого, подбирая для него наилучшее сочетание предметов и курсов. Герр Нардлих, по слухам, наоборот, предпочитает частичное обезличивание сотрудников тайных служб и делает магов одноуровневыми униформистами. Так что мне предпринять? И надо ли хоть что-то предпринимать? Я порой кажусь себе Емелей-дурачком на самоходной печи. Все решают и шумят, а я еду. До поры до времени. Пока не возьму в руки штофчик или вазочку… – Буду говорить прямо. Мне важно понять, кто вы, чтобы выбрать дальнейший путь. Люди Евсея Оттовича еще в Белогорске сообщили, что ваш дядя – герр Шмидт, профессор в Дорфурте. Хотелось бы в связи с этим верить, что вы арьянец, а не джинн. – Я поглядела на стакан. – Но тогда кто же джинн? Я не склонна верить в самоубийство, герр Шмидт. И я не верю, что этот господин действовал один и внезапно раскаялся. Ваш дядя – химик? – Скорее алхимик, но и химик тоже. Не посольское это дело, сударыня, говорить прямо, – на своем ладно скроенном ликрейском наречии посетовал переводчик. – Но в общем вы правы. Я провел расследование после выявления факта нарушения целостности моей личной печати на двери переднего тамбура. Сделать это до завершения беседы с журналистами я никак не мог. Итог расследования очевиден, виновник сидит у окна. Он сообщил перед смертью все, что было у него спрошено, и говорил правду… Поскольку я пси, а мой дядя алхимик, мы тонко разбираемся в некоторых препаратах. Второе вовлеченное в заговор лицо, я склонен полагать, главное, было в вагоне недолго, я выявил этого человека, который делал вид, что он кервийский журналист. – Тот мальчик без приглашения? – Нет, что вы. Солидный господин с приглашением, никаких случайностей. – Арьянец сделал на последних словах едва заметное ударение, явно показывая их значимость. – Иных врагов у вас в вагоне нет. Убедительно прошу об ответной любезности: сообщите, по какой причине герр Петрофф покинул поезд? – Это было условие моего мужа, которое как раз и позволяет нам продолжить поездку и


не нарушать планов. – Мужественное решение, сударыня. – Надеюсь, еще и верное, – усмехнулась я. – Однозначно верных решений в природе не существует, и это неплохо, – осторожно сообщил арьянец и позволил себе улыбку. – Я лично телеграфирую вашему герру Коршу. Запрошу любого мага в охрану, то есть, подчеркиваю, на сей раз человека по его выбору.

Глава 11 Мадейра, Шартр, 28 октября – О боги! – в отчаянии заломил руки пожилой мадейрец, обращая лицо к сиянию осенних небес. – За что вы наказали меня, обременив этим дураком? Синий, переходящий в лазоревую безмятежность по краю, купол храма осени не отозвался эхом на стоны несчастного. Исчерпав список адресатов для принятия жалоб, тот понуро уставился на стену. Слой штукатурки лежал ровно, работа была проделана безупречно во всех отношениях, придраться не к чему, не зря приятель так расхваливал наемного чужеземца и его таланты в ремонте. И быстро, и без споров, и оплата ничтожная, даже по меркам небогатой Мадейры, захолустья большого Ганзейского протектората. Провинции большого альянса – не одна эта, а сразу несколько – с недавних пор словно бы проснулись, встрепенулись и вздумали мечтать о славе и достатке полноценных стран. Решения, которое устроило бы всех, пока не нашли: то мечтали о создании Лайнского союза, то грезили о полной свободе… Здесь, в провинциальной столице, сходили с ума, увлеченные заманчивой идеей: обособление государства Мадейры, великого – а как же без величия? – и независимого. Не все еще определились, что звучит лучше и сулит бо>льшую пользу. Первое – величие в рамках нового альянса – нравится многим, и особенно соседям, таким же нетитульным в Ганзе: Балге, Кервии, Серпе… Второе греет душу гордым сынам Мадейры, для которых независимость – это возможность самим стать ровней Норбургам и перечисленных соседей постепенно внести в нетитульные нации более мелкого союза. Без их согласия, правда, но, когда хочется власти, подобные мелочи не смущают. Мадейрец, что обреченно рассматривал стену, без особой теплоты относился к обеим силам. Он отвечал в муниципалитете Шартра за ремонт обветшалых стен домов и оград по пути следования кортежа эрцгерцога Карла Льюиса. Этот маршрут известен каждому горожанину до мельчайшей детали, давно уже выбраны места, откуда всего удобнее глазеть на зрелище. Многие жители рады появлению высокого гостя. Помогают по мере сил – приводят в относительный порядок сады, высаживают не в сезон цветочки на клумбах, вывешивают корзины под окнами и на балконах. Муниципалитет небогат, всякому понятно. А выглядеть убого перед гостем не хочется… Приятель вон нашел дешевого работника и сам взялся проверять за ним дело и даже помог с материалами. – Это что? – громко и раздельно, акцентируя каждый звук, выговорил мадейрец. – Ишак, – важно и гордо пояснил Равшан. Видимо, предполагая немалую глупость в собеседнике, он ссутулился, оттянул пальцами уши вверх и воспроизвел крик «ии-а, ии-а»… Выпрямился и широко улыбнулся, снова указав на стену. Караван ишаков Равшан изобразил в творческом порыве, сверх оговоренных работ, бесплатно. Животных он обводил краской по трафарету, только уши у каждого рисовал разные. Постепенно у стены собирался народ, рассматривая «фреску» и обсуждая, как к ней отнесется высокий гость. Он уже прибыл в город и пока что находился на вокзале. – Закрась! – рявкнул мадейрец и показал рукой движение кисти с краской. – Ишак! – обрадовался Равшан, заподозрив взаимопонимание. – Крась-крась… На ганзейском наречии он знал не более десяти слов, важнейших для выживания. Мог


попросить есть и пить, сказать «хорошо», «плохо», «спасибо» и «привет»… И сейчас изливал на заказчика все свойственное его народу уважение к начальству. Круглое лицо сияло широчайшей солнечной улыбкой, узкие глазки щурились, и мадейрец впервые заподозрил в них тень лукавства. – Спасибо! Хорошо, привет! – выдал Равшан самую подходящую к случаю часть словарного запаса. Поднял ведро, вскинул на плечо сумку и пошел прочь. Серые, рыжие и красные ишаки остались на стене, деть их было некуда, время не позволяло. – Однако же сей дурак-с внес уже третью поправку в наши планы, сударь, – с рассудительным раздражением отметил мужчина средних лет, что устроился у столика кафе в полусотне метров от стены с ишаками. – Он закрасил два окна-с, он починил забор излишне надежно. И вот – новая глупость. – Князь, дались вам его рисунки, – лениво усмехнулся собеседник недовольного, любовно поглаживая инкрустированную серебром трость с набалдашником слоновой кости. – Мы сместим нашего человека вон к тому углу дома, у начала набережной, это даже удобнее. Сюда будут смотреть все, на ослов-с… Поскольку и сами они ослы-с. После спросят: кто отвлек внимание? Любой и покажет под присягой: дурак Равшан начудил-с… Он будет кругом виновен, он же теперь бомбист и – как же это правильно? – фундаменталист, да-с. Вся слава ему. Это не помеха, бомбист Равшан разместится там, еще до рисунка. Мы обсуждаем суетные мелочи, и все они не понадобятся. Если вы доставили именно то, что обещано, да-с. Особенный подарок. Он сработает, и пусть истинные поборники славы и чести Мадейры останутся в тени. – Вы доставили то, что я заказывал? – А вы? – Извольте не отвечать вопросом на вопрос, не с мальчиком препираетесь, да-с, – вспылил названный князем и осекся, заметив внимание стоящей у стойки дочери хозяина кафе. – Вот, извольте. Он толкнул пальцами по столу прямоугольник, похожий на открыточки, какие вкладывают в букеты с цветами. Собеседник развернул, изучил и убрал в нагрудный карман. Извлек похожую бумагу и отдал. – На указанную сумму пресса будет возмущена до бешеной пены у рта, все мы в едином порыве обратимся за помощью к нашему старшему брату, ликрейскому медведю, – усмехнулся собеседник князя. – Люди уже подобраны, шум произведут преизрядный, да-с. Можете смело сообщить вашему льву, что берлога почти свободна. – А без имен? – Боже мой, да какие имена, аллегории, только аллегории, – усмехнулся обладатель трости. – Пора мне, князь. Приятно с вами кофию испить, но прошу простить, дела, да-с. Человек поднялся из-за столика. Он оказался весьма велик ростом, сух и жилист. Довольно дорогой костюм сидел на нем, как на вешалке, – плебейски. Шейный платок, излишне яркий и с большим узлом, тоже не указывал на настоящий вкус. Брошь, скалывающая узел, блестела отнюдь не бриллиантово. Хотя видом огранки камень намекал на свое благородство, но, как и обладатель трости, был подделкой, очевидной любому опытному глазу. Весь лоск в точности походил на фальшивое благополучие Шартра, наспех замазавшего трещины в стенах по одному-единственному маршруту, уже давно опубликованному во всех местных газетах. Князь проводил собеседника презрительным прищуром настоящего аристократа. Бросил на столик плату, едва не обрушив в обморок владельца кафе: кремово-коричневые ликрейские купюры тут были в ходу и цену им знали. – Без сдачи, – вальяжно добил князь мадейрскую нищету, похлопал хорошенькую дочь хозяина кафе по щеке и пошел прочь. – Сам ликрейский посланник, – благоговейно охнул хозяин кафе, гладя пальцами


купюру и не решаясь сразу ее поднять и уложить в кошелек. – Всем соседям сообщу: князь Волевский счел наш кофе наилучшим и денег за него не пожалел дать впятеро… Посланник меж тем проследовал до набережной, щурясь на высокое солнце и ускоряя шаг. Зеваки и бездельники уже скапливались и толкались, готовые заранее занять лучшие места по маршруту кортежа. Волевский тоже позаботился об удобстве, но совсем иного сорта: он желал в главный момент этого дня находиться в кругу людей, способных засвидетельствовать и его непричастность к происходящему, и искренность скорби. А сверх того – неоправданное, поспешное, вызванное душевной болью обещание от лица властей своей страны прийти на помощь братьям, если потребуется. – Князь, – сладким, как горный мед, голосом окликнули Волевского у самой калитки в парк нужного особняка. – Одну минуту… Выговор у женщины был странный. Но ей бы и большее простилось при подобной внешности. Точнее – бесподобной. Князь поперхнулся и прочистил горло, невольно склоняясь перед незнакомкой и не отрывая взора от ее дивного лица. В глазах бликами солнца тек тот же горный мед, что наполнял голос. В волосах путалось красное золото осени, пахли они дивно и непривычно, горькими, терпкими травами. Князь вдохнул – и лишился остатков рассудительности. – Да-с, но зачем же мелочить