Page 1


Андрей Демкин

Демкин А.Д. Ненаписанный дневник: Роман / Демкин А. – СПб.: ООО Копи-РГрупп, 2013. – 704 с.: ил. Дизайн обложки Александра Окуня. В оформлении обложки использован фрагмент картины «Меншиков в Березове».

В.И. Сурикова

ISBN 978-5-905064-49-4

Какую цену приходится заплатить художнику за создание гениального произведения? Для современников Василия Сурикова не было тайной, что первые три его большие исторические картины – «Утро стрелецкой казни», «Меншиков в Березове» и «Боярыня Морозова» являлись отражением и продолжением образов из снов художника. Но неожиданно в его жизни и творчестве наступил перелом, и картины живописца зазвучали совершенно по-иному. Что же послужило причиной перемен? Было ли творчество Сурикова лекарством для него самого или же, напротив, медленным ядом, отравлявшим всю его жизнь? Повествование в этом произведении сплетено из рассказа о судьбе не только самого художника, но и одного из героев его исторических полотен – светлейшего князя Александра Меншикова. Оказывается, им обоим пришлось пройти по одному и тому же пути и остановиться на краю одного и того же обрыва. Куда сделает следующий шаг Меншиков, и какой путь выберет Суриков? Превратится ли ртуть их душ в золото, пройдя путь алхимических превращений во время долгой дороги из Петербурга в Сибирь? Неожиданное переплетение истории и искусства, смешение снов и реальности, прошлого и настоящего, тонкая мистическая философия – таков роман Андрея Демкина. Книга для тех, кто предпочитает интеллектуальное чтение с долгим послевкусием. Роман основан на реальных событиях.

© Демкин А.Д., 2013 ISBN 978-5-905064-49-4

© ООО Копи-Р-Групп, 2013 Сайт автора: www.town812.ru


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

Независимо от того, какие воспоминания вы храните о прошлом в настоящее время, прошлое, как и будущее, неопределенно и существует в виде спектра возможностей. Стивен Уильям Хокинг, физик-теоретик

ПРОЛОГ

12 ноября 1982 года средняя школа № 213 Купчино, Ленинград

Край ногтя, как киль небольшого парусника, прорезал прямую линию через застывшие волны лака на школьной парте. Раз за разом кильватерный след становился все отчетливей и отчетливей, раздвигая матовой линией застывшие прозрачной янтарной смолой волны. Неожиданно волна, окрашенная в синий цвет школьной формы, ударила в борт, то есть, простите, – в локоть. – Темкин, прекратите творить безобразие! – густой баритон мягко грассирующими раскатами известил о начале шторма. За пределами лакового моря высилась невысокая, но весьма объемная скала, задрапированная в серокоричневые складки костюмного твида, клетчатую рубашку и галстук. С вершины скалы – видно там находился эпицентр грозы, – неслись все новые и новые раскаты. – Темкин, повторите, пожалуйста, мою последнюю фразу. – Э-э… Было невообразимо трудно вот так, сразу, вынырнуть из теплого моря, куда с таким трудом удалось спрятаться от тусклого, портящего настроение своей промозглой моросящей тоской, ноябрьского дня. – Прямая – это… – Скажите, Темкин, что вы изволили изобразить на парте? – толстое бревно указки вонзилось в янтарный залив, пригвоздив ко дну вполне реальные матовые следы воображаемого парусника. – Это – прямая, Владимир Анатольевич, про которую вы нам рассказываете. – Нет, Темкин, точные науки решительно вам не даются. А вы еще и отвлекаетесь на уроках, которые вам так пригодятся в жизни. То, что вы нарисовали на парте, называется не прямая, а отрезок. И я буду вам признателен, если вы объясните классу, в чем состоит главное различие между ними. – Ну, прямая – это… такая линия, которая никогда не пересекается с другой, параллельной ей линией.


Андрей Демкин

– Верно, Темкин, но это лишь свойство параллельных прямых, которое, кстати, мы еще не обсуждали. Скажите нам, в чем же состоит главное отличие прямой от отрезка? – Но, мы же этого еще не проходили, Владимир Анатольевич! – А вы подумайте немного, Темкин. Хоть в математике и вредно думать. В математике нужно знать! Но я даю вам шанс избежать двойки. – Ну, отрезок – он на то и отрезок, что отрезан. То есть, у него есть концы. – В классе раздались приглушенные смешки. – А у прямой нет концов. То есть, она бесконечна. – Хм, Темкин, как всегда, невнятно, но в целом – правильно. Хотя, некоторые ученые считают, что даже параллельные прямые, в конце концов, все-таки пересекутся. Но вам, особенно вам, Темкин, об этом знать еще рано. Да и вряд ли вы поймете суть вещей, даже, если вам все и рассказать. Так же как жители вашего двумерного мира, нацарапанного ногтем на парте, не могут представить себе роль вашего ногтя, возникающего из третьего перпендикулярного измерения и оставляющего неведомые следы в виде от-резков! А не прямых. Вот так-то!


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

27 июля 1869 года Петергоф

Василий сидел на скамье на краю глинта1, любуясь на распластавшееся в низине, перед земляной дамбой, прямоугольное зеркало Марлинского пруда. Летний день уже клонился ближе к вечеру, когда легкая прохладца начинает стелиться по земле, поднимаясь вверх по пологому склону. В воздухе весело сновали туда-сюда ласточки, нарезая воздух на затейливые фигуры остро заточенными крыльями. Легкий и ненавязчивый птичий щебет дополнял идиллическую картину. Сладковато-пряный запах травы и цветов постепенно все отчетливее проступал сквозь смытые дождем остатки пороховой гари фейерверков. Такой же приятный, вечный травяной запах из детства, который получается, когда растираешь между ладонями хрустящие сочные стебельки сурепки. Да, определенно, летом только загородные прогулки могут составить душевную отраду для петербургского жителя. Сколько же в этом городе пыли! И это несмотря на то, что почти весь город, за исключением, пожалуй, Васильевского острова, представляет собой сплошное зеленое море из парков, бульваров, аллей, садов, садиков и палисадников. Но по-настоящему от всепроникающей петербургской пыли спастись можно только за городом. Можно выбраться куда поближе – на острова. На Крестовский, например. Туда, от главной пристани у Летнего сада, можно пароходом Северным или Тайваньским2 добраться за двугривенный. А можно и подальше по чугунке отправиться: в Царское село или в Павловск с его вокальным залом – там тоже красота. Много под Петербургом славных мест, но Петергоф особенно хорош. Правда, сюда по чугунке вообще почти час добираться. Да еще и четвертак за проезд отдай. Но Петергоф – город самый парадный и аккуратный. Весь торжественный, начиная с чудесного готического вокзала. Сюда же можно и на пароходе добраться от Сенатской пристани. Так гораздо удобнее, так как не надо еще из города до вокзала добираться. Но и в пути дольше проведешь – уже целых два часа. А стоит билет так же, как по Петергофской железной дороге. Зато сразу попадаешь в Петергофе на пристань в центре парка, и все самое главное открывается прямо перед тобой в перспективе Морского канала. Это и дворец с серебряными крышами, отражающими небо и золотую царскую корону на центральном корпусе, и гигантский водяной столб, и ряды водометов по берегам, одетым в еловые аллеи. Красота! На время оставив и без того не очень русский город, попадаешь уж и вовсе в превосходное королевство в каких-нибудь сказочных и небывалых Европах, сошедших с гравированных журнальных картинок. Говорят, что сам 1 2

Глинт – обрыв плато, протянувшийся почти вдоль всего южного берега Финского залива. Санкт-Петербургские пароходные общества


Андрей Демкин

Александр Сергеевич Пушкин любил путешествовать в Петергоф на пироскафе 3, чтобы полюбоваться закатом с площадки перед Монплезиром. Там, по заведенному с незапамятных времен ритуалу, нужно расположиться на деревянной скамейке под сенью развесистых старых лип и вдохновенно наслаждаться закатом под нежный плеск легкого прибоя, сливающийся с отзвуками музыки духового оркестра от царской купальни. Да и во всем Петергофском парке просто совершенно другой мир: воздух с залива насыщен живительным зарядом морской свежести и смешан с ароматами листвы и цветов. Плеск прибоя, журчание воды в фонтанах, спокойствие вековых лип, дубов и кленов, столетние рыбы в прудах Марли да стриженые аллеи во вкусе Людовика XV. А сегодня, на именины Государыни Марии Александровны 4 в Петергофе устраивают настоящий праздник с иллюминацией. Так чем же не повод для хорошей загородной прогулки? Погода, правда, не особо сему благоприятствует: с утра уже закапал дождик. Но, несмотря на пасмурную погоду, народу в парк привалило многие тысячи: и на пароходах, и на поездах. Дождик, конечно, заставил немного усомниться в счастливом исходе праздника в виде праздничной иллюминации с фейерверком. Однако к вечеру дождь догадался почти прекратиться, и парк-сад украсился праздничными огоньками: от дерева к дереву протянули гирлянды из китайских бумажных фонариков. Публика, как принято, гуляет в двух местах: у Самсона и у Монплезира. С пяти часов пополудни у дворца выставили гвардейцев-часовых. Состоялась и традиционная лотерея Аллегри: за билет в гривенник можно было выиграть лошадь с упряжкой, обезьяну или овцу. Билетики продавали вполне хорошенькие молодые барышни со своими кавалерами в резных будочках, украшенных флагами. Конечно же, купленный билетик не принес выигрыша. Но не для выигрыша же и играешь: а только ради волнующего ожидания чуда. Ожидание-то состоялось! А этого уже никто не отнимет! Ветер с залива разнес по парковым аллеям пустые билетики чужих проигрышей. Но одному высокому парню в чуйке 5 все-таки повезло: он умудрился выиграть овцу. Счастливый победитель лотереи взвалил овцу на плечи и, крепко ухватив ее за ноги, отправился прогуливаться по аллеям парка. Овца громко блеяла, а толпа смеялась. Из-за дождика фейерверк, конечно же, отсырел, и, несмотря на обилие треска и грома, огня и разнообразия в нем получилось мало. В народе поговаривали, что сам фейерверк обошелся Императорскому Двору почти в две тысячи рублей серебром. А это, между прочим, около семи тысяч рублей ассигнациями – целое состояние! Но – разве в этом главное дело… Пироскаф – первоначальное название парохода. Императрица Мария Александровна родилась 27 июля 1824 года. 5 Верхняя мужская халатообразная одежда из темного сукна, распространенная среди городских ремесленников и торговцев. 3 4


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

Василий прилег на траву, заложив руки за голову. Здесь, на природе – ты всегда можешь быть в первом ряду театра, где без билетеров и антрактов для тебя одного дают бесконечное представление на просторном петербуржском небе. Нигде больше нет такого неба! Облака самой разной формы и цвета расположены в несколько слоев и ходят в разные стороны. Бывает так, что солнечный свет, особенно ближе к вечеру, самым причудливым образом окрашивает небесные покрывала. И нигде не дают это представление лучше, чем в Петергофе. Ближе к земле закатные облака могут быть сиреневыми, а выше – они уже золотятся как песок на берегу залива, или розовеют как щеки у барышни, в зависимости от времени. Над водами облака клубятся как комки сахарной ваты, а на высоте порывы ветра могут разорвать их в клочки пуха и разметать по разным сторонам неба. А над всем этим будут величественно и невозмутимо плыть предвестники холодов – строгие и длинные ледяные перья. Что же еще нужно городскому жителю для того, чтобы забыть суету дня? Мазки божественной кистью по небосклону, расслабляющий беззаботный птичий щебет и медовый запах цветов, что колышутся от слабого теплого ветерка. Небесное представление игры солнца и облаков. Шелест листвы. Тогда можно закрыть глаза и предаться любым мечтам… Где-то вдали начали бить в колокол. Его низкий и глубокий звук накрыл тяжелым глухим одеялом все шелесты, щебеты и стрекотания тихого летнего вечера. Вот и совсем затихли луговые пташки. Видимо, громкий звук их пугает. Или солнце уже начинает клониться к закату? Да сколько же уже времени? Наверно, уже совсем пора идти на поезд. Но как же не хочется вставать! – Василий потянулся, всеми силами старясь не открывать глаза, чтобы не потерять ощущение с трудом добытой неги. Но колокол бил все настойчивее: теперь уже гораздо ближе и сильнее. Вот ведь незадача! Пришлось приоткрыть один глаз. Кругом одна темнота. Ночь? Как же могло так быстро стемнеть? Это в белые-то ночи? Василий приоткрыл и второй глаз, но вместо золотящихся на солнце облаков его взору действительно предстал непроглядный сумрак с тусклым серебряным отсветом откуда-то сверху. – Выходит, я заснул? Резкий удар колокола прямо над головой внезапно разбил тишину. Василий встряхнул головой, и остатки сна разлетелись по сторонам. От неожиданного открытия сердце Василия подпрыгнуло в груди и застучало так, что было слышно в ушах. Стало тяжело дышать. – Я спал! Боже, я просто спал, и это был сон! Не было никакой иллюминации, никаких птиц, никакого Петергофа. Но где же я? Новая упругая волна звука накатила на Василия, совершенно поглотив его и, словно потащив по полосе прибоя, окончательно разбила остатки дремы о каменистое дно. Что это было? Мурашки пробежали по коже. Нет, не мурашки. Словно грубым мочалом подрали кожу. Казалось, все тело откликнулось на давно знакомый зов. Словно ключ, открывший потайные дверцы внутри души и


Андрей Демкин

выпустивший что-то неведомое доселе. Дрожь пробежала по телу. Неожиданно стало тяжело дышать, совсем тяжело… – О, Боже! Петергоф, иллюминация – это был просто сон. Сон из первого года жизни в Петербурге. Когда все было так ярко и необычайно. И как можно было уснуть сейчас – прямо на скамье в храме!? Но что это? Что за странный шепот, силой своей перекрывающий удары колокола? – «Он очнулся!» – О ком это они говорят? Кто-то всхлипнул. И куда исчезли соборные своды?


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

18 Марта 1873 года Академия Художеств Санкт Петербург

демо-версия книги

Бурлаки! Все только и говорят о «Бурлаках». Как неожиданно. Пенсионер академии всего лишь на четыре года старше – господин Репин. И уже самые прелестнейшие отзывы, почти везде, но только не от академиков. Всего пару дней как его картину выставили – он ее едва успел дописать. Все сражены. Говорят, такого еще не было в русском искусстве. Только ректор академии Федор Антонович Бруни не постеснялся ее профанацией искусства повеличать, несмотря на то, что картину господина Репина приобрел сам Великий Князь Владимир Александрович. То есть, она, как говорят, и была по заказу его писана. А ведь Репин уже представлял ее два года назад – в Обществе поощрения. Видел я картину. Недурна была. Но больше эскиз, чем картина. А сейчас все говорят: что-то несравненное. Говорят, он ее всю переписал, каждый камушек, каждый уголок. А уж типы, что за типы он там выписал! Восторги вокруг не утихают. Как уж тут устоишь: непременно надобно на «Бурлаков» взглянуть. Картину только давеча из мастерской художника вынесли. Выставляется за последним на выставке нумером – 280 Bis. Рядом с каким-то парижским видом и натюрмортом с дичью. И сам господин Репин подле стоит. Видел его уже: год назад на вручении золотой академической медали. Беседует с кем-то. Невысокого роста, даже ботинки на высоких каблуках одел, чтоб повыше казаться. Вид у него вполне щегольский: брючки фасонные, в жилетке цепочка часовая золотая старинная. Усики стрижены, а под нижней губой малюсенькая мушкетерская бородка. Вот франт! Один туалет его, наверно, рублей сто стоит. Глаза блестят, да и сам он весь светится. Кончено – как ему не светиться: все вокруг только о его картине и говорят. А картина… Взгляда достаточно, чтобы понять, почему ее хвалят. Конечно, это уже не тот этюд двухлетней давности, выставлявшийся в доме Голландской церкви на Невском... Прежнее произведение – просто дитя против совершенства теперешнего по-настоящему вызревшего полотна. Василий, не отрываясь, смотрел на картину, словно пил ее взглядом. Прежде всего – свет. Какой чудный мягкий золотистый здесь свет! Его так в Петербурге не хватает. Прямо так и хочется нырнуть туда – в этот свет, в саму картину. Где каждый уголочек так мастерски выписан. И млеющая гладь Волги… И дымка. Как мил и близок этот пейзаж, словно не раз уж и бывал в этих местах. Чем-то неуловимо родным веет от этой картины. Странно, ведь так не похожа Волга на Сибирь. Говорят, что Репин писал этюды где-то у Жигулевских гор, недалеко от Самары… Чудные места, должно быть. И как же на фоне волжской природной красоты смотрится эта ватага бурлаков. Какой контраст! Так вот, над чем господин Репин столько работал! И работа эта вышла


Андрей Демкин

действительно превосходной. Не знаю, кто еще такую картину у нас когданибудь работал. Так, собственно, все вокруг и говорят. Или почти все. Суриков постарался прислушаться к отдельным фразам о картине, что было довольно-таки трудно в общем гомоне зрителей и художников: – Только посмотрите, какой колорит! Вокруг так мало колоритных художников! Вдоволь насладившись полотном, Василий перевел взгляд на самого Илью Репина и стал наблюдать из-за чужих спин за поведением автора картины, который теперь стоял чуть в стороне и беседовал с каким-то господином. Однако, как заметил Василий, господин Репин не забывал тщательно прислушиваться к тому, что говорят о его творении в зале. По крайней мере, его глаза то разгорались, то притухали, как угольки в костре на резких порывах ветра. Время от времени горячие искорки его колких взглядов летели в толпу, по направлению к авторам некоторых суждений. А высказывания о картине действительно были самые разные. Всякий подмечал свое, наиболее близкое и значимое: – Какие характеры! Посмотрите, у него каждый тип на картине – целый мир, и что главное, они так органично смотрятся, просто живые. И, в отличие от многих других, бурлаки эти не выпячивают свое положение, свою нищету, не требуют нашего гражданского сочувствия. Хотя сама картина действительно напоминает нам, что Россия – это еще не Петербург,– горячо рассуждал молодой человек, по виду, скорее всего, студент университета. – Вы считаете, не выпячивают? – немедля прозвучало из толпы ответное слово. – Да извольте же взглянуть на эти лохмотья. Эта вот рубаха, например, угодила в корыто, где ее рубили вместе с мясом сечкой на котлеты. А вот это рубище у сердитого мальца и одеть невозможно – только снять осталось. Всем известно, что бурлаки костюмами своими не блистают, но тут, все-таки, господин живописец перегнул немного. Это не картина, а просто иллюстрация к «Подлиповцам» господина Решетникова6. – Помилуйте, ну кто же из художников не утрирует? В сравнении со всеми другими достоинствами эти выпяченные лохмотьями – да просто ничтожны. А в остальном, – каков реализм! Как рядом стоишь на берегу и наблюдаешь, пятясь немного, как они барку мимо тебя тащат, – воскликнул человек в однобортной визитке с закругленными полами, почти такой же, как у самого Сурикова, только немного чернее сукном, что было неудивительно: Произведение «Подлиповцы» (1864 г.) русского писателя Федора Михайловича Решетникова (1841–1871) рассказывает о судьбе беднейших российских крестьян, подавшихся от нищеты в бурлаки. Критик А. М. Скабичевский так отозвался о произведении: «Вышло нечто в русской литературе небывалое: не повесть, но рассказ, к каким публика привыкла, а в полном смысле протокол, хотя и слышались в каждой строке затаенные слезы. Ужасом преисполнились сердца всех народолюбцев при виде поразительных картин нищеты подлиповцев... Никто не воображал, что в недрах богоспасаемой России могли существовать дикари, подобно неграм Североамериканских штатов, обращенные во вьючный скот».

6


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

визитки светлее, чем у самого Василия обычно носили лишь иностранцы. В руке он держал записную книжечку в кожаном переплете, прижимая большим пальцем к обложке карандашик. – А этот вот, матросик, как смотрит: Да он зрителя просто ненавидит! – Да уж, тут ничего не скажешь, ни тебе вычурных поз, ни песен. Идут себе, молча, покорно и обреченно в упряжи, как и весь наш русский народ, – низким хорошо поставленным голосом произнес кто-то со стороны окна, сокрытый от взгляда Сурикова фигурами зрителей. – Да вы уж тут, милостивый господин, за весь-то русский народ не расписывайтесь! – крикнул ему в ответ кто-то из студентов, стоявших неподалеку. – Не все в упряжке-то, как волы, бредут, вот вы сами скоро увидите! Другой, видно его приятель, двинул его локтем в бок и тут же поспешил сменить опасную тему: – Позвольте, а как же знаменитая «Дубинушка»? Отчего ж бурлаки тут молча бредут? Некрасов вот хорошо живописал, как поют бурлаки. – Да, в самом деле, отчего же у господина художника бурлаки свои языки за порогом оставили? – раздалось восклицание среди публики. Предмет разговора, видимо, заинтересовал и самого автора полотна, потому что он, извинившись перед собеседником, повернулся к зрителям со словами: – Дамы и господа, позвольте мне самому вам ответить вам. Вопрос действительно интересный. Я, признаться, когда ехал в семидесятом году на Самарскую луку, и сам думал, что бурлаки петь на ходу должны. Но, доложу я вам, сколько я за ними не наблюдал, ни разу не слышал, чтобы они запевали какую-либо песню. Впрочем, как и здесь, на Неве, я видывал бурлаков – они так же лишь молча тянут свою лямку. Одна из барышень, в шляпке с лентами и в платье модного цвета влюбленной жабы с турнюром, богато отделанном кружевами, вероятно, дочь состоятельного петербуржского чиновника, ахнула: – Что же, это средневековье, и у нас, в столице, встречается? – Увы, мадемуазель, – театрально отвесил ей легкий поклон Репин. Откуда-то позади, кто-то озорно выкрикнул ей в ответ: – Чаще в народ ходить надобно. Так вы жизнь настоящую российскую и узнаете. А из окна да в журналах только кисею да флер д’оранж видать. Барышня густо покраснела. Публика попрятала улыбки за платочками и покашливанием. – И ничего тут удивительного нет, – низким баритоном забурлил плотный коренастый господин средних лет в ладном сюртуке и расшитом парчовом жилете с крупной золотой часовой цепочкой, перекинутой от борта к борту. По дорогой одежде было видно, что человек он состоятельный, однако черты лица его были довольно простые, если не сказать – грубоватые. Начав говорить, он немного смутился и сбился, откашлявшись, прикрывая рот шелковым платком.


Андрей Демкин

– Как ничего удивительного? Объясните, сделайте милость, – обратились к нему несколько человек из публики. И сам живописец с интересом посмотрел на необычного посетителя. – А вот, и действительно, ничего удивительного, – упрямо повторил господин. – На ходу-то петь – только силы терять. Как барку тянут, то идут-то они потихоньку – не в ногу, то одна партия налегает, то другая. Иначе сорвет течением их. А бечеву держать в натяге долженствует. – А когда ж бурлаки поют? Или все это выдумки? – послышались удивленные возгласы. – Да нет, не выдумки, – речь человека в сюртуке стала более свободной и спокойной. Было видно, что он знает, о чем говорит, и к тематике разговора относится явно неравнодушно: – Вот, ежели, стронуть расшиву надо, из заводи на плес, после ночевки, или, не приведи Господи, с мели или переката, вот тогда всей ватагой в один рывок тянуть надо. Вот тогда распевы и помогают. Косный запев кричит, а ватага плечом на лямку или на ворот налегает. Вот, тут уж трудовые припевки кричать самое время. А бывает так крепко расшива на мели сядет, что ее только сосной сдернуть можно. Не знали? Про то в вашей любимой «Дубинушке» и поется, где «зеленая сама пойдет»! – глаза рассказчика разгорелись. – «Зеленая» – это же о сосне-матушке поется. Рубят ее на берегу, на воду спускают да цепью к расшиве цепляют. Ветки ее зеленые течением распирает и тащит сосна за собой расшиву лучше всякой ватаги. – Ой, как интересно! А какие еще песни бурлаки поют? Расскажите! – молоденькая барышня улыбнулась господину, и даже кокетливо притопнула каблучком бархатного сапожка по лакированным квадратикам паркета. Рассказчик промокнул платочком лоб, немного заблестевший от выступивших капелек пота. – Какие еще песни? Право, и не знаю, их же никто не записывает. – Ну, пожалуйста, сделайте милость, – не отставала барышня. – Право не знаю, – отмахивался господин, – ну, вот, разве что, про пуделя есть. – Как про пуделя? А ну, расскажите! – тут уж, многие посетители, прислушивающиеся к разговору о бурлаках, обратились к раскрасневшемуся от избыточного внимания господину. Видно было, что он уж и не очень рад, ввязавшись в непривычный для себя разговор только потому, очевидно, что не мог оставить без разъяснения близкую ему бурлацкую тему. – «Пуделя» все оравушки бурлацкие знают. Поют: «Белый пудель – шаговит». И шаг под пуделя печатают да на лямку налегают. «Шаговит, шаговит». А после белого – про черного пуделя заводят: «Черный пудель – шаговит». И так далее – кто какие цвета знает, а кто и двух только пуделей, черного да белого поет. Пудель хорошо поется, и в голове заседает, идти помогает. – Какая прелесть! – захлопала в ладоши барышня. – А вы так хорошо бурлацкую жизнь знаете. Вы, верно, много бурлаков повидали?


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

Господин окончательно смутился, пробормотал что-то вроде: «Да уж, пришлось мне их повидать». И махнув рукой – пропадать, так пропадать – обратился к автору картины. – А вас, господин живописец, я хотел поблагодарить. От волжских… Очень хорошо вы все изобразили. Как в жизни. Только одно маленькое замечание, если позволите, сделаю. – Человек зажал в кулаке платок, только маленький краешек его белел между покрасневшим большим и указательным пальцем. – Что ж извольте, сделайте милость, – глаза Репина враз недобро заблестели, но губы продолжали изображать улыбку. – А вот хотел я сказать, что все в вашей картине правдиво, и одежда лохмами – это все бывает. А вот солдатик ваш – ненастоящий, – господин в сюртуке шумно, с облегчением выдохнул. Видно, тяжело далось ему это признание при народе. – Как ненастоящий! Я его с солдата отставного-то и писал! – возмутился Репин. – С солдата-то – это оно верно, но не с бурлака. Не может бурлак в сапогах идти. Без ног за день будет. Кто в бурлаки шел, так сапоги продавал, да лапти одевал. В них и идти легче, и нога не бьется, да и от воды сохнет. Так что солдатик у вас не отсюда, не с реки. К тому же он филонит изрядно, лямку для вида тянет – рукой придерживает. Такие в ватаге долго не уживаются. Вы уж извините, господин живописец, – говоривший отрывисто склонил голову в поклоне, повернулся на каблуках и большими размашистыми шагами направился к выходу из зала…


Андрей Демкин

Мая девятнадцатого дня 1728 года Река Кама Лаишев Память – коварная девица…. С ней нельзя договориться, ее не подкупишь комплиментами, не задаришь диковинками, ее невозможно ослепить блеском кавалерии. Особенно, если ни блеска, ни кавалерии уже не осталось. Хмель? О нет, не стоит пытаться ее подпоить. Даже, если она чуть захмелеет наяву, то тут же явится тебе во сне или в бреду и, может быть, тогда будет уже столь беспощадна, что и подумаешь, а не стоит ли избавиться от нее навсегда, самым решительным и безвозвратным образом. Однако она без обиняков заявит тебе, что выгнать ее невозможно, а принять смерть она может безо всякого страха. И, хитро прищурившись, прямо сообщит тебе, что покинуть этот грешный мир сможет только с тобой. И, если ты действительно этого хочешь, она готова составить тебе последнюю партию. Потом, помолчав немного, она непременно добавит, что вовсе не обещает, что оставит тебя в покое и на том свете. Александр застонал и перевернулся на другой бок, отчего овчина почти свалилась с него. Однако он не стал ее вновь натягивать на себя, а, напротив, лежал смирно, словно в оцепенении. Лишь яблоки глаз метались под веками из стороны в сторону, и губы слегка приходили в движение, словно неслышимая речь исходила из уст его. – Зовет она князюшку-то за собой, – пожилой караульный толкнул локтем своего товарища. – Чего тебе, Федос? – недовольно отозвался сослуживец, кутаясь в плащ. – Зовет, говорю, супружница, князя нашего к себе. Вишь, как крутит его, да и стонет он. – Да откуда ты-то знаешь, хрен старый? – приятель его недовольно поморщился. – Э-э, ты-то сам больно молодой, – обиженно отозвался Федос. – Я-то? Я, верно, все знаю. Как моя Марья переселилась в блаженную жизнь, так все ко мне ночами являлась – с собою звала. А я все тут… видишь, без нее. Как же так – умереть-то по желанию. Никак это не возможно. Душу мою Господь так и не принимает. Верно, не достоин я еще. Бабы – они-то существа другие, не то, что мы. Душа у них такая… другая… тонкая она у них. Страдают они много. Мы уж и забыли все, а они помнят. И за нас страдают. Праведницы они по сравнению с нами. И мученицы. Свое всю жизнь несут, да и половину нашего с плеч снимают. Да я бы, может, и хотел бы, к Марье. Да видно, все свое еще не выстрадал. Вот и князь наш, видно, тоже. Что-то ему еще уготовлено – то прожить ему еще надо. Вот и мне, тоже, Господь еще что-то полагает. А что – одному Ему известно.


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

– Да ты что, старик! – фыркнул товарищ Федоса. – Книжек немецких начитался, что ли? Откуда у баб – душа?! Да и вообще, кто ее видел – душу эту? Может, и нет ее совсем. А все это мудреные боярские да поповские выдумки, чтобы нас – простых мужиков – загробным миром да страшным судом в узде держать, чтобы пахать на нас, да безропотно в домовину укладывать, как выжмут из нашего брата все. Вот ты с четвертной послужил – много ль хорошего видел? А? А слышал, хоть раз, чтобы кто с того света весточку подал, или знак какой? Вот что я тебе скажу: все это россказни и только! Так что, сторожи своего князя, да смотри лучше, чтобы душа его вместе с телом его грешным из-под караула не сбежала! – он хлопнул ладонью старика по перевязи. Обиженно сбросив с плеча руку товарища, старый преображенец отвернулся. Кончики седых помятых усов обвисли книзу. Он снял треуголку и провел рукой по остаткам волос. – А только, я все равно знаю, душа – она есть. И у мужиков, и у баб, и даже у животины какой тоже душа может быть. Иная зверюшка так глянет – словно все понимает… – Федос помолчал. Потом упрямо мотнул головой: – И княгиня покойница князя своего все равно дождется. Встретятся они там – на небесах, обнимутся сладко и жить будут вечно вместе. Мне батюшка в храме еще давно, когда мы венчались, подробно все объяснял. Кто венчан, тот и после смерти будет со своим супружником, али супружницей. Хоть князюшко и беды много людям принес, но душа у него – что надо, и воевал он храбро – это все знают. А уж как супружницу свою любит, так это кто кроме нас лучше и знать может. Встретятся они там. Как и мы с Марьей… Когда-нибудь и она со мной вновь увидится. Непременно увидится, – старик протяжно вздохнул и водрузил треуголку на голову. Товарищ его удивленно хмыкнул и перешел на другой борт…


Андрей Демкин

Март 1878 года

Красная площадь Москва

Черные шнурованные кожаные ботинки «Александръ» надежно сокрыты от снега галошами Краузкопфа, привезенными еще из Петербурга. Их пузатенькие лаковые бока замечательно бликовали, когда удавалось выгулять их по солнечной погоде. В Москве-то небесное светило по-настоящему светит, не как сквозь вечную зимнюю петербургскую мглу или летнее пыльное марево. А галоши, надо сказать, вообще удобная штука – ботинки не мокнут, и чистыми в самую грязь остаются. Пришел в гости, снял галоши в передней, и вот, пожалуйста, иди себе в чистой обуви прямо в кресла, или к столу. Уж куда пригласят. Да и ноги меньше мерзнут. В сапогах, конечно, хорошо, а валенках и теплее, но кто же сапоги да валенки с костюмом одевает? Хоть часто в гости ходить не приходится – но и гулять в галошах очень даже замечательно. В Москве, в отличие от Петербурга, на то какой у тебя костюм никто решительно никакого внимания не обращает. Впрочем, это не мешает Репину щеголять везде со своей золотой часовой цепью напоказ – подарком от Стасова 7. В общем, почти как в народной частушке: «Если барин при цепочке, Это значит - без часов. Если барин при галошах, Это барин – без сапог». А какие у галош цвета! Зев внутри галоши – розово-малиновый и сочный, как сок спелой малины. А бока – точно кита только из воды вынули, и блестят они как глянец влажной черной китовой кожи. Черный цвет такой глубокий, что можно всматриваться в него все глубже и глубже, как в глубину морской пучины, или высоту ночного неба. А как солнце играет на боку маленького этого китенка-галоши. Как миниатюрная звездочка светится на мыске, то есть – на покатом лбу дивного морского зверя. Впрочем, и запах у новых галош диковинный. Каучук – смола далекого африканского дерева и необычным ароматом обладает. В свободный от работы день, пока на фресках в храме краски сохнут, можно выбраться в галерею: к братьям Третьяковым или в Румянцевский музей. Молодец этот старший брат нового московского городского головы: на личные средства устроил галерею, приобретает картины у художников и разрешил свои

Владимир Васильевич Стасов (1824 – 1906) русский музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель. И. Е. Репин стал объектом пристального внимания и любви В.В. Стасова после создания «Бурлаков на Волге». 7


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

коллекции даже дальним знакомцам осматривать 8. Как же это важно для художника – смотреть, чем живут его собратья. Не к каждому в мастерскую зайти можно. А у московских живописцев больше простой жизненной правды на полотнах. Нет петербургской академической сухости и классической типичности. А здесь видишь отраженное на картине настроение, близкие обычному человеку и глубоко выразительные в своей простоте случайные впечатления. Только ради свежести таких чувств стоит в Москве жить. Вот, взять братьев Маковских с их народными типами и городскими зарисовками. А исторические русские картины Николая Неверова? У братьев Третьяковых имеются жанровые сценки Василия Пукирева, прогремевшего когда-то со своим «Неравным браком». И молодые московские художники – Генрих Манзер, Пупыкин, Старченков очень живо пишут. Смотришь на такие работы, и душа радуется, хоть,зачастую, и объяснить не можешь от чего. Может быть потому, что больше в картинах московского письма тонких впечатлений от воздуха и света? Пейзажи московские, в отличие от питерских, не сурово-романтические, а сильные и яркие – настоящие русские: Шишкина, Саврасова, Каменева полотна. А Михаил Клодт? 9 Тот, хоть и не московский житель, а его «Больной музыкант» и «Последняя весна» одни из первых в собрании старшего Третьякова оказались. Вроде он о смерти пишет, но как изящно. Смирение в этих картинах перед долей, и тихая радость, что душа еще не оставила тела. Ни у этой несчастной черноглазой красавицы, тихо угасающей от чахотки, ни у болящего молодого человека на картинах Клодта. Лица у них спокойные, торжественные. Но, пожалуй, нет смертной печати у его молодого человека. Умиротворение, покорность, но и уверенность, что сможет он поправиться. А девушка… Девушка на картине уже все знает, и просто спокойно ждет своего часа, радуясь вешним лучам солнца, которые ей удалось застать. Смотришь на такие картины, и как-то особенно легко становится. Ведь человек чего больше всего на свете боится? Кончено – смерти. А тут смотришь, как другие ее встречают, и думаешь – когда-нибудь ведь и мне придется с этим справляться…

Павел Михайлович Третьяков (1832–1898), старший брат московского городского головы (избран в 1877г.) Сергея Михайловича Третьякова (1834–1892). Братья были выдающимися благотворителями, коллекционерами (старший брат собирал русскую живопись, а младший – европейскую) и меценатами. 9 Михаил Петрович Клодт (1835–1914) – художник, сын скульптора Петра Карловича Клодта (1805–1867) автора конных статуй на Аничковом мосту и арке Главного штаба в Санкт Петербурге. 8


Андрей Демкин

Москва 23 марта 1879 дом Ахматова Плющиха, 20 Москва Резко забрякал колокольчик в передней… Василий с робостью поглядывал на именитого гостя. Интересно, при первой встрече он показался ему гораздо выше и больше, что ли. А так, оказалось, что он почти одного роста с ним. Борода, конечно, делает его больше, как грива у льва. У Льва… вот ведь совпадение, – Суриков еле сдержал невольную улыбку. – Лев Николаевич, прошу не обессудить – хоть дом у нас и скромный, но баранки к чаю найдутся. А самовар – так он скоро поспеет. А то я вижу, что кашель вас совсем одолел. Для вас чай горячий в самый раз будет. «Уф! Кажется, он и не захотел заметить моей бестактности, а то вот бы конфуз вышел», – Василий обтер лоб рукавом. Граф Толстой, между тем, заложив руки за спину, неспешно прохаживался по комнате: – За приглашение, Василий Иванович, не могу сказать, как вам благодарен. Однако, за эти три дня в Москве, измучался я, как всегда, от городской, ужасной для меня суеты. Да и, кажется, действительно простудился окончательно. Но, все не напрасно. Вы, Василий Иванович, верно, хорошо меня понимаете, как работа забирать может. Она и томит, и мучает меня, и радует, и приводит то в состояние восторга, то уныния и сомнения. Но ни днем, ни ночью, ни больного, ни здорового, мысль о ней не на минуту ни покидает меня. Толстой обвел взглядом залу. Подошел к окну: – А я вам скажу, что вы замечательную квартиру выбрали, Василий Иванович. И я ведь, мальчишкой восьмилетним живал неподалеку. Всего-то в паре дворов отсюда 10, но по другой стороне Плющихи. Дом у нас там был каменный и стоял в глубине от улицы за высоким деревянным забором. А тут у вас вот из окон вид-то какой... Какие необычные у графа глаза! Вблизи впечатление от них меняется. Издалека, в ореоле камергерской бороды да насупленных бровей глаза кажутся такими суровыми, что и взгляд отвести хочется. А как вблизи – так все подругому: глаза у него чуть усталые и, главное, добрые. И… голубые – как небо. Смотреть в них можно, сколько хочешь, точнее, сколь в рамках хорошего тона можно скользнуть взглядом при дружеской беседе.

10

Л.Н. Толстой проживал в 1837 году в доме Щербачева №11 по Плющихе.


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

А Толстой… Он смотрит на тебя по-отечески, мягко, но словно не задерживается на тебе, а проникает куда-то вглубь, внутрь… нет, вернее – дальше, за тебя. Василий непроизвольно оглянулся. Нет. Позади нет никого. Только стена с полосатыми обоями. Смутился. В глазах Толстого промелькнуло отражение улыбки, но виду он не подал, милостиво давая возможность хозяину поддержать разговор. – Лев Николаевич, уж верно ваш новый роман о декабристах будет не менее интересен, чем «Анна». Лиза ваш роман еще в декабре на Страстном, у Соловьева в магазине купила. Все три тома 11. Она, кстати, немного нездорова сегодня, но, возможно, ненадолго и сможет к столу выйти… Да как, спросить хотел я вас, ваши дела с жандармским ведомством? Дают ли они вам позволение с делами декабристов в архивах ознакомится? Толстой поморщился: – К великому сожалению моему, Василий Иванович, еще в феврале, против моего ожидания, новоиспеченный шеф жандармов Дрентельн 12 вдруг отказать мне в моем прошении изволил. Приходится на других полях на охоту выходить. Я и сейчас в архивах два дня провел. Думаю вот такой сюжет в романе развить: может статься, что был один декабрист, что сбежал с места ссылки и опростился, ушел в крестьянскую среду, как князь Волконский 13. Хотелось бы мне подтверждения своей догадке в материалах дел найти. А мне вновь сказали, что без высочайшего разрешения не откроют департаментов секретных… А в них ведь все материалы, меня интересующие: самозванцы, разбойники, раскольники. Нынче же, в переписке и в прелестных воспоминаниях деда супруги вашей, Елизаветы Августовны, я и черпаю понемногу детали для книги. И с удовольствием вновь посетил вашего Петра Николаевича в Гагаринском переулке. Уж, верно, вы-то там бываете – не так и далеко от вашего дома…

Анна Каренина. Роман графа Л.Н. Толстого в восьми частях. – М.: типография Т. Рис, 1878. – Т.1-3. 12 Александр Романович Дрентельн (1820–1888) – генерал-адъютант, генерал от инфантерии, член Государственного совета, шеф Отдельного корпуса жандармов. 13 Князь Сергей Григорьевич Волконский (1788–1865). Член Союза благоденствия, видный деятель Южного общества декабристов, он был приговорен к смертной казни, замененной 15-ю годами каторги с последующим поселением в Сибири. В ссылке князь опростился, в салоне жены Марии часто появлялся запачканный дегтем и с клочками сена на одежде и в бороде. Он водил дружбу с крестьянами, в воскресные дни его видели на базаре беседующим с ним, сидя на телеге и завтракающего краюхой серого хлеба. Амнистирован в 1856 г. с возвращением прав дворянства. 11


Андрей Демкин

Июля первый день 1727 года Санктпитербурх Преображенский остров Царский дворец 14

Большие расписные английские часы-колонка в углу предспальни пробили шесть утра. Мягкое утреннее солнце розоватым кремом подсластило бело-кобальтовую голландскую плитку на стенах, и расцветило узор на ковре. Александр поставил на стол опустошенную золотую немецкую келишку из-под отвара первоцвета на молоке. Следующей порцией предстояло употребить полный кубок сладковатого женского грудного молока по Варвариному 15 рецепту. С неохотой подтянул к себе золотое блюдо с яйцами и смальцем: а кому в болезни есть хочется? Но доктор Бидлоу 16 настоял на правильном питании – больному требуются силы, чтобы справится с болезнью. Спаси Господи, Его заступничеством, да чаяниями самого Николая Ламбертовича удается еще держаться. А давеча, третьего дня так скрутило, что причащаться Святых Таинств пришлось. Никто не знал, чем кончится дело: мокротой с кровью харкал. Но все же легче, чем в одиннадцатом году, когда Петр Алексеевич из разгромного своего Прутского похода 17 возвращался. Тогда со рвотою до десяти фунтов крови за раз вышло – вот уж тогда за живот отчаялся. А тут все же легче. Только гнойные пробки с харкотиной выходили. Вот мерзость… И бок так болел, что дышать было трудно. Но доктор Бидлоу знает свое дело. Пускал жильную руду из руки, растирал спину, давал пилюли из арабской камеди с армянской глиной да подорожником – и верно, крови с харканьем меньше стало идти.

Так Александр Меншиков скромно именовал свой дом, мотивируя это тем, что в нем проживает император Петр II. Васильевский остров в народе именовался в разные времена Лосьим, Васильевским, Преображенским, Княжеским, Меншиковым. 15 Варвара Михайловна Арсеньева (1676 – после 1741 года) – младшая сестра супруги Меншикова Дарьи Михайловны. Целительница, травница, советник князя. По одним данным Варвара скончалась «от горя» в конце 1729 года в Горицком женском монастыре. По другим данным [Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 21. Глава 2. Царствование императрицы Елисаветы Петровны. Конец 1741 и 1742 год.] по именному указу имп. Елизаветы Петровны от 19 декабря 1741 г. инокиня Варсонофия (Арсеньева) была освобождена и ей «позволили жить в Москве, в котором захочет монастыре». О других братьях и сестрах Дарьи Михайловны читайте в примечании №80 в Приложениях. 16 Николаас Бидлоо (Николай Ламбертович Бидлоу)(1674–1735) – голландский врач и анатом, лейб-медик Петра и директор первого московского госпиталя. Прославился также благодаря искусству созданию садов. 17 Подробнее о Прутском походе и болезни Меншикова смотрите в примечании №76 в Приложениях. 14


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

Камедь надо и в течение дня во рту держать – посасывать. Блюментросты 18 Николасу только согласно кивают. Ну и лекари остальные – Севастий, Захарий Захарьев да Ацарити тоже пособляют19. А сами верно, кроме своих золотых да серебряных порошков и не знают, как толком лечить. Правду шут Балакирев 20 говорил, что извести меня они хотели по наущению. Да и Арескина 21, жалко, уж нет. Вот лекарь был, так лекарь… Хорошо, что хворь летом приключилось. Кабы зимой – так под вешние воды можно было бы и уйти… Лечись – не лечись. Покончив с фрыштиком22, Меншиков отодвинул блюдо подальше от себя – в центр большого овального стола и осторожно потянулся, вытянув ноги и подняв руки над спинкой большого резного дубового кресла. Боли в боку не было. Он медленно опустил руки и откинулся назад, на спинку кресла. Слабость, ужасная слабость во всем теле, а члены все кажутся немного чужими. Александр приподнял рукав парчового халата на левой руке и сжал правой рукой левое предплечье – как чужое еще, так плохо чувствуется. Достал платок, откашлялся – мокрота лишь с тонкими кровяными прожилками. Уже неплохо! – Неплохо бы в зеркало на себя глянуть… Хоть Варвара и запретила. Вишь, говорит – зеркало силы забирает, – Александр медленно, опираясь руками на кресло, помог себе приподняться. Денщик Николай Цвиленев 23 отодвинул кресло, чтобы князь вышел из-за стола. Миловидные женские личики загадочно улыбались ему с расписной дверцы часов. Меншиков подошел, да скорее доплыл, до противоположной стены, где на перевязи над комодом висело серебряное зеркало. «Господи, всемогущий, и я Блюментросты – семья немецких врачей, работавших в России в XVII-XVIII веках. Здесь речь идет об Иване Лаврентьевиче (1676–1756), лейб-медике Петра I, Екатерины I и царевича Алексея, президенте Медицинской канцелярии с 1722 года. И о его брате Лаврентии Лаврентьевиче (1692–1755), инициаторе создания и первом президенте (1725–1733) Российской Академии наук. С 1719 лейб-медик царя Петра I. После стал лейб-медиком Петра II. После воцарения Анны Ивановны Блюментросты впали в немилость и были отстранены от должностей. 19 Севаст (Севастий) Антоний Филлипович, греческий врач, уроженец Венеции, управлял Петербургским сухопутным госпиталем. Ацарити (Аззарити) Иоанн Арупций, врач (?– 1747) 20 Иван Александрович Балакирев (1699–1763) – Преображенец, придворный шут Петра I, ездовой императрицы Екатерины I, хан касимовский. Был крайне невоздержен на язык. Находился в умеренной оппозиции к Меншикову. 21 Роберт Карлович Арескин (1674–1718) – бывший домашний врач Меншикова, лейбмедик Петра Великого, доктор медицины и философии Оксфордского университета. В 1717 году сопровождал Петра І в путешествии по Германии, Голландии и Франции. Он открыл и исследовал Полюстровские воды на Охте. 22 Фрыштик – завтрак (нем.) Слово использовалось традиционно в Петербурге с Петровских времен до середины XIX века для обозначения завтрака. 23 Кроме Николая Цвильнева в денщиках у князя Меншикова (на 1726 год) числились Никита Иевлев, Михайло Юрнев да Иван Челищев. 18


Андрей Демкин

еще жив!» Из зазеркалья на Александра смотрел осунувшийся бледный человек, изможденный болезнью до крайности. Нездоровый яркий румянец играл на скулах. «Видно, провидению угодно хранить меня. Боже, как хорошо быть здоровым в благоденствии. Только тогда и не замечаешь своего выгодного положения», – Александр растер ладонями лоб и брови. Настроение могло бы и улучшиться: день начинался сиянием, да и болезнь уже приступала не так сурово, хоть на лицо свое в зеркало и взглянуть было страшно. Князь откашлялся глухим, но уже почти сухим кашлем. Взглянул на платок – кровавые жилки еще видны. А вчера, поутру, дождь был. Вчера… Нет. Вчера ничего не было: вчера он был слаб после празднования тезоименитства Его Императорского Величества 24. День прошел почти в беспамятстве. А сегодня уже лучше… Однако, какая-то вязкая, скрытая в глубине сознания мысль беспокоила его…

Петр II Алексеевич (1715–1730) – российский император, сменивший на престоле при помощи Меншикова Екатерину I.

24


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

Февраль 1881 года Петербург

Василий Иванович, Сегодня Вашу картину мы привезли, раскупорили и натянули на подрамок, все благополучно. Восторг единодушный у всех, все бывшие в один голос сказали, что надобно отвести ей лучшее место. Картина выиграла; впечатление могучее! «На нервы действует», сказал один с неподдельным чувством. Выставка будет блестящая, много хороших вещей. Мы наняли квартиру в доме кн. Юсупова, на Невском пр. у Литейного проспекта. Великолепная квартира, окна высотой более 4 аршин, можно выставить 500 картин. Я остановился в гостинице Метрополь, в Большой Конюшенной 46. Ваш И. Репин

3 марта 1881 Петербург

Василий Иванович, Картина Ваша почти на всех производит впечатление. Критикуют рисунок и особенно на Кузю нападают, ярче всех паршивая академическая партия, говорят, в воскресение Журавлев до неприличия кривлялся, я не видал. Чистяков хвалит. Да все порядочные люди тронуты картиной. Писано было в «Новом времени» 1 марта, в «Порядке» 1 марта. Ну а потом случилось событие, после которого уже не до картин пока. Приезжайте-ка сами; выставка хорошая, стоит. Ваш И.Репин

26 марта 1881 года Газета «Новое Время»

Это такая картина, что о ней одной можно было бы написать целый фельетон: чем больше в нее всматриваешься, тем более открываешь в ней интересных сторон и тем более общее впечатление, оставляемое картиной, выигрывает. Технические недостатки неправильности рисунка, слабость воздушной перспективы – все это охотно прощается молодому художнику, ввиду громадности художественной задачи и работы. Это одна из самых выдающихся исторических картин русской школы.


Андрей Демкин

24 июня 1728 года Соль Камская Река Кама

За решетчатым оконцем острога было все так же светло, а путники поневоле за все свое странствие уже порядком отвыкли от Петербургских светлых ночей. Сон все не шел. – Вот земля наша весточку нам посылает, батюшка, – промолвил младший Александр. – Я же говорил, что хорошо нас тут встретят. Знаки добрые по пути были. – Да, встретили нас тут неплохо, речи нет. Только б и дальше в пути все гладко было. Но сам уж знаешь, как у нас на Руси бывает: ежели, что слишком хорошо складывается, то это все непременно только к тому, что впослед ему худое является. Во дворе кто-то коротко, но отчетливо свистнул. Через некоторое время за дверью темницы послышались приближающиеся шаги, потом отзвуки приглушенного говора. Через пару мгновений дверь быстро приоткрылась и, также быстро, словно и не растворялась, закрылась. В полумраке возле двери появилась высокая фигура в плаще и надвинутой на самые глаза треуголке, так чтобы лица издалека было не увидать. Александр откинул овчину и рывком встал на ноги, закрывая собой лежанку сына. На Руси закона нет: кто сейчас сильнее – того и право. Всякое быть может. И жизнь твою, если захотят, перечеркнуть одним словом могут, словно и не было ее, со всеми твоими мыслями, свершениями и страданиями. Раз – и все. Как с царевичем Алексеем. – Ты кто ж таков будешь? – Александр наклонил голову вперед, сжал кулаки, – если что, так и последний бой принять можно – не как же скотине бессловесной в стойле погибать. Но странный гость переминался с ноги на ногу, словно не решался ступить далее. Фигура его ни своими размерами, ни смущенной позой явно не предвещала ничего дурного. Александр с облегчением выдохнул и вновь вопросил незнакомца: – Ты кто таков будешь, гость полуночный? – Я, Александр Данилович, сын вашего приятеля здешнего старинного, – прозвучал в ответ совсем еще юный голос. Или только показалось, что юный? Незнакомец сделал шаг вперед, в луч света из окошка и снял с головы треуголку и отвесил размашистый, вдвойне неуклюжий в данных обстоятельствах, поклон. Действительно – пред Меншиковым стоял юноша: хоть и рослый, но в плечах еще совсем не раздавшийся. У него были красивые черты лица, насколько их можно рассмотреть в полумраке. Длинный правильный нос – такая редкость для лица в этих краях. В глазах юноши блестели крохотные искорки – тусклой отсветы белой северной ночи. Что же, князю было совсем нетрудно догадаться, чьи черты угадываются в этом смелом юноше, пробравшемся в темницу к опальному князю.


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

– Акинфия сыном будешь? – вполголоса выдохнул Меншиков. – Прокопий, ваша Светлость, к вашим услугам, – юноша склонил голову. – Прокопий Акинфиевич 25, стало быть, – Меншиков шагнул на встречу и взял руку юноши в свои ладони. – Бог видит, удаль отца сыну передалась. Как же ты не боишься здесь со мной быть. Опасно это – в Петербурге узнают, попалят. – Не узнают, Ваша Светлость. Петербург от нас далеко – почти в небытие. А здесь только воевода все знает, а остальные – не их ума дело, кто и к кому в острог ходит. – Воевода? Полковник Овцын? И что же он тебя сюда привел? – Ну, он не он… Получилось пройти у меня. И караул, как нарочно, в другую сторону смотрел. Такая вот оказия получилась. – Да, Прокопий, вот и я за свою жизнь не видел неподкупных воевод и губернаторов, – грустно улыбнулся князь. И дорого ль стоит теперь визит ко мне? В былые годы знаешь – дорого давали. – Боюсь обидеть непочтением, Александр Данилович, но вот почти такого же кошелечка хватило, – Прокопий извлек из-под плаща замшевый мешочек, затянутый тесемкой. – Мне как сегодня кивнули, что за гость к нам в острог пожаловал, так я уж решил, что увидеть мне вас надобно. Батюшка сейчас на Колывани, завод новый закладывает. Уж он бы, непременно, так здесь был бы. Со мной здесь только братец мой, Григорий, но он мал еще – тринадцатая зима только. Я и не говорил ему, куда пошел. После расскажу, как подрастет. Он самый верный почитатель и вас, и Петра Алексеевича. Батюшку каждый раз он просит рассказать, как тот с Императором покойным да с вами виделся. Кто что говорил, да при каких обстоятельствах. Упрямый растет. Чуть его попрекнет батюшка, так он на Петра Алексеевича кивает: – «Вот, он бы, говорит, также поступил бы». А еще все мы признательны, что указ именной о потомственном нашем дворянстве 26 благодаря вам подписан, наконец, был. – Ну, указ не я подписывал – Лизка за Катерину свой росчерк оставила, – сдержано улыбнулся Меншиков. – А тебе, Прокопий, сколько зим стукнуло? Двадцать уже? – Зим – семнадцать, а вот лет – так уже восемнадцать – восьмым июня рожден я был. – Так это ж только минуло, стало быть, твое рождение, – Александр вновь протянул руку для рукопожатия. – А это сынок мой, Александр Александрович, – Меншиков отступил в сторону, указывая на выглядывавшего из-под овчины сына... Прокопий Акинфиевич Демидов (1710–1786) – наследовав богатейшее состояние и шесть чугунолитейных заводов, стал одним их крупнейших благотворителей России, поощряя образовательные учреждения. 26 Диплом от 24 марта 1726 года в подтверждение пожалованного в 1720 году потомственного дворянства Никиты Демидова. 25


Андрей Демкин

30 марта 1885 года Мясницкая улица Москва …

– Позвольте, господа! – вдруг кто-то звенящим шепотом заговорил рядом. – Я, как полковой врач, скажу вам, что господин живописец выдает нам тут на полотне самую настоящую развесистую клюкву. Точнее – клюквенный кисель. Вот этот самый кисель, что у него тут по ковру щедро разлит. Окружающие его возмущенно зашикали, другие подарили доктору недоуменные взгляды. – Нет, в самом деле, – продолжил господин в военном мундире, – при ранении в висок крови с пол стакана самое большее натечет, и уж верно брызгать повсюду каплями, как на картине – не будет. А между тем, на полотне у Репина крови так много, как будто здесь зарезали барана. Причем не только что, как хотел бы показать нам живописец, а с полчаса как самое малое. Потому как кровь на ковре уже почти черная и запекшаяся. Хотя, должен признать, написан этот клюквенный кисель превосходно. А вообще, художник явно с анатомией не знаком. Царь у него так выгнут, словно он и не человек, а орангутанг какой-то. И череп у царевича плоский как кулебяка. Видите, Грозный его одной ладонью от затылка до глаза ухватил 27. Среди публики послышались сдавленные смешки. – Но, но! Позвольте! – чей-то дискант взрезал гул. – Это вам, докторам надо знать, как кровь выглядит и какие черепа у орангутангов! А дело художника другое! Его задача душу зрителя волновать. И господин Репин прекрасно с этим справляется. Я не знаю другой такой картины, чтобы так волновала. Да на нее и смотреть-то долго невозможно – просто сердце щемит от горя! В самом деле, вообразите, крови тьма, а вы о ней и не думаете, и она на вас не действует, потому что в картине есть страшное, шумно выраженное отцовское горе. Вы слышите и его громкий крик, а в руках у него сын, сын, которого он убил, а он... вот уже не может повелевать зрачком, тяжело дышит, чувствуя горе отца, его ужас, крик и плач, он, как ребенок, хочет ему улыбнуться: «Ничего, дескать, папа, не бойся!» Ах, боже мой! И как прекрасно все написано, боже, как написано! – Истинно! – задребезжал, отражаясь в стеклах, старческий голос. – Картина не есть протокол хирургической операции, и если художнику для концепции было нужно столько крови, и нужна была именно такая поза царя, то он тысячу раз прав, что грешит против анатомии, ибо это грехи шекспировских трагедий, грехи внешние, при глубочайшей внутренней правде! Вы говорите Отрывок написан по мотивам отзывов о картине И.Е. Репина профессоров анатомии Д.Н. Зернова и Ф.П. Ландцерта. Все остальные мнения о картине Репина в представленных диалогах являются творческой переработкой мнений таких современников Ильи Ефимовича, как В.В.Стасов, Л.Н.Толстой, И.Н. Крамской и др.

27


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

кровь, кровь! Да может быть крови и не должно быть столько, но живописцу надобно было показать весь тот ужас и раскаяние Иоанна на фоне крови, чтобы понятнее было. Когда кровь хлещет ручьем, эта воплощенная жизнь вытекает из сыновей головы, что еще делать отцу, как не зажимать рану рукой, в полубезумии цепляться за эту бледную дорогую голову? А что до внешности так известно, что Иван Грозный красотой не отличался. Василий не смог рассмотреть говорящего человека. Но в ответ тому заговорил пожилой господин с бородой и бакенбардами неподалеку. Голос его клокотал и плескался, как наливка в полупустой бутылке, которую почему-то недопили и несут обратно домой в корзине с пикника: – Да что вы все – кровь или не кровь – не это главное! Это же картина цареубийства! Как можно такое, при нынешних всем известных обстоятельствах такое выставлять? Как это только позволяют? Пожилой господин, не дожидаясь ответов, насупил брови и, опустив голову, тростью расчистил себе путь, удаляясь прочь из зала. – Да дело не в цареубийстве! – возразил ему вослед еще кто-то. – Дело все в том, как оно в картине подано. Вспомните Ге, как он Петра Великого с сыном изобразил. Там дело ведь тоже смертью царевича закончилось, хоть он и апоплексическим ударом, как историки пишут, в лучший мир на вечное житие переселился. Так ведь как все у Ге хорошо представлено. И крови нет, и смерти нет. А какие чувства! И враз все обстоятельства исторические представляются. А тут… Не царь, а шарж какой-то. С такого натурщика не русского царя, а Шейлока 28 писать надо было. По залу пронеслись смешки. – А ведь, верно замечено! – подхватил сильный молодой голос. – У Грозного, да и у царевича – лица-то не славянские. Это живописец, верно революционной моде следует, каких-то царей иудейских вместо царственной фамилии нам тут подавая! Это зачем он так, интересно, делает? Вот портрет рядом висит кисти Репина – «Композитор П.И. Бларамберг» – так посмотрите на него внимательно: очевидно, что этот композитор с царем – одно и то же лицо! – Да! – подхватил еще кто-то. – Это не царь, а какой-то не то зверь, не то – идиот, который воет от ужаса. Но к чести художника, вой это даже слышится. Только ему надо было не царскую фамилию писать, а кого-нибудь из обитателей желтого дома или зверинца! Лев Николаевич внимательно прислушивался к говорящим, но сам в разговор не вступал. Вместо этого он тихонько спросил Федорова: – А вы что думаете о картине, Николай Федорович?...

Шейлок – жадный и мстительный еврей-ростовщик, желавший в качестве неустойки вырезать «фунт мяса» у должника-христианина, один из главных персонажей пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец».

28


Андрей Демкин

Июнь 1892 года Тобольский уезд – Сургутский уезд Сибирь

На подъезде к стойбищу-паулю все чаще встречались расставленные вдоль тропы ловушки на зверя. Наконец ездоки добрались до места. Летний бревенчатый дом охотника – хот – был крыт большими кусками бересты, придавленных дерном и жердями. Перед входом в избушку был разложен костер для того чтобы отпугнуть мошкару и враждебных духов. Семья зверолова оказалась большой: жена и два сына с семьями. Изнутри юрты доносились протяжные однотонные звуки. Хозяин откинул полог из шкуры, и Василий вступил внутрь избы. В полумраке скудного света, проникавшего снаружи через маленькие окошечки, затянутые то ли куском тонкой шкуры, то ли какой-то частью оленьих внутренностей, еле проникал тусклый и вязкий желтоватый свет. Резкий затхлый дух ударил в нос. Инстинктивно Василий сделал шаг назад, но хозяин, продолжая улыбаться, махал рукой, приглашая гостя проходить дальше. Набрав полную грудь воздуха, Суриков прошел внутрь. Вдоль стен были устроены лавки, по одной стене был сложен очаг. Молодая женщина в длинной расшитой рубахе мешала что-то в казане над огнем. Тусклые отблески пламени плясали по ее серой рубахе, оставляя за ней на стене неясные темные контуры, напоминающие гигантскую птицу. В углу, напротив очага сидел молодой остяк в красной рубахе и безрукавке из меха. Пальцы его ударяли по струнам инструмента, похожего на выдолбленную из дерева лодку, с декой и струнами из оленьих жил, только украшенного головой медведя. Звук отражался от стен и вибрировал посреди сруба. Невдалеке сидели три абсолютно голых маленьких мальчика. Звук настолько заворожил их, что они даже не заметили прихода чужака. Старик что-то крикнул сыну, и звук оборвался. Все посмотрели на Василия. Он склонил голову в приветствии, и обратился к хозяину: – Не надо, пусть играет! Хорошо играет. Старик кивнул сыну: – Возьми свой санквылтап и играй Йипыг ойка йикв тан 29. Сын старика улыбнулся и зацепил пальцем струну. Когда он отпустил ее, приятный звенящий танцующий звук вновь наполнил дом. – Пусть играет, – повторил Суриков, – а я его нарисую. Вот только света мало. Нельзя ли полог с двери откинуть? – обратился он к старику. Старый зверолов бросил что-то отрывисто второму сыну, и тот бегом кинулся снимать шкуру со входа. С улицы потянуло свежим воздухом. Суриков жадно вдохнул: уже легче. Старик взглянул на художника и, словно Санквылтап (манс.), нарсъюх (хант.)– национальный струнный щипковый инструмент, напоминающий по форме лодку. Йипыг ойка йикв тан (манс.) – мелодия танца духа. 29


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

догадавшись о чем-то, подошел к очагу и бросил несколько зеленых веточек в огонь. Смолянистый аромат тут же распространился по избе. Василий присел на скамейку, достал краски, попросил плеснуть воды в жестянку и принялся за акварель. Полупрозрачные следы краски, словно следы лап-лодочек неведомого зверька укладывали мозаикой на лист иссиня черные пряди волос, взгляд, ушедший далеко-далеко, чуть припухлые губы. Лицо в фас, а после надо и в профиль написать. И накидать фигуры. – Играй Хонт ойлтим тан! 30 – скомандовал старик сыну. Из-под струн полилась другая мелодия, уже напоминающая гитарные переборы с часто повторяющимся звенящим рефреном. Темп игры все замедлялся от повтора к повтору, и, казалось, музыка становилась все тише, словно отодвигалась вдаль – в темноту юрты. Потрескивал очаг, распространяя смолистый приятный запах. Монотонно вибрировали струны. Василий загляделся на отражение пламени на медном краю казана. Рука оставила кисточку в жестянке. Следя взглядом за отблесками пламени, Василий почувствовал, как вдруг налились тяжестью икры и стопы. Вслед за ними успокоились и легли на колени руки – приятная тяжесть наполнила и их. Как хорошо и покойно. Этот волшебный звук струны забирал все больше и больше внимания. В конце концов, переборы струн нарсъюха отняли у Сурикова весь окружающий мир, оставив ему лишь его собственное тело, которое, надо признаться, вскоре тоже начало таять в призрачной дымке. Старик-остяк посмотрел на русского художника, отложившего кисть и сидевшего совершенно неподвижно. Неожиданно, ему показалось, что он увидел тень глухарки на стене, скользнувшую вверх к дымовому отверстию. Похоже, что и сыновья заметили это, и вопросительно взглянули на родителя – но тот отвел в сторону ладонь, показывая, чтобы никто не двигался. Ребятишки молча сидели, женщина продолжила мешать что-то в казане, а сын все ударял по струнам. Внезапно, где-то в стороне трижды прокричал ворон...

30

Духа усыпляющий наигрыш.


Андрей Демкин

Вторая половина XVIII века Июнь Усть-Сосьвинские юрты приток Сосьвы Сибирь

– Отец, старший брат нашел лодку-обласок 31 казаков. Ее с Тагета 32 к нам принесло течением. Сам он на ней катается, а мне не дает, – уже почти взрослый шестилетний Ермамет подбежал к родительскому дому. Тавлей, его отец, пожилой уже вогул, лет тридцати, положил сыну руку на голову и прижал к себе: – Старшего брата уважать надо, он в этом году охотником станет. А после – и твой черед настанет. И все будут слушать и тебя. А пока – слушайся его, как меня. Скажи теперь мне, что за обласок он нашел? Ермамет, который еще недавно, казалось, готов был расплакаться, сбиваясь, начал тараторить: – Саран хон! Большой обласок! Но брат сказал, ее не очень умный казак делал. – Почему, не умный? – удивленно спросил Тавлей. – Этот обласок плохо по воде идет. Глупый казак делал, – заулыбался Ермамет. – Нос у нее тупой и зад у нее тупой, и вообще он тяжелый. Зато, внутри у него – нуй – сукно червленое. Что за странная лодка? Зачем русские-казаки сработали такой обласок, чтоб он плохо ходил по воде? И зачем сын взял чужое? Разве незнаком он с основным правилом охотника: никогда и нигде не брать чужого, будь то зверь из ловушки или оброненная охотником стрела. Нехорошее предчувствие заставило напрячься мышцы спины и шеи охотника. Тавлей поправил рукой свои заплетенные в косы волосы, скользнул пальцами по серьге в ухе – на месте ли? – и поднялся с места, чтобы пойти посмотреть на непонятную находку на реке. Только ушел последний лед и река Волья, берущая свое начало от Тагета, совершенно разлилась. Нижняя роща вблизи оказалась среди разлива. Хорошо, что деды поставили селение на высоком берегу – сюда вода не достает. В прошлом году в Разбойничьих юртах в половодье вода размыла берег, и несколько домов съехало в воду. Начало лета радовало глаз. Уже зеленела вокруг полынь и крапива, хвоя на кедрах отливала свежей синевой, а почки на березах только собирались разверзаться. Но уже прилетели гуси, которые хорошо ловились в натянутые между деревьями сети. Только вчера один был сварен в котле, – какой же Обласок – название долбленой из единого ствола дерева лодки на Оби. Тагет – вогульское название Сосьвы, означающее протока, рукав реки. Волья – река Вогулка. 31 32


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

прекрасный вкус у свежей гусятины! Еще несколько гусей было выпотрошены и уложены про запас в яму со льдом. Тавлей натянул на ноги длинные чулки-неговаи и пошагал вниз по склону к реке, где его старший сын – Анемгур раскатывал по воде в большой деревянной колоде. Весла у него, конечно, не было, но смышленый мальчишка подхватил с берега кол и со всех сил отталкивался от дна, стараясь управиться с неповоротливой лодкой. На берегу прыгали и другие мальчишки – ровесники Анемгура и детишки помладше. Каждому хотелось прокатиться на странном казацком обласке. За мальчишками носилась с лаем стая остроухих собак. Тавлей улыбнулся: все-таки именно его сын самый проворный – именно он нашел лодку и первый отправился на ней по воде – хороший охотник будет. Но чем ближе подходил охотник вогул к воде, тем меньше радости оставалось в его душе. Подойдя к реке, Тавлей призывно махнул сыну рукой, чтобы тот немедля правил к берегу. Анемгур, завидев отца, с силой оперся на шест, пытаясь развернуть лодку носом к берегу, однако полноводная Волья стала сносить лодку, все время разворачивая ее по течению. Но проворный подросток смог ухватиться за ветки берез, подтопленных водой, и силой своих рук вытолкал лодку к залитому водой прибрежному увалу, чуть ниже стойбища-пауля, где был устроен запор для рыбы. Ребятня с визгом кинулась к лодке. За ними последовал и Тавлей. Пара охотников, которых также привлек шум у реки, тоже неспешно спускались вниз – к воде. Анемгур, стоя на носу лодки, с гордостью крикнул: – Смотри отец,– это я нашел! Тавлей, не отвечая сыну, внимательно осматривал обласок. Похоже, что его самые нехорошие предположения подтвердились, но он боялся сказать об этом сыну, пока не будет совершенно уверен в своей догадке. Лодка представляла собой большущую колоду, тесанную, видимо, много лет назад – так потемнело и растрескалось дерево – из ствола кедра. Внутри она была старательно выдолблена, так что в корме оставалось совсем немного дерева. На носу же колоды дерева осталось больше, но посередине было выдолблено еще одно небольшое углубление, размером как раз с человеческую голову. По бокам колоды то тут, то там виднелись обрывки червленого сукна. Анемгур сиял: – Отец, смотри – тут дорогое сукно было, – он протянул отцу обрывок полуистлевшей ткани. Когда-то эта ткань была красной – но сейчас краски изрядно потемнели. Тавлей протянул руку, чтобы взять его. В тот же момент, кто-то ударил охотника по руке, и ткань упала на землю. Тавлей развернулся, чтобы ответить обидчику. Старый охотник Табан смотрел отцу мальчика прямо в глаза:


Андрей Демкин

– Беда пришла в твой дом, Тавлей. В этой колоде под землей жил мертвый казак 33, а твой старший сын забрал дом у мертвеца и ходил в нем по реке. Теперь мертвец придет за его душой и заберет у тебя сына. Дети и подростки, услышав такие слова старого охотника, с криками ужаса побежали обратно в пауль: – Мертвый казак придет за душой Анемгура! Сам Анемгур застыл в колоде, боясь пошевелиться. Тавлей попытался насупить брови и обвел пальцем вокруг своего лица: – В своем ли ты уме, Табан? Откуда ты знаешь, что здесь был мертвец? – Это казаки хоронят так своих мертвецов, а вода размывает Илл. № 36. В.И. Суриков. Шаман. Этюд для их могилы и уносит колоды с картины «Покорение Сибири Ермаком». 1893. телами. И не говори мне, что ты не знаешь, что перед тобой. Эти пришельцы никогда не родятся вновь, потому что головой своих мертвецов они кладут вовсе не на полуденный небесный дворец Нум-Турем, а на восход. И зарывают их так глубоко, откуда им никогда не выбраться. Но тому, кто жил в этой колоде, похоже, удалось покинуть страну мертвых. Рука Тавлея потянулась к поясу с металлическими и костяными накладками, украшенному, к тому же и изрядным количеством медвежьих клыков. Не задумываясь, охотник сорвал с себя пояс и бросил его в воду: может эта жертва реке поможет сохранить его любимого сына. Он протянул руки и рывком выдернул Анемгура из колоды на берег. Однако рывок был слишком сильный, и оба вогула упали на землю один на другого. Старый Табан подцепил палкой кусочек сукна и выкинул его на берег из воды: – Идите к найат-хуму 34. Возможно, он сможет спасти душу твоего сына – еще не все потеряно... Казаками в Сибири называли всех русских пришельцев. Слово «казак» происходит от тюркского «каза», что означает урон, утрату или беду и несчастье. 34 Говорящий с духами (манс.), возможное заимствование из санскрита: Найат – ведущий (проводник), Хум – трансцендентное мышление. 33


Ненаписанный дневник – избранные отрывки

демо-версия книги

АНДРЕЙ ДЕМКИН Ненаписанный дневник Роман

Дизайн обложки Александра Окуня В оформлении обложки использован фрагмент картины В.И. Сурикова «Меншиков в Березове»

Подписано в печать 31.01.2013 г. Печать офсетная. Бумага офсетная. Формат 60х84 1/16. Объем 44 п.л. Заказ № 1102/13. Тираж 500 экз. Отпечатано в типографии ООО «Копи-Р Групп» 190000, Санкт-Петербург, пер. Гривцова, д. 6 лит. Б

А.Демкин "Ненаписанный дневник"  

Отрывки из исторического романа Андрея Демкина "Ненаписанный дневник". Роман повествует об истории опалы и сслыки князя Меншикова.

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you