Issuu on Google+

Окончание. Начало на с. 36

Скрипка посреди блокады

Лев Маргулис с дочкой Симой

Кому пришла в голову идея исполнить Седьмую симфонию в блокадном Ленинграде — неизвестно, документов с таким решением пока не найдено. Но сохранилось письмо карандашом, которое Элиасберг написал Шостаковичу с просьбой прислать партитуру: «Я надеюсь на ваше содействие в этом вопросе, что даст нам возможность показать ваше новое детище у нас в Ленинграде не позже 1 мая». В оркестре провели «ревизию» — в списке музыкантов большинство фамилий было обведено черным, а некоторые имена оставшихся в живых — красным, играть они уже не могли. Осталось 16 человек. Через несколько дней по радио дали объявление о наборе в оркестр, а Элиасберг начал обходить тех, кто ещё был жив. 29 марта Седьмую симфонию торжественно исполнили в Москве, а на следующий день прошла первая репетиция блокадного оркестра; она длилась сорок минут, у музыкантов не было сил играть, а у дирижёра — дирижировать. В дневнике Льва Маргулиса с 21 февраля по 18 марта — тишина. А 18 марта вдруг: «В столовой у нас стало неплохо. Увеличились порции каш». И дальше опять про беды и неурядицы. И опять молчание. И только 7 мая появляется запись про это время: «С 23 марта, когда у меня кончились карточки на хлеб и крупу, вдруг нам дали спец.

столовую, где было «усиленное» питание по спецталонам. Именно это обещал Элиасбергу Борис Загурский, когда просил собрать оркестр радио. Они репетировали каждый день, прибавляя по 5–10 минут. Но ни о репетициях, ни о Седьмой симфонии, ни о грандиозной премьере в Большом зале филармонии 9 авгу��та в дневнике Льва Маргулиса нет ни слова. Почти ничего нет про это и в немногих сохранившихся записях других музыкантов. Скорее всего, тогда они не осознавали, что работа над симфонией стала для них способом выживания, сохранением себя. После войны жена и дочь вернулись из эвакуации, Маргулис оставил оркестр радио и стал солистом Концертного бюро филармонии, а потом концертмейстером оркестра в Театре музыкальной комедии. Он мало говорил про блокаду, но про премьеру Седьмой симфонии все-таки рассказал дочери Симе. «Он говорил, что это было здорово, когда они играли, голодные, полумёртвые, — вспоминает она. — Только в ситуации, когда вопрос жизни и смерти, можно сыграть такую симфонию. Это дало воодушевление, стимул жить и победить. Вот так он об этом говорил». Когда дневник в 2012 году оказался в «Лениздате», автора давно уже не было в живых. Дарья РЫЖКОВА Jewish.ru

www.evreimir.com

это, вероятно, «стенографически-гастрономический отчёт». Но Маргулис был человеком острого ума и наблюдательности, он видел изменения, которые происходили в нем, и писал о них. 11 января. «Надо терпеть. Не знаю только, доколе это будет возможно. Завтра мне 32 года. Положение в городе всё хуже, и все потеряли веру в спасенье. Книжка кончается, но в ней так мало важного, действительно характерного для нашего времени. Жаль, что я так близорук». «На днях в дремоте я ясно ощущал, как Мусины руки гладили меня по лицу. Я воображал, что еду на яхте. Мечтал, мечтал о своих дорогих малышах... Неужели мы все здесь погибнем?» 30 января ему передали повестку в Большой дом — так называли управление Народного комиссариата внутренних дел. «О чем я только не передумал по дороге туда. Я думал, что больше меня оттуда не выпустят, что на меня сделан ужасный донос. Подумал я и о наследстве из Америки — какой вздор!» Был ли это донос, допрос или предложение сотрудничать — так и осталось неизвестным, больше про свой визит он не напишет ничего. В конце таких разговоров обычно подписывалась бумага о неразглашении. Третья тетрадь — это конец января и февраль, самый страшный месяц. Люди умирают, тех, кого ещё можно спасти, отправляют в стационары для дистрофиков. Оставшиеся в Доме радио

ми, есть только в воспоминаниях Элиасберга. Загурский предложил ему собрать оркестр и начать репетировать. «Есть указание городского комитета партии — надо начинать играть, надо начинать во что бы то ни стало. Это нужно армии, это нужно Ленинградскому фронту, это нужно городу, это нужно нам и, наконец, это нужно немцу».

12 - 19 января 2017

7 декабря. «Около 2 часов пришёл в филармонию. Играли концерт — 5-ю Бетховена и “1812 год” — в пальто. Публика сидела в пальто и ёжилась от холода. Сегодня ужасный мороз 22–25». Публика в декабре в филармонии! Кто мог прийти на концерт? Те, кто благодаря каким-то поблажкам не жил на «смертном» пайке зимы 1941 года: рабочим и ИТР — 250 граммов, служащим, иждивенцам и детям — 125 граммов. В городе были съедены все кошки и собаки, люди от голода сходили с ума, участились случаи людоедства, дистрофия изменяла не только тело, но и мозг. Трупы лежали на улицах, мало у кого были силы хоронить своих мертвецов. Удивительна запись от 10 декабря: «Пошел платить за квартиру, но уже было закрыто. Они работают до 3 часов». В городе, где люди умирали от голода, разрушенном бомбёжками, сжатом кольцом вражеских войск, надо было платить за квартиру! Кому? Зачем? Страшный абсурд, особенно когда понимаешь, что не было ни отопления, ни света, а кроме того, твой дом в любую секунду мог быть разрушен. Но Маргулису даже не приходит в голову возмущаться этим. «Я становлюсь фаталистом. Но не могу понять, какая гибель меня должна постигнуть. Бомба? Снаряд? Голод? Немецкие пытки? А может быть, именно здесь, среди этих переживаний лежит моё спасенье?» В январе он перебрался в общежитие Дома радио,

проводят время вокруг буржуйки. Воды нет, берут снег на крыше и растапливают его. Люди измучены, обозлены, голод и отчаяние действуют на мозг, и в дневнике все чаще записи о ссорах, обидах. 5 марта в Куйбышеве произошло грандиозное событие — впервые исполнили Седьмую симфонию Шостаковича, произведение особенное и для композитора, и для его родного города. Сам Шостакович так писал о ней: «Много сил и энергии я вложил в это сочинение. Никогда я не работал с таким подъемом, как сейчас. Есть такое крылатое выражение: “Когда грохочут пушки, тогда молчат музы”. Это выражение справедливо относится к тем пушкам, которые своим грохотом подавляют жизнь, радость, счастье, культуру. Это грохочут пушки тьмы, насилия и зла. Мы воюем во имя торжества разума над мракобесием, во имя торжества справедливости над варварством. Нет более благородных и возвышенных задач, нежели те, которые вдохновляют нас на борьбу с темными силами гитлеризма. И муза нашего народа своим могучим голосом помогает нам творить победу». «Он писал это, я думаю, не ради протеста, в пику нашим врагам, оккупантам, не для того, чтобы воодушевить блокадников, — говорил писатель Даниил Гранин. — Нет, это была потребность гения, его мужество, его вызов, вот этот личный вызов, о котором никто не знал, кроме него, но эта потребность души противиться и не поддаться». Было ли это совпадением или расчётом, но именно в начале марта к дирижёру оркестра Дома радио Карлу Ильичу Элиасбергу в стационар для дистрофиков пришёл скрипач Фесечко: «Борис Загурский спрашивает, можете ли вы с ним повидаться». Борис Загурский после ранения вернулся на свой довоенный пост и возглавил Управление по делам искусств при Ленинградском горсовете. На следующий день Элиасберг пришёл к нему — для этого его пришлось поддерживать с обеих сторон под руки. Разговор, который состоялся между ни-

№ 1286

там в столовую приносили хлеб, не нужно было простаивать за ним в очередях. В общежитии было холодно, каждый день умирали люди. Думали и говорили только о еде. Концертмейстер Аркин, узнав, что Маргулис ведёт дневник, предположил, что

47

ИМЕНА В ИСТОРИИ

Чтобы показать, что город «живёт нормальной жизнью», музыканты вживую исполняли классическую музыку для слушателей из разных стран. Прямой эфир не был тогда чем-то особенным — напротив, дефицитом были воск и тем более плёнка для звукозаписи.

столовую, где я и обедаю до сих пор без карточек. За это время я немного оправился... Обеды в этой столовой очень вкусные. С конца марта стал играть соло на радио. С апреля стал играть и в концертном ансамбле. 1 апреля играл соло. Все слышавшие меня очень хвалили игру». По документам всё сходится: в марте 1942 года Управление по делам искусств организовало для музыкантов Радиокомитета


X em 1286 s