Page 1

Пора гасить слепящий свет. И планы завтрашние строить. Ты знаешь - будущего нет. Оно тебя не беспокоит. И уложивши спать детей, Поцеловав их тихо в щеки, Ложишься ты в свою постель Пустой, уставший, одинокий. Лежишь, закрыв глаза, и ждешь, Когда накатит сон-разлука, В котором молча ты уйдешь Когда закроешь дверь без стука. Ты знаешь - будущего нет. И утро больше не настанет. И ни к чему платить за свет, Когда светить он перестанет. В добрый час, капитаны, плывущие За горизонт, навстречу смерти. Матросы стоят рядами. Никто не хочет будущего. Всех списать на берег Чтобы ни единого на борту, Кто не вызвался добровольцем Нас ждут все ужасы пучины, Кракены, русалки и штормы. Голод, зной и торосы. Похороны в море и гнилое мясо. Нападения призрачных воинов И треск падающей мачты. Но главное... Главное Мы не вернемся. Никто о нас не узнает. Подвиг заключается в этом Преодолеть страх забвения. Принять участь бессмысленности Нашего плавания. Идти туда, откуда нет возврата К матерям, женам и любимым. Не спрашивая - зачем. А зачем? Капитаны молчат. Флот готов Отплывать. Слышен громкий крик.


"Мальчик", - говорит акушерка. А где-то далеко, За тысячи кэмэ Заснеженный Норильск В огнях пятиэтажек. Сугробы выше крышПочти до облаков. Он вечно одинок Не ведает поблажек. И в окнах не стекло, А толстый старый лед. И в проводах поет Отчаянная вьюга. В пустыне черноты Мерцают огоньки. И выйдя за порог Теряем мы друг друга. Заснеженный Норильск, Студеная вода Бежит по трубам вниз К твоим корням непрочным. И хрупкие цветы Кристаллов ледяных Сверкают на окне Полярной долгой ночью. О, наши взрослые дети, которые знают все на свете! Которые начинают то, что мы уже кончаем. И по наивности делают это без нашей печали. Вы видели уже все. Вы знаете все. Все испытали. Вы умеете стрелять ил лазеров и из пищали. Вы летали самолетами самых лучших компаний. Когда мы падали-падали-падали словно камни. Для вас рассвет утром - это аксиома. И правило - просыпаться лучше не дома. А мы, вечером ложась в свои постели, Уже удивляемся - это случилось! Неужели? Вы занете цену всему, что происходит в этом мире. Что два колеса намного правильней, чем четыре. Что вы никогда не станете старше. А мы знаем, что никогда не станем моложе. Это знание наше


Не имеет ценности, когда мы пьем крепкие напитки. Но утром природа вырывает у нас этот факт посредством пытки, Которая вам кажется пока забавной. Прикольной. У вас еще ничего не болит, когдатнам больно. Вас все больше. Вы заполняете собою проспекты. Вы лелеете планы и пишете бизнес-проекты. И жизнь, эта старая больная шлюха, Поворачивается к вам передком. Вы слушаете вполуха Наши предостережения о том, что она заразна. И говорите - разве она не прекрасна? И мы молчим, слушая глупости эти, Потому что мы сами - шлюхины дети. Мы знаем, как вы совершите все наши подвиги и ошибки, С каменными лицами, не кривя улыбки. Разбрасывая споры с нашей фамилией. После короткой идиллии. Из под земли, укрытой увядшими венками, Мы будем ждать вас. Но вы не будете с нами. Вы будете там, наблюдать за своими детьми, а они - за своими. Которые уже не вспомнят наше имя. Впрочем, к чему грустить. Каждая грусть конечна. Никто не обещал, что мы будем жить вечно. Правда, понимание этого приходит под вечер. Когда одни шестерки и крыть уже нечем. А пока у вас растут руки, ноги и желанья, Не слушайте стариков. Им не место в потоках сознанья. О, мои взрослые дети. Всему свое время. Ваше почти наступило. И Бог с нами со всеми. Мы вовремя не заземлились. И молнию в себя приняв, Мы так легко воспламенились, Что растревожен был Минздрав. И Мосэнерго всполошилось Зашкалил городской озон. Проводка в парках заискрилась. Привычно прибежал ОМОН. И мы в ночи сияли ярко, Как дивный лазер неземной. Клубился пар из аквапарка. Над ошалевшею Москвой.


Принц на белом коне Явился тебе во сне. Он вытер слезы и тихо сказал Я тысячу лет тебя искал Скакал как ветер среди снегов Среди пустынь и высоких скал. Я плыл по морю навстречу заре Стоял на самой крутой горе И вот я увидел отблеск звезды И понял, что это ты. Принц на белом коне Явился тебе во сне. Он сел на землю и прошептал О как же я бесконечно устал Я пил только воду, ел только хлеб От жара песка я почти ослеп На скалах сломал я обе ноги Лишился ушей во время пурги От пищи морской подхватил я понос От скачки в суставах развился артроз. И вот я сижу перед тобой. Как видишь - еле живой. Принц на белом коне Явился тебе во сне. Рыдая он крикнул: я разорен! Семь раз я нарушил местный закон. Я ел человечину - я голодал! В отчаяньи часто со шлюхами спал, Когда мне казалось, что эта звезда На небе не встанет уже никогда! И черный огонь в моем сердце пылал, Когда я дьяволу душу продал. Тогда и увидел я отблеск звезды, И понял, что это ты. Принц на белом коне Явился тебе во сне. И с криком вскочив, ты превала сон. Пускай обратно отправится он В свой страшный и бесконечный ад. И пусть не вернется назад. Но кто это спит рядом с тобой? Безухий, тощий, вонючий, больной?


Он открывает свой черный глаз. Тебе не скрыться на этот раз. Проснувшись, не обмануть меня. И не сбежать теперь от коня. Мой белый, могучий конь - посмотри Давно у тебя внутри...

На берегу Лионского залива, Где яхты обживают колонки, Ты мне читала, выгнувшись игриво, А я смотрел на линию руки. Кричал клаксон над Парадис вечерней. И Старый порт, набитый как мешок, Ревел гудками, золото течений Стирая в однотонный порошок. Мы были так утомлены балетом Танцовщиц юных, пылких и смешных, Что даже стоит ли теперь об этом Над ложем вод Прованса золотых.

Я шепнул: вы, наверно, устали, Все случилось. Остались детали Вам так надо поспать. Вы не спали. Вы ответили тихо: едва ли... Я накрыл вас клетчатым пледом И сказал: я вернусь к вам к обеду. Вы кивнули: успеть бы проснуться. Я ушел, чтоб уже не вернуться. Не суди меня горько и строго Ангел ждал меня у порога.

Вороны реяли над темными крестами. Ты лоб перекрестя двумя перстами, Толкнул коня в бока. Он дернул гривой И пошагал вперед неторопливо. Смотрели бабы, молча, опустело. Проплыл собор стеною ярко-белой.


Там на крыльце стояли неживые Властители распавшейся России. И все, что с ней теперь должно случиться На острие копья в твоей деснице. Он знал, что дома наряжают ёлку Кладут подарки для него на полку, Туда, где книги и модель биплана... Здесь тихо капает вода из крана, Щетиною чернеют подбородки И на окне - железные решетки. Он не услышит ночью бой курантов. А лишь отбой для сонных арестантов. И пьяный шум и хохот из казармы, Где водку пьют мордатые жандармы. Офицеры и поэты Окровавлены манжеты, Рифмы, острые как шпаги, Кони - резвы, девы - наги. В восемнадцатом столетьи, Злы, чисты, пьяны как дети. В продырявленном камзоле Сердце просится на волю. Ничего, что ваши букли Кровью алою набухли, Если в кружеве сраженья Слышишь сталь стихосложенья. Приник к земле пехотный батальон. Он завтра станет кормом для ворон. Он ждет сигнала гибельной атаки В предутреннем холодном полумраке. Земля передовой уже мертва. И серая мертва на ней трава. И небо серое провисло над окопом, Чтоб легче нам попасть на небо скопом. Не спи. Не спи. Сегодня ночью Во тьме рождаются стихи. И с неба падают как клочья


Холодной белой чепухи. И покрывают землю, крыши, Бульвары, парки и мосты. Их шороха никто не слышит. Одна лишь ты. Друзья, не выпить ли сакэ Здесь, под бамбуковым навесом? Пускай все пришлые гокэ Идут, как говорится, лесом. Не будем Фудзи покорять А только ею любоваться. Душой японца не понять Не надо даже и стараться. Под тенью клена на холме Мы совершаем харакири И типо шепчем - хаджиме... Сжимая в кулаке нигири. Снег беспрерывно шел два дня. И укрывал Москву как будто Отец безумный укрывает дочь, Хотя в квартире все разбиты окна И дочь ушла с каким-нибудь ублюдком. Но снег валил-валил-валил-валил… И все, что было плохо – исправлял. Наутро плавных линий было столько, Что мне казалось – я качусь на санках, Но – медленно. Белела тишина На городе, в котором не бывает Ни тишины, ни белизны обычно. Мы словно дети из японской сказки, Бродили среди снежного барокко, Свисающего с веток. Даже птицы В то утро не решались исчеркать Своими лапками неимоверность снега. И мы не замечали ни машин, Ни светофоров, ни людей – как будто Мы шли тропой по сказочному лесу – И вот сейчас увидим ледяную Сверкающую башню на скале.


А Достоевский? Сидел себе в углу, Пил водку и строчил каандашом В тетрадке свои муки, оформляя Их в прозу. По Неве гуляли волны Ноябрьские волны. Достоевский Вползающий в то состоянье, что потом Мы назовем, нечаянно, нирваной, Строчил, строчил, не заня, что потомки Все это назовут литературой. Литературой, А не пьяным бредом. Как думал Достоевский. И я сегодны набираю буквы На новеньком пока еще самсунге. Москва-река течет, как в ноябре Текут в России обреченно реки. Но я, увы, увы, не Достоевский. И в мировом масштабе не прославлюсь. Умру - никто не вспомнит мое имя. И томики бессмысленных стихов Не издадут проклятые потомки. И черт же с ними. Главное, чтоб жили, А не сгорели в пламени войны. За это выпьем. Словно мы абхазы, Что первый тост так мудро поднимают За то, чтоб больше не было войны. Куда тап Достоевскому, скажите! Вот небольшое изящное стихотворение. Написанное скорее для упражнения. Упражнения в темноте, у окна в ноябре Для того, чтобы и эту ночь переЖить, понимая, что зима - это холод. Что упадет снег, тяжелее, чем молот. Что каждая снежинка - острее, чем серп. Что каждый из нас - как косовский серб Одинок. Но семена травы, что взойдет весною Уже лежат в этой грязи. И они станут травою, Как бы низко не падала температура. Я грущу, но верю. Как канал "Культура". Вдали от транспортных артерий, Где во дворах давно покой, Два бомжа стареньких сидели


Посредь площадки игровой. И я курил, сидел на лавке, Холодной лавке и сырой. И жизнь свою дробил на главки Поэмы глупой и дрянной. А в небе черная ворона Летела с севера на юг. Бомжи смотрели напряженно, Почуяв то, что я не друг. Но мне до них какое дело? Пускай сидят в моем дворе. Вся злость моя давно истлела И сам давно истлел уже. Лети, лети, моя ворона, Мой ангел черный в облаках. Я - как солдатик из картона Сгорел и превратился в прах. В Старбаксе юноша кудлатый Бьет кружкой девушку свою. Она бежит. Он ей - Куда ты? Имел я матушку твою! О, сколько страсти! Сколько страсти В уютном городском углу. Он с нею выпил чашу счастья И вот - осколки на полу. Вот капли крови, вот заколка, Вот расколовшийся айфон. Вот юноша в обличье волка И музыки фривольный фон. Беги, девчонка, вот и двери Сшибай пиндосов, хипстерОв. Гостей из азий и америк, Входящих на звонок ментов... Беги, беги к автомобилю, Вонзай в замок железный ключ. И хлопай алой толстой дверью, Рычи мотором, что могуч. Тогда из тучи над Москвою Всевидящ, также бородат, Господь могучею рукою Плеснет невидимых солдат Они придут в Старбакс толпою И всем жестоко отомстят.


Ленись, мой сын. Лежи в кровати, Читай и наблюдай луну. Докучлив службы зов. Некстати Тебя зовет он на войну Войну бумаг и кофеварок, Входящих мейлов и звонков. Мой сын. Работа - не подарок. Она - для странных чудаков. Беги ее. Служи искусству Лежанья на своем боку. Не поддавайся злому чувству Компьютер приравняв к штыку. Пей кофе, чтоб взбодриться утром. Под вечер - виски, чтоб уснуть. И будешь ты, о, сын мой, мудрым, Когда к дивану держишь путь. Россия? Что для нас Россия? Старушка-нищенка в цепях. Гордячка, каждое насилье Встречает с песней на губах. Потом помолится, повоет, Своих схоронит сыновей... Мой сын, оно того не стоит Трудиться пасынком у ней. Так ешь и пей, и спи помногу Глядишь, и жизнь уже прошла. И черт с ней. Правда! Слава Богу, Зато легка и весела! Самка инопланетянина, прилети в белой ракете. И забери меня отсюда на сказочную планету. Мы будем жить счастливо. И у нас появятся дети. Зеленые и с антеннами. Таких на Земле нету. Здесь мне тоскливо. Холодно зимой. Снежно. Даже китайский пуховик не спасает от московской стужи. А ты будешь любить меня инопланетно нежно. И у нас будет комбаин вещей. Бесплатный к тому же. Мы поселимя на планете в созвездье Персея, Если, конечно, есть такое созвездье, в космосе где-то. И я припаду к твоим восьмигрудым персям тая и млея. И ты будешь лежать подо мною в скафандр не одета. Ласковое солнце (или три) будет греть мне спину.


Твои ложноножки лягут мне на бледные плечи. И я войду в тебя как арматура в перину. Как в небо вонзаются фейерверка свечи. А здесь на земле не хватает мне инопланетной страстиЧтобы семядолька лопалась в экстазе оплодотворенья. Чтобы пестик взрывался от блаженства и счастья И тычинки делались сладкими, словно варенье. Нет, увы, нет в небесах инверсионного следа Белого, словно фата инопланетной невесты. И тянется время от завтрака и до обеда. И потом до времени возвращаться на свои насесты. Жизнь кончена. Без всякого кокетства Признаем как свершившийся сей факт. Не юность, не какое-нибудь детство А жизнь. Да-да, финал, а не антракт. Еще, конечно, что-нибудь нагрянет, Вспушится шерсть на шкуре бытия. Но оттого она живей не станет. А если станет, значит не твоя. Теперь тебе влачить удел статиста Докфильма про мертвецкое житье. На томограмме вместо мозга - чисто. А если нет - то это не твое. Нам лишних лет подсунули довесок Какие-то тупые продавцы. Пускай мой тезис неприлично резок, Но так, увы, конечны все концы. Давайте спать, раз ночь давно пришла. Спать в одиночку или же в обнимку. Спать на кроватях, головой в подушку, Спать на земле, укрывшись за березой, Спать на вагонной полке, на матрасах, На надувных диванах, на перинах, На нарах, задыхаясь от удушья Туберкулеза. Спать в песке на пляже, Давайте спать, устав от наслажденья, Устав от боли, ненависти, страха, Давайте спать с женой - своей, чужой ли. С любовницей. А может - первой встречной. Давайте спать храпя, сопя, потея, Спать тихо, словно мышка, словно тушка.


Давайте спать при свете. И без света. При ночнике, при свечке, в полумраке. Давайте спать и видеть сны о море, Работе, армии, как нас вернули в школу, Как на машине отказал нам тормоз, Как мы бежим, но убежать не можем. Давайте спать, раскинувшись привольно, Скукожившись, не смея повернуться, Спать сидя, сидя в кресле, в электричке, В ментовке, в ресторане, на работе. Давайте спать все вместе этой ночью Пусть мы разделены и незнакомы И в городах пускай сегодня ночью Наш сон не потревожит космос. На шаре земном есть Россия. В России есть город Коломна. А рядом с Коломной - селенье. Деревня Большие Задрипки. В деревне на улице Маркса Есть дом номер восемь. Избушка. В избушке рыдает девчушка. Рыдает девчушка в избушке. Рыдает она от разлуки С мужчиной - водителем Колей, Живущим в городе Тула Центре Тульской губернии В центральной части России, Что на севере земного шара. Третья планета от Солнца Звезды на краю Вселенной. И сознавая это - весь этот край Вселенной, Глухомань, пьянь, безнадегу, Понимаешь, что будет разлука Будет разлука вселенской. Плачь, девушка, бейся Коля к тебе не вернется. Мальчик приходит с работы. Ложится спать с женой. Утром съедает мясо И запивает водой. Мальчик едет в офис.


Мальчику - сорок шесть. Мальчик играет в тетрис И снова хочет есть. Мальчик рисует на карте Стрелки цвета огня. Стрелки ведут на запад. Запад - это фигня. Мальчик звонит министру. Мальчик кричит и стучит. Мальчик берет бумаги Мальчик законы строчит. Мальчик едет в машине. У мальчика есть шофер. Мальчику очень хреново. У мальчика снова запор. Мальчик приходит с работы. Приходит к чужой жене. Мальчик, скажи мне, кто ты? И что ты делаешь, мальчик В этой несчастной стране? Когда на сердце тяжело и на душе погано, Сруби ты голову радже из Бандустана. Взглянув в погасшие глаза, скажи сурово Я это сделал не со зла. Не за здорово. В далекой северной стране меня достали. А остальное - это лишь одни детали. Стройная казачка с длинными руками, С черными глазами, шла на сеновал. Звали ее Галей между казаками Только я Галчонком нежно называл. Прилетела пуля, клюнула в лопатку, На сырую землю Австрии упал. Санитар-фельдфебель снес меня в палатку, Федей-санитаром я его назвал. Отпилили ногу доктора хмельные. Стал я инвалидом. Больше не казак. И назвали люди - люди меня злые Человеком-цаплей. И не просто так.


Уснуть. Лежать на дне реки, Тонуть в песке, в глубоком иле, И верить, что тебя забыли, И что теперь все - старики., Что льдом сковало над тобой И воду, и траву, и годы, И этот старый ил речнойЦеннее золотой породы Он дарит спящему покой, Когда не хочется свободы. Когда прозрачною рукой Ты карту тащишь из колоды, И растекаешься водой. Морячок, морячок, одолжи табачок, Черным дымом наполню я нёбо. И заброшу я старый и ржавый крючок Из гвоздя, что я вынул из гроба. Не ловись ни акула, ни ловкий судак, Уплывайте! Мне будет не жалко. А ловись ты на старый моряцкий табак Голубая и злая русалка.

По ночам сигареты горчат, Словно грустные воспоминанья. По ночам твои мысли молчат. Потому ты куришь в молчаньи. Дым плывет над столом, за окно, Серый дым ночной сигареты. Словно ты в черно-белом кино Там, где женщины носят береты, Где общаются по проводам, Где под окнами ходят трамваи. Где однажды встретиться нам Предстоит, как мы знаем, едва ли. Из далекого и холодного Санкт-Петербурга, С берегов Невы, покрытой торосами, Посылаю приветы. В середине февраля Даже восклицания скрючились как вопросы. Я живу тут жизнью полной культуры -


Обсуждаю Пелевина с белыми медведями. Здесь как-то меньше бросает в восторг от номенклатуры, Особенно, если по утрам встречаться с соседями. Слышал, в Смольном живет Снежная королева. От ее дыхания на крышах формируются сосули. А я в теплой каморке пью кофе и сплю. Подозревая, что и все остальные уже давно уснули. Начинаешь обрастать совершенно не московскими вещами. Вот купил портсигар. А еще лампу настольную. Ну и наконец, вместо прощанья Хочется сказать что-нибудь непристойное. Но я лучше промолчу. Это не Москва, а Питер. Здесь гораздо больше урн. Хотя намного грязнее. Город ждет, чтобы его кто-нибудь фланелькой вытер Как бронзовый канделябр. И желательно поскорее. В таких местах кривляться, вообще-то не принято, Будь ты хоть трижды коренной москвич, хоть молочный. Так что просто шлю привет - хоть он весь и в инее, Но внутри он теплый. Я знаю точно.

Позавчерашний фуа гра Бокал холодных "Жигулей". Красиво жить не запретишь! Армани пахнет, но не так. Домчит на быстром "Москвиче" К дверям отеля в Костроме Суровый пожилой шофер, Одетый в форму "Адидас". Модельку Аню из Ухты Уложишь в антиквариат. И крикнешь громко в коридор: "Шато Лафит! По пятьдесят!" Пусть коридорная поймет, Что ты пришел не просто так! У людей есть такое. Качество У каждого свое одиночество. Когда жизнь исчезает начисто, И уже ничего не хочется. И тогда исчезает красное, И становится серым белое. И тогда пропадают гласные,


И тогда умирают смелые. Одиночество - как пророчество От тебя ничего не останется... В пустоте твое сердце колотится. Никому оно не достанется. Люди ходят между танками. Ходят с чашками и банками. Ходят сонные, усталые Потому что все достало их. А вокруг толпа огромная Любопытная и темная. Люди хорошо одетые Скорой помощи кареты. И Сто автобусов милиции. Снайпер в небе на позиции. И одной секунды малость До восстания осталось. Не в Вифлееме, а где-нибудь в Вятке Под белою русской звездой У тихой и набожной матки Родился ребенок святой. В коровнике старом совхозном, Где трактор железный стоял, Над миром доселе бесхозным Божественный свет воссиял. Уснули, душой упокоясь Все те, кто пока не мертвы. И в снег провалившись по пояс, Брели по равнине волхвы. Города уснули Свет пора гасить. Хорошо бы пулю В лоб себе пустить. За окошком нежно Белый снег летит. И на город снежный Облако глядит.


Любовь - это слово. Всего только слово Как "птица", "решайся" или "корова". Мы часто его избегаем и прячем В ладони, когда от бессилия плачем. Мы любим теперь не слова. Только числа. А может, в нем нету особого смысла. А может, оно - устарело, иссохло? А может, оно заволело и сдохло? А может оно в словарях затерялось, И в новом значеньи каком устоялось? Любовь - это слово. Всего только слово. Но нет больше слова другого такого. Чтоб выразить то, что сегодня случилось, Когда твое сердце как книга раскрылось

По ночам в серверах кто-то ищет любовь, Ту, которая в прошлом, в прошедшем, в когда-то... Набирает он имя за именем вновь, Вновь и вновь... Понимая - не надо, не надо! Нет, не надо терзать эти буквы, не сложишь из них Лиц, касаний, звучания тихого стона... По ночам в серверах на планетах чужих, Там где сложено прошлое в толще бетона.

Ты понял, бедный мой Кихот, Печаль порой сладка как мёд. И ей так просто опьяниться Бывает пьяный и проспится, Но тот, кто от печали тает, О протрезвленьи не мечтает. Печаль прильнет к тебе устами И не спросить ее - чиста ли? Невинна ли она, печаль... И не тебя тебе ли жаль?


Дикарка в платье алом Из дебрей Амазонки! Как часто ускользал он Твой голос чистозвонкий За рокотом тамтамов За криком какаду. Под плеск гиппопотамов Шепнула: я приду. Приду к тебе нагая И лягу как эбен Коснусь тебя, пугая Прохладностью колен. И страстью утомленный Падешь ты на тростник. Как Будда просветленный Увы, уже старик!

Лежат два голых человека. Под ними - смятая постель. Мужчина курит сигарету. На улице метет метель. А женщина лежит спокойно, Лежит и терпеливо ждет, Когда печаль его растает И снова он в нее войдет. Лежат два голых человека Лет сорока. И не спешат. Вопрос моральности поступков Они, конечно же, решат. Решат они легко и просто Поскольку за окном метель Поскольку дом их - это остров, То выход - все-таки - постель.


Синичка (посвящается Анне Чапмен) Желтеет листва в Централ-парке Над городом туча встает. Разведчица Анечка Чапмен В Москву донесение шлет. И в каждой шифрованной цифре Ей слышится шорох берез. Как будто щебечет синичка. Как будто гудит паравоз. Не знает разведчица Чапмен, Как тихо работает крот, Как ради зеленых бумажек Старается тайный урод. Придут, заломают ей руки Громилы из ФБР. Но щебет российской синички (здесь рифма должна быть на эр)! Холодной ноябрьской ночью Ей лампою светят в лицо. И требуют тайны святые Отечества наших отцов. Молчит. Ни словечка не скажет. Не вырвать секретов врагу. И даже предателю лично Не скажет она ни гу-гу. Оставят пустые попытки, Допросы и зверские пытки. И Аня на Родине где-то Синичкою будет воспета!

Выпей водки, рюмку-две. Прогуляйся по Москве По чудовищно бесстыжей, В леопарда шубке рыжей.


Протеки у ней по венам Эфедрином жидким, пенным, Порази ее в нутро, Червяком скользнув в метро. Обрюхать ее собою, Стань кремлевскою звездою, Чтобы по ночам сиять И противников пугать. Нет, шалишь, никто на свете Не ухватит груди эти Боровицкого холма. А схватив - сойдет с ума.

Мужчина, что стихов не пишет, Любви дыханье не расслышит Пусть даже мерзлое окно Согреет жаркое оно. Он поглядит в него уныло. Луна. Деревья. Все - как было. И отвернется он к стене, Задернув штору на окне.

И рояль исступленно терзала, Превращая Шопена В разорванных бус дребедень. Я взял трость и сказал: Неужели вам этого мало? И раскрыл твою дверь. А за дверью был пасмурный день. Я ушел. Ты легла На ковер из далекого Конго. И тихонько смеялась Сквозь чернотекущую тушь.


Расставание было Болезненно, остро и тонко. Словно спицу воткнули В сплетение тесное душ. Я шагал под зонтом, И дымил своей верной сигарой. Бледный, мудрый, больной, Не надев даже пары калош. Так сгорают в зените Невинные судьбы-икары, Не поняв, что зенит Это ложь. Это вечная ложь.

Ночь, несомненно, время стихов. Шелеста шелка, тени духов, Тихого стона в саду за окном. Легкой печали не помню о ком. Белой записки между страниц, Острого блеска из-под ресниц, Алого платья на спинке софы, Точки в конце последней строфы.

Нет ночью тишины - цикады стрекочут словно сотни погремушек. И не хватает лишь рояля Монка. Порой в Москву прогромыхает поезд. В цистернах - нефть. А может - ночь сгустилась.


Он ночь везет в Москву - я так подумал и как разведчик влез под одеяло. Пускай им привезут побольше ночи, которую в Москве так мало любят, а если любят, то за блеск витрин, за фонари и за метро пустое, за желтый свет в окне и за рассвет, когда усы топорща водяные, машины поливальные прибьют всю пыль, которая скопилась ночью. Когда же заблестит в Москве асфальт, я буду спать еще на этой даче, не уловив, когда цикады смолкнут, и птицы защебечут за окном. Когда трава и листья, и цветы намокнут от росы.

Земной свой путь пройдя до середины, Я понял, что нигде не очутился, А продолжаю этот путь к концу, Который мне уже не интересен – Там нет ни Фермопил, ни Сталинграда, А есть морщины, варикоз и тучность. Но для кого я нагулял то сало, Которое в конце меня убьет? До середины прочитал я список Тех кораблей, что тут же утонули. Нет прошлого – вы в этом убедитесь, Когда искать отправитесь его, Как это делал я тому лет десять Назад. Дойдя до середины, я заблудился. Ни один Вергилий, Ни просто падла гадская какая Не встретился мне в этой середине Не показал мне пальцем, мол: «Туда!»


Ихтиандр хандрит – Море замерзло. Бейся как рыба об лёд – Бесполезно. Все чудеса Подводного мира Людям теперь недоступны. Ныряльщики Жемчуг не ищут В теле жемчужниц. Тень корабля не накроет Корабль утонувший. Мертвый моряк Не опустится в темную бездну. Море замерзло, И сверху Еле доносятся крики детей на катке.

Был серый зимний день Вороны на ветвях Торчали черными замерзшими плодами, Проваливаясь в снег почти по брюхо Собаки ковыляли за людьми. Охотниками – судя по оружью и тушкам птиц. У хижины в углу Вдова застыла, глядя им вослед, Наверно, вспомнив, как покойный муж… В руках корзина. Мокрое белье. Пар над корзиной. Скоро двадцать восемь – Она уже старуха. Под мостом Река замерзла и на льду резвятся Все дети из округи, привязав К ногам коньки. Кричат, смеются, плачут. Потом – гора. А выше – одеяло Холодных облаков.


Средневековье. Вот - середина Истории.

Чем старше ты становишься, тем реже ты занимаешься любовью и тем реже рождаются стихи в твоей тетради и режет твои ладони линия судьбы и свежих идей не производит семенник твоих мозгов и всё одни и те же тускнеющие звезды в голове их скрежет не то, что прежний хор гармоний ежевечернее "прости" своей простате. и только иногда и так некстати...

Блюз телеведущего Позднее утро - и я снова в своем кресле перед монитором. Но ленты новостей как пустырь в сентябре. Ну, как мне делать эту самую передачу, Когда все хорошо, когда нет даже малюсенькой войны! Корреспонденты пьют кофе, смеются и курят на лестнице. Надеюсь, они смеются не надо мной. "Президент Узбекистана поздравил...", "Доллар снова упал..." Уже почти два, а война все еще не началась! ПРИПЕВ: Ты думаешь, жизнь телеведущего - кайф, но это не так, детка!


Маленький экран никогда вместит мое большое сердце, детка! Но если начнется война, ты увидишь, чьи новости круче, детка! За окном темнеет, и я должен наступить на горло собственной песне. Да, я буду говорить про эпидемию куриного гриппа во Вьетнаме. Вьетнам далеко, но кого это теперь волнует. Курицы... да, дохнут тысячи вьетнамских куриц! И вот я выхожу в эфир и смотрю на вас бешеным взглядом. Я чувствую себя огненным катком, который сейчас вырвется с экрана. Курицы! - говорю я - гибнут тысячи куриц во Вьетнаме. Это война! - кричу я, - вторая вьетнамская война! ПРИПЕВ: Ты думаешь, жизнь телеведущего - кайф, но это не так, детка! Маленький экран никогда вместит мое большое сердце, детка! Но если начнется война, ты увидишь, чьи новости круче, детка!

Кто помнит себя в шестнадцать? Когда наши матери еще были для нас авторитетами, а Леннон и Ленин были аватарами Кришны. Когда любовь не начиналась с кровати и иногда даже не заканчивалась ею. В шестнадцать лет впереди была пустота, наполненная сверкающим будущим розовыми девушками и машинами "Волга", кассетными магнитофонами и цветомузыкой, дискотеками и вечными каникулами. Никто ведь не думал, что придется вьебывать за деньги. Вот если бы тогда к тебе подсел такой древний тридцатилетний дядька и начал бы объяснять: видишь ли, парень, когда ты вырастешь, все будет совсем по-другому. Зимой будет слишком холодно, а летом слишком жарко. Педики будут выступать по телевизору в дамском белье, деньги станут очень большими, но стоить будут меньше,


а заработать их можно будет в основном, проституцией в самых неожиданных ее проявлениях. Главной твоей проблемой будет - выплатить кредит за стиральную машину и при этом дотянуть до зарплаты. Кроме того, из-за песка в почках у тебя начнутся приступы истерии и чувства полной беспросветности уже к двадцати пяти... это и есть будущее, парень! Кто помнит себя в шестнадцать? Надо было застрелиться прямо тогда.

Утро зимой что это, как не чистилище? Выпутавшись из одеяла, смотришь на градусник минус двадцать. Карбюратор, наверное, словно ямщик заснул, чтобы уже не проснуться. Ковыляя в холодных тапочках по коридору, в сторону ванной, в зеркале видишь свое отраженье. Что это? Зомби или коварный двойник, сожравший арбуз? Конечно, тюбик досуха выжат. Конечно, нет туалетной бумаги. Конечно, горячей воды тоже нет. Конечно, зеркало есть и в ванной. Те, кто хотя бы однажды зимним утром искал чистые мужские носки, да еще, чтоб они были хотя бы похожи по цвету... Скудный мой завтрак стакан свежего кофе и восемнадцать бутербродов с вареной колбасой. Они вкуснее цикуты, Но менее полезны. Ну вот, теперь я готов!


Три куртки на мне! На ногах полуботинки. Мужчины не любят менять свою обувь пока она не развалилась. Это дань энтропии уступка природе вещей. Наверное, в Африке снег это повод к веселью. Но утром зимой в России это совсем по-другому. Машина моя под снегом как пресловутый ямщик. Пожалуй, пойду на троллейбус. Как резво щиплет мороз мои свежебритые щеки! Как он кусает за нос и в каждую брючину хочет просунуть когтистую лапу. Снег хрустит под ногами, под носом растет сосулька. Вот прелести утра зимой.

В черных плащах мчатся медведи в ночь, в черную ночь! Луна не светит. Луны не будет. Дьявол с ней - с этой луной! В избушке плачет бедная Маша, слышит стук черных когтей. Они уже рядом. Они уже близко, они уже смотрят в окошко твое. Бедная Маша - на стол ее бросят, В ладони вопьются острые щепки, И самый огромный войдет в не сзади Помни Маша гулянку медведей!


Плетя стальное кружево В брабантских кружевах, Он колет в сердце мужа С отчаяньем в очах. Изящнее стилета, Бодрее, чем нарзан, Любимец женщин - это Мой папа - дон Жуан. Вдова в своей постели Пылает как вулкан. Но холодней метели Мой папа - дон Жуан. Он счастия не ищет И не его бежит. Он бесконечно нищий, И этим знаменит. В Толедо, Касабланке, Мадриде и Москве Его повсюду видят В печали и тоске. Но только приглядитесь Ведь он мертвецки пьян. О, странный победитель, Мой папа, дон Жуан!

Спасибо, Господи за то, Что в тридцать семь Я не был на войне, Не знал позора, За то, что живы дети и жена За то, что ни один Из них не болен, За то, что тень могилы далека За то, что будущее наше


Все ж будет. Господи, спасибо, Что по ночам в постель Свою ложусь, А не ложусь в окоп. Прости мне, Господи, Усталое нытье, Прости мне то, Что я в тебя не верю. Но даже если Вовсе нет тебя, Я все равно Хочу сказать Спасибо.

Я - самурай. пятьсот кокку риса мне платит за службу дайме. я меч полирую не замшей, а плотью врагов я - самурай. пятьсот кокку риса дайме мне дает за верность. я отсекаю врагов от хозяина. я - самурай. пять сотен веков ковали меня. пятьсот кокку риса не денег, ни славы пятьсот кокку риса цена моей службы. шестьсот кокку риса и к черту бусидо.

Приходит час созвездий и комет И в этот час движением усталым мы выключаем равнодушный свет, Чтобы укрыться мягким одеялом.


Плывут, плывут по звездам облака, Мы на постели молча замираем. И гладит нас незримая рука По волосам, когда мы засыпаем.

В юности я любил девушку по имени Кира. Она жила далеко, но я был готов ехать полмира, Чтобы увидеть ее губы и плечи - аж в Электросталь, Где она жила. Все ушло. Осталась печаль. У нее была сестра-близнец по имени Ира. По отношению ко мне - холоднее Памира. У нее были, казалось бы, те же губы и плечи, Но кому от этого легче? А Кира после недолгого романа предпочла мне итальянца. Тогда девушки были очень падки на иностранцев. Мы на кухне слушали Renegate tango. С тех пор моя жизнь не была так сладка, как манго. Кира, если ты сейчас читаешь эти строчки, Значит многоточия уже превратились просто в точки. Возмлжно я и при встрече тебя уже не узнаю. И ты пройдешь мимо. - теперь - другая. Мы когда-то расстались, едко и колко. От прошлого в настоящем соасем нету толка. Курский вокзал мне не кажется больше раем. И все стихи, что я писал тебе, время стирает Ластиком будней. И уже так далече Твои полные губы и худенькие плечи. Все становится бессмысленным. Даже итальянцы. Я больше не танцую медленные танцы.


Когда умру, в моем кармане Найдете вы свое письмо. Пускай в нем не было признаний, Мне было дорого оно. В часы побед, в часы страданий, Когда угас мой юный пыл, Пускай в нем не было признаний Его у сердца я хранил. Прошли года, поблекли строки, И выцвел блеск его чернил, Но голос тихий, одинокий Со мной о чем-то говорил. И столько было в нем печали, И столько было в нем любви, Что даже в темноте сияли Те строки ровные твои. Оно - звезда моих желаний, Как светлый луч в моей тюрьме Пускай в нем не было признаний В твоем единственном письме.

Нет, ну скажите - я мог бы стать неплохим поэтом, Если бы не зимой родился, а летом. Впрочем, поэзия - это не профессия, а отстой. Да и профессии нету такой. Что это за профессия, если нету зарплаты? Покажите мне поэтов, чтобы были богаты! Правильно, что я родился не летом, а зимой. И я не хочу быть поэтом - само собой. Так - под настроение стишок-другой Напишешь в кафе на салфетке девчонкам. А потом всю жизнь чувствуешь себя подонком, Как будто в форточку залез в чужую квартиру. Нет. Не хочу быть талантом и кумиром. Потом сиди и вымучивай сонеты.


О, мама, мама, не отдавай меня в поэты!

Не так уж много свободы Для узника с той стороны зеркала. В чужом городе на берегу залива Нависаю над нарезанным сыром. Тополиный пух летит в окно. А на родине тополь давно отцвел... Лед в стакане виски растаял. Музыка стучит в висках, отдается в затылке. Здесь все не так - здесь слева-направо Пишут стихи. Налево Застегивают пуговицы. Направо Уходят мужчины, изменяя. Солнце восходит на западе, Садится на востоке. Решетки нет. Не так все просто, старик. Не так все просто Для узника с той стороны зеркала

Время пройдет. Мне однажды приснится другая. Кто это будет? Не знаю. Откуда я знаю? Будут деревья шуметь за окном. Будет вечер, Ветер задует случайные в комнате свечи. Ты - моя грусть - налетела как пух тополиный, Словно художник замазал мелом картирны. Вечная улицы песня - гул за стеною. В разных вселенных мы оказались с тобою. Тысячи лет световых между нами упали. Тысячи лет световых бесконечной печали. Черные тысячи лет и ночные бульвары. Тают в них звуки моей однострунной гитары.


Время пройдет. Я усну. Мне никто не приснится. Глухо утонет в бульварах пустая столица. Смолкнет звонок дребезжащий ночного трамвая. Кончится все - о тебе, обо мне забывая.

Стоит автомат в коридоре. Сунешь деньги - нальет тебе кофе. Подходят разные люди. Суют в автомат купюры. А кофе пьют они разный. Кто-то черный и горький После вчерашней разлуки. Кто-то сладкий и крепкий У них сегодня свиданье. Кто-то слабый и гадкий Проблемы у них на работе. А мне не досталось кофе. На мне кончилось кофе. Стоит автомат железный. Не хочет моих он денег. Кофе мужского рода. А среднего рода - горе.

Ронин. Я давно уже должен был умереть За своего даймё. Но стрелы летели мимо меня. И я понял - бусидо, Это не смысл жизни. Это просто правила игры, которые мы все принимаем все мы, люди с мечами, копьями и луками. На самом деле, брось меч - исчезнет бусидо. Или это говорит страх в моей душе? Я никак не могу понять куда подевалась моя честь? Куда подевалась честь самурая?


Как я могу заваривать чай, Смотреть на луну или любоваться первым снегом, когда мои товарищи доедают кошек, защищая осажденный замок моего даймё? почему мне хочется покоя, забвения, семьи, детей, нового коня и свежесваренного риса? Я не хочу ждать старости, чтобы получить все это. И пусть меня назовут трусом. Трусы живут дольше и лучше. Почти столько же, сколько даймё, за которого отдают сейчас жизнь герои.

Все сегодня пришли с мокрыми ногами.

О, Вы не пишете в ЖеЖе Уже! На пятом не живете... э таже! Предпочитаете носить нуар... И вам мурлычет кот дИвуар Вы не ласкаете моржо вый х... клык И рядом с вами я увы старик! Но я люблю Вас за немую страсть Когда у сердца ваша щелкнет Пасть!


Затылком чуя стальное дуло пистолета Вечности, Ты каждый день делаешь шаг вперед - к черноте. Лимит исчерпан. Ты больше никогда Не получишь того, что раньше давалось так легко. Ни любви, ни надежды, ни завтра. Ты был мальчиком, был юношей, был мужчиной. Теперь твое тело больше не будет сильным. Теперь твое тело будет разрушаться. Теперь твой мозг будет медленно останавливаться. Шаг, и шаг, и шаг, и шаг, и шаг. Пытаешься упираться, но упираться не во что. Пытаешься обернуться, но обернуться некуда. Пока еще "временно недоступен", но скоро уже "Заблокирован", "вне зоны действия сети". Хотя сам давно уже не барахтаешься в сети. Можно сколько угодно шутить по этому поводу, Но самому-то уже не смешно. Внутри тебя Сидит Антигришковец, который картавя, Считает: и шаг, и шаг, и шаг - все ближе. А для тебя - все дальше.

О, сладость старости! О, безразличья радость! Клюка, что топчет ветренную младость, Пустыня, что смиряет нашу плоть... Орехи больше нечем нам колоть... Положим зубы далеко на полку, И нитку нам уже не вдеть в иголку!


золотая рыбка, где твоя улыбка? уронила в море, не найти никак. ты попалась в эти золотые сети, тянет эти сети золотой рыбак. золотая рыбка наше счастье зыбко, не прервать молчанья и не крикнуть - да! золотая рыбка жизнь твоя - ошибка, ждет тебя не счастье, а сковорода.

Я Вам пишу. Чего же боле? Сильнее ревматойдных болей Желанье написать сюда (Наверно в этом нет вреда) О жаде капли алкоголя. Ноябрь прекрасен для запоя. И я б ушел в запой с тобою. А без тебя что за запой? Неделя хладной колбасой Нарезана на дни тоскою. Ни холода, ни грипп свиной Не развлекают. В день иной Рука к перу еще стремится. Но нет - перво, увы - не птица.


Проститься - да. Но не со мной. Пишу-пишу. Чего же боле? Что я могу еще сказать? Ни выкрикнуть в окно: "Доколе!" Ни пива с водкой намешать. И ни обнять рукою крепкой Сомлевшей девы нежный стан. А лишь прикрыть зеленой кепкой Волос моих густой бурьян.

Я белка Заводная белка. Жестянка желтая, безделка. Ты ключик в попу мне воткни И раз пятнадцать поверни Я стану прыгать и скакать, Орешки стану собирать, Но вот одна проблема есть Орешка мне, увы, не съесть! Господь мне дал для униженья Способность для стихосложения. И вот теперь, увидев Вас, Я унижаюсь каждый раз. Но унижаюсь с наслажденьем!

poems  

Poems ofAndrey Dobrov

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you