Issuu on Google+

Сумерки Шаркоманда Мы копошимся в центре наших удушливых мегаполисов, с самого рождения вовлекаясь в монотонные ритмы полусонного бытия. Мы ходим, едим, спим, радуемся, любим, сопереживаем, создаём шедевры, которые кажутся нам бессмертными, убийственные машины, в которых мнятся нам надежды на спасение; когда нам становится холодно – мы мёрзнем, когда нам становится страшно – мы боимся, когда нам делается невыносимо – мы умираем. Наша жизнь похожа на парафиновый горшок, из которого умелой рукой мастера было извлечено всё содержимое. И нам остаётся только пустая смазанная форма, готовая оплыть и расплавиться под малейшим языком пламени Знания. И пока мы, словно слепцы, неуверенными шажками пробираемся сквозь туманные леса наших иллюзий, медленно, но неотвратимо приближаясь к пустошам Небытия, где-то за хрупкой пеленой Реальности, совсем рядом с нами, бьются и мечутся в ревущем огне Истины иные миры – живые, изголодавшиеся, грозные. Их пронзающее пространство Око видит нас насквозь. Тысячи лет они наблюдают за нами, ищут нас, тянутся к нам своей бесконечной дланью. Они стоят у стен домов наших, они смотрят в окна наши, Рогами Славы увенчаны. И мы постоянно, каждодневно сталкиваемся с ними. Мы чувствуем на себе их свирепые взгляды, ощущаем их всеми фибрами сознания. И где-то в глубине души мы верим в их существование. Верим, но боимся признаться себе в этом... Но, может, уже хватит страшиться неизбежного?! Может, уже пора широко распахнуть глаза и взглянуть в лицо суровой реальности?! Может быть, уже стоит повернуться навстречу ураганным ветрам Хаоса?! Шагнуть за грань?! Туда, где отсутствуют понятия Добра и Зла! Где Свет и Тьма слиты воедино в одном великом таинстве Предназначения! Туда, где миром правит Сила, не задающаяся лицемерными вопросами морали! Туда, где разрушение и созидание – две равноценные и неотъемлемые части одного и того же процесса! Туда, где дырявят клубящийся свод небес чёрные бастионы Шаркоманда!

Книга первая

Голос Рока «Сколько страха, горя и лишений способно вынести человеческое существо, не лишившись рассудка и не потеряв при этом свою душу? Сколько невинной крови должна вылакать равнодушная земля, дабы, наконец, насытить своё бездонное чрево? Где произрастают семена истинного ужаса? И где та неуловимая Грань, за которой кончается здравомыслие и начинается адское безумие?..» Зуллбала. Суры Черепа


Пролог Десятый лунный перекрёсток Огромная луна висела уже высоко в небесах, когда лорд Джернуннос привёл его на развилку десяти дорог. Широкая ровная тропа, по которой они пришли, просто ветвилась на десять почти прямых лучей, ускользающих вдаль в неверном лунном свете. Небо было чистым и холодным, его сфера была усыпана мириадами маленьких, ослепительно острых звёзд, а полная луна в центре напоминала жёлтый демонический зрачок исполинского небесного глаза, равнодушно взирающего на распростёртый под ним мёртвый, наполненный густыми тенями мир... Лорд Джернуннос шумно, с рыком, выдохнул из клыкастой пасти облако густого пара в промозглый ночной воздух. Его коричневая голова, увенчанная полуметровыми прямыми рогами, медленно повернулась в сторону человека, который уже полночи шёл за ним и теперь тоже остановился. Человек не казался напуганным, хотя и был полностью дезориентирован. Его взгляд обшарил унылый пейзаж, скользнул по гигантским копытам и выше – по ногам, покрытым густой коричневой шерстью, по мускулистому торсу и, наконец, остановился на глазах рогатого лорда – длинные узкие прорези на необъятной бычьей морде, наполненные багровым огнём. Вокруг царила тишина, и только где-то в глубине могильников безжизненно и скорбно стонал ветер. Не было слышно ни насекомых, ни цикад, ни голосов ночных птиц... Только медленное раскатистое дыхание чудовища тянуло струи из пара, словно бесформенные костлявые руки, к мёртвому оку неба, растворяясь в нём. Звёздный узор наверху был памятным и родным, но человек отметил про себя, что никогда прежде не видел неба в таком первозданно-ослепительном блеске. «Значит, – подумал он, – вокруг, на сотни и тысячи миль, нет искусственного освещения! Во имя Астарота1, куда же я попал?» Он не знал, где находится, он даже не мог вспомнить своего имени... но в одном был уверен наверняка: это не его мир! И вместе с тем нечто подсказывало ему, что он не должен удивляться, что всё происходящее – закономерно и неизбежно... Это успокаивало. Существо, стоящее рядом с ним, – сильное, могущественное, исполненное эзотерического смысла – поддерживало его уверенность одним только своим присутствием. Но всё же было что-то, что не давало ему покоя, не позволяло полностью сконцентрироваться. И это неосознанное нечто настойчиво требовало ответов на вопросы: кто я? и зачем я здесь? И медленно поднимающаяся из глубины души тревога не оставляла сомнений в том, что ему предстоит сделать сложный выбор... Это пугало. Ветер взвыл последний раз – протяжно и тоскливо – и замолк, сник, исчез, растворился в непроницаемых мглистых тенях. И тогда заговорил лорд Джернуннос. – Выслушай меня, Тот, Кто Открыл Врата! – пророкотал он, и утробный голос его искалеченным эхом пронёсся над холмистой равниной. – У тебя есть несколько минут и право получить ответы на любые вопросы... Произнеся эти слова, Рогатый поднял могучую, перевитую узлами мышц руку и указал на большой придорожный камень правильной круглой формы, вросший в землю у основания высокого менгира и отбрасывающий бледную лунную тень на развилку десяти дорог.

Астаро́т (Астеро́т, Ашторе́т) (ивр. ‫ — עשתרות‬стаи, толпы, собрания), согласно западной демонологии — один из самых высокопоставленных демонов в адской иерархии. Некоторые исследователи полагают, что его имя является искажением имени Астарты вследствие демонизации образа языческой богини (здесь и далее – прим. автора). 1


– Вглядись внимательно в этот камень, смертный, ибо в нём заключена участь Человечества, его предначертанная Судьба. Подойди к нему, слейся с ним, ибо ты – орудие этой судьбы! Человек сделал несколько неуверенных шажков по направлению к тёмному валуну и остановился рядом, всматриваясь... Круглый валун явно искусственного происхождения по высоте доходил до груди человека и до паха рогатого лорда. Камень был полым изнутри, сверху находилось идеально круглое отверстие, и смертный заглянул в него... С первого взгляда показалось, что он смотрит внутрь некой миниатюрной каменной яранги, но когда глаза привыкли к темноте, царящей в глубине камня, стали различимы десять квадратных прорезей у основания валуна, выходящих на жуткий перекрёсток. Весь мир, казалось, сузился до пространства, заполняющего полость камня. Человеку почудилось, что он попал внутрь и каким-то непостижимым образом уменьшился до крошечных размеров. Внутренняя плоскость камня стала для него бесконечной холмистой равниной; полукруглые стены образовали чёрное око небес, а круглое отверстие наверху превратилось в гигантскую ослепительную луну, и она, словно колесо жернова, двигалась вокруг своей оси, медленно переворачиваясь и накреняясь над миром, отражая собою всепожирающий свет какого-то более древнего и гораздо более грозного светила... Светилаубийцы! Убийцы всего живого! Его яростный свет смещался медленно, но неотвратимо, спускался по чернеющему куполу небесного свода, испепеляя его по пути. Он спускался к равнине, на которой стоял человек – маленький, ужасно одинокий, всё сильнее раздираемый отчаяньем по мере того, как медленно поворачивалось, накрывая собою вселенную, гигантское зеркало луны. И там, далеко впереди, где ещё не уничтоженный кусок небосклона вливался в горизонт, были разверзнуты прямо в ткани пространства десять квадратных исполинских порталов! Десять граней мира! Десять дверей, уводящих в неизведанное. И невозможно было без ужаса смотреть в их зияющие бездны. Они становились шире с каждой секундой и пожирали ту часть небес, до которой ещё не успел добраться свет. Прошло несколько мгновений, а может быть столетий, а человек всё стоял, наблюдая за изменениями и самопоглощением мировых элементов. Рот распахнут в беззвучном вопле, немигающие стеклянные глаза смотрят не отрываясь на пришествие десяти врат Хаоса. Свет поглотил, наконец, остатки небесного купола и с гулким рокотом стал ломать равнину. Грань ослепительного Ничто неумолимо приближалась. Порталы не исчезли, а напротив – стали ещё больше, раздулись, зашумели... Чёрные гигантские бездны в диком пустом свете. И в этот миг явилось осознание – пришла пора делать выбор! В свете нет жизни! Свет – это сама Смерть! Но ещё можно было спастись, уйти. Просто выйти в одну из дверей. Там нет преград, там нет конца, там просто другие миры... Кто-то мягко положил руку ему на плечо. Человек вздрогнул и очнулся от наваждения. Он по-прежнему стоял возле круглого камня на развилке десяти дорог, посреди равнины с курганами, под светом бледной луны, и рядом с ним возвышался рогоносный бог Джернуннос. Луна почти достигла зенита. Её тусклый свет просочился сквозь круглое отверстие валуна и залил собой всю внутреннюю поверхность камня, с той стороны, где находились квадратные окна с видом на перекрёсток. – Это – Кастарат, Камень Преткновения и Проникновения – двух основных форм естества наших миров! Он – Врата Неизбежности, Грань Безграничности! За ним нет уже ничего, даже того, что ты видишь! Не верь своим глазам, но послушай того, кто мудрее тебя... Демон стал говорить тише и спокойнее. Утробный рык сменился глубоким мягким басом. И хотя рогатый изъяснялся на неведомом смертному языке, тот внимал каждому


слову, безошибочно улавливая сердцем мощные волны ментальных потоков, исходящие от древнего существа. – Всё, что видишь ты, – продолжал демон, – впереди ли, позади ли, на западе или на востоке... – всё это не имеет значения, ибо для тебя существует только Кастарат, а за ним – десять Лунных Перекрёстков! Десять путей! Десять Великих Потерь! Десять хрупких тропок, ведущих сквозь Хаос, каждая к своему необратимому исходу! Так делай же свой Выбор, Тот, Кто Открыл Врата, ибо для этого ты здесь! Делай свой Выбор, ибо к этому ты стремился всю свою жизнь! Так получай же теперь то, к чему стремился! Исполни то, что должно исполнить, ибо настало Время Откровений, и человечеству суждено понести одну страшную Потерю! Тебе решать, что это будет за Потеря! Вот тебе ответ на твой второй вопрос, который ты хотел задать мне. На первый же вопрос, боюсь, не смогу ответить, так как в этом Великом Месте Истины мне неведомо даже, кто на самом деле есть я!.. – Что эт-то з-за м-место? – голос человека задрожал от страха и смертельной усталости. – Грань! – пророкотал рогатый дух. – Я уже говорил тебе об этом! – Я не помню, как сюда попал, – отчаянье уронило первые капли паники в истерзанную душу человека. – Это что? Твой вопрос? – демон раздражался всё сильнее. Из узких прорезей глаз хлынул наружу багровый холодный огонь. – Нет! Конечно же, нет! Но... – Что ещё? – Но скажи: почему ты привёл меня сюда? Рогатый лорд вскинул гигантскую звериную голову и завыл. Это был вой, полный ярости, страдания и боли. Голова демона резко рванулась вниз, плач внезапно оборвался, мохнатая нога поднялась и ударила копытом в землю. Валявшийся в придорожной сухой грязи небольшой кусок сланца разлетелся в пыль. Земля вздрогнула, по холмам прошёл тихий стон и отдалённый призрачный шёпот. – Ты глуп, смертный! Твои вопросы пусты, как череп, изъеденный червями! Или же я показал тебе слишком мало?! Всмотрись! – зверь вскинул руку и снова указал на Камень Преткновения. – Всмотрись внимательнее! Кастарат был пуст изнутри, но всё же... Как он мог не заметить этого раньше? На дне полого камня, в самом его центре, лежал маленький хрустальный многогранный глазок – крохотный, но очень красивый. Лунный свет, проникающий сквозь круглое окно наверху, уже почти подобрался к нему. Человек тяжело вздохнул, когда, наконец, осознал, о чём пытался предупредить его рогатый спутник. – Да, да! – прорычал тот, словно подтверждая его догадку. – Времени очень мало! Когда лик луны упадёт на Него, будет уже слишком поздно получать знания. Придёт время делать Выбор, а на твоём месте я не стал бы выбирать дорогу вслепую! – Хорошо, – проговорил человек слабым надтреснутым голосом, – расскажи мне о Первом Пути. Что за потеря ожидает меня в его конце? И ответил ему лорд Джернуннос так: – В конце Первого Лунного Тракта найдёшь ты древние бастионы, выстроенные в годы, которых не помню даже я. Великие духи обитали там ранее – боги и титаны... Но теперь это мёртвое место, безжизненная цитадель мрака и пустоты. Камни её поросли мхом; огромные амбразуры, словно бездонные глазницы, взирают на равнины, покрытые жухлой травой, их больше никогда не освещает солнце. Башни её взмывают к небесам и рвут грозовые тучи, что клубятся над ними, словно отзвуки былой страшной войны. Ураганные ветра поют печальные песни в пустых коридорах, залах и анклавах некогда могущественнейшей во всей вселенной цитадели. Мёртвыми снами и туманами заполнены её пустоты. Ранее звались эти гордые бастионы Вратами Света, теперь же только тьма и одиночество правят здесь полноправно и безраздельно.


Каменный мост через широкий бездонный ров опущен, он порос люпином и ядовитыми травами. Врата распахнуты настежь, их петли проржавели и сгнили уже тысячи лет назад, и провал входной арки зияет зловонным мраком, словно пасть старого беззубого Зверя. Первый путь приведёт тебя к этому мосту, и как только ступишь ты внутрь мёртвой цитадели, сомкнётся вокруг тебя мгла, и смертельный холод просочится в твой мозг, пропитывая каждую его клеточку, словно кровавые миазмы в голове разбитого параличом калеки. И тогда позабудешь ты веселье и смех, но чёрное горе, скорбь и тоска поселятся в заблудшей душе твоей и пребудут уже с тобою во веки вечные! Ибо путь, на который указал ты, смертный, ведёт в самые сумрачные и безжизненные воспоминания Единого! Дорога эта – конец Радости и Счастья! А теперь мне надлежит спросить тебя: уходишь ли ты по ней? Так говорил рогатый слуга Неизбежности, и человек внимал этим словам с благоговеньем и ужасом. «Ты – орудие судьбы человечества», – сказал ему Джернуннос, как только они пришли в это место... Сейчас же вся тяжесть и глубина безграничной ответственности неподъёмным грузом пригнула его плечи к чужой земле, острогранным монолитом пробила и разорвала в клочья мятущуюся душу, могильной плитой сдавила дыхание. Но воля, разум, холодная рассудительность и ещё что-то... нечто Извне – сильное и непостижимое – не давали ему полностью раствориться в чувстве безысходности. Он не имел права делать слепой выбор. Сейчас он был в ответе за всё человечество, он уже полностью осознал это и смирился с этим фактом. Он посмотрел на Кастарат, ещё раз заглянул внутрь, а потом его полный отчаянной решимости взгляд упал на морду рогатого лорда. Глаза смертного горели болезненным огнём, они были широко распахнуты, и в них дрожали грязные горячие слёзы. – Расскажи мне о других путях, – попросил он тихо и уверенно. Лорд сверкнул красными прорезями глаз, с шумным рыком выдохнул воздух, открыл клыкастую пасть, окаймлённую тонким обручем бледно-розовой пены, и стал говорить дальше... И говорил лорд Джернуннос так: – Второй Лунный Путь очень труден. Он бесконечно далёк, полон больших опасностей, суровых лишений и тяжких испытаний. Но ежели ты взойдёшь на него, то в конце концов – усталый и измождённый, полный отчаянья и боли – ты вступишь на гигантское, изрезанное глубокими ущельями каменистое плато, над которым гордо и величественно возвышаются Крайние Горы. Они действительно высятся на самом Краю, за ними уже нет ничего, даже иллюзий, которые ты можешь наблюдать, стоя здесь. Только пустота – бескрайняя, вечная... Ты увидишь её за горами, и сердце твоё содрогнётся. Ты сделаешься маленьким, жалким и невесомым перед лицом Её. Но не туда ведёт твой путь, но ближе – к отрогам гор, где под сенью пустоты предстанет пред тобою вход в усыпальницу древнего бога, Единого, который вот уже несколько столетий, как мёртв... И когда ты узришь Его титанический саркофаг и Его мёртвое, изъеденное червями тело, ты осознаешь, насколько лживы и порочны все религии, поймёшь, насколько лицемерны и кощунственны их ничтожные служители – рабы, ведущие за собой бесчисленные стада таких же, как и они сами, рабов! Вера навсегда умрёт в твоём сердце и не возвернётся боле. Ибо будет дано тебе Великое Прозрение, и твои иллюзии навеки рассеются. А вместе с ними умрёт надежда на спасение, ибо она тоже есть иллюзия. Этот путь – конец Веры! И вновь содрогнулся смертный от страшных слов этих. А между тем Рогатый, не останавливаясь ни на мгновенье, продолжал свою зловещую речь, ибо свет луны уже почти упал на хрустальный глазок, и времени оставалось ничтожно мало... – Третья дорога выведет тебя к двум каменным сфинксам, охраняющим путь в Великую Пропасть... Там за ними, вглубь пространства, – демон вдруг заговорил стихами, – Через время и пустоты Вьётся вечная дорога, уводящая к Хадоту,


В виде лестницы широкой, вниз стремящейся безмерно... Путь тот – мрачный и ужасный – бесконечностью проторен! По нему стекают сверху сонмы душ великогрешных, И, страдая, изрыгают на ходу свои проклятья! И хула их, достигая Слуха тех, кто ликом чёрен, Что зовут себя богами смертоносного Порядка, Изливает столько желчи на основы мирозданья, Что ломаются стихии, С треском рвутся кости мира... И воинственные боги В кровожадном исступленье Постигают в совершенстве Время Страшных Откровений! Их хозяин рогоносный, Чёрному козлу подобный, По холмам скользит незримо И стоит у стен домов их, Полнит их сердца обманом, Облекая мысли в слово... И растерзаны дурманом, В Тёмных днях ища прощенья, Боги те покорно ропщут Пред его Рогами Славы... Джернуннос на мгновение перевёл дух и продолжил уже прозой: – Это дорога мёртвых! Только бесплотные тени могут пройти по ней к призрачной долине Хадот. Вступая на неё, ты вольёшься в бесконечные их потоки и навеки потеряешь своё тело. Этот путь – конец Жизни!.. – ...Четвёртая дорога выведет тебя к прекрасному замку, возвышающемуся посреди безбрежного Океана Грёз. Там, внутри, на древнем каменном алтаре найдёшь ты два истлевших скелета, сцепившихся в мёртвых объятьях. ��х костяные руки сплетены, иссушенные остовы словно продолжают любить друг друга. Ржавый обоюдоострый меч пронзает их насквозь, ломая рёбра, круша позвоночники. Огромный чёрный ворон вечно кружится над ними, оглашая пустынный замок человеческими воплями. Знай же, о несчастный, что эти мёртвые – никто иные, как Любовь и Ненависть. Один-единственный раз решились они пойти на примирение, скрепив свой священный союз сладострастным соитием. Но случился страшный парадокс, и безжалостная длань Судьбы опустила на них Меч Правосудия в момент наивысшего экстаза. Так и остались они навек прикованы друг другу – окостеневшие, раздавленные, безразличные ко всему живому! Конец Любви и Ненависти ожидает человечество, если ты отправишься по этому пути... – ...И Пятый Лунный Тракт – одинок и пуст. Он приведёт тебя за грань Бесконечной Пропасти. Там, в извечном Ничто, обитает бессмертный старейшина С’ньяк – мудрейший из мудрых! Он даёт знания, но забирает рассудок. И у тебя не будет другого выхода, как только отдаться на произвол судьбы! С’ньяк наделит тебя древними видениями, ты познаешь все тайны вселенной во всей их полноте. Но взамен ты отдашь ему свой разум, ты станешь безумен и безлик, сумасшествие пожрёт твою душу навек! Этот путь – конец Разума!.. ...Лунный свет коснулся маленького хрустального глазка на дне Кастарата, и сквозь десяток прорезей на дорогу хлынул холодный безжизненный свет, медленно, но неотвратимо, приближаясь к перекрёстку. Джернуннос увидел это и заговорил быстрее: – Шестая дорога заканчивается у Хладных Врат. Там, в бесконечной стене, живёт Медный Страж, охраняющий вход в легендарную долину Нефрен-Ка. Его глаза – два


гигантских бронзовых шара, его пасть – это сами Врата, дыхание его студит души. Он станет задавать тебе вопросы, и, к великому горю своему, ты не сможешь ответить ни на один из них. И это будет длиться нескончаемо, пока ты не усомнишься во всех вещах и истинах, что существуют под солнцем. Конец Уверенности и Стремлений найдёшь ты в конце этого пути! – ...Седьмой тракт лёгок и нереален. Он невесом также, как невесом сам небесный эфир. Вечные туманы окружают его, и фейри – бессмертные духи воздуха – витают над ним. Они красивы и порочны. Они поймают тебя в свои сети, усыпят твою бдительность, очаруют тебя, нашлют сладкие грёзы и блаженство. И ты не сможешь устоять перед их чарами, ибо не способно человеческое существо отказаться от такого внеземного великолепия. И ты станешь счастливым и пьяным, равнодушным ко всему земному, и судьбы мира боле никогда не будут интересовать тебя. Конец этого пути – конец Понимания и Воли! – ...И Восьмая дорога – дорога Зла... Она выведет тебя на плато Лэнг, где стоят руины древнего Ирема – некогда величественного Города Базальтовых Столбов. Там, в покинутых коридорах и пустотах витают чёрные тени адептов Хадраманта. Они наполнят твоё сердце лютой ненавистью, они завладеют твоим телом, и тогда ты станешь одним из них – тёмной тенью, источником первородного зла. Конец Справедливости в мире принесёт тебе этот путь! – Остерегайся Девятого тракта, ибо ведёт он в недра Нижнего Неба, на самое его дно, где обитает гигантский белый полип Шаб-Ниггурат, вросший корнями своими в мировую твердь. Сам он не опасен, хотя и является первоисточником всякого зла, прародителем всех афритов... Но вот Катулу – страшное детище его, Пожиратель Душ, Великое Проклятие Тасма... Бойся Катулу, несчастный, ибо поглотит он в один миг твою бессмертную душу! А тело твоё станет шататься по грешной земле в образе ужасного миньона, несущего смерть! И вот тогда узнаешь ты, что есть истинный кошмар! Конец Души встретишь ты на этом пути, и всё человечество превратится в ходячие куски жертвенного мяса! На твоём месте я не стал бы выбирать эту дорогу... – Что же касается Десятого Лунного Тракта... И в этот момент грянул гром, сотрясая, казалось, сами основы мироздания! Человек испуганно покосился на рогатого лорда, затем на Кастарат... Бледный луч луны, просачиваясь сквозь круглое отверстие, наконец, достиг центра хрустального глазка, и тот неожиданно вспыхнул всеми цветами радужного спектра, извергая из себя столб безумного яростного света. В ту же секунду смертный почувствовал, как вспыхнуло и загорелось изнутри всё его естество. К нему пришла невыносимая боль, которая, казалось, разорвёт его на куски. Между тем световой столб, бьющий из Камня Преткновения, достиг тяжёлых небес, и те словно расступились пред ним, пропуская в бесконечность пространства. Из образовавшейся бреши на землю хлынули полчища неведомых и ужасных существ. Они кружились и выли в небесах, складываясь в дикие хороводы. Долина, курганы – всё вокруг исчезло, утонуло в ревущем всепожирающем огне. Остался только Джернуннос, Кастарат и острые каменные менгиры, плотной стеной обступившие Лунный Перекрёсток. И ещё были дороги! Десять дорог, десять Потерь, десять трактов, которые словно ожили, зазмеились куда-то вдаль, уносимые мертвенным светом... – Пора делать выбор! – проревел Джернуннос. – Пора делать выбор! – завыл Кастарат. – Пора делать выбор! – громыхнули менгиры сквозь шум и треск наступающего Хаоса. «Пора делать выбор!» – мелькнула страшная мысль в голове смертного, и тут же, откуда-то извне, пришла другая: «Неведение лучше, чем Неизбежность!» За доли секунды перед его внутренним взором пронеслись десятки жутких картин, пугающих своей реальностью и тёмным смыслом... Он увидел города, наводнённые безрадостными людьми. Их лица – маски горя и извечной печали. Они не умеют улыбаться, они не знают веселья! Они просто текут


бесконечными потоками по улицам серых мегаполисов, в их глазах – тоска и печаль. Их кривые рты – гримасы страдания... Он увидел людей без Веры – отчаявшихся и потерявших всякий смысл существования... Он увидел, как затихает Жизнь, и люди падают замертво прямо на улицах, в своих роскошных домах и парках. И их души разом устремляются к широкой лестнице, охраняемой двумя сфинксами, и там вливаются в бесконечный поток мертвецов... Он увидел мир, в котором нет Любви и Ненависти. Пустой, бессмысленный мир... Он увидел, как лишаются Разума все – от мала до велика, и как сумасшедшие орды одичавших людей носятся по городам, обращая их в Руины... И ещё он увидел человечество без Стремлений – неуверенное, жалкое и бесконечно слабое... Он узрел также людей, начисто лишённых Воли и Сострадания... страшных людей, без сожалений и компромиссов... И ещё он увидел людей, погрязших во Зле! Каменные жертвенники с разлагающимися телами младенцев на них, бесконечные ряды гробов, перевёрнутые кресты, женщины, целующие зловонный анус чёрного козла... И когда пред его душою встал последний, самый мрачный из образов, человек содрогнулся. Привиделась ему огромная площадь, усыпанная мёртвыми покалеченными телами, и посреди этой площади – горстка чудом уцелевших воинов, отчаянно отбивающихся от полчищ гниющих мертвецов, накатывающих на них со всех сторон... Их – море, океан, простирающийся от горизонта и до горизонта. Имя им – Легион!.. – Нет! – в ужасе вскричал человек. «Нет?» – спросил кто-то изнутри, и снова: «Неведение лучше, чем Неизбежность!» Сильная рука настойчиво подтолкнула его к Перекрёстку. Смертный колебался всего лишь мгновенье. Он не знает, куда ведёт десятый путь. А это значит, что он не виноват! На нём больше не лежит ответственность за тысячи поколений людей! Он ни в чём не виноват! Он просто не знал... Неведение лучше, чем Неизбежность! Сквозь рвущийся Хаос и рёв стихий подошёл он к змеящемуся вдаль перекрёстку, и почти уверенно поставил стопу на Десятый Лунный Тракт. И тут же его стало уносить кудато в бесконечность с немыслимой скоростью. Он ещё успел повернуться назад и увидеть, как лорд Джернуннос провожает его потухшим взглядом. В сердце застучала запоздалая тревога. – Я сделал Выбор! – закричал он. – Теперь скажи: что ждёт меня на этом пути? Фигура демона отдалялась всё быстрее и быстрее, но между тем человек хорошо расслышал его ответ, словно гром пророкотал сквозь непробиваемую пелену грозы... – Этот путь, мой мальчик, – конец ВСЕМУ! – и красные горячие слёзы облегчения заструились по щетинистому лицу рогатого лорда...


Глава первая Старик: Тени прошлого «...Славится сосуд, тьму творящий; и мы – порождения мрака, пятнаем низменную славу вашу зловонным дыханьем своим. И ты, дщерь ночи, готовься к приходу сумерек, ибо чую: грядёт ледяная зима, и льют проливные дожди. Тело бога нашего отдано на растерзание Мяснику... Чу! Восстаньте, тёмные слуги Ниггурата! Отворите могилы свои и явитесь! И принесите страшную аль-адху1 Жестокосердному, от восхода и до заката. И пусть падёт всякая бренная плоть от океана и до океана; и пусть кровию омоются все алтари обоих Вселенных, порастут желчными внутренностями их растерзанных создателей! Во имя Акло Сабаот, тёмных сил мира, во веки вечные – Да будет так!» Зуллбала. Суры Черепа 2: 15–28 Улай-Бат, Сармат-Зулл Солнце медленно опускалось за Ландамарский хребет. Корявые, бесформенные тени заполнили собою весь Сармат-Зулл. Груды кучевых облаков над далёкими горами полыхали кровавым пламенем. Вулканы Хорах и Асма-Дул выплёвывали грязные фонтаны пепла в багровеющие небеса. Земля протяжно и глухо рокотала. В этом году сейсмическая активность Ландамара была необычайно высокой. Пожилой человек, рыхливший сухую каменистую почву, выпрямился, опёрся правой рукой на черенок длинной мотыги, а левой вытер со лба жирные капли пота, струящиеся изпод грязно-серой чалмы. Он посмотрел на запад. Туда, где вечерние сумерки уже почти полностью накрыли собой Гурленскую пустошь. Отсюда, с высокогорных лугов Улай-Бата, все владения Священного Порядка были видны, как на ладони... Справа, на северо-западе2, где предгорья Шадара плавно переходили в бескрайние Дармасские холмы, в туманной дымке угадывались неясные очертания Инкванока –

1

Аль-адха – священная клятва, нарушение которой, по древним эзотерическим традициям, каралось вечным проклятьем. 2

В Рудическом Мире существует восемь сторон света, начинающих отсчёт с севера, который здесь называется магнит. Местные жители верят, что на северном полюсе находится гигантский магнит, который притягивает к себе всю энергию и всю силу их мира. Именно поэтому, считают они, стрелка компаса всегда направлена в одну и ту же сторону. Она указывает направление движения целевого вектора распределения мировой энергии. Именно поэтому северный полюс Рудического Мира считается священным и неприкосновенным, и за всю историю существования рудической цивилизации ни у кого даже мысли не возникло отправить к нему исследовательские экспедиции. Итак, восемь сторон света (по часовой стрелке): магнит (север), магнитонит (северо-восток), онит (восток), селитонит (юго-восток), селит (юг), селизенит (юго-запад), зенит (запад) и магнизенит (северо-запад). Таким образом, линия горизонта Рудического Мира поделена на восемь равных сегментов, с углом в 45⁰ относительно наблюдателя. 45 – сакральное число для местного населения, так как оно символизирует их творца – Свонна. Также 45 – это половина сезонного цикла нарм, который в шадаритском календаре составляет ровно 90 дней. К сезонам нарм относятся: джумас (весна), зумбайяр (лето), ирчигаш (осень). В каждом из этих сезонов девяносто дней. Исключением является сезон горм – гульмен (зима), который содержит в себе 95 дней в обычный год и 99 дней в год Чёрного Солнца (високосный год в Рудическом Мире наступает один раз в шестнадцать лет). Ради целостности и лёгкости текста, в дальнейшем автор будет использовать привычные нашему восприятию названия сторон света (вместо селизенит – юго-запад, вместо магнитонит – северо-восток и т.д.), упоминая истинные их звучания только лишь изредка, для того, чтобы сохранить атмосферу параллельной вселенной.


зловещего древнего города, лежащего в руинах уже почти полторы тысячи лет. Слева, на юге, чернеющей змеёй извивалась река Годза, растворяясь в темноте Тошарской долины. Дальше, за рекой, возвышались величественные минареты Знона. Они лепились к самым отрогам Шадарских гор и издалека казались природными нагромождениями скал, утёсов и камней, слишком совершенными для того, чтобы быть творениями человеческих рук... Ещё дальше, на юго-западе, купалась в последних лучах уходящего дня вершина Храма Воздуха. Его белоснежные купола гордо возвышались над тёмными облаками, словно напоминая всем живущим о величии и непостижимости божественных стихий... Что-то безнадёжное и мрачное было в этом вечере. Птицы прекратили своё пение; цикады грянули тревожным хором и замолкли; даже неуёмный ветер перестал стонать в ложбинах и ущельях – стих, растворился в сумерках, накрывших собой равнину. На землю опустилась зловещая тишина. Воздух застыл, словно прозрачный кисель. Стало неимоверно душно. Пейзаж был будто нарисован на неестественно реальной картине, и даже чёрный пепел далёких вулканов, казалось, неподвижно завис в мёртвом небе. Предчувствие неотвратимой беды больно кольнуло сердце старика и засело глубоко в груди, распространяя по телу липкий холод. Ему вдруг страшно захотелось оказаться дома, рядом со своей семьёй, под защитой старых каменных стен... Но дом был в десяти стадиях 1 отсюда, а ему ещё предстояло закончить работу – до полного наступления темноты оставалось около часа. Стараясь не думать о своих тревогах, человек перехватил мотыгу двумя руками и принялся с усердием рыхлить жёсткую землю. Маленькие камни он разбивал в пыль, большие – поднимал и относил на край пашни, где складывал их в деревянную телегу... – Эй, старик! Пожилой крестьянин вздрогнул от неожиданности и, не разгибая спины, повернулся на окрик. Сзади, на расстоянии двенадцати шагов 2, стоял молодой человек в сером залатанном хитоне, с белым засаленным тюрбаном на голове. Выглядел он усталым и слегка озабоченным. Старик быстро бросил инструмент на пахоту и упал рядом на четвереньки, склонив голову к самой земле. – Да пребудут с тобою боги и Священный Порядок, досточтимый Нева! – пробубнил он слабым голосом, не поднимая головы. От долгой работы и неудобной позы всё его тело мелко и часто подрагивало. – Ну-у-у, Шам! Не будь таким занудой, вставай, – протянул юноша и затем, немного подумав, добавил. – Да пребудут боги и с тобою тоже. Шам медленно поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен и локтей. – Что? Земля оставляет желать лучшего? – поинтересовался Нева, подходя ближе и протягивая руку старику. – Дай пожать твои рабочие ладони, дружище, ведь мы так давно не виделись! Хотя почти соседи... Шам осторожно подал гостю руку, и тот горячо и крепко пожал её. 1

Стадия (стадий) – мера длины, скорее неопределённая, нежели несущая в себе какое-то конкретное значение. Это расстояние, которое проходит путник неспешным шагом от момента, когда диск восходящего солнца только появился над горизонтом до того момента, когда светило полностью вышло на небосклон. В разные времена и у разных народов стадия имела различное числовое значение. Если выход солнца продолжается примерно две минуты, то за это время среднестатистический человек при средней скорости ходьбы проходит от 185 до 195 м. Как видим, мера эта весьма относительна. В мире Шаркоманда принято считать, что это расстояние соответствует приблизительно 250 м. Таким образом, 10 стадий = примерно 2,5 км. в метрической системе исчислений. 2

Шаг – здесь единица измерения, выраженная вполне конкретной величиной. 1 шаг = 0,9 м. Следует понимать, что данное значение вовсе не говорит о том, что жители Порядка покрывают одним своим шагом 90 см. Числовое выражение данной единицы целиком и полностью базируется на шаркомандской метрологии в целом. В частности, значение шага выходит из его взаимоотношения с зерецем. Зерец (или залибатский фут) = 11/3 спитама = 2 дихасам = 40 см. В свою очередь, 1 шаг = 2 1/4 зерецам = 90 см. Таким образом, Нева стоял приблизительно в одиннадцати метрах от Шама.


Старик суетливо дёрнулся и быстро вырвал ладонь из объятий молодого человека, словно обжёгся о раскалённое железо. Нева посмотрел на него изумлённо и слегка обиженно. – Ты же знаешь, – проговорил Шам извиняющимся тоном, – Священный Порядок запрещает делать это!.. Паренёк нахмурился. – Знаю, – злобно проворчал он. – Но если мы будем жить так, как говорит нам Порядок, то очень скоро станем похожи на ходячих мертвецов. Хотя иногда мне кажется, что именно этого и добиваются власть имущие. Шам побледнел, но не проронил ни слова. – Слушай, старик! – вдруг сказал Нева. – Ты же не собираешься горбатиться на этом поле до самого утра?! – он понизил голос и воровато подмигнул. – У меня с собою двадцать кварт великолепного тёмного хека1... – с этими словами он снял со спины заплечный мешок и извлёк оттуда небольшой кожаный бурдюк. Глаза Шама округлились от ужаса. Во рту сразу пересохло. – Но Священный Порядок!.. – пролепетал было он непослушным языком. – Да в задницу Порядок, пусть сожрёт его Хаос! – неожиданно взорвался Нева. – В задницу его и всех его приспешников! Шам быстро и испуганно оглянулся по сторонам. Рядом никого не было. По крайней мере, в зоне слышимости. Нева, между тем, продолжал буйствовать. – Я работал как мул! Два сезона подряд! За это время я не прочёл ни одной книги! Я спал по три часа в сутки!.. Только для того, чтобы моя семья – мать и шесть сестёр – не попередохли с голоду! Они и так уже сквозь солнце просвечивают, моя мать уже одной ногой в царстве теней... И всё насмарку! Они забрали три четверти урожая, хотя им принадлежит только половина. Они сказали, что я утаиваю продукты, и им плевать на то, что земля здесь неплодоносящая! Они не хотят ничего слышать... Ни о засухах, ни о лавинах, ни об ураганах. Им на всё плевать! Так вот и я срать хотел на все их порядки! Почему я не могу расслабиться после полугода изнурительной работы?! Почему я не могу пожать руку старому другу, который нянчил меня с пелёнок, словно отец родной, и который с приходом их проклятого Порядка стал на одну кастовую ступень ниже меня?! И в конце концов: почему я не могу выпить хека, сваренного собственными руками из собственного же солода и хмеля?! Объясни мне это, старик! Шам посмотрел на юношу с тревогой и осуждением. – Ты не нуждаешься в объяснениях, Нева, – он говорил спокойно, хотя на душе у него скреблись кошки. – Ты сам знаешь, почему так происходит. Это за��он! И одна из статей этого закона, кстати, запрещает выращивать хмель... Нева открыл было рот, чтобы возразить, но после секундного замешательства закрыл его. Снова открыл, затем обречённо махнул рукой... – Ну, ты как желаешь, а я всё равно выпью! – упрямо заявил он и, вытащив зубами пробку, сделал несколько хороших глотков из бурдюка. Шам снова оглянулся... Ему нравился Нева, нравилось его трудолюбие, его воля и целеустремлённость. Он не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось. Хотя, по большому счёту, старик прекрасно понимал, что рано или поздно Закон возьмёт своё. Нева был бунтарём. Его свободолюбие одновременно восхищало и пугало Шама. Восхищала жизненная сила, с которой парнишка нёсся по просторам бытия, пренебрегая ужасами и тьмой, кишащими вокруг. Пугала перспектива страшного исхода, к которому стремительно скользила его судьба. При установлении Порядка семья Невы была определена в касту «джармугов» – свободных фермеров. Таким образом, неугомонный паренёк имел некоторые преимущества перед кастой «сабибов», к которой принадлежал Шам. Джармуги имели право обладать 1

Хек – здесь крепкое и сладкое пиво. Иногда его приправляли ядовитой мандрагорой, которой приписывались чудодейственные свойства. Кроме того, в некоторые сорта добавляли шафран, анис и другие пряности.


именами из четырёх букв и носить серые и белые одежды, а также белые тюрбаны, тогда как сабибы жёстко ограничивались трёхзнаковыми именами и ни в коем случае не могли носить никаких цветов, кроме серого. При взаимодействии каст в силу вступал Закон Повиновения, гласящий, что «при встрече двух людей разного социального статуса независимо от того, случайна или же намеренна эта встреча, представитель низшей касты должен падать ниц и провозглашать благословение». Он также не имел права заговаривать первым, задавать вопросы, улыбаться, чесаться и смотреть в глаза своему более достойному собеседнику во время акта общения... Телесный контакт между представителями разноуровневых каст не допускался ни при каких обстоятельствах. Любое, даже незначительное нарушение этих простых правил, равно как и пренебрежение другими, крайне многочисленными законами Порядка, каралось только одной формой наказания – мучительной смертью. Шам знал закон и старался, в меру своих возможностей, соблюдать все его пункты. Нева тоже знал его и старался как можно более открыто пренебрегать им, противопоставляя незыблемому Порядку силу своего духа. Эта борьба до поры носила условный характер, проявляясь скорее внутренне, чем внешне. Но Шам опасался, что в один прекрасный день поток эмоций прорвёт-таки плотину благоразумия в душе юного фермера, и это, несомненно, приведёт его к трагическому и кровавому концу. Представителям его касты было строжайше запрещено читать книги, но Нева всё равно читал их, хоть и тайком. Нева пил хек и вино, выращивал запретные травы, употреблял слова из «чёрного списка», пожимал руки и по-дружески обнимал всех своих знакомых, независимо от сословий, Нева увлекался историей... Одним словом, Нева был смертником, и только относительная удалённость Улай-Бата от столицы Священного Порядка – Шаркоманда – пока спасала юношу от неминуемой гибели. Но это было лишь вопросом времени. Отец Невы умер ещё до рождения сына, и Шам, бывало, частенько нянчился с мальчуганом. Вместе они обследовали все пещеры и гроты в округе, ловили рыбу в зеркальных горных озёрах, вместе работали в поле. Затем Кара, мать Невы, привела в свой дом нового мужа. С этого дня всё изменилось. Они стали видеться всё реже, и вскоре расстались совсем – отчим Невы не одобрял их дружеских отношений. Вскоре Шам обзавёлся собственной семьёй. Мир и покой пришли в его дом. Жизнь его наполнилась детским смехом. Две дочурки, хорошенькие, как и их мать, по вечерам не слезали с колен отца. Затем с востока пришёл «чёрный мор», насланный на их райский уголок адептами ЙогСотхотха. Мор забрал первую семью Шама. Немного позже с юга пришли Красные, обратив все земли Джадиса в кровавое ристалище. «Красные» забрали у Шама трёх братьев и левую ногу. А потом с запада пришёл Священный Порядок, превратив уже изувеченный войной Джадис в мрачную провинцию Тасма, ныне именуемую Сармат-Зулл. Верные приспешники Порядка принесли с собой свои законы, свою культуру, своих жестоких политиков и кровожадных богов... Священный Порядок забрал у Шама последнее, что у него было – свободу. Каждый раз при встрече с Невой воспоминания накатывали на него ледяными волнами. Но сегодня они были особенно яркими и злыми. Они жгли рассудок, терзали душу. Если он, в конце концов, потеряет и этого сильного юношу, то единственная хрупкая нить, до сих пор связывающая его с собственным прошлым, безвозвратно порвётся. И тогда его разум утонет в холодной реке безумного настоящего. Сейчас у Шама снова была семья: неплохая жена, которая родила ему двух дочерей – симпатичных и умненьких. Но это была уже не та вольготная жизнь. Это больше походило на рабское существование, наполненное каждодневными страхами и обречённостью. Он


видел эту обречённость повсюду. Она, казалось, висела в воздухе, полнила собою души людей. Обречённость стояла в глазах его маленьких дочерей – Шам видел это, и сердце его ломило от боли. А ещё он читал на их лицах ужас. Ужас непосильного бытия... ...Старик встрепенулся и с тревогой покосился на кожаный бурдюк, к которому Нева уже успел неоднократно приложиться. Парень уже порядком захмелел. Заметив, что Шам смотрит на него, он коротко хмыкнул и с силой стукнул его по плечу. Старик пошатнулся. – Да что же мы стоим, словно два трухлявых пня?! Пойдём к твоей телеге, – и, не дожидаясь ответа, юноша бодро зашагал по пахоте в сторону гружёной камнями повозки, на ходу беззаботно размахивая бурдюком. Шам, прихрамывая, потащился следом. – Ты, я вижу, старик, совсем раскис! Выше голову, дружище! Жизнь прекрасна! Шам взглянул на него с недоумением. Парень между тем, нисколько не смущаясь его взгляда, влез на телегу, свесил ноги и снова приложился к бурдюку. Шам медленно взгромоздился рядом. Наступила короткая пауза в словах и в мыслях. Тишина удушливым пыльным саваном сдавила души. Нева посмотрел на быстро угасающее небо и вдруг тихо сказал: – Что-то надвигается. Уже очень близко... Ты чувствуешь это, старик? – Да, – не раздумывая, ответил Шам. Он чувствовал, но боялся думать об этом. Теперь же его страхи нашли реальную поддержку в словах юного собеседника. В груди снова заворочались недобрые предчувствия. И он снова вспомнил о жене и детях, ждущих его дома. – Ты по делу пришёл? – Скорее от безделья, – Нева грустно улыбнулся. – Ты отвлёк меня от работы. – Извини. Снова молчание. – А что именно ты чувствуешь? – снова спросил Нева после того, как опять крепко приложился к бурдюку. «Наверное, мне всё-таки не отвертеться от этой темы» – печально подумал Шам и сказал: – Что-то с Порядком. Похоже, что скоро ему конец... – Твои бы слова, да богам в уши. – Конец... вместе с нами, – закончил старик. – Смерть кружит в воздухе. Нева насупился. Его лицо стало мрачнее тучи. – Не пугай меня. И так настроение паршивое. – Ты первый начал, – пожал плечами Шам. – Да знаю я, знаю! – вяло отмахнулся юноша. – Просто хотел убедиться, что не я один с ума схожу. – Ну и как? Легче стало? Нева взглянул на старика с лёгкой укоризной, отхлебнул хека и выдавил из себя улыбку. – Честно сказать, не намного. На западе небо было ещё серым, но над восточной грядой Шадара, в рваных дырах застывших облаков, уже показались первые тусклые звёзды. – Расскажи мне о Порядке, – неожиданно попросил Нева. Шам удивлённо посмотрел на него. – Разве не ты изучил все тошарские анналы вдоль и поперёк? Неужели ты думаешь, что я смогу поведать тебе нечто новое? – Старик, – устало проворчал юноша, – за сегодняшний вечер ты задал столько вопросов старшему по касте, что будь ты даже восьмиглавым манкубусом, все твои дурные головы уже давно украшали бы собой шесты в западных садах Знона – для всеобщего обозрения и назидания.


– Ну-у, ты тоже, к слову сказать, не проявлял сегодня особой святости, – парировал Шам. – Так что нам обоим торчать на кольях, только предпочтительнее не в Зноне, а в самом Шаркоманде – я его никогда не видел. – Ну, одной головой с деревянного чурбана – не много-то и увидишь! – и они оба вяло рассмеялись. Бурдюк уже наполовину опустел. Тени сгущались, раскрашивая мир в чёрно-серые тона. – Дай-ка и мне хлебнуть, – вдруг попросил Шам. Нева протянул ему кожаный мешок. Старик долго и с жадностью пил. Когда он, наконец, закончил, бурдюк был полон уже на треть. Шам смачно отрыгнул. Пиво снова перекочевало в руки Невы. – Вот присосался, трезвенник! – и они снова рассмеялись, на этот раз уже немного веселее. Через несколько минут Шам спросил: – Ну, а если серьёзно... зачем тебе понадобилось моё мнение о Порядке? – Не мнение! – отмахнулся Нева. – А реальная история. Рассказ человека, который сражался бок о бок с воителями Чёрного Эскадрона. Ты же очевидец событий, Шам! Я думаю, тебе есть что порассказать. – Тебе было семь, когда в Джадис пришёл Порядок. Ты должен помнить... – Я помню, но я был слишком мал. И… слишком глуп, – в го��осе юноши послышалась невыразимая досада. – Я был не в состоянии что-либо понять. А ты уже в то время был состоявшимся сильным человеком. И потом, я знаю: ты был в Дод-Мадоле во время Великого Ристалища... – Да-а, было дело, – кивнул Шам, и глаза его заволокло пеленой воспоминаний. Словно сейчас он находился где-то за пределами времени и пространства, и слова юноши едва достигали его сознания. – Тебе это действительно интересно? – наконец, спросил он. Голос его был глухим и безжизненным. – А ты уверен, что сам не жаждешь рассказать об этом? – тон Невы стал торжественным и необычайно серьёзным. Шам задумчиво посмотрел на него. – Может быть, может быть, – пробормотал он. – Это было не так давно. Со дня той славной битвы прошло всего лишь пятнадцать лет. А мне кажется, что минули столетья. – На твоём месте, я бы на такие сроки не рассчитывал. – Перестань меня подначивать, сопляк! – шутя, пригрозил Шам и потрепал Неву по плечу. – Ты хочешь услышать это не меньше, чем я – поведать, – он ненадолго задумался и добавил: – Но, пожалуй, стоит начать рассказ не со следствий, а с самих причин. А вот до них-то труднее всего докопаться. Потому что причины той жестокой войны скрыты во мраке веков. Они давно уже поросли забвением, как поросли бурьяном кости тех, кто вершил историю в те незапамятные времена... Нева слушал его с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Шам поглядел на его вытянутое лицо, хмыкнул и сделал большой глоток из бурдюка. Потом шумно вздохнул, окинул хмельным взором застывшие, как перед суровой бурей, просторы и неспешно начал своё мрачное повествование... Интерлюдия первая. История Некрономикона Шестнадцать столетий назад, во времена Тёмных дней, Создатель Свонн проиграл войну с Посланцами Истинного Мира в решающей битве на реке Малаган. Тогда для всех народов земли Ут-Ка-Ман-и-Ша наступило Время Ужасных Откровений.


Люди познали, что такое Великий Страх, увидели всю мощь Природных Сил, испытали на себе Гнев Богов. В этом мире боги всегда были неимоверно жестоки, но в те годы деяния их были особенно отвратительны... Бесконечные войны, эпидемии чёрного мора, беспощадно истребляющие всех от мала до велика, природные катаклизмы, стихийные бедствия... Таким был мир во времена Тёмных дней. Континенты меняли свои очертания. Там, где раньше цвели зелёные долины, вздыбились непроходимые горы. Извержения двух сотен вулканов в течение нескольких десятков лет приносили земле опустошения и смерть. Лавовые потоки высотой с башню залили собой всё побережье. Вливаясь в океан, они ломались и застывали, выбрасывая в атмосферу тысячи тонн ядовитых испарений. Вулканический пепел затмил солнце, и земля погрузилась во тьму на долгие тридцать лет. Наступила суровая зима. Погибли все растения и все животные. Полуостров Джениран-Зу раскололся надвое, и одна его часть опустилась по линии разлома почти на милю, частично уйдя под воду. Вода встречалась с раскалённой лавой, и горячие серные туманы расползались на сотни миль вокруг. Трещали сами кости Мироздания, и треск этот доходил до безразличных небес. Никто и ничто не могло выстоять в этом хаосе, который продолжался почти две сотни лет… Но человечество выжило. И Боги, к сожалению, тоже. Некоторые люди ушли на восток, в бескрайнюю пустыню Лэнг. Некоторые преодолели Ландамарский хребет, спустились в долину и спрятались в пещерах величественного Шадара. Но были и такие, кто остался на побережье, один на один со стихиями. Из тех, что находились в Залибате и Муругаше во время Большого Разлома, не уцелел никто! Погибли также великие города Таларион и Дилат-Лин. Они просто обрушились в море во время очередного землетрясения. На их месте сейчас находятся заливы Сатор и Мурген, образующие три корявых мыса, которые зовутся Рогами Славы. Спаслась лишь небольшая горстка людей к югу от болот Зулу, а также в устье Малагана и в топях Соридона на реке Шимбалла. По прошествии восьми десятков лет после окончания Тёмных дней на юге от бухты Лошнаб появился молодой зелёный лес, который разрастался с запада на восток с немыслимой скоростью. Согласно преданиям, лес был живой и находился под личной опекой Нъярлатхотепа – Чёрного Козла Лесов. Севернее же могильных курганов Корано-Злу побережье оставалось диким и необитаемым. Между тем люди, укрывшиеся между Ландамарским и Шадарским хребтами, основали небольшое аграрное государство Джадис со столицей в Зноне – городе Четырёх Ветров. Земля здесь обильно плодоносила. Близость горных рек и относительно влажный климат быстро залечивали изувеченную землю, и люди, поселившиеся здесь, жили в бесконечных хозяйственных заботах, быстро забывая все тяготы и ужасы прошлого. Одна их часть расселилась в Тошарской долине, между реками Годза и Кулунар, и вскоре каждый клочок этих земель был окультурен, принося по два полных урожая в год. Другие перешли Кулунар, и в устье реки Свем построили прекрасный город Хастуман, назвав свою индустриальную провинцию Али-Карибом – в честь её основателя. Третьи ушли на запад, за леса Громма, и обосновались на высокогорных лугах восточных склонов Ландамара, выращивая фрукты, злаковые и клевер. Они превратили некогда дикие земли в прекрасную долину, и назвали её Сингх-Мат, что в переводе с шадаритского означает «Долина Цветения». Севернее реки Калиос люди не селились из-за близости Гурленской пустоши, которая образовалась в результате активности вулканов Хорах и Асма-Дул. Тысяча двести стадий 1 1

1200 стадий – около 300 км. в метрической системе.


безжизненного раскалённого порфира1 тянулись с юга на север, до самых Дармасских холмов. Тысяча двести стадий настоящего кошмара. Гурлен был страшен и дик. О нём ходили странные легенды, и по ночам из его глубин раздавались зловещие звуки. Словно все призраки прогремевшей войны сходились там на некий грандиозный молебен, проклиная свою печальную участь и причитая мёртвыми голосами... Не считая Гурлена, весь Джадис вскоре был густо заселён, включая и области севернее Годзы. Почва здесь была не такой плодоносящей, как на юге долины, но всё же вполне пригодной для того, чтобы снимать с неё по два урожая в год. Эту окультуренную область предгорных лугов люди стали называть Улай-Бат, Горный Воздух. Вот так жил тогда вольный Джадисский народ. Просторно, вольно, легко... Но были ещё и те, что во времена Тёмных Дней ушли на дальний запад, в бескрайние пустыни Лэнг и Тарамахи. О них ходили мрачные легенды, поражающие воображение своим тёмным содержанием. Согласно им, спасшиеся бегством в пустыню по выходе из Больших Врат – громадного каньона между Шадарским и Галеонским хребтами – разделились на две большие группы. Предводители первой повели своих людей на север, вдоль западной оконечности Тарамахи, и где-то там, у северо-восточных отрогов Шадара, основали небольшое ханство Тхамуд, во главе которого стояли правящие династии ханов. Это был дикий и необузданный народ. Они не строили городов и не задерживались на одном месте дольше двух поколений. Кочевой образ жизни сделал их паразитами земли, варварами для всех цивилизованных государств... Вторая группа беженцев двинулась через пустыню Лэнг на юго-восток. По преданию, их вёл один из Посланцев Истинного Мира, который после поражения Создателя в долине Уза был оставлен в землях Ут-Ка-Ман-и-Ша в качестве наблюдателя событий и пастыря смертных. С ними шёл могучий злой бог Йог-Сотхотх, принявший на время человеческий облик. Может быть, поэтому им всё же удалось пересечь бескрайнюю пустошь и выйти, наконец, к Кадафу Ледяной Пустыни – гигантской горной гряде, стоящей на самом краю Великой Пропасти. И хотя до цели добралась всего лишь пятая часть людей, духом и телом они были необычайно сильны. Слабые и немощные, а также почти все женщины и дети пали в пути и остались гнить под безжалостным солнцем пустошей. В предгорьях Кадафа нашли эти отчаянные люди вход в Нижнее Небо Мира, подземное царство демонических сил. Они основали на этом месте город, и назвали его Ирем – Город Базальтовых Столбов. Таким образом, на самом краю мира возникло легендарное и ужасное государство, средоточие всего мирового зла, светоч всех отверженных и проклятых. Хадрамант – так назвали они свою страну, а сами себя окрестили они Народом Ада... Внутренняя сила, тяга к тёмным знаниям, близость Бездны и присутствие свирепого бога Йог-Сотхотха превратили этих несчастных людей в мрачных адептов Первородного Зла. Правил ими Бессмертный Наблюдатель, взявший себе имя Шедад. Его истинное имя в силу страшного проклятия, наложенного на него, не может быть произнесено устами смертного. В тринадцатом поколении после завершения строительства Ирема у жирного бешеного мясника и его блудливой супруги, базарной торговки, родилось страшное чадо. У ребёнка было три глаза, третий во лбу, и про него говорили, что живёт он сразу в двух мирах – Рудическом и Истинном. Его рождению предшествовали многочисленные знамения, и Чёрные адепты уже давно готовились к его приходу. Сразу же после родов мать ребёнка и её муж были быстро и безболезненно умерщвлены, а сам младенец доставлен в Храм Ниггурата, который стоял в самом це��тре Ирема и закрывал собою единственный вход в Нижнее Небо. 1

Порфир – неравномерно-зернистая горная порода, образовывающаяся в результате застывания вулканической лавы.


На следующий же день Йог-Сотхотх вместе с Шедадом и могущественным афритом 2 Сатором выехали из Хадраманта, направляясь через пустыню к Шадарскому хребту. Их целью был Авалон, находящийся на западе от Больших Врат в пологих курганах Сингха. Шедад отворил порталы и отослал Сатора в Истинный Мир, дабы тот покровительствовал ребёнку и там. Младенец, между тем, подрастал, воспитывался, получал должное образование, не выходя, однако, за пределы храма. Его имя было написано в звёздах ещё задолго до его рождения. Впоследствии он вывернул наизнанку все миры. Звали его Абдулла-аль-Хазред... Многие боялись его, на его жизнь неоднократно покушались. Но мальчик находился под личной опекой Йог-Сотхотха, поэтому все заговоры раскрывались ещё на стадии планирования, а виновные наказывались страшно и жестоко, в назидание другим несогласным. Когда Абдулле исполнился двадцать один год, Чёрные Адепты провели его через отвратительный многодневный ритуал причащения Злу. Затем отвели его в многоярусные лабиринты храмового подземелья. Там, в самом низу, находилась дверь, ведущая в Нижнее Небо Мира. Они отворили её, втолкнули туда паренька и закрыли вход за его спиной... После весь Ирем погрузился в тягостное ожидание. Никто по-настоящему не верил, что аль-Хазред вернётся оттуда живым. Кроме Шедада и Йог-Сотхотха, которым ведомы пути познания, недоступные пониманию смертных. Ровно через три года, день в день, со стороны пустыни в Хадрамант явился одинокий путник. Он был грязным и оборванным, его взгляд был полон страшного безумия, в руке он нёс зловещего вида посох ... Он вступил в Ирем, дико озираясь по сторонам всеми своими тремя глазами, как будто до этого не видел ни одного живого человека. В нём все сразу же узнали Абдуллу. Адепты всполошились. Храмовой Страже Теней был отдан приказ незамедлительно доставить странника в Храм Ниггурата, целым и невредимым, а всех вольных или невольных свидетелей его появления умертвить. Приказ этот оказался непростой задачей для стражей, так как Абдулла при попытке его задержания проявил необычайную агрессию. Он никак не хотел даваться в руки стражей живым, а слухи о его прибытии поползли по городу так быстро, что это спровоцировало настоящую бойню среди простого населения. Но, несмотря ни на что, аль-Хазред был доставлен в храм. Живым. На вопросы адептов о его скитаниях в глубинах преисподней он не смог ответить ничего членораздельного, а только лишь постоянно рыдал. А после разражался таким жутким хохотом, от которого даже у видавших виды служителей Зла мороз шёл по коже. Из его сумбурных слов было ясно только одно – он спустился на самое дно Нижнего Неба и нашёл там логово самого Шаб-Ниггурата. Во время допроса он заявил, что обо всём виденном и узнанном он расскажет в письменной форме. И только при чётком соблюдении определённых условий, как то: писать ему надлежит непременно на пергаменте, выделанном из кусков кожи, содранной со спины здоровых юношей не старше двадцати пяти лет от роду, в качестве же чернил он пожелал использовать ещё тёплую кровь молоденьких девственниц, добытую из шейных артерий сразу же по отсекании им головы... Все его условия были приняты и выполнялись неукоснительно. Вскоре это стало причиной большого бунта народных масс, не желавших становиться жертвенным скотом на тёмных игрищах Первородного Зла. Резня, устроенная Стражей Теней в день, когда Абдулла вернулся из Бездны, была ещё слишком свежа в памяти народа. И многочисленные таинственные исчезновения молодых юношей и девушек явились последней каплей в переполненной чаше людского терпения... Городской бунт очень быстро перерос в общенародное восстание. 2

Африт – в восточной мифологии: сильный демон, злой дух.


В считанные дни оно охватило весь Хадрамант. В провинциях адептов ловили, сажали на колья, а затем сжигали на кострах. Их прислужников нещадно избивали и ещё живыми закапывали в раскалённый песок. В Иреме властям ценой бесчисленных потерь удалось разделаться со всем местным населением. Сюда же прибыли чудом уцелевшие адепты и мелкие чиновники из отдалённых провинций. Городские ворота были закрыты. Уцелевшие властители с горсткой верных воинов и телохранителей приготовились к осаде города. Вскоре к Ирему стали стекаться повстанцы со всех провинций Хадраманта. Их было много. На священную войну против угнетателей поднялись все, кто мог держать в руках оружие, включая женщин и детей. Началась долгая осада. Чёрные адепты послали тайного гонца к Йог-Сотхотху и Шедаду с призывом о помощи. И получили отказ. Сильные мира сего избрали политику невмешательства, отдав предпочтение стороннему созерцанию событий. Может, им были заранее ведомы исход и последствия той войны, и они не хотели вмешиваться в течения людских судеб? Кто знает?! Абдулла-аль-Хазред продолжал работать над своей книгой даже во время длительной осады города. «Материал» для неё поставлялся служителями Зла прямо из лагеря повстанцев, находящегося в полумиле от городских стен. Каждый день со стороны восставших на город обрушивались тяжёлые удары катапульт и пращеметателей, летели стрелы, горящие смоляные шары... Но все эти вялые попытки сломить сопротивление адептов не приносили видимого ущерба обороняющейся стороне. На серьёзный же, решительный штурм повстанцы пока не отваживались. И вот наступил тот день, когда работа над книгой была завершена. По распоряжению самого аль-Хазреда его положили на главный жертвенный алтарь Храма Ниггурата, и старший адепт храма, оперируя заточенной лопаточной костью, снял с ещё живого Абдуллы всю кожу. Тот дико кричал, истекая кровью, но с жертвенника сползти не пытался. Через несколько минут книга была переплетена тут же, у алтаря, в ещё не успевшую остыть кожу писателя. И в тот самый момент, когда был затянут последний стежок переплёта, старший адепт свалился замертво, выронив из рук страшное творение Безумца. Из его носа и рта заструился багровый туман, который потянул свои бесформенные щупальца к лежащей неподалёку ужасной книге. Туман сконцентрировался на кожаном переплёте в тугой пульсирующий комок, переливаясь всеми оттенками красного, и начал медленно расползаться по нему, принимая размытые очертания рунических символов. Когда багровый туман, наконец, растворился, несколько посвящённых, присутствовавших при ритуале, смогли прочесть надпись, тускло мерцающую в полумраке на внешней стороне почерневшей обложки: «Некрономикон». Знаки были написаны на древнем языке афритов... В помещениях храма грянул густой бас, идущий сразу со всех сторон. Горстка испуганных адептов в панике заметалась по залу, зажимая руками уши, из которых стала сочиться густая кровь. Бас, между тем, нарастая с каждой секундой, бубнил какое-то древнее заклинание на незнакомом языке. Освежёванное тело аль-Хазреда, сочащееся кровью, стало медленно подниматься над алтарём. Зависнув в двух ярдах над жертвенником, оно начало вращаться в горизонтальной плоскости. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, до тех пор, пока не превратилось в кружащееся кровавое колесо. Комья его плоти веером летели по всему церемониальному залу, обдавая адептов липким зловонным дождём. Вращение набрало предельные обороты, и тогда из уст мёртвого Абдуллы вырвался протяжный, леденящий душу вопль. Он всё длился и длился, и казалось – не будет ему конца! Вдруг из пустоты под потолком возникло и стало расползаться огромное пятно клубящейся тьмы. Оно с влажным чавканьем поглотило вращающееся тело, и вопль


внезапно оборвался. Присутствующим ещё какое-то время казалось, что они до сих пор слышат его. Издалека. Словно из самых тёмных глубин преисподней. Чёрное облако, пожравшее тело безумного пророка, бесшумно лопнуло под потолком, обдавая адептов замогильным холодом. Так закончил свою жизнь Абдулла-аль-Хазред. Его поглотила бездна. Но он успел оставить после себя страшное наследие. Книга, которую он написал, содержала в себе три части. В первой из них в повествовательной форме были описаны события времён Войны за Вселение. Там говорилось о создании миров, и о том, как творец Свонн пытался призвать силы Акло Сабаот в мир Истинный. Вторая часть описывала все уровни и бесконечные лабиринты Нижнего Неба, а также рассказывала обо всех исчадьях Зла, обитающих там. С указанием их имён, призваний и методов их обуздания. О существовании многих из них тёмные адепты до сотворения Некрономикона даже не догадывались. Третья часть книги была самой интересной. Она представляла собой нагромождение жутких слов, рисунков и пиктограмм, которые при совместном прочтении складывались в мощнейшие заклинания, не имеющие аналогов по силе и могуществу. Видимо, их поведал безумному пророку сам Шаб-Ниггурат... Говорят, что первый адепт, заглянувший в Некрономикон, умер через несколько мгновений. В его больших глазах застыло выражение неимоверного ужаса... Но, как бы там ни было, а книга была написана. Истинное зло вырвалось на поверхность мира... В ту ночь, когда была окончена книга, повстанцы, наконец, решились на штурм Ирема. Они хорошо подготовились. К двум городским воротам подогнали гигантские тараны, около трёх десятков осадных башен надвигались на город по всему периметру. Тактика оказалась верной. Осаждённых было слишком мало, чтобы защитить стены со всех сторон. Они распределились редкой цепью и быстро гибли под градом стрел, дротиков и арбалетных болтов, сыпавшихся на них снизу. В нескольких местах повстанцам уже удалось захватить небольшие участки стены. И тут в дело вступили адепты Зла со своей тёмной магией. Ночное небо полыхало всеми цветами радужного спектра, осадные башни горели и рушились, давя собою десятки и сотни людей, воздух разрывали оглушительные взрывы, от которых лопались перепонки... Среди беспорядочных толп повстанцев в ночи со скоростью молний метались уродливые тени, разрывая людей на куски. Штурмующие обезумели от ужаса. Они изо всех сил навалились на главные ворота, давя и калеча друг друга, в отчаянной попытке спастись за городскими стенами от боевой магии адептов. И ворота не выдержали... Многотысячная толпа ревущей волной покатилась по улицам города, сметая всё на своём пути. Оставшиеся в живых адепты укрылись в бастионах храма Ниггурата и продолжали поливать окрестности огненными дождями и каменным градом. Через час повстанцы, неся огромные потери, ворвались в храм. И никого там не нашли. Адепты, не желая быть разорванными разъярённой толпой, скрылись за дверью, ведущей в Бездну. Книгу они унесли с собой. Никто из ворвавшихся внутрь повстанцев не рискнул их преследовать. Все прекрасно понимали, что сгинувший в глубинах Нижнего Неба потеряет нечто гораздо большее, чем просто свою жизнь... Так закончилась эта война. Пятьдесят тысяч изувеченных тел остались лежать среди руин бывшей столицы Хадраманта. Немногие выжившие в этой мясорубке, собрав остатки сил и мужества, двинулись вдоль Кадафа Ледяной Пустыни на запад, стараясь уйти как можно дальше от этих проклятых мест. По легенде, Наблюдатель Шедад после всего случившегося ушёл за Южный хребет и навеки исчез в Великой Пропасти. Кто постигнет тайные замыслы бессмертного?


О Йог-Сотхотхе долгое время не было никаких сведений. Поговаривали, что он вслед за адептами спустился в бездонные недра Нижнего Неба для того, чтобы стать их проводником в царстве безраздельного правления Зла. С тех пор Некрономикон больше не видели. По крайней мере, глаза смертного... Так закончилась печальная история Хадраманта. Сотни акров плодородной земли с распаханными ароматными полями заросли густым бурьяном и ядовитым плющом высотой в два человеческих роста. Поле брани перед некогда величественными стенами Ирема превратилось в непроходимое болото, источающее болезнетворные миазмы. А сам город, разбросанный по холмам грудой чернеющих обломков, стал прибежищем злобных призраков, и даже сорняки не растут здесь больше. Это проклятое и страшное место. По ночам здесь бродят бесплотные тени, они воют на небо и стонут, посылая хулу равнодушным звёздам... Постепенно человечество забыло о тех далёких временах и землях. Память поколений всё больше порастала травами забвения, как и сам Ирем. Постепенно забылись имена, события факты. И никто не вспоминал больше о некогда великой Империи Зла. Никогда! Вплоть до недавнего времени... Когда зловещая тень Хадраманта накрыла своей чёрной дланью весь цивилизованный мир!.. ******* Бурдюк уже почти опустел. Над близким Шадарским хребтом поднялась кособокая луна, освещая окрестности мертвенным светом. Шам прервал свой рассказ и, соскочив с телеги, размял затёкшие колени. Нева, упершись локтями в бедра, угрюмо смотрел куда-то вдаль. Его спина согнулась в три погибели, осоловевшие глаза полнились задумчивой тоской. – Эй, юнец! – Шам помахал перед его лицом плоской ладонью. – Заснул, что ли? Воистину, лучшая похвала рассказчику!.. – Да не сплю я, – буркнул Нева, встрепенувшись. – Прос-с-сто с-сильн-но устал-л. Шам усмехнулся. – Да не устал ты, а напился, как свинья! – он поправил держак деревянного протеза под левым коленом. – Ты хоть слышал, что я тебе тут плёл? Или я так... впустую языком молотил? Нева посмотрел на старика долгим мутным взглядом. – Я теб-бя о чем п-просил рассказать? – спросил он заплетающимся языком. – О Ппорядке! А ты мне чего навещал?! – юноша обильно сплюнул в сухую землю. – Нет, ты, конечно, не пойми меня превратно... Всё это было очень интересно, но, – он выразительно развёл руками, – до сути ты так и не добрался, старик. Шам кашлянул и посмотрел на тёмные громады гор. Там, в густой непроглядной ночи, его ждали дом и семья. Они наверняка уже волнуются, гадая, почему он до сих пор не вернулся с поля. – Что? Дома заждались? – Нева глубоко вздохнул. – Меня, наверное, тоже... хотя, – он скорчил кислую гримасу, – по правде сказать, мне всё там настолько осточертело, что просто жить не хочется, – он ещё раз вздохнул и, подняв вверх указательный палец, многозначительно добавил: – Рутина убивает стремления! Шам посмотрел на него с почти отцовской любовью. – Надо идти домой, Нева, – мягко проговорил он. – Твоя мать тяжело больна, и ты не должен её волновать понапрасну. Если хочешь, приходи завтра в это же время – я закончу свою историю. Нева вконец насупился. – Должен, не должен! – хмуро пробурчал он. – Да кому какое дело, чем я занимаюсь в свободное от работы время!? Сейчас я хочу гулять, и я буду гулять! Шам положил руку на край телеги. По его лбу пролегла сердитая складка.


– Ты боишься, что она расстроится, когда увидит тебя пьяным? Долгое время юноша не отвечал, а только глядел в землю – мрачно и отстраненно. Затем еле заметно кивнул. – Она очень сильно волнуется за меня. Шам потёр натруженную поясницу. – Ну, сынок, – сказал он строго, – как раз в этом она абсолютно права. Тебе необходимо измениться. Нева взглянул на него. В его глазах промелькнуло удивление вперемешку с разочарованием. – Ты что? Тоже вознамерился учить меня уму-разуму, старик?! – с угрозой в голосе спросил он. – Не учить, – торопливо ответил Шам, – а советовать. Я прожил долгую тяжёлую жизнь и мог бы кое-что тебе подсказать... – Это одно и то же! – жёстко отрезал юноша. – Ну, как знаешь, – пожал плечами старик. – Навязываться я не буду. Но ты подумай: что станется с твоей семьёй, если вдруг, в один прекрасный день, ты погибнешь от собственной глупости и склочности? Удар был нанесён в правильном направлении, и Нева, соскочив с телеги, в одно мгновенье оказался на ногах. – Это ты меня называешь глупцом и склочником?! – заорал он, брызгая слюной. – Меня, человека, который перелопатил сотни книг, а теперь горбатится задарма на этот вшивый Порядок?! – его глаза метали молнии, губы возмущённо подрагивали. Обиде его не было предела. – А что ты делаешь сейчас? – спокойно осведомился Шам. – Разве ты не выставляешь себя спятившим балаболом? Да и вообще, дружок... Гнев – удел слабаков. Нева громко сопел, сверля старика яростным взглядом. – Видишь, как легко тебя спровоцировать, – как ни в чём не бывало продолжал Шам. – Хорошо, что именно я это сделал. Здесь. Когда вокруг нет ни одной живой души. А если бы тебя зацепили днём, на деревенской площади?.. И если бы ты повёл себя как сейчас?.. Что бы тогда случилось? А-а, сынок?! – он проделал недвусмысленный жест, проведя ладонью по шее. – Голову с плеч, тушку на алтарь! Нева сделался мрачнее тучи. Его насупленные брови почти сошлись на переносице. – Ну да, – неуверенно пробормотал он. – Такой я, прям, дурак... – Да, ты дурак! – грубо перебил Шам. – Ты дурак, Нева! Ты всё время балансируешь на краю пропасти. И твоя семья вместе с тобой. Если тебе плевать на себя – подумай хотя бы о них. Юноша побагровел. Плотина, сдерживающая его бурные эмоции, дала опасную течь. – Почему я должен вечно о ком-то думать?! – взорвался он. – Почему обо мне никто не думает?! Да, я не могу жить, как все! Так что же? По-твоему выходит, что я и умереть не имею права?! Как же так, старик? – он схватил Шама за грудки и с силой встряхнул его вверх. – Ты называешь меня дураком за то, что я не приемлю эти унизительные для человеческой природы законы, навязанные нам Порядком?! За то, что я не хочу жить по их скотским правилам?! – парня трясло. – Тогда я вам скажу, кто вы есть! Вы – овцы! Покорные овцы, которые испуганно смотрят на то, как их поодиночке ведут на убой! И если ваше стадо не хочет понимать меня, то вот, – он с чувством плюнул в лицо старика. – Харкать я хотел на вас всех! Вы... жертвенное мясо!.. По щекам юноши текли пьяные бессильные слёзы. Шам неторопливо вытер лицо. – Опомнись, Нева! Ты пьян, – прошептал он. – Одними криками и бранью ничего не решить, – он немного подумал и добавил: – Если тебе действительно опротивел Порядок, тогда ты должен бороться с ним, но... другим способом. Нева всхлипывал, размазывая по лицу не унимающиеся слёзы. – Как? – заорал он голосом, полным отчаянья. – Как я могу бороться с ним, старик?!


Шам хитро прищурился и, придвинувшись поближе, тихо проговорил заговорщицким тоном: – Приходи завтра. Я расскажу тебе – как!.. Но сначала тебе придётся выслушать до конца мою историю. Нева испуганно отс��ранился от него, шмыгнул носом и недоверчиво покачал головой. – Чему ты можешь научить меня, старик?! – Твоё недоверие вполне оправданно, – Шам сверкнул глазами. – В самом деле: чему может научить такого отчаянного горлопана и бунтаря, как ты, Нева, такой дряхлый, выживший из ума калека, как я!? Ну! Ведь именно так ты и подумал. Признайся, сынок! Нева немного смутился и отвёл взгляд в сторону. Шам же продолжал смотреть на него в упор, лицо его потемнело. – Да ладно, – юноша хлопнул старика по плечу. – Ты просто пойми: это действительно нелепо. Шам нехорошо усмехнулся, отвернулся и похромал к лежащей на пахоте мотыге. – Забудь! – бросил он на ходу. – Представь, что этого разговора никогда не было. Нева, сильно пошатываясь, бросился за ним следом. Догнав старика, он схватил его за плечи и несколько грубовато развернул лицом к себе. – Ты действительно знаешь, как можно свалить Порядок? – глаза парня горели нездоровым азартом. Казалось, как минимум половина хмеля уже выветрилась из его головы. Шам пристально посмотрел на него, подумал и очень серьёзным тоном произнёс: – Я не говорил, что ты в одиночку сможешь уничтожить Священный Порядок. По мне, так это вообще сделать невозможно. Но... вернуть независимость Сармат-Зуллу вполне по силам умному и мужественному человеку... Шам попал в точку. Нева аж подпрыгивать начал от нетерпения. Старик тайком улыбнулся. – Я наговорил тебе много гадостей, Шам, – возбужденно заговорил юноша. – Прости меня! Я был не прав, и теперь готов тебя внимательно выслушать. Шам неторопливо откашлялся, почесал в затылке и, нагнувшись, подобрал с земли свою мотыгу. – Ну! – нетерпеливо воскликнул Нева. – Не томи! – Я сказал, что только храброму и умному человеку такое под силу, – Шам очень устал, ему хотелось домой. – Ты же, хотя и бесспорно смел, но поступки и слова твои далеко не умны. Лицо Невы снова вспыхнуло, но на этот раз он сдержался. – Я всё равно теперь от тебя не отстану, старик, – прошептал юноша голосом, полным волнения. – Отстанешь, Нева! – жёстко отрезал Шам. – Отстанешь до завтрашнего дня! А сейчас, – его тон сделался приказным. – Ты пойдёшь домой, поцелуешь свою мать и ляжешь спать. Завтра утром, после восхода солнца, приходи сюда. Поможешь мне засеять эммер 1. Если справимся до обеда – весь остаток дня в нашем распоряжении. Вот тогда и поговорим. Нева насупился и разочарованно засопел. – Да, и не приноси с собой хмельного, – Шам закинул мотыгу на плечо. – В таких делах нужна светлая голова, – и он зашагал по пахоте в сторону чернеющих в ночи гор. – Подожди! – крикнул ему вслед Нева. Старик обернулся и с удовлетворением отметил про себя, что юноша уже почти совсем протрезвел. – Завтра, сразу после восхода, я буду здесь, – горячо заверил его Нева. – Доброй тебе ночи, сынок, – улыбнулся Шам. – И тебе доброй ночи, Шам... 1

Эммер – однолетнее зернистое растение семейства Злаки. По сути – одна из разновидностей пшеницы, неприхотливой к условиям почвы. Изначально дикорастущий, эммер был введён в культуру с древнейших времён. Засухоустойчив, стоек к поражению ржавчиной и головнёй, не полегает.


Паренёк, заткнув пустой бурдюк за широкий пояс хитона, неспеша побрёл в сторону дома. Шам проводил его долгим взглядом. Неужели он нашёл-таки ключик к обузданию этой мятежной души? С одной стороны, это было действительно так, но с другой... Завтра Нева спросит с него сполна за своё вынужденное спокойствие. А сможет ли он, больной калека, дать ему то, о чём он попросит? Не сделал ли он хуже тем, что необдуманно дал такое тяжкое обещание? Но глубоко внутри Шам понимал, что если вовремя не обуздать парня, тот в скором времени наверняка погибнет. А если дать ему шанс? Шанс реализовать свою ненависть к Порядку? К чему это может привести? Самое худшее – всё к той же смерти, но... Если у него получится, а у него должно получиться, тогда весь Сармат-Зулл вновь обретёт свободу, и Священный Порядок больше никогда не сунется на вольнолюбивые джадисские земли... И тогда он, Шам, сможет вернуть себе всё то, что забрал у него Шаркоманд. Включая собственное имя, которое он уже и припомнить-то мог не всегда. Да! Ради таких перспектив стоит попытаться! Один бы он никогда не решился, но вместе с Невой... Пожалуй, можно рискнуть! В конце концов, что им терять, кроме своих жалких подневольных жизней. Воистину, само провидение завело сегодня молодого бунтаря на его поле и наградило Шама прозрением и мужеством. Он размышлял об этом по пути домой. Тяжёлые предчувствия сняло как рукой. В душе впервые за долгие-долгие годы вспыхнул слабенький огонёк надежды. Тело налилось уже почти забытым ощущением полноты жизни. Последние ярды до дверей своего дома Шаму казалось, что он парит высоко над землей, а не ковыляет на деревянной ноге... Едва переступив порог, он нос к носу столкнулся с женой. Она смотрела на него тревожно и сердито. – Где ты был?! Мы уже все издёргались! Да и ужин давно остыл... Шам выдержал её тяжёлый взгляд, полный укоризны, и, не говоря ни слова, проковылял в дальний угол, где стоял большой медный чан с водой. Когда он проходил мимо жены, та горестно всплеснула руками и воскликнула: – Да ты никак пьян!? О боги! Шам! Ты, наверное, решил нас всех погубить! Из-за высокой ширмы из чесучи 1, делящей единственную комнату дома строго пополам, вынырнули две маленькие курчавые головки с двумя парами огромных испуганных глазёнок. Шам остановился рядом с ними и, потрепав их по волосам, ласково произнёс: – Здравствуйте, мои крошки. Здравствуйте, мои красавицы. Почему до сих пор не спим? Одна из девчушек, та, что помладше, посмотрела на отца необычайно выразительно и быстро спросила: – Папочка, а это правда, что дядя Нева очень плохой и что ему очень скоро отрубят голову? Шам бросил на жену испепеляющий взгляд. – Нет, это неправда, моя лапочка. Ложись спать. – Пап, пап, – не унималась девчушка, дёргая отца за край грязного хитона. – А мама сказала, что если ты не перестанешь водиться с дядей Невой, то тебе тоже отрубят голову... Шам скрипнул зубами, присел на колено и погладил дочурку по бархатной щёчке. – Мама пошутила. А теперь – ложись спать. Уже правда очень-очень поздно, и все приличные девочки уже давно спят, и видят во сне воздушных эльфов... Девочка глубоко вздохнула и сонно заморгала глазёнками. – Папочка, попроси, пожалуйста, маму... пускай она так больше не шутит. Ладно? – Ладно, – засмеялся Шам. – Я ей обязательно скажу, и она больше не будет. Девчушка хихикнула. – А где ты был, папочка? 1

Чесуча – суровая шёлковая платяная ткань полотняного переплетения. Вырабатывается из особого вида шёлка, туссора.


Шам легонько щёлкнул её по носику. – Будешь много знать, – у тебя вырастет во-о-от такой вот длиннющий нос, – он развёл руки. – И больше уже никогда не станет маленьким и хорошеньким. Девочки мелодично рассмеялись. Шам напустил на себя шуточную сердитость. – А ну-ка спать! Быстренько! А то, – он приложил оттопыренные пальцы к голове и склонился над девчушками. – А то я вас сейчас забодаю! Ме-е-е... Дочурки весело расхохотались и резво скрылись обратно за ширму. – Пап, а ты что, Чёрный Козёл Лесов что-ли? – долетел оттуда хихикающий голосок младшенькой. – Так, ладно, хватит! – резко прикрикнула жена. – Быстро спать! А то – ишь ты... устроили здесь балаган! А ты тоже хорош, – бросила она Шаму. – Притащился посреди ночи, да ещё и детей забавляешь. Наверное, хочешь, чтобы они до самого утра не заснули!? За ширмой наступила тишина. Шам тихо вздохнул и с трудом поднялся на ноги. Занавеска легонько приоткрылась, и оттуда осторожно выглянула старшая. – Спокойной ночи, папочка, – сказала она необычайно серьёзно. – Спокойной ночи, родненькая, – ласково прошептал Шам и, подойдя к чану с водой, начал мыть руки и лицо. – Спокойной ночи, – пискнул из-за ширмы совсем уже сонный голосок младшенькой. Шам устало улыбнулся и принялся вытираться льняным полотенцем. К нему неслышно подошла жена. – Ты есть-то будешь? – тихо, но всё ещё сердито спросила она. – Накрывать на стол? Шам отнял от лица полотенце и посмотрел на неё. – Честно говоря, я голодный, как вурдалак, – и он быстро поцеловал её в щёку. – Отстань от меня, – попыталась отмахнуться она. – Я всё ещё злюсь, – но выражение её лица уже значительно смягчилось. Шам состроил ей мину, и она тихо рассмеялась... Пока она вынимала из горячего камина горшок с пшеничной кашей и нарезала большими ломтями ржаной хлеб, он снял рабочий хитон и переоделся в старый, но чистый чекмень1. Сев за грубо отёсанный стол, Шам нетерпеливо потёр ладони, протянул руку и откинул крышку с большого чугунного горшка. Комнату наполнили густые запахи парной пшеницы с горными травами. Он втянул в себя полной грудью ароматный воздух и показательно облизнулся. Женщина села напротив, сложив руки на столе, и тихо хмыкнула, наблюдая за дурачествами мужа. – Что-то ты уж больно развеселился. Никак хмель в голову ударил? Шам пропустил мимо ушей мягкий упрёк, прозвучавший в голосе жены. – Спасибо тебе, женщина, за вкусный ужин, – пробубнил он с набитым до отказа ртом. – Много трав, как ты любишь, – пожала плечами она и, спустя мгновенье, добавила: – Благодарение богам, нам пока есть что кушать! Шам, не переставая жевать, внимательно посмотрел ей в глаза. – Боги здесь совершенно не причём, Кия. Благодарить надо нашего шейха 2. За то, что хоть не всё забрал, позволив нам медленно загибаться от недоедания, а не сдохнуть сразу же... голодной смертью. Кия всплеснула руками и тихо ойкнула. – Ну так и есть! – взволнованно запричитала она. – Это кто ж тебя надоумил?! Нева?! Шам громко икнул и сердито посмотрел на женщину. – Я не малолетний сопляк, чтобы меня кто-нибудь на что-нибудь мог надоумить! Я вполне способен иметь собственное мнение! – Да, ты можешь! – Кия поднялась из-за стола и достала из камина кипящий взвар из вишнёвых веток. – Только это «своё мнение» ты всегда держишь при себе. До той поры, пока 1

Чекмень – верхняя мужская одежда из грубого сукна с начёсом.

2

Шейх – глава религиозной общины, секты.


не пообщаешься с этим соседским бузотёром. Ох, чует моё сердце, накличет он на нас беду! Ох накличет... – Хватит! – Шам ударил кулаком по столу. – Нева – благоразумный человек, только очень горячий и за языком своим не следит. Я сегодня поговорил с ним... – Я вижу, – заметила Кия язвительно. – Как ты с ним поговорил! Нализался в стельку. – Цыц, женщина! – сердито прикрикнул Шам. – Ты сначала дослушай, а потом уже высказываться будешь. Кия ничего не ответила. – Я очень доходчиво ему объяснил, – продолжил старик, – что от его поведения может пострадать не только он сам, но и вся его семья. Я указал ему на ошибки, а то ведь бедный парень и думать не думает, насколько это всё опасно. Ну-у, и дал ему несколько советов... – Так он тебя и послушал, – проворчала Кия, разливая отвар по большим глиняным кружкам. – Конечно, послушал! – воскликнул Шам. – Ведь он мне – как сын. А я для него словно отец родной. – Сын, – хмыкнула жена. – Да у тебя вон... свои дети в кровати сопят. Ты о них хоть подумал, когда с этим негодником пиво лакал?! А-а?! А если бы вас приметил кто? Что бы тогда было? Ты об этом подумал, дурная твоя башка?! Шам перестал жевать и с потерянным видом уставился в столешницу. – Я тебя спрашиваю?! – не унималась Кия. – Кто бы тогда наших девочек кормил? Нева твой хвалёный? Сын, говоришь... – она сердито сжала кулаки. – У него, никак, собственные родители имеются. Вот пускай они и присматривают за своим оболтусом. А тебе с ним говорить не о чем! – У него только мать, да и та больна, – буркнул Шам, насупившись. – А хоть и мать, так что? Не человек, что ли? А то, что больна, так тем более мозгов ему это должно прибавить. А то ведь распоясался – сил уже нету никаких. Скоро кто-нибудь из соседей наябедничает на него жрецам... и правильно, кстати сказать, сделает! Будешь рядом с ним – как пить дать: и тебя заберут! А потом на кол посадят или на жертвенник, и голову долой... – Ну всё, хватит! – не выдержал Шам. Он с шумом поднялся из-за стола и поковылял в угол комнаты. Жена утомила его вконец. Её бесконечная болтовня никогда особенно его не задевала, но сегодня... Он очень устал. Да и настроение вконец испортилось. Снова навалились заботы и тяготы беспросветной рутины. Жизнь снова потускнела и потеряла целесообразность. Всё как обычно. – Ты куда это направился? – поинтересовалась Кия строго. – Лестница мне нужна! – гаркнул Шам. Он подошёл к дальней стене и поднял двумя руками большую деревянную стремянку, плашмя лежавшую на полу. – О боги! Лестница-то зачем? Посреди ночи? – встревожено воскликнула жена. «И почему женщины так любят везде совать свой нос»? – устало подумал Шам, а вслух сказал: – На чердак мне надо, – и предупреждая череду новых вопросов, тут же поспешно добавил: – Тесак у меня там лежит. Сегодня за нашим полем заросли чуфы 1 приметил. Завтра срежу – ужин будет. Кия посмотрела на него долгим взглядом, подозрительно сощурив глаза. Делая вид, что не замечает этого, Шам с шумом поволок лестницу к квадратному отверстию чердака в потолке. – Тише, девочек разбудишь! – зашипела на него жена. Старик ничего не ответил. Он тихо крякнул, поднатужился и, подняв лестницу, просунул верхний её конец в зияющую мглу чердачного окна. 1

Чуфа – земляной миндаль, многолетнее клубненосное растение.


Сверху ему в глаза посыпалась пыль и мелкая деревянная стружка. – Ох, не к добру всё это, – снова заворчала Кия. – Чует моё сердце – не к добру. Что ж это тебя угораздило: посреди глухой ночи за тесаком лезть? Не мог до утра подождать? Ох, быть беде! К несчастью всё это... Что-то ты темнишь, муженёк. Ох, не к добру... Шам перестал обращать внимание на причитания жены. Снял со стены горящую лучину и, тихо покряхтывая, полез вверх по лестнице. Почти на самом верху его деревянная нога соскользнула с перекладины, и он чуть было не загремел вниз, но в последний момент успел зацепиться руками за край чердачной амбразуры. Пробурчав невнятное ругательство, Шам подтянулся и влез в тёмное окно. Здесь пахло пылью и старыми вещами. Шам поднялся на ноги и посмотрел вниз. Кия суетливо убирала со стола остатки еды и пустую посуду, продолжая что-то ворчать себе под нос. Старик развернулся и, согнувшись в три погибели, поковылял в дальний конец чердака. Низкая крыша не позволяла ему выпрямиться в полный рост. Тусклый огонёк лучины высветил из темноты груду старых изломанных инструментов и пару огромных ржавых сундуков, набитых древней, никому не нужной рухлядью. Тесак – огромный, остро отточенный, висел в потёртом кожаном чехле здесь же, на большом гвозде, вбитом в одну из поперечных перекладин. Шам хранил его наверху, чтобы обезопасить от него детей. «На всякий случай, и от греха подальше», – говорил он жене, наблюдая за тем, как возбуждённо и восторженно блестят глазки его младшенькой дочурки при виде «папиного оружия». Сюда уж девочки точно не заберутся. По крайней мере, ещё несколько лет. Когда он снимал тесак с гвоздя, лучина высветила несколько больших осиных гнёзд, прилепившихся к потолочным балкам. «Надо будет тут прибраться», – подумал Шам и, поднырнув под горизонтальный крепёжный брус, подковылял к одному из сундуков. Он перекинул кожаный ремешок чехла через плечо и накрепко закрепил тесак на спине. Откинул жалобно скрипнувшую задвижку и открыл сундук... На него пахнуло сухой гнилью и застарелым, давно перебродившим потом. Шам облизнул пересохшие губы и, воткнув лучину в ближайшую щель, запустил руки глубоко в кучу старого вылинявшего тряпья. Пошурудив там несколько секунд, он извлёк наружу увесистый прямоугольный свёрток, аккуратно замотанный в плотную мешковину. Шам, кряхтя, опустился на колено и стал медленно, почти торжественно, разворачивать его. Сердце тревожно забилось в груди, отдаваясь в ушах и горле толчками тупой боли. Казалось, что голова сейчас попросту лопнет. Кровь бешено циркулировала где-то в животе, вызывая приступы дурноты... Так было всякий раз, когда он приходил сюда и доставал из старого сундука эту страшную, загадочную, но до ужаса притягательную вещь. Последний слой мешковины спал с таинственного свёртка. В жёлтом свете угасающей лучины Шам уже в который раз увидел в своих дрожащих от волнения руках огромную древнюю книгу в почерневшем и вспученном кожаном переплёте... Глава вторая Сантана: Тёмные известия «...Ненавидящее око, разума не приемлющее... Страшись того, кто рождён во тьме! Он ищет Славу свою в океанах крови жертв безвинных; Он стоит на пороге вечной Жажды, и нет спасения от его языков алчущих... О, ты, отворивший печати Пропасти запретной, возопи и изойди гноем, ибо не будет тебе пощады и прощенья! Во веки вечные, до скончания Эона! Плачь, стенай, воззывай хулу свою безразличному Хадоту... Всё едино: ты мертвец в


городе мёртвых, ибо Зверь Кровавый, Великое Проклятие Тасма, уже обрёл свободу. И он более не возвернётся!» Зуллбала. Речи Отца Козлоликого 2: 12–7 Бывшие земли Джадиса, Дод-Мадол Тонтон, голова1 южного гарнизона Паучьей Гвардии, пристально и тревожно вглядывался в ночь. Тяжёлое небо было обложено тучами. Они медленно и неповоротливо наползали с востока, со стороны Шадарских гор. Где-то там, очень далеко, над снежными пиками, бесшумно резали своды небес уродливые росчерки молний. Тонтон тихо выругался и с досадой сплюнул на каменные плиты дозорной башни. Южный гарнизон, которым он командовал вот уже двенадцать лет, был сформирован через три года после победы над Красными в междуречье Кулунара и Свема и расквартирован в крепости Сантана. Её строительство началось сразу же по завершении военных действий в долине ДодМадол и было окончено в рекордные сроки. Изначально крепость выполняла функцию военного лагеря, откуда во все уголки Сармат-Зулла отправлялись многочисленные карательные разъезды с целью уничтожения остатков разбитой вражеской армии, которые собирались в высокоорганизованные банды и занимались убийствами, грабежами и разбоем, иногда вырезая и сжигая целые деревни и посёлки. Стратегически крепость располагалась идеально, перекрывая собой единственно возможный проход с юга между Шадарским хребтом и Восточным Ландамаром, полностью отрезая разбойникам путь к отступлению; и тем ничего не оставалось делать, как, сгруппировавшись в небольшую разнузданную армию, бежать на север, чтобы искать спасения в Дармасских холмах. Вёл их некий Гурам, младший сын тхамудского хана Азиза, погибшего во время Великого Ристалища. Гвардейская кавалерия преследовала их по пятам, нападая небольшими отрядами на тылы и нанося значительный ущерб. В конце концов Гурам вместе со своей бандой, измотанной и жалкой, бежал в Гурленскую пустошь. Из Цитадели Свонна им наперерез отправился большой конный отряд Чёрных. Они настигли неприятеля на следующее утро. Гурам, собрав всё своё мужество, предпринял отчаянную попытку прорыва. У него не было не единого шанса, да тут ещё подоспела свежая Джадисская кавалерия, с ходу обрушиваясь на него сзади. В считанные минуты Гурам был полностью окружён и наголову разбит. Из его людей не уцелел никто – Чёрные не брали пленных. Остатки некогда великой Тхамудской Орды нашли свой бесславный конец посреди безжизненной пустыни. Карательные разъезды Джадиса вернулись на юг и укрепились в крепости Сантана, сразу же заняв оборонительные позиции на случай повторного вторжения Красных. …Две сторожевые крепости – Мельхидур и Калуст, охраняющие Большие Восточные Врата на границе с пустыней Лэнг, во время прошедшей войны были обращены в прах, а оба их гарнизона погибли в яростных сражениях. Те немногие, кому чудом удалось выжить при штурме, попали в хищные лапы хана Азиза и уже через несколько часов позавидовали 1

В «Паучьей Гвардии» Сантаны чины и звания распределены следующим образом: во главе гарнизона стоит «голова» (соответствует званию капитана), в прямом подчинении у него находятся два «больших когтя» или просто «когтя» (данный чин соответствует званию лейтенанта). Затем, по нисходящему рангу, идут «малые когти» (сержанты), сотники, десятники, рядовые воины. Из вышесказанного следует, что названия офицерских чинов Паучьей Гвардии происходят от определённых частей тела паука. Этот факт служит поводом для различных каламбуров, распространённых среди рядовых бойцов и младшего офицерского состава гарнизона Сантаны. Так, к примеру, офицера по продовольственной и хозяйственной части в шутку называют «паучьим брюшком», а дозорных на карауле – «паучьими глазами». Ради целостности и лёгкости текста, в дальнейшем автор будет использовать привычные нашему восприятию названия чинов и званий, упоминая истинные их звучания только лишь изредка, для того, чтобы сохранить атмосферу параллельной вселенной.


мёртвым – воины Тхамуда знали толк в изощрённых казнях и пытках. В считанные дни с лица земли были сметены все поселения и форты севернее и западнее Гуакана, включая и город Крулл – последний укреплённый бастион на пути в Сармат-Зулл. Все они к моменту завершения строительства Сантаны ещё лежали в руинах… Таким образом, новоиспечённая крепость в то время была единственной оборонительной точкой на всех юго-восточных территориях, подвластных Шаркоманду, и в случае возобновления агрессии должна была принять на себя основной удар противника. Архитекторы Порядка, специализирующиеся на военной инженерии, славно потрудились над её созданием. Каменные стены высотой в сто футов 1 крепились к четырём угловым стопятидесятифутовым2 бастионам квадратной формы, сужающимся кверху. Бесчисленные узкие бойницы, разбросанные по десяти уровням, смотрели на унылые равнины Дод-Мадола, словно тёмные глазницы. В середине каждая стена укреплялась круглой башней; их верхние площадки были оборудованы тяжёлыми баллистами, катапультами и пращеметателями. Со стороны ворот, на северной стороне крепости, таких башен было две. Они немного выдавались вперёд за уровень стены; по крайней мере две сотни железных бочек со смолой тесными рядами стояли наверху каждой из них, и тем, кто осмелился бы штурмовать ворота нахрапом, пришлось бы испытать на собственной шкуре адское пекло густого огненного дождя. Сами ворота, впрочем, были так же неприступны, как и вся крепость. Они представляли собой громоздкое подъёмное сооружение высотой в шестьдесят зерецев, приводимое в движение сложным ручным механизмом. С внешней и внутренней стороны – тисовое дерево, щедро обитое железом; внутри – сплошная каменная плита. Стены окружал глубокий тройной ров, постоянно наполненный водой из естественных горных источников. Словом, обороноспособности Сантаны позавидовали бы даже бастионы самого Шаркоманда, испокон веков символизирующие силу и незыблемость. ...Но повторного вторжения так и не произошло. Лучшие сыны Тхамудского Ханства полегли на бескрайних лугах Дод-Мадола. Земли Ут-Ка-Ман-и-Ша на полтора десятилетия затихли, зализывая свежие раны и взращивая молодое мясо для новых мясорубок. Во владениях Священного Порядка установилось относительное спокойствие. Конечно, последствия той ужасной войны кое-где ещё выползали наружу: в устьях Кулунара и Свема появлялись мелкие шайки разбойников из трёх-пяти человек, рыщущие по ночам, словно волки в поисках своих беззащитных жертв; Хоста – столица некогда цветущей провинции Али-Кариб была покинута жителями, и теперь среди её некогда прекрасных улиц, дворцов и башен одиноко и тоскливо завывал ветер, забивая песками алебастровые стены домов и бульвары мраморных мостовых; сам же Али-Кариб поменял своё название на Дод-Мадол, как зловещее напоминание о недавних кровавых событиях, разыгравшихся здесь... ...Небо плакало над погибшими. После окончания битвы полил дождь; он шёл, не переставая, почти тридцать дней. Кулунар и Свем вышли из берегов и затопили поле брани, похоронив павших под толщами вод. Теперь Дод-Мадол на две трети был покрыт болотами, и люди никогда более не селились здесь. Сингх-Мат, Долина Цветения, ныне именовалась Граулун – «Мёртвый Камень». Во время войны там произошло много страшных событий, связанных с нибелунгами, проснувшимися от тысячелетнего сна и учинившими настоящую резню среди тамошних жителей. Те немногие, кому удалось спастись, лишились рассудка, и от них нельзя было 1

«…высотой в сто футов» – здесь имеется ввиду именно залибатский фут. Зерец (или залибатский фут) = 1 1/3 спитама = 2 дихасам = 40 см. Современная единица измерения в землях, подвластных Порядку; очень популярна не только на территориях Тасма, но также и в землях Сармат-Зулла (бывшего Джадиса). Зуллский фут (пигон = 11/8 зереца = 45 см.) – новейшая единица измерения, появившаяся несколько лет назад после захвата Джадиса Тасмом. Также известно о хождении хадрамантского фута (сьяр = 34,9 см.) и тхамудского фута (чэгэм – 33,3 см.). 2

Сто пятдесят футов (зерецев) = 60 м.


добиться ничего вразумительного, дабы восстановить хотя бы приблизительную картину случившегося. Из трёх провинций Джадиса во время войны не пострадал один лишь Тошар. Теперь это было единственное место во всём Сармат-Зулле, населённое людьми. Хотя и там было далеко не спокойно. Земли на всех не хватало; болезни, источаемые болотами, ежегодно уносили тысячи жизней; в деревнях периодически вспыхивали голодные бунты и мелкие восстания; люди отказывались платить подати и иногда даже нападали на жрецовсборщиков; в самом Зноне – столице Тошара – частенько вызревали заговоры, плелись хитрые интриги... Но, несмотря на всё это, в огромном и мрачном Сармат-Зулле всегда и везде чувствовалось присутствие могучего и беспощадного Порядка. Восстания и заговоры жестоко и бескомпромиссно подавлялись, а самые отъявленные интриганы и сплетники умирали загадочной смертью. Повсеместно практиковались публичные человеческие жертвоприношения Чёрному Козлу Лесов – Нъярлатхотепу, и очень скоро желающих выражать недовольство заметно поубавилось. Паучьей Гвардии во главе с капитаном Тонтоном, расположившейся в Сантане, забот тоже хватало с лихвой, но все они, в основном, были мелкими и незначительными, очень быстро разрешались силовыми методами и пока не представляли хоть сколько-нибудь серьёзной угрозы существованию уже почти прижившегося Порядка. Вплоть до сегодняшнего дня! Несколько часов назад восточный дежурный разъезд привёз Тонтону тревожные новости от истоков Кулунара. Во время предоставляемого ему краткого отчёта капитан беспрестанно хмурился, нервно прохаживался по комнате и нещадно теребил усы. Затем он отпустил малого когтя1, командовавшего разъездом, приказав ему распределить своих людей по казармам и отдыхать до наступления темноты, после чего отправляться в ночной дозор на сторожевые башни. Приблизительно через час прибыл с докладом офицер западного разведывательного отряда, уже более семи дней дежурившего на южных границах Граулуна. Выслушав его, Тонтон вконец помрачнел и незамедлительно приказал вызвать к нему в штаб личного адъютанта, большого когтя2 кавалерии Сугату. Коготь Сугата прибыл через несколько минут. Он вошёл бодрой кавалерийской походкой, остановился и лёгким кивком приветствовал капитана. – Вольно, лейтенант, – устало бросил Тонтон. Сугата, между тем, остался стоять по струнке, ожидая дальнейших распоряжений. – Срочно найдите Гулуса и вместе с ним оповестите весь старший и младший командный состав о том, что сегодня ночью, после первой смены караула, в Зале Черепов состоится экстренное совещание. Явка всех офицерских чинов обязательна, невзирая на вахты и караулы. Сугата переступил с ноги на ногу. – Что-нибудь случилось, капитан? – его глаза смотрели в лицо командира с вопросительным ожиданием. Тонтон ответил ему тяжёлым сердитым взглядом исподлобья. – Не торопите события, лейтенант – они и так уже понеслись галопом, – он небрежно взмахнул рукой, давая понять, что никаких обсуждений пока не будет, и что разговор на этом закончен. Сугата кивнул. – Можете идти, лейтенант! Коготь снова кивнул, развернулся и быстро вышел из комнаты. Оставшись в одиночестве, Тонтон подошёл к огромному столу из железного дерева, опёрся кулачищами о столешницу и склонился над подробной картой Сармат-Зулла, 1

Сержант, см. предыдущие комментарии.

2

Лейтенант, см. предыдущие комментарии.


которую изучал уже тысячу раз и знал почти наизусть. На ней красными крестиками были отмечены места, где когда-либо происходили странные и загадочные события. Как правило, доскональные расследования в конце концов проясняли многие из них, но были и такие, что и по сей день оставались тайнами, покрытыми мраком. В этих случаях красные крестики были обведены красными же кружочками. Продолжая опираться одной рукой о стол, Тонтон открыл чернильницу и обмакнул в неё изрядно пожёванное перо. Не отрывая взгляда от карты, он задумчиво повертел его между пальцев, почесал мочку уха, а затем решительно нанёс два новых крестика. Он вгляделся в полученную картину, мысленно провёл несколько кривых линий, отрешённо жестикулируя руками и бесшумно шевеля губами. Лицо его неестественно окаменело. Шумно выдохнув полной грудью, он оторвался от стола и направился к выходу из штаба. ******* Сейчас голова Паучьей Гвардии Тонтон, стоя на вершине правой надвратной башни, вглядывался в ночь и видел, что мрачные донесения сержанта восточного разъезда подтверждаются. Сзади послышался лёгкий шорох. Капитан быстро обернулся. Со стороны лестницы к нему двигалась хрупкая невысокая фигурка, укутанная в тёмный плащ широкого покроя. Прямые, чёрные, как сама ночь, волосы свободным каскадом благоухающих волн разливались по узким плечам. Большие влажные глаза тревожно поблёскивали в свете факелов. Увидев его, женщина остановилась и, подняв левую руку, прикрыла нижнюю часть лица краем прозрачного шифонового шарфа. Тонтон быстро шагнул навстречу, заступив ей путь на верхнюю смотровую площадку башни. – Добрый вечер, капитан Тонтон, – её голосок звучал робко и нежно, а облик отнюдь не гармонировал с суровыми монолитными камнями оборонительного бастиона. – Доброй ночи, Триша. Вышла подышать свежим воздухом? – Да, не спится, – неловко отмахнулась она, и её глаза виновато потупились. – Простите, что я в таком неприличном виде, – на всех территориях господствования Священного Порядка женщинам старше шестнадцати лет, принадлежавшим к любому сословию, начиная от касты «вольных наёмников» и выше, категорически запрещалось выходить из дома, равно как и принимать гостей, без паранджи. Тонтон хмыкнул. – Ты знаешь, Триша, что я не одобряю даже малейших нарушений устава, но ты также должна знать, что я никогда не составляю рапорты на людей, с которыми служу бок о бок вот уже более десяти лет, и которые уважают меня, как отца родного. На их жён и детей это тоже распространяется. Триша была женой Сугаты. Крепость строили с расчётом на полторы тысячи солдат, сейчас же здесь, под началом Тонтона, служило не более десяти сотен воинов, и три года тому назад особым распоряжением Военного Управления в Зноне было допущено проживание в Сантане семей высшего командного состава гарнизона. – Я не собиралась подниматься на самый верх, но затем в одной из бойниц где-то на четвёртом уровне, – женщина на мгновенье осеклась и шумно вздохнула, – я увидела чтото... Что-то грозное. Там... На болотах... А Вы ничего не видели, капитан Тонтон? Лицо его стало суровым, на лбу пролегли глубокие борозды морщин. – Иди ложись спать, Триша, – сказал он резче, чем хотелось бы. «Святой лжи» капитан всегда предпочитал грубое молчание.


– Если бы я смогла хоть немного взглянуть с самого верха... – проговорила она дрогнувшим голосом. – Всего лишь минутку... Чтобы убедиться, что мне просто померещилось... – Там наверху гвардейцы. Они могут увидеть тебя без паранджи. Скоро смена караула. Не стоит давать повода для сплетен. – Ну пожалуйста! Я Вас очень прошу, – казалось, она сейчас заплачет. Тонтон почти физически ощущал исходящие от неё волны страха. Её маленькие ручки были сжаты в кулачки так, что побелели костяшки пальцев. – Иди спать, Триша, не испытывай моего терпения, – он оставался непреклонен. – Я не могу спать! – в отчаянье воскликнула женщина, и караульный, стоящий неподалёку, недоумённо покосился в их сторону. – Я не могу спать! – горячо повторила она. – Мне страшно! Что-то произойдёт! Что-то плохое! Я чувствую, что ЭТО должно произойти... Дайте мне взглянуть, чтобы убедиться, что я не права... Тонтон начал терять самообладание. – А если ты права?! А если тебе не понравится то, что ты увидишь, – в его голосе отчётливо зазвучало раздражение. Ох уж эти женщины! Немного чувственности, немного нежности, очень много жалости (в основном – к себе), а в остальном – сплошь пустые эмоции. Он, наверное, в тысячный уже раз возблагодарил богов за то, что у него достало ума не жениться. Триша слабо всхлипнула, опустила глаза и тихо, но упрямо, прошептала: – Тогда я поднимусь на другую башню, позволяете Вы мне это сделать или нет... Это было уже слишком. – Тараск! – выкрикнул Тонтон громким густым басом. Женщина вздрогнула. Её влажные глаза непонимающе и испуганно взглянули на него. К ним подбежал один из караульных, дежуривших на вершине башни. – Слушаю, капитан?! – он коротко и резко кивнул, вытянувшись в струнку и прижимая к бедру большую сторожевую алебарду. – Проводи даму в её апартаменты, ей страшно идти одной, – Тонтон отвёл глаза от взгляда Триши, которая посмотрела на него с открытой неприязнью. Он мрачно ухмыльнулся. – Да, и ещё... Проследи, чтобы она никуда не выходила сегодняшней ночью. Это будет твоя вахта. Утром доложишь о выполнении. Караульный по имени Тараск с подозрением покосился на капитана, но ни словом, ни жестом не выказал своего удивления. – Выполняйте приказ, рядовой! – Слушаюсь! – солдат твёрдо шагнул к расстроенной и сердитой женщине. На прощание Триша метнула в Тонтона испепеляющий взгляд и гордо удалилась вниз по винтовой башенной лестнице в сопровождении Тараска. Тонтон грустно улыбнулся. Сколько чувств, сколько эмоций... Здесь и страх, и слёзы, и гнев, и разочарование... А на деле – совершенно обыденное женское любопытство. Он развернулся и неспешно подошёл к внешнему парапету башни... Вдалеке, у северного края болот, утопающих в тенях гор и ночных туманах, в кромешной мгле двигались, метались и мерцали, то исчезая, то снова появляясь, многочисленные живые огоньки жёлтого и красного цвета. Отсюда до них было не менее четырёхсот стадий1, но даже на таком расстоянии они просматривались пугающе чётко. Иногда несколько огней сходились вместе в хаотичной пляске, и тогда плотные слои тумана начинали светиться зловещим мёртвым светом, бросая причудливые корявые тени на отроги Шадарских гор. «Да-а, Трише бы это зрелище явно не понравилось...» Ударил гонг. Его густой голос эхом прокатился по крепости, замирая в глубине окрестных холмов, укутанных плотным саваном ночи. 1

Около 100 км.


Смена караула... Настало время идти на большое совещание. ******* Зал Черепов был уже до отказа забит народом. По приказу Тонтона здесь собрались сегодня все офицерские чины Паучьей Гвардии, включая десятников. Такого скопления людей это военное «святилище» не видело уже давно, а точнее сказать – вообще никогда не видело. Многие младшие офицеры – в основном десятники – оказались здесь впервые, и теперь ошалело и тупо озирались по сторонам, не в силах отвести взглядов от гигантских стен и потолка, сплошь покрытых тусклым бронзовым орнаментом в виде рогатых черепов. Именно благодаря этому мрачному орнаменту совещательный зал получил среди солдат такое звучное и внушительное прозвание. Обычно сюда допускались лишь избранные, но сегодня был особый случай, и сейчас здесь находилась без малого десятая часть всего наличного состава крепости. Когда вошёл капитан, все поднялись с мест и, вытянув руки по швам, приветствовали его резкими кивками. Среди военных, независимо от чинов и званий, не существовало кастовых различий. Когда на бывшие земли Джадиса пришёл Порядок, все подразделения Тошарской армии, находящиеся на постоянной службе, автоматически были причислены к многочисленной касте «воинов», став таким образом на одну классовую ступень с элитными эскадронами Шаркоманда. Это бесконечно льстило самолюбию тошарских генералов, но в целом являлось великолепным стимулом для организации и поддержания Порядка среди армий Сармат-Зулла. Тонтон остановился на пороге и окинул всех присутствующих тяжёлым хмурым взглядом; затем проследовал во главу длинного стола быстрой и лёгкой походкой, которая была несколько удивительна при его крупном телосложении. – Вольно, воины! Можете садиться! – гаркнул он на ходу. Офицеры расселись по своим местам. Из внутреннего кармана мундира ��апитан извлёк видавшую виды карту и развернул её на столе; после чего, по своему обыкновению, склонился над столешницей, опершись о неё кулаками, и сурово посмотрел на присутствующих сверху вниз. – Не стану скрывать, дети мои, что увиденное и услышанное мною сегодня абсолютно меня не радует, – начал он без всяких предисловий. – И сейчас мы должны как можно точнее определиться с текущей ситуацией и выработать тактику наших дальнейших действий, – его голос густо звенел в воздухе, отражаясь эхом от круглого свода Зала Черепов. – Я много думал, и у меня есть кое-какие предположения относительно всего происходящего. Но для начала я бы попросил командующих разведывательными разъездами повторить свои устные отчёты для всех присутствующих, дабы внести полную ясность. Всё. Я закончил, – с этими словами он тяжело плюхнулся в тисовое кресло, жалобно скрипнувшее под его весом. Со своего места поднялся командир восточной разведки малый коготь Стумах. Он выжидающе посмотрел на капитана. Тот кивнул. – Сегодня утром, – начал Стумах. – Я вместе со вверенными мне двумя дюжинами конных гвардейцев отправился на болота патрулировать территории, прилежащие к Свему. Мы шли рысцой1 и к полудню были уже в пятнадцати сухрамах 2 южнее Кулунара. Один из 1

2

Рысцой – небыстрой, мелкой рысью.

Сухрам – мера длины, равная 990 м. Наиболее приближённая к километру единица измерения в шадаритской системе исчисления. Слово «сухрам» известно с доисторических времён, произошло от слова «сухр», что дословно означало «крик». В древности далёкие предки шадаритов именно так передавали информацию: с помощью сухрама – крика, от одного сухрам-поста к другому. Сухрам-посты строились на расстоянии около километра друг от друга, таким образом глашатай с крепкими связками мог передать новость на следующий пост в течение нескольких секунд. За час, в зависимости от объёма передаваемой информации, новость могла продвинуться на расстояние от 100 до 200 км. Устойчивое числовое значение


моих людей, скачущий справа, неожиданно окликнул меня. Я обернулся к нему и увидел, что он показывает рукой на восток, туда, где болотные топи Дод-Мадола особенно непроходимы. Я отдал распоряжение остановиться, и тогда все мы увидели, на что именно он показывал. В ста шагах от нас по направлению к востоку, посреди трясины, находился небольшой островок зыбучей земли, поросший осокой, с торчащими кое-где корявыми безжизненными деревцами. Там был человек. Одет он был до крайности странно. Вся его одежда состояла из длинного камлотного1 плаща, скрывающего тело от головы до пят. Лицо его пряталось под огромным капюшоном; издалека складывалось впечатление, что его там и вовсе нет. Руки, утопавшие в широченных рукавах плаща, были раскинуты далеко в стороны параллельно земле. Приглядевшись внимательнее, мы увидели, что этот человек – если это, конечно, был человек – парит в воздухе на высоте двух ксилонов 2 от земли, плавно покачиваясь вниз и вверх, словно поплавок при лёгкой речной ряби... По залу прокатился гомон. Тонтон предостерегающе поднял руку, приказывая всем замолчать. – Я не говорил, что новости будут приятными! – раздражённо гаркнул он, свирепо вращая глазами. Среди слушающих воцарилось относительное спокойствие. Сержант, между тем, продолжил свой рассказ... – Я окликнул его. Никакого результата. Существо по-прежнему висело в воздухе, не подавая признаков жизни. Галдур – солдат, который заметил его первым, мрачно пошутил, что может быть это просто пугало... И тогда со стороны твари до нас донёсся свистящий, очень тихий, но вместе с тем явственно различимый шёпот. Кони испуганно заржали, а Галдур, страшно вскрикнув, схватился обеими руками за голову и безжизненно рухнул на землю. Из его ушей и носа потекла чёрная кровь. Мы все мгновенно соскочили с потерявших управление лошадей, выхватили из-за спин арбалеты и разом выстрелили в тварь, висящую над болотами. Я могу поклясться, что по меньшей мере половина болтов достигла цели, продырявив плащ в дюжине мест. Существо мелко задрожало, и из-под опущенного капюшона раздался яростный вой. Рукава плаща заметались в неуловимой пляске сложных пассов. Воздух вокруг нас стал стремительно густеть. Мы поспешно перезарядили арбалеты и выстрелили ещё раз. Теперь почти все болты попали в цель – многие из них скрылись в темноте под капюшоном... Существо на мгновение застыло, коротко и пронзительно свистнуло и, развернувшись к нам спиной, стало поспешно удаляться, плывя по воздуху и плавно раскачиваясь из стороны в сторону. Мы бросились было в погоню, но трясина мешала передвижению, и нам пришлось отказаться от этой затеи. Некоторые пытались достать тварь из луков, но ни один не смог попасть в цель с такого расстояния, и очень скоро парящий человек скрылся в самом сердце топей Дод-Мадола. Мы вернулись к бесчувственному Галдуру. Он был очень плох. Тело его извивалось в судорогах, и по всему было видно, что он потерял много крови. Я посчитал, что ему необходима срочная медицинская помощь, и прервал патрулирование, решив как можно скорее вернуться в гарнизон. Мы привязали раненого к луке седла и галопом помчались назад, но когда до крепости оставалось не больше десяти сухрамов, бедняга испустил дух. Его тело лежит сейчас в хозяйственном сарае, прилегающем к казармам конного батальона. Сразу же по прибытии я приказал своим людям расседлать коней, а сам прямиком направился в штаб капитана для предоставления отчёта о случившемся. Всё, я закончил. сухрам получил гораздо позже, уже во времена рассвета шадаритской цивилизации. За его основу взято среднее расстояние от одного древнего сухрам-поста до другого. 1

2

Камлот – плотная грубая ткань из чёрных и коричневых нитей.

Ксилон – одна из основных единиц измерения длины в шадаритской системе исчисления. 1 ксилон = 2 1/2 зереца = 1 м.


Стумах замолчал и выжидающе посмотрел на капитана. Десятки возбуждённо блестящих глаз изумлённо взирали на него с растерянных и потемневших лиц. – Вы подготовили мне письменный доклад, как я вам приказал? – спросил Тонтон. – Конечно, капитан, – Стумах достал из-за пазухи каламянку 1, развернул её, вынул два листа исписанного мелким почерком пергамента и вручил их Тонтону. Тот, повертев бумаги в руках, небрежно бросил их на стол, рядом с разложенной картой. В зале поднялся шум. Офицеры переговаривались между собой, эмоционально жестикулируя. Было видно, что мнения многих из них кардинально разделились. – Тихо! – взревел Тонтон. Голоса понемногу затихли. – Здесь экстренное военное совещание, а не рыночный балаган. Если хотите что-то сказать, вставайте и говорите. С места поднялся малый коготь пехоты Локаба – огромный лысый детина с чёрной курчавой бородой и маленькими злыми глазками на необъятной физиономии. – Надо бы сформировать карательный отряд для отправки на болота, капитан! – прорычал он. – Смерть Галдура не должна остаться безнаказанной! – Планы решительных действий мы обсудим позже, – жёстко отрезал Тонтон. – У когонибудь есть вопросы к докладчику? – У меня есть вопрос, – по правую руку от капитана поднялся лейтенант Сугата. – Сержант Стумах, потрудитесь, пожалуйста, объяснить подробнее, почему вы прекратили преследование противника и дали ему свободно уйти? Сержант слегка побледнел. – Я не имел возможности преследовать его на болотах, мой тан. Люди увязали по грудь и не могли передвигаться, тогда как враг, как я уже говорил, двигался по воздуху беспрепятственно. – А ваши лошади? – Они наотрез отказались идти за ним в топи, мой тан. Ещё очень долго, даже после того, как враг скрылся в глубине болот, мы не могли их успокоить. – С какой скоростью двигался враг? – не отставал Сугата. Стумах побледнел ещё сильнее. – Я вижу, мой тан2, – холодно процедил он, – что Вы пытаетесь обвинить меня в трусости! Сугата вскипел. – Если бы я обвинял вас в трусости, сержант, я бы делал это открыто – прямо в лицо. Примите это к сведению. А сейчас отвечайте на поставленный вопрос! – Довольно, лейтенант! – прервал его Тонтон. – Всё это не имеет отношения к делу. Сержант Стумах, я разрешаю вам не отвечать на этот вопрос. Сугата метнул в капитана свирепый взгляд, точно так же, как это сделала его жена полчаса назад на верхнем этаже надвратной башни. «Семейство обиженных», – подумал Тонтон, и на его широком лице непроизвольно всплыла мрачная ухмылка. Зал притих. На какое-то время даже увлекательный рассказ Стумаха отошёл на второй план. Здесь и сейчас происходило нечто гораздо более интересное. Все затаили дыхание. Такая явная, да к тому же ещё и публичная конфронтация между командующими чинами гарнизона не имела прецедентов за всю двенадцатилетнюю историю существования Сантаны. Определённо, что-то было в самом воздухе крепости, и это нечто незримо присутствовало среди них, отравляя собою души. 1

2

Каламянка – конверт из плотной льняной ткани.

Тан – благоговейное обращение к учителю или наставнику, пришедшее в шадаритский язык из-за Океана Грёз ещё во времена Первых Саулдеров. Само слово, вероятно, произошло от шемского «тин» – «хозяин». Ранее повсеместно использовалось в землях Порядка и на территория�� племени Джадис. Подобным образом ученики различных религиозных орденов и сект обращались к своим духовным наставникам. На текущий момент, является устаревшим и практически вышло из обихода, хотя иногда и используется в среде военных, как уважительная форма обращения менее опытного воина к зрелому и признанному ветерану.


Некоторые чувствовали это, некоторые нет, другие же старались просто не думать об этом, но все они одинаково находились в крайне подавленном состоянии духа, ощущая, как совсем рядом с ними просыпается и набирает силу чья-то чужая, неподвластная разумению, враждебная мощь... – Если вопросов больше нет, то можете садиться на место, сержант, – проговорил капитан. – Последний вопрос, сержант, – холодно сказал Сугата, полностью игнорируя своего командира. – Как вы думаете, что именно явилось причиной смерти Галдура? – Опредёленно, здесь не обошлось без магии, мой тан, – быстро ответил Стумах. – Это ясно и без ваших предположений, сержант. – Тогда, боюсь, что я до конца не понял суть вашего вопроса, мой тан. – Суть моего вопроса, сержант, – прошипел Сугата, – заключается в следующем: что именно Вы сделали для того, чтобы спасти жизнь своему изувеченному товарищу по оружию? «И чего он к нему прицепился? – недоумевал Тонтон. – Никогда не замечал за Сугатой предубеждённого отношения к подчинённым…» Между тем, вопрос лейтенанта нисколько не смутил Стумаха. – Я не имею надлежащего образования, – легко парировал он, – для выступления в роли лекаря. Поэтому я сделал всё от меня зависящее, а именно: постарался как можно скорее доставить раненого в Сантану, где ему была бы оказана профессиональная помощь. – По возвращении вы доставили тело в госпиталь для проведения вскрытия? – Нет, мой тан. – Почему, сержант? – Я не получал от капитана никаких распоряжений относительно этого, – отчеканил Стумах и бегло покосился в сторону Тонтона. «А этот парень далеко пойдет!» – подумал тот, а вслух спросил: – Есть ещё вопросы к докладчику? Вопросов больше не было. Сержант Стумах занял своё место за столом. Сугата тоже сел, беспрестанно поглядывая на капитана. Тонтон обвёл взором всех присутствующих. Восемьдесят пар глаз неотрывно и выжидающе смотрели на него. – Ну что ж, – он с шумом поднялся из-за стола и стал мягко прохаживаться взад и вперёд, словно дикий кот. – Вы все это слышали! Что же до сержанта Стумаха… я считаю его действия чёткими, слаженными, одним словом – адекватными той ситуации, в которой оказались его люди. Поэтому я выношу ему публичную благодарность! Стумах просиял. Сугата сверкнул глазами. – Ещё я бы хотел особо поблагодарить моего адъютанта, большого когтя Сугату, – продолжал капитан, – за великолепную идею провести вскрытие Галдура, дабы выяснить истинную причину его смерти и оценить степень внутренних повреждений, причинённых ему магическим ударом неприятеля. Признаться, эта мысль не пришла мне в голову. Хотя теоретически информация, полученная в результате вскрытия, может пригодиться нам в будущем, в случае стычки с данным врагом. Сугата явно не ожидал похвалы, и на его лице отразилось лёгкое недоумение. – Капитан! – с места поднялся большой коготь Гулус. – Разрешите говорить, капитан? Тонтон кивнул. – В начале первой ночной смены, сразу же после захода солнца, я пошёл на одну из северных башен, – Гулус хрипло откашлялся. – Я взглянул в сторону болот и увидел там огни. Много огней. Они постоянно двигались. И я вот что думаю, капитан... Тут говоривший на мгновенье замолк. Все глаза теперь пристально смотрели только на него. – Что же вы думаете, лейтенант? – не выдержал Тонтон.


– Я думаю, что люди не могут так двигаться! – по всему было видно, что Гулусу не особо улыбалось говорить об этом вслух. – А вы считаете, что тот, с кем Стумах встретился на болотах, мог быть человеком? По залу прокатился громкий многоголосый шёпот. Гулус долго смотрел в лицо Тонтона, будто усердно над чем-то размышляя, и наконец решился. – Я думаю, что знаю, кого люди Стумаха встретили сегодня днём на болотах, – проговорил он ровным безжизненным голосом, и на собравшихся дохнуло могильным холодом. В наступившей тишине звонко заверещал сверчок. ...Гулус по праву считался самым старым воякой в крепости. Он служил в армии Шаркоманда ещё до большой войны с Красными и был единственным из всех присутствующих, кто принимал участие в Великом Ристалище. Люди глубоко уважали и ценили пожилого когтя, и даже сам капитан никогда не стыдился прислушиваться к его мудрым и порою весьма своевременным советам. Сейчас все напряжённо ждали, что же скажет им старый воин. Тонтон смотрел на него с нескрываемым интересом. – Их называют шептунами, – наконец проговорил Гулус, громко прокашлявшись. – Я видел парочку таких в разгар битвы в Дод-Мадоле. Они – самые страшные и смертоносные слуги Некромантов тёмного Ирема, адептов Зла Хадраманта. Говорят, что они – призраки давно умерших могущественных колдунов, поднятые из праха и забвения древними некромантическими заклинаниями для чёрного служения Первородному Злу. Если это действительно так, и сегодня на болотах люди Стумаха встретились с одним из них, то им несказанно повезло. Они могли потерять не только свои жизни... Я видел, что могут вытворять эти твари, и поверьте, до сих пор иногда по ночам подскакиваю в своей постели весь мокрый от ужаса. Скорее всего, тот шептун забрал душу бедняги Галдура... В зале послышались возгласы, полные возмущения. – И ещё одно... – возгласы утихли. – Шептуны бесплотны! Оружие смертных не способно причинить им вреда. Зал Черепов взорвался негодующими криками, в которых явственно сквозил гнев, щедро перемешанный с настоящим страхом. Тонтону пришлось несколько раз громко воззвать к порядку, прежде чем всё улеглось. – А каким образом с ними справлялись во время Ристалища? – спросил он Гулуса, когда голоса окончательно затихли. – Легче сказать, чем сделать, – старый воин нехорошо усмехнулся. Офицеры вопросительно воззрились на него. – Их мощный дух удерживают в мире живых сильнейшие чары, заключённые в их одеяниях. Достаточно просто сорвать с шептуна камлотный плащ с капюшоном, для того чтобы развоплотить его сущность и вернуть её в глубины Нижнего Неба, где ей самое место... – Ничего себе задачка! – заорал старший сержант Локаба. Его огромная лысая голова тускло поблёскивала в свете факелов. – Как же подобраться к такому?! – Вот и я говорю – легче сказать... – Гулус казался невозмутимым. – И всё же! – настаивал Тонтон. – Ты лично видел, как был уничтожен хотя бы один из них? – Видел, – воин кивнул. – Один из жрецов Чёрного Козла, по-моему, уровня «Скорпион», отвлёк его магической схваткой. Паладин выдержал не больше нескольких мгновений, а затем просто рассыпался прахом вместе со своим конём. Но на какое-то время ему всё же удалось отвлечь шептуна, и в этот момент сотня ребят из Чёрного Эскадрона всей толпой навалилась на него. Ох, что тут началось! Рёв, вой, громы, молнии... Кровь и мозги текли рекой. Много народу полегло. Но им всё же удалось разделать его, правда путём колоссальных жертв...


Тонтон удовлетворённо кивнул, и Гулус сел на своё место. После него снова поднялся Локаба и во всеуслышанье заявил, что ежели ему дадут сотню человек, он берётся хоть завтра отправиться на болота и изловить «негодяя», укравшего душу Галдура. Это предложение, подкупающее своей по-детски наивной непосредственностью, немало позабавило капитана и всех присутствующих в зале офицеров. ...После Локабы выступил сидевший до этого тише воды десятник Зураб с мрачным рассказом о том, что его ныне покойная мать будто бы общалась с духами умерших, и эти самые духи якобы поведали ей (естественно, по большому секрету), что Священному Порядку скоро придёт конец... Совещание всё больше начинало походить на сходку ярмарочных сплетников; сообщения и доклады, посыпавшиеся со всех сторон, словно из рога изобилия, становились всё больше похожими на суеверные бредни. Тонтон сильно устал и был слишком подавлен нехорошими предчувствиями для того, чтобы каждый раз затыкать рты своим бравым офицерам. Поэтому он тяжело плюхнулся в кресло, упёрся кулаком в подбородок и с вежливым равнодушием на лице принялся выслушивать бесконечную череду небылиц, игнорируя гвалт и беспорядок, царящие вокруг. Наконец, когда эмоции схлынули сами собой, и в Зале Черепов установилось относительное спокойствие, капитан вновь поднялся из-за стола. Он был до крайности серьёзен и невозмутим. – Надеюсь, ваши доблесть и рвение, так красноречиво выказанные вами сегодня в этих стенах, будут столь же мужественно проявлены в деле, – зал заинтриговано слушал своего командира. – Вы знаете ещё далеко не всё. Вчера ночью у южных границ Граулуна на наше западное дозорное подразделение было совершено нападение. Есть убитые и раненые. Поэтому каждый из вас сразу же по завершении совещания обязан уведомить вверенных ему в подчинение солдат, что с этого момента в Сантане вводится военное положение. На всей территории крепости вступает в силу комендантский час! Веселье кончается, дети мои! С подробностями вас ознакомит командир западного дозора, капрал Гадо... За столом наступило полнейшее замешательство. Офицеры были прямо-таки ошеломлены – на протяжении последних десяти лет, не считая сегодняшнего инцидента на болотах, это был единственный случай открытого нападения на представителей власти во всех землях, подвластных Шаркоманду. Теперь уже почти ни у кого из присутствующих не возникало сомнений в том, что мирные времена стремительно ускользают в прошлое и на смену им спешит суровое настоящее – время новой войны, пока ещё не совсем обозначившейся, но уже успевшей показать миру свои гнилые, смердящие гибелью клыки... ...Из доклада капрала Гадо следовало, что вплоть до вчерашней ночи особых происшествий в зоне патрулирования южных границ Граулуна и лесов Громма не наблюдалось. И от этого нападение оказалось вдвойне неожиданным. Западный дозор состоял из пятидесяти человек и располагался во временном лагере, находящимся у слияния двух рек – Годзы и Кулунара. Лагерь был укреплён низким частоколом и окружён неглубоким рвом. После войны Граулун слыл беспокойным местом, и Тонтон посчитал, что небольшие меры предосторожности никому не помешают. Здесь не было постоянных военных подразделений – их состав менялся каждые двадцать дней. Семь дней назад пост управления лагерем принял на себя капрал Гадо вместе со своими воинами. Прошедшей ночью, как всегда после позднего ужина, Гадо обошёл караульных, а затем пригласил четверых своих десятников к себе в шатёр на небольшое совещание. За несколько минут капрал набросал устный план действий на завтрашний день, коротко отдал соответствующие распоряжения, после чего пожелал десятникам спокойной ночи и отпустил отдыхать до утра...


Тревога поднялась через несколько часов, ближе к утру. Неприятель ворвался в лагерь, словно ураган. Всех четверых часовых сняли быстро и синхронно, так что ни один из них не успел дать сигнал опасности. В считанные секунды всю территорию лагеря заполнили шум, крики и лязг оружия. Гадо выскочил из своего шатра – голый по пояс, с огромным кривым ятаганом в одной руке и изящным шаркомандским кинжалом в другой. Вокруг царила паника. Густая предрассветная мгла не позволяла определить, кто именно напал на них. В суматохе кто-то опрокинул треножный светильник с маслом, и ближайший к капралу шатёр вспыхнул, словно порох. Огонь, подхваченный ветром, мгновенно перекинулся на деревянный частокол. В колеблющихся отблесках пламени на какое-то время стали различимы размытые уродливые тени, хаотично мечущиеся среди сонных, ничего не понимающих людей. Ещё через мгновенье всё закончилось. Недоумевающие гвардейцы, вооружённые кто чем, дико озирались по сторонам, силясь понять, что же с ними произошло. Два шатра сгорели дотла. На залитой кровью земле валялось несколько изувеченных тел. И больше ничего! Ни одного убитого или раненого врага! Никакого объяснения или хотя бы намёка на случившееся! Гадо не позволил людям дать волю замешательству и срочно отдал приказ оставшимся в живых воинам потушить пожар, а после собраться всем у его шатра. Огонь ликвидировали в течение нескольких минут, и очень скоро все солдаты лагеря, кто ещё мог держаться на ногах, предстали перед капралом уже в полной боевой амуниции. Сюда же подтянули всех раненых и убитых. Мгновенно подвели итоги внезапного нападения. Они оказались печальными: кроме четверых часовых, трое гвардейцев убито, двенадцать ранено и один исчез. Таким образом, в лагере, вместе с капралом Гадо, оставалось тридцать боеспособных воинов, да и те порядком пали духом. Никто не мог сказать ни слова ни о самих нападающих, ни хотя бы об их приблизительной численности. Опрос среди раненых также не дал никаких результатов. Ясно было только одно – нападавшие на лагерь не были людьми. Один из десятников, обследовав тела часовых, доложил, что не нашёл на них ни единого видимого повреждения. Словно все четверо просто свалились замертво в одно и то же мгновенье прямо на своих постах. Трупы троих солдат, убитых во время самой стычки, выглядели похуже: многочисленные рваные раны, сломанные кости, конечности, болтающиеся на одних сухожилиях... Один из убитых был и вовсе вывернут наизнанку; он являл собой бесформенное месиво потрохов, из глубины которых наружу выглядывало мёртвое лицо с широко распахнутыми глазами. Было очевидно, что здесь потрудились не оружием, а скорее огромными тупыми когтями. После того как раненым была оказана первая помощь, Гадо приказал разобрать все хозяйственные постройки и укрепиться внутри самого лагеря. Анализируя происшедшее, он понимал всю беззащитность своего положения и поэтому заставлял солдат работать в поте лица, чтобы хоть немного отвлечь их от мрачных мыслей. Последний час перед рассветом прошёл в тягостном ожидании беды, но больше ничего не произошло. С первыми лучами солнца капрал снарядил обоз с десятком раненых (ещё двое скончались до наступления утра) и, выделив десять человек для его сопровождения, отослал обратно в Сантану. Сам Гадо, поручив командование лагерем с оставшимися в нём девятнадцатью воинами десятнику Загобалу, взял с собою сменного жеребца и тоже отправился в крепость. Через несколько минут он обогнал обоз с ранеными и помчался дальше. За день он покрыл расстояние почти в сто пятьдесят сухрамов и к ночи уже был с подробным донесением в штабе капитана Тонтона. Гадо закончил и теперь стоял по стойке «смирно», ожидая дальнейших вопросов...


Вопросов оказалось множество. Первый, по обыкновению, задал лейтенант Сугата. – По какой причине Вы самовольно оставили командование вверенным Вам военным подразделением? – жёстко и даже несколько грубо поинтересовался он. – По причине неординарности ситуации, мой тан! – отчеканил Гадо. – Я посчитал, что должен лично обо всём доложить капитану и готов по малейшему распоряжению хоть завтра вернуться во временно оставленное мною расположение западного дозора! – Вы воин, капрал, – продолжал напирать Сугата. – И стычка с врагом не должна являться для Вас неординарной ситуацией! – Но это был не обычный враг, мой тан. На этот раз Тонтон поддержал своего адъютанта. – Несмотря на это, – сурово произнёс он, скрестив руки на животе, – Вы должны были отправить гонца, но ни в коем случае не покидать лагеря самому. – Я готов понести заслуженное наказание за эту непростительную оплошность, – поза капрала оставалась невозмутимой. – Я могу пообещать, что вы его понесёте, – кивнул Тонтон. Гадо легонько склонил голову в знак смирения. На его лице не дрогнул не один мускул. – Об этом немного позже, – продолжал капитан. – Сейчас же я могу сказать, что Вы временно отстраняетесь от командования западным дозором. Сразу по завершении допроса вы будете арестованы и препровождены в заключение до полного выяснения обстоятельств. Капрал продолжал стоять, вытянувшись как струна и не выказывая ни единой эмоции. «Вот настоящий воин! – подумал Тонтон с лёгкой гордостью в душе. – Одно удовольствие командовать такими солдатами!» – Вы говорили со своими людьми, капрал? – снова вступил Сугата. – У кого-нибудь есть версии о том, кто именно напал на вас прошлой ночью? – Некоторые считают, что это были нибелунги, мой тан. – Исключено, – помотал головой Гулус, не вставая с места. – Нибелунги не отходят так далеко от Ландамарских гор. Они любят убивать людей – это факт, но никто никогда не слышал, чтобы они появлялись восточнее предгорий Граулуна. – Ага! – согласился Локаба. – И почерк на них совсем не похож. Видывал я их в бою... Хитрые, вёрткие, уродливые, – он злобно сплюнул. – Но всё же их можно убить! – Тем более, – добавил Сугата. – Нибелунг не способен вывернуть наизнанку взрослого человека. – Тем не менее, – сказал Гадо. – Других предположений у меня нет. – Капрал, – спросил вдруг Тонтон, почёсывая небритую щёку. – А вам не показались странными отличия между смертью часовых и тех, кто погиб во время самой стычки? Гадо согласно кивнул. – Естественно, показались, мой капитан. – Ну и что же вы думаете по этому поводу? Гадо заколебался. Но лишь на одно мгновение... – Возможно, имела место диверсия изнутри, мой капитан! Тяжёлый вздох возмущения прокатился по Залу Черепов. – Вы отдаёте отчёт своим словам, капрал? – зловеще прошипел Сугата. – Вполне, мой тан, – на лице Гадо впервые за весь вечер промелькнула лёгкая тревога. Тонтон, похоже, был согласен с ним, поскольку сидел молча, задумавшись и теребя большим пальцем пышные усы. – Вы, кажется, говорили, – наконец произнёс он. – Что один из Ваших людей исчез во время стычки... – Да, капитан! – Вы потрудились установить его личность? – Конечно, капитан! Это был рядовой гвардеец из десятки Загобала. Его звали Конн. Год назад он записался в гвардию добровольцем.


– Всего лишь год?! – задумчиво повторил Тонтон. Было видно, что в голове его бродят мрачные мысли. – Кто из присутствующих знал этого Конна? – громко вопросил он, окинув сидящих тяжёлым взглядом. Офицеры растерянно переглянулись. С места поднялся один из десятников. – Я – Хорах, – представился он и, покрутив головой по сторонам, сказал: – Лично я его не знал, но в моей десятке служит некий Кулука, который долгое время водил с ним знакомство. Вот, в принципе, и всё, что я знаю. – Спасибо, Хорах, – поблагодарил Тонтон и добавил: – Завтра, сразу же после подъёма, приведите ко мне этого Кулуку – я хочу поговорить с ним. – Слушаюсь, капитан, – Хорах занял своё место в дальней части стола. – Стража! – позвал Тонтон зычным басом. Двери отворились, и в зал вошли двое караульных, дежуривших у входа. Приложив руки к груди, они приветствовали всех собравшихся офицеров глубоким поклоном. – Выведите из зала арестованного и препроводите его в карцер, – приказал капитан, указывая на капрала Гадо. Стражники приблизились. Гадо отдал честь, затем повернулся к капитану и почтительно поклонился. Тонтон ответил ему лёгким кивком головы. Заложив руки за спину, капрал гордо удалился из Зала Черепов под конвоем двух гвардейцев. Как только за ними закрылась дверь, за совещательным столом наступило сильнейшее оживление. Многим офицерам не нравилась сама вероятность того, что кто-то из гарнизона Сантаны мог оказаться шпионом. Некоторые приняли услышанное чересчур близко к сердцу и теперь сидели, мрачно потупившись в стол и начиная подозревать всех и каждого. Невозмутимыми казались лишь большие когти Сугата и Гулус. Но и это была всего лишь маска спокойствия, удерживаемая на лицах исключительно твёрдым духом и военной закалкой. – Допустим, что Конн действительно был вражеским лазутчиком, – медленно проговорил Тонтон задумчивым тоном, ни к кому конкретно не обращаясь. – Но тогда я вопрошаю себя: мог ли он в одиночку справиться сразу с четырьмя охранниками, причём проделать это настолько быстро, что никто из них даже пёрнуть не успел? И если ответ «да», то каким образом, разорви его Хаос, он убил их, если на телах не осталось даже следов насилия?! – Я слышал, – устало произнёс Гулус, – что некоторые чародеи умеют останавливать сердце человека на расстоянии. Тонтон угрюмо взглянул в его сторону. – А как насчёт сразу четверых? – Ну, я не знаю... – старый коготь прокашлялся. – Может быть, заклинание насылалось на определённую территорию... – Если это так просто, – перебил Тонтон с явным раздражением в голосе, – то к чему бы им было так изгаляться?! Ударил заклинанием по лагерю – и дело с концом! Да к тому же, охрана расположена по всему периметру форта, и чтобы вывести из строя одновременно всех четверых, врагу пришлось бы насылать чары на всю его территорию. Налицо же совсем другая картина... – А может, их убили поочерёдно! – не сдавался Гулус. – Смерть от остановки сердца достаточно быстрая и бесшумная. Остальные могли попросту не услышать, как враг убирает их товарищей – периметр лагеря достаточно большой, а ночи в Граулуне необычайно тёмные. – Во-во! – гаркнул со своего места сержант Локаба. – Конна работа, сомнений нет! Я как услыхал про него – сразу всё понял. Ребята знали его, ведь так? Ну и подпускали к себе безбоязненно. А он, сволочина, пользуясь оказией, их всех по очереди и положил.


Тонтон едва заметно ухмыльнулся в усы. Сержант Локаба был отменным бойцом. Силы в нём было на десятерых... Но вот умом боги его явно обделили. Пробежавшись взглядом по залу, капитан заметил на некоторых лицах тени усталых улыбок, впрочем, достаточно скрытных для того, чтобы их заметил Локаба: ссориться со здоровяком-сержантом никому не хотелось. – Да что вы все на бедного парня взъелись! – воскликнул вдруг десятник Хорах. – Может, его эти твари, что на лагерь напали, в плен уволокли?! – Интересно, на кой он им сдался? – язвительно поинтересовался чей-то хриплый голос с противоположного конца стола. – Пытать его будут! – кричал Хорах. – Вытягивать из жил ценные военные сведения. – Да что за чушь! – не выдержал, наконец, Тонтон, и Хорах испуганно вжался в кресло всем телом. – На кой ляд, спрашивается, им дался рядовой желторотый юнец, который и маршировать-то толком ещё не научился!? – он горестно хмыкнул. – Какие, мать вашу, у него могут быть сведения?.. Зал притих. С разъярённым капитаном спорить никому не хотелось. – Да и потом... – продолжил Тонтон. – Судя по тому, что мы узнали, этот враг пленных не берёт. Надеюсь, с этим тоже все согласны? Все были согласны. – Из информации, которой мы на данный момент располагаем, – капитан поднялся с места и нервно прошёлся вдоль стола туда и обратно, – мы можем сделать вывод, что... вопервых: кто бы ни совершил это вопиющее и наглое нападение, он предварительно его хорошенько спланировал. Всё было подготовлено заранее. Стихийностью здесь и не пахнет... это во-первых... – А во-вторых, – совершенно не в тему брякнул с места Локаба, – всё это как-то связано с сегодняшними событиями на болоте. Весь зал недоумённо уставился на него. – Соблюдайте дисциплину, сержант! – рявкнул Тонтон, и уже немного мягче добавил: – Очевидные вещи обсуждению не подлежат. Локаба смутился и стал пристально изучать носки своих армейских ботинок. – Лично меня сейчас только одно смущает, – хмуро сказал Сугата. – Неужели вы все поверили, что никто из пострадавших в Граулуне действительно не видел никого из нападавших!? Ни один боец с железной закалкой не понял, с кем именно он сражается!? Вы только вдумайтесь! Это же чистейшей воды абсурд! Весь мой военный опыт вопиёт против этой гнусной лжи! Назовите меня дрянным солдатом, если я хотя бы на мгновенье поверю этому. – Большой коготь Сугата! – на этот раз капитан был холоден, как скала. – Сейчас не место и не время обсуждать ваши личные переживания. – Но это же абсурд! – возмущённо повторил Сугата, словно пытался доказать очевидное явление группке несмышлёных детей. – Давайте не будем поддаваться эмоциям и делать поспешных выводов – для этого у нас, к сожалению, чересчур скудные сведения, – Тонтон поёрзал в кресле. – Я вам обещаю: завтра во всём разберёмся на местах. По крепости гулко прокатился удар гонга. Наступало время второго ночного караула. Совещание шло уже добрых три часа. Настала пора подводить итоги. – Итак, – капитан мощным рывком поднялся из-за стола, – могу вам сказать, дети мои, что мы с вами в полном дерьме. Мы имеем, – он загнул указательный палец правой руки, – загадочное нападение на лагерь западного дозора – р-раз... Девять наших товарищей убито; обоз с ранеными, даже если он не будет останавливаться на ночлег, прибудет в крепость не раньше завтрашнего вечера, и одни боги знают, скольких ещё из раненых мы не досчитаемся к тому времени. Вдобавок мы имеем девятнадцать бойцов, брошенных на произвол судьбы в разрушенном лагере, в крайне враждебной обстановке... и всё благодаря некомпетентности


их командира. Это не считая того, что, как правильно заметил лейтенант Сугата, некоторые нюансы из рассказа капрала Гадо упорно не хотят гармонировать со здравым смыслом. На данный момент для нас это тайна, покрытая мраком. Плюс к этому: возможность внутренней диверсии, что в сложившихся обстоятельствах уже само по себе является полной задницей – зловонной и беспросветной... это два, – капитан продолжал загибать пальцы, не опуская руку на протяжении всей своей пылкой речи... – Нельзя также игнорировать и тот факт, что ко всему этому мог быть причастен не только рядовой гвардеец Конн, который исчез из граулунского лагеря при столь странных обстоятельствах. Предлагаю вам впредь исходить именно из этого факта, пока не завершится разбирательство по данному вопросу. Конечно, я не настаиваю на том, чтобы с сей же секунды вы начинали подозревать всех и каждого, но... лишняя предосторожность никому из нас не повредит. Это никоим образом не укрепит взаимного доверия, но, по крайней мере, сохранит дисциплину. Хотя бы на некоторое время. Да, кстати... время сейчас – наш самый главный враг... – И, наконец, три! – все облегчённо вздохнули. – Инцидент с так называемым «шептуном» на болотах. Судя по тому, что поведал нам Гулус, – это крайне опасный враг. Встреча с ним тоже не предвещает ничего хорошего. Принимая во внимание всё вышесказанное, я планирую совершить следующее... Тонтон наконец добрался до сути, и на сидящих в зале офицеров обрушилась лавина приказов. Гулус, сразу же по наступлении утра, должен был отправляться в Граулун во главе двух сотен конников. Его задачей было провести доскональное расследование на месте резни, заново укрепить разрушенный лагерь и временно принять на себя командование усиленным западным дозором. Сержанту Стумаху было приказано взять под своё начало сто пятьдесят мечей и срочным порядком скакать на поддержку северного дозора за рекой Кулунар, дабы укрепить южные подступы к Знону. Шептуна решено было пока не трогать. При случайной встрече с ним – в бой не вступать; как выразился капитан: «Удирать со всех ног». Десятник Хорах должен был доставить послание властителям Тошара, дабы предупредить их о надвигающейся неведомой угрозе. В целях личной безопасности Хораху было разрешено следовать вместе со Стумахом вплоть до самой тошарской границы. За болотами начинались густонаселённые земли, и там гонцу уже ничто не угрожало. При благоприятном стечении обстоятельств командир Чёрного Эскадрона в Зноне должен был получить это письмо не позднее полудня послезавтрашнего дня. Потом капитан объявил военное положение – как в самой ��репости, так и во всех землях, ею контролируемых. Посыпались распоряжения касательно внутреннего распорядка Сантаны и прилегающих к ней поселений. Сугате с его офицерами предстояло заняться подготовкой к длительной войне и возможной осаде крепости в случае внезапного вторжения неприятеля. Ему вменялось в обязанности: нести ответственность за тактическую расстановку военных подразделений, обеспечивать доставку продовольствия и корма для лошадей, а также запасных материалов для баллист и пращеметателей. Лейтенанту было также поручено устроить смотр всего наличного состава гарнизона, проверить боеспособность орудий, внимательно проследить за тем, чтобы каждая лошадь в конюшнях была заново перекована, проверить надёжность механизмов, приводящих в движение крепостные ворота, проследить за тем, чтобы доспехи и оружие воинов содержались надлежащим образом, доставить на территорию крепости тройную партию масла, заготовить факелы, сформировать рабочую группу для выравнивания рвов и устранения в них оползней... и ещё десятки, если не сотни, мелких хозяйственных и организационных мероприятий. Когда все распоряжения были отданы, и каждый из офицеров гарнизона получил своё задание, возникло немало вопросов, требующих более детального обсуждения... На разбор деталей ушло ещё не менее часа. А потом наступил долгожданный финал.


Тонтон устало провёл руками по гриве волос и тихо, но так, чтобы было слышно всем, сказал: – Ну что ж, дети мои, я думаю – всё! Зал удовлетворённо загудел; под тяжестью засиженных тел жалобно и тоскливо заскрипели тисовые кресла. Но с места никто не поднялся. – Всем всё ясно? – вопросил голова Тонтон. Офицеры утвердительно загомонили. – Вопросов больше нет? Вопросов больше не было. – Тогда все свободны, – Тонтон вымучено улыбнулся. – Несите службу, воины. Воины стали подниматься с мест, удовлетворённо покрякивая и разминая затёкшие поясницы. – Гулус и Сугута! – крикнул капитан, перекрывая своим густым басом поднявшийся вокруг гвалт. – Вас я попрошу задержаться! Большие когти быстро переглянулись между собой и, не говоря ни слова, сели обратно за стол. Их лица при этом оставались тверды, как камень. В глазах не промелькнуло не единой эмоции. Остальные офицеры потянулись к выходу. Проходя мимо своего капитана, они на мгновенье задерживались, щёлкали каблуками и кивком головы отдавали ему честь. Тонтон устало кивал в ответ каждому из них. Когда зал Черепов опустел, и капитан остался наедине со своими лейтенантами, лицо его медленно расслабилось, отчего сразу приняло необычайно мрачный вид. Сугата и Гулус терпеливо ждали. – Для вас, ребята, плохие новости ещё не закончились, – Тонтон сильно охрип; его правая рука непроизвольно массировала бычью шею. – Знаю, знаю, – ворчал он. – Чересчур много всякой дряни для одного дня. Но уж слишком далеко всё зашло, – он исподлобья взглянул на пустой зал. – Я имею в виду не только последние происшествия... На усталых лицах воинов промелькнула тень лёгкой заинтересованности. Предчувствия редко подводили их капитана, а уж логика – и вовсе никогда. – Конечно, нападение на подразделение Гадо вообще уже из ряда вон... Слишком уж незаметно для нас и слишком глубоко в наших тылах обосновался загадочный враг. Но, как я уже сказал, меня беспокоит не только это... Тонтон резким движением руки развернул на столе подробную карту Сармат-Зулла, так, чтобы обоим лейтенантам она была хорошо видна. – Здесь красными крестиками, – пояснил он, – отмечены все места, где за последние полгода происходили враждебные, либо же просто странные события. Я делал пометки всякий раз, когда получал отчёты о подобного рода происшествиях. Как видите, их немало. Но особенно примечательны крестики, обведённые кружком. Сугата и Гулус с интересом склонились над картой, впрочем, пока не догадываясь, к чему это клонит капитан. – Кружком обведены места событий, наиболее загадочных, – продолжал Тонтон, – которые так и остались тайной, не будучи разъяснёнными. Его голос упал до вкрадчивого шёпота: – Вы, наверное, слышали, что, будучи помоложе, я обучался знаниям у одного из жрецов-сильфидов в поселении Дигбат, в сорока сухрамах юго-западнее Знона. Моего учителя звали Горун, и от своего покойного отца, великого жреца-просветителя Храма Воздуха, он унаследовал одну интересную книгу – древний фолиант времён расцвета Хадраманта. Горун опасался этой книги и категорически запрещал мне заглядывать в неё. Но однажды, улучив момент и движимый исключительно юношеским любопытством, я пробрался в комнату учителя в его отсутствие, достал из сундука книгу и заглянул в неё.


Я открыл первую попавшуюся страницу и наткнулся на практическое руководство по составлению диаграмм, с помощью которых можно предсказывать будущее. Инструкции были настолько сложны и запутаны, что я практически ничего не запомнил. Но одна небольшая глава калёным железом прожгла мой разум и осталась в нём по сей день. Она рассказывала о предрешении мрачных, смертельно опасных и кровавых событий. Согласно той книге, можно точно вычислить место, где вскорости должно произойти такое событие. Адепты Хадраманта считали, что великие силы мира собираются вокруг эпицентра страшных катаклизмов ещё задолго до их проявления. Во времена Покорения Открывающие селились вокруг «места силы» уже за полсезона до открытия врат в Истинный Мир. Позже Закрывающие научились вычислять «места силы» по расположению жилищ Открывающих, составляя сложную картодиаграмму, которая соединяла воедино места обитания каждого из участников Большой Игры. Центром этой картодиаграммы и было место очередного открытия врат. Диаграммы ошибались только в том случае, если в них случайно (или просто по незнанию) не был учтён кто-либо из участников Игры. Эта информация поразила меня тогда распахнувшейся передо мной возможностью находить места, в которых вскорости развернутся ключевые исторические события. Правда, для меня так и осталось загадкой, имеет ли этот процесс обратную связь. То есть, я хочу сказать: если, к примеру, расставить в определённых участках пространства нужные источники силы, придётся ли удар судьбы в центр схождения их диаграмм. Если это так... тогда, боюсь, адепты Хадраманта подарили миру очень страшное знание... возможно, самое страшное знание во вселенной. Но, как бы там ни было, а я выжег в мозгу эти сведения, равно как и сравнительно простую схему вычисления «мест силы» по локализации предшествующих событий. Другими словами, я научился составлять древние диаграммы Хадраманта... Гулус и Сугата, затаив дыхание, слушали рассказ своего капитана. Теперь уже ни у кого из них не было сомнений насчёт того, чем именно собирался поделиться с ними их голова. Они вдруг осознали, что он имел в виду, когда говорил: «…для вас дурные новости ещё не закончились»! – До сегодняшнего дня, – продолжал Тонтон, и голос его полнился тревогой, – всё шло, как обычно, и многое не сходилось... Но теперь... Если места сегодняшнего инцидента на болотах и вчерашней резни в Граулуне обвести кружками... – он взял перо и, обмакнув его в красную чернильницу, аккуратно обвёл на карте два последних крестика. – И что же тогда выходит, капитан?! – в один голос гаркнули Сугата и Гулус. – А выходит тогда, дети мои, вот что... – торжественно протянул Тонтон и вместо ответа решительно набросал на карте несколько ломаных линий. Закончив работу, капитан шумно вздохнул и резко откинулся на спинку кресла... Сугата и Гулус широко распахнутыми глазами в замешательстве смотрели на карту Сармат-Зулла, распластанную перед ними. На ней красными, как кровь, чернилами, отчётливо поблёскивая в свете трепещущих факелов, рукою Тонтона была выведена сложная диаграмма, которая соединяла все крестики, обведённые кружками. Лучи этой зловещей диаграммы, струясь по всей карте с разных сторон, словно реки безжалостной предопределённости, все как один, все до единого сходились в районе крепости Сантана... ******* Перед расставанием Тонтон спросил Сугату о Трише. Большой коготь Гулус пошёл к себе домой немного вздремнуть, и теперь они стояли одни на улице под чёрным, затянутым сплошными тучами небом. Переулки Сантаны были темны и пустынны... Сугата удивлённо приподнял бровь: – А что с Тришей?


– Сегодня ночью она была не в себе, – пояснил Тонтон. – Ей не спалось. Я приказал Тараску покараулить её, чтобы она случайно не увидела те огни на болотах. Это могло бы её сильно расстроить. Сугата посмотрел в тёмное лицо капитана долгим пронзительным взглядом. – Так значит, и Вы видели то же, что и Гулус? – спросил он. Тонтон решил проигнорировать крайне холодный тон лейтенанта. Он просто кивнул. – И Триша, по-моему, тоже. Постарайся по мере возможности её успокоить... – Я разберусь со своей женой, капитан! – грубо отрезал Сугата. – И без посторонней помощи. Спокойной Вам ночи, – он развернулся и зашагал к своему дому. – Да, и скажи ей, – крикнул ему вслед Тонтон, – чтобы в следующий раз не появлялась на людях без паранджи. Я не намерен вечно сносить нарушения устава! Сугата на мгновение остановился спиной к капитану, постоял немного, словно над чемто задумавшись, и, не говоря ни слова, ушёл во тьму. Тонтон ещё немного постоял, глядя ему вслед, потом повернулся и направился в противоположную сторону. Он шёл в гарнизонный госпиталь. Военный лекарь Лукул крепко спал и видел, наверное, уже десятый сон, когда Тонтон грубо и бесцеремонно растолкал его. До рассвета оставалось ещё чуть больше часа, и Лукул был явно обескуражен тем, что его подняли в такую рань. Капитан коротко объяснил, что есть необходимость срочного вскрытия тела Галдура – солдата, умершего таинственной смертью на болотах. На резонный вопрос Лукула, к чему такая спешка, и почему нельзя было отложить это дело до утра, Тонтон терпеливо и доходчиво объяснил, что результаты вскрытия ему нужны сейчас. Он должен представить их до отъезда сержанта Стумаха на болота. Стумаху эта информация может пригодиться, а отъезжает он с рассветом, то есть через полтора часа. Лукул принялся поспешно одеваться, бормоча под нос страшные богохульства. Ковыряться в покойниках посреди глухой ночи ему явно не улыбалось. Вместе с капитаном они направились к караульной будке за ключами от хозяйственных пристроек и складов, в одном из которых лежало мёртвое тело Галдура. Дежурного не оказалось на месте. Караулка была заперта. После долгих поисков дежурный ночного караула (им оказался малый коготь Локаба) обнаружился на восточной стене крепости. Заложив за спину огромные ручищи, он угрюмо мерил гигантскими шагами пространство между двумя башнями, вперившись пустым взглядом себе под ноги. Завидев Лукула в сопровождении капитана, Локаба вынырнул из своей задумчивости и в который уже раз за сегодняшнюю ночь отдал честь. Тонтон приказал ему следовать за ними; сержант должен был отпереть сарай и помочь им с лекарем перенести тело бедняги Галдура внутрь госпиталя. Локаба принял этот приказ с радостью. Ему неважно было, что делать, лишь бы не сидеть сложа руки. По пути Тонтон прихватил со стены факел и теперь освещал им дорогу. – Три тени в пятнышке света, крадущиеся в кромешной мгле, – совсем по-философски продекламировал Лукул. Никто не обратил на него внимания. Казармы конного батальона располагались в северном крыле крепости, недалеко от ворот. Тонтон обогнул их справа и остановился у входа в хозяйственную пристройку, держа факел в правой руке. По левую руку от него стоял хмурый Лукул, позади Локаба яростно громыхал ключами, пытаясь отыскать нужный. – Постойте! – вдруг прошептал капитан. – Здесь, кажется, не заперто. Он протянул свободную руку и легонько толкнул дверь. Она немного поддалась, жалобно застонав в ночной тишине. Тонтон повернулся к Локабе. – Недопустимое упущение для дежурного, сержант! – укоризненно сказал он. – Полчаса назад, сразу после совещания, я лично всё здесь проверял! Всё было в порядке, капитан! – Локаба пожал огромными плечами. Казалось, он был удивлён не меньше других.


Тонтон не почувствовал в его голосе фальши, и лёгкий неприятный холодок ядовитой змейкой скользнул по позвоночнику. Он понял, что на носу очередные неприятности, ещё задолго до того, как поднёс факел вплотную к двери и увидел вырванный с мясом засов, болтающийся на единственном уцелевшем гнутом гвозде. Искорёженный замок валялся здесь же, у самого порога. Тонтон переглянулся со своими спутниками и, пригнув голову, решительно шагнул внутрь склада. Лукул и Локаба вошли следом, причём Локабе при этом пришлось сложиться чуть ли не вдвое. С середины комнаты во все стороны прыснули стаи огромных жирных крыс. В нос ударил застоявшийся душный воздух, пропитанный запахами сырой кожи, смолы, пыли... и чего-то ещё. Лёгкий, но навязчивый запашок, слегка сладковатый и терпкий одновременно. Запах смерти... Огонь факела высветил сёдла, аккуратно сложенные в углу, мешки с лошадиным кормом, расставленные вдоль стен, большие пыльные стопки папируса, рулоны серой льняной ткани... В трёх ксилонах1 от входа, на полу в полном беспорядке валялись обрывки чёрной камлотной простыни, изодранной в мелкие клочья – всё, что осталось от савана, в который было завёрнуто тело Галдура. Самого Галдура в подсобке не было. Тонтон, Локаба и Лукул в полном недоумении уставились друг на друга. В этот момент со стороны одной из дозорных башен раздался душераздирающий вопль, наполненный безграничной болью и ужасом...

Глава третья Шукшту: Знамения и тревоги «...Я тот, кого ты знаешь! Я существовал под многими личинами и имел множество могущественных имён. На Арде меня почитают, как Астарота, или Атиса, в призрачной долине Хадот я был Серым Странником – Хозяином мёртвых теней. Сюда же в незапамятные времена явился я в обличии ужасного Шедада. Я был Вечным Наблюдателем, суровым пастырем смертных... Но моё истинное имя скрыто во мраке времён. Ибо я – тот, чьё имя нельзя произносить вслух. Я тот, кто хранит в себе Бездну. И я никогда не ведаю жалости, ибо я – тот, кто изначально проклят!» Зуллбала. Безликий Оракул 33: 6–1 Империя Священного Порядка, Рога Славы Мир стоял на пороге глобальных перемен, и свидетельством тому служили многочисленные знамения. На севере Ландамарских гор проснулись вулканы Хорах и Асма-Дул, спавшие со времён окончания Тёмных Дней. В храме Янигурата, в Шаркоманде, во время ночной мессы рухнули своды купола, похоронив под собой сотни прихожан. В Големе, городе, расположенном на оконечности западного Рога Славы, поднялось народное восстание против режима Священного Порядка, и по знаменательному совпадению вождя бунтовщиков звали Хастуром – именем Младого Бога, выведшего народ Тасма из тёмных Лесов Забвения полторы тысячи лет назад и заложившего первый краеугольный камень Порядка на территории нынешнего Шаркоманда. 1

В трёх метрах


В посёлках, прилегающих к Зул-Мару, рыбаки всё чаще вытаскивали тела мёртвых русалок и ундин, а примерно полсезона назад в сорока сухрамах севернее города Сол-Шан океанские волны выбросили на побережье останки гигантского осминога. В Шанузе, на стенах храма Элагобала, жрецы обнаружили многочисленные пиктограммы богохульного содержания, выдолбленные долотом прямо на древних камнях святилища. Чёрный Эскадрон яростно рыскал день и ночь по улицам города, перевернув его вверх дном. Было арестовано и казнено около пятисот подозреваемых, но существовала уверенность, что истинным виновникам этого страшного преступления удалось-таки избежать расплаты. Они бесследно скрылись в подземных лабиринтах под городом. Существовали и другие предзнаменования – эзотерические и зловещие. Так, жители всего побережья полуострова Джениран-Зу в течение двух дней могли наблюдать, как воды океана стали красными и густыми от крови. Людей обуял панический страх, и многие, оставив свои дома, бежали вглубь долины Залибат, вернувшись только через десять дней после того, как закончилось это жуткое явление. Многие рыбаки до сих пор не отваживались выходить в море. Жрецы истрактовали этот мощный знак, как предупреждение о надвигающейся угрозе, посланное жителям побережья Дагоном – покровителем океанских глубин. На юге Муругаша проснулся уже давно пустующий Храм Цтулху. Он заговорил воспоминаниями своих прежних мрачных обитателей. Их мёртвые голоса разносились на многие мили вокруг, отражаясь зыбучим эхом от бесконечных стен храмовых переходов и заброшенных залов. В курганах Корано-Злу и на могильниках Стомаха по ночам бродили бесплотные тени древних воинов, полегших здесь ещё задолго до прихода Тёмных Дней. На дальнем севере, в непроходимых болотных топях, лежащих за Лесом Скорби, снова появились гули. На юго-востоке, в Соридоне, пробудился от вечного сна Хранитель речных вод... Отрубленные головы нарушителей Порядка, нанизанные на высокие шесты и выставленные на всеобщее обозрение вдоль дороги, ведущей из Зул-Мара в Шаркоманд, вдруг открыли затуманенные поволокой смерти глаза; их синие бескровные губы хором зашептали древние хадрамантские проклятия. Путники, которым в это время «посчастливилось» идти или проезжать этой дорогой, с воплями падали без чувств. Некоторые из них вскоре умерли, некоторые же лишились рассудка до конца своих дней. На южном берегу реки Длань Цтулху ожили каменные менгиры. Они перегородили собой все четыре основные тракта северо-восточного направления и сплошной каменной стеной обступили Лунный Перекрёсток. Жители города Хайдук на протяжении нескольких недель видели на северных границах Леса Тысячи Младых огромного чёрного козла. Он выскакивал из-под сени дремучих лесов, оглашал окрестности страшным криком одновременно тысячи человеческих голосов и стремительно скрывался обратно в чаще. В Шаркоманде Безликий Оракул увидел сон, который уже являлся ему пятнадцать лет назад в канун нашествия Красной Тхамудской орды... Да, знамений было множество! И все они возвещали о том, что на Тасм надвигается буря перемен. По великим законам мироздания Эра Порядка подходила к своему концу. Ей на смену спешила Эпоха Хаоса – время безраздельного правления Первородного Зла. ******* Шарайян-тан-Сулим-абу-Кадаф, паладин Чёрного Ордена, представитель касты высших жрецов, носитель священного знака уровня «Чёрный Скорпион», первожрец храма Хастура Несравненного и генерал Залибатской армии, на протяжении всего пути из Голема в Шукшту думал о знамениях, и мысли его были черны, как сама ночь.


Высокий, худой, облачённый во всё чёрное, восседая на своём вороном кушманашском жеребце, он более походил на призрака былых лет, чем на человека из плоти и крови. Его угрюмое бледное лицо, изборождённое уродливыми шрамами, было словно высечено из мрамора. Но холодные тёмные глаза излучали такую мощь, что мало кто из живущих отважился бы заглянуть в них. Сила, плотным саваном окутывающая этого человека, была ощутима почти физически. Одет он был в строгий бархатный камзол; широкие шаровары 1 заправлены в низкие сапоги из мягкой кожи. Голову прикрывал стальной шлем, вокруг шпиля которого замысловатыми клубками вился пышный атласный тюрбан 2. За его худыми плечами развевался на ветру длинный широкий плащ, скреплённый на груди большой серебряной брошью с изображением скорпиона. Все одежды Шарайяна были угольно-чёрного цвета. Они создавали резкий контраст с неестественно бледным лицом воина. Белые костлявые руки держали в поводу мощного красавца-жеребца и уверенно направляли его вперёд по дороге. Он ехал в Шукшту, к Среднему Рогу Славы. Путь Шарайяна пролегал через трясины Зулу. Едва ощутимый ветерок медленно и лениво ворочал плотные пласты болотных туманов по обеим сторонам дороги. На обочинах, через каждые пятнадцать ксилонов, возвышались на три зереца от земли плоские каменные жертвенники с разлагающимися на них обезглавленными трупами людей. Головы торчали здесь же, на коротких кольях, вбитых в землю у основания алтарей. Вороны чёрными стаями облепляли жертвенники, тянущиеся вдоль тракта до самого горизонта. Когда Шарайян неспешно проезжал мимо очередного камня с покоящимся на нём изуродованным телом, которое раньше могло принадлежать мужчине, женщине или ребёнку – сейчас уже было не разобрать, – вороны на минуту отрывались от своей жуткой трапезы и, склонив головы набок, хищно и долго смотрели ему вслед... Подъезжая к очередному пиршеству смерти, Шарайян обратил внимание на одного ворона. Тот восседал на отрубленной голове, крепко вцепившись когтями в плешивый череп, и, склонившись вперёд, рвал клювом мёртвое лицо. Когда паладин поравнялся с жертвенником, ворон выпрямился и посмотрел человеку в глаза злым насмешливым взглядом. В раскрытом алом клюве птица держала раздавленный остекленевший глаз, который, казалось, тоже смотрел на Шарайяна с безжизненным укором. Со стороны болот, из тумана, раздался тоскливый жалобный вой. Ему вторил другой, доносившийся издалека, словно с самого дна болот. Шарайян проехал мимо ворона, оставив его позади, среди гниющих останков. Птица выплюнула свой мёртвый трофей, и неотрывно глядя в спину удаляющегося воина, громко и хрипло закричала, поднимая вверх корявые крылья. Кроваво-красный диск солнца лениво поднимался на востоке. Его холодные лучи били прямо в глаза Шарайяна, и он резким движением руки опустил забрало шлема. На протяжении всего пути через болота он не встретил ни одного живого человека. После жестокого подавления народного восстания в Големе всё население города, от мала до велика, было принесено в жертву Чёрному Козлу Лесов. Голем стал мёртвым местом, и люди ещё не скоро начнут пользоваться Жертвенным трактом. Должно пройти немало времени, прежде чем народ забудет все те ужасы, что учинили здесь в борьбе с бунтовщиками хранители Священного Порядка под предводительством Чёрного Скорпиона Шарайяна. 1

Шаровары – мужские и женские штаны, очень широкие в бёдрах, часто со сборками на талии и сужающиеся к голени. 2

Тюрбан – чалма; мужской и женский головной убор в виде куска ткани, обмотанного вокруг головы. Тюрбан обычно наматывается на тюбетейку, феску или шапку. Для его изготовления обычно требуется 6-8 метров ткани, но на некоторые виды тюрбанов уходит до 20 метров материи.


Сейчас в пустынном и вымершем Големе находился лишь карательный отряд Чёрного Эскадрона, которым командовал Шарайян. Болота заканчивались. Вдалеке показался перекрёсток, где големская дорога вливалась в большой Иштарский тракт. Несмотря на ранний час, на тракте шло оживлённое движение. В обоих направлениях двигались повозки, телеги и фургоны, шли группы пеших людей, одинокие путники. Когда Шарайян достиг перекрёстка, солнце уже поднялось высоко в небесах, поливая окрестности безжалостным зноем. Болота, оставшиеся за спиной, начали наполняться удушливыми испарениями. Шёл первый день летнего сезона Зумбайяр. Согласно прогнозам астрологов, в этом году лето обещало быть необычайно жарким. Шарайян расстегнул бляху с изображением скорпиона и сбросил с себя плащ. Затем снял с головы шлем и тюрбан. Грива чёрных, как смоль, волос пышной рекой упала на его плечи, спускаясь почти до самой поясницы. Воин достал из рукава камзола тонкий кожаный ремешок и крепко перетянул им голову. Аккуратно сложенные плащ и шлем с тюрбаном он положил в вышитый золотом мешок, притороченный к луке седла. Выехав на Иштарский тракт, он повернул коня на север, в сторону города Шукшту. Люди, едущие ему навстречу, поспешно спрыгивали со своих повозок и падали ниц в придорожную пыль. Всё движение на его пути замирало и возобновлялось лишь тогда, когда он отъезжал на почтительное расстояние... Уже на самых подъездах к городу что-то привлекло внимание Шарайяна – впервые после встречи со зловещим вороном на Жертвенном тракте. Он легонько тронул ногами бока жеребца, направляя его в сторону обочины. Там, на самом краю дороги, стояли и разговаривали два дряхлых старика. Один из них, завидев Скорпиона, рухнул, как подкошенный, бормоча благословления. Другой, что стоял к паладину спиной, стал растерянно озираться по сторонам. Шарайян приблизился почти вплотную, когда старичок наконец-таки его заметил. Весь его жалкий вид говорил о том, что от испуга он полностью потерял ориентацию. Паладин остановил коня и с лёгким интересом посмотрел на старика сверху вниз. Тот вскинул руки в бессмысленном жесте отчаянья и пробормотал что-то нечленораздельное. Через мгновение его замешательство прошло, и он упал на колени, уткнувшись головой в дорогу. – Простите, мой господин, растерялся я, – бубнил старичок, стуча лбом о землю. Он лихорадочно загребал руками пыль у копыт коня Шарайяна и посыпал ею свою седую голову. – Не увидел я Вас, мой господин!.. Простите жалкого и ничтожного Вашего раба!.. Шарайян медленно слез с коня, и положив правую руку на рукоять ятагана, приблизился к распластавшемуся на обочине старику. Тот продолжал бессвязно бормотать извинения, корчась в придорожной пыли. Его высохшее от времени тело извивалось и выгибалось, словно смертельно раненая змея. Скорпион остановился прямо над ним и стал молча наблюдать за его испуганными излияниями. Старичок тем временем обхватил трясущимися руками его ноги и принялся быстро целовать кожаные сапоги воина. – Простите, мой господин! – в отчаянье умолял он. – Помилуйте меня, господин!.. Шарайян наклонился, схватил старика за шиворот и резким рывком поставил его на ноги. Человечек мелко задрожал, в горле у него что-то забулькало, лицо посерело. Если бы Скорпион разжал руку, то он наверняка рухнул бы обратно на землю. Ноги его совсем не держали, колени тряслись от страха. Паладин с силой встряхнул старика, продолжая держать его рукой за шиворот. – Посмотри мне в глаза! – приказал Шарайян. И тогда старичок, заметивший его первым, не поднимая головы от земли, запричитал: – О великий и могучий господин, пусть боги навеки обессмертят твою благородную душу! Прости недостойного раба твоего за то, что прошу за этого жалкого в твоих яснооких


глазах человека! Не убивай его, ведь он убогий от рождения. Боги обделили его зрением, и он почти ничего не видит. Я уверен, что если ты пощадишь его, то до конца отмеренных ему дней он будет возносить молитвы о твоём благосостоянии и неустанно благословлять твоё драгоценнейшее имя. Шарайян никак не отреагировал на эти слова и, продолжая холодно смотреть на старика, снова сильно его встряхнул. – Посмотри мне в глаза! – повторил он властным голосом. Старичок как-то сразу обмяк в его руках, перестал дрожать и бормотать извинения и, медленно подняв голову, обречённо взглянул в пустые глаза воина. В ту же секунду Шарайян молниеносным движением вырвал из ножен кривой ятаган и одним мощным ударом отсёк старику голову. Тело старца, обливаясь кровью, рухнуло на обочину, сотрясаемое предсмертными судорогами. Конечности в агонии метались по земле, оставляя в ней глубокие борозды. Отрубленная голова откатилась на несколько ярдов в сторону и теперь лежала в придорожной канаве лицом к тракту, вяло хлопая глазами. Рот раскрывался и закрывался в беззвучном крике, мертвеющие губы словно пытались сказать что-то... Шарайян наклонился и вытер окровавленный ятаган о край грязной тоги, в которую было облачено ещё содрогаемое редкими конвульсиями тело старика. Затем он подошёл к человеку, пытавшемуся заступиться за убитого, присел рядом с ним на корточки и, крепко схватив за волосы, оторвал от земли его лицо, развернув к себе. Он почти вплотную приблизил губы к уху человека и тихо зловеще прошептал: – Тебя бы тоже следовало казнить, но ты был на удивление красноречив. Я милую тебя. Но в следующий раз, когда ты заговоришь первым с тем, кто гораздо выше тебя, уже твоя голова останется лежать на дороге, – всё ещё держа человека за волосы, он дважды с силой ударил его лицом о землю. Старичок всхлипнул от боли. Шарайян поднялся, убрал ятаган в ножны и взобрался на коня. Он осмотрелся по сторонам. Везде, куда ни падал взор, лежали распростёртые ниц люди. Чёрный Скорпион тронул поводья, и конь неторопливо выехал на дорогу... Движение на тракте возобновилось лишь тогда, когда тёмный суровый всадник превратился в небольшую точку на горизонте. ******* В полдень Чёрный Скорпион Шарайян въехал в ворота Шукшту. Жизнь на улицах города, как и на Иштарском тракте, замирала по мере его приближения. Когда он удалялся, люди осторожно приподнимали головы от каменных мостовых и с нескрываемым трепетом смотрели ему вслед. Шарайян направлялся прямиком к Замку Морского Зноя, который был отделён от остальной части города высокой крепостной стеной... Стражники поспешно отворили перед ним ворота, и он въехал в благостную прохладу внутреннего двора замка. Мир и покой царили здесь. Среди украшенных изразцами 1 живописных фонтанов бродили, горделиво подняв головы, разноцветные павлины. Сотни ярких экзотических птиц порхали среди ветвей раскидистых пальм и карликовых кипарисов. Лабиринты прекрасных фруктовых садов полнились ароматами дивных цветов и курильниц с благовониями. В маленьких прозрачных прудах плескались красные и золотистые рыбки. Колонны дворца были отделаны замысловатыми барельефами2, изображавшими сцены из древних легенд и Изразцы́ – керамические (глиняные) плитки специальной коробчатой формы, разновидность кафеля, предназначенная для облицовки стен, печей, каминов, фасадов зданий и др. 1

Барелье́ф – разновидность скульптурного выпуклого рельефа, в котором изображение выступает над плоскостью фона не более, чем на половину объёма. Если более – рельеф называется «горельефом» (высокий рельеф). Барельеф – распространённый вид украшения архитектурных сооружений и декоративных изделий всех времён, известный с эпохи палеолита: первые барельефы – глубоко высеченные или тёсаные наскальные 2


преданий. Изящные резные столики, раскиданные тут и там по всему саду, ломились от изобилия фруктов и сладостей. Шарайян оставил коня во дворе на попечении слуг, а сам поднялся по широкой мраморной лестнице в обширный холл Замка Морского Зноя. Здесь было прохладно и тихо. Едва переступив порог, он столкнулся со старшим попечителем замка – крупным, важного вида человеком, облачённым в многочисленные цветные одеяния. Завидев знатного гостя, попечитель тут же бросился к нему навстречу со скоростью, для его комплекции совершенно немыслимой. Шарайяну пришлось несколько грубо прервать посыпавшиеся в его сторону сладкоголосые речи, наполненные льстивыми комплиментами, бесконечной чередой громких эпитетов, изощрёнными благословеньями и заверениями в вечной преданности. Шарайян очень устал. Поэтому, перебив на полуслове, он отослал вконец раскрасневшегося от волнения попечителя наверх, дабы тот незамедлительно сообщил наместнику Порядка на Рогах Славы о том, что Чёрный Скорпион Шарайян требует немедленной аудиенции. Попечитель унёсся быстрее ветра, на ходу подбирая бесчисленные складки своих одежд, а Чёрный Скорпион стал в ожидании нетерпеливо мерить шагами холл. Через несколько минут управляющий вернулся, уже в сопровождении самого наместника. Властитель Шукшту был чуть ли ни на три головы ниже Шарайяна, но этот его недостаток с лихвой компенсировался массивной, если не сказать гротескной комплекцией. Он был не просто толстым – он был невообразимо толстым. На его огромном складчатом лице притаилась пара маленьких, хитро бегающих глазок. Одет он был в шикарный, расписанный золотыми узорами хитон 1, подпоясанный широким поясом, сплошь состоящим из рубинов и изумрудов. Шарайяну повторно пришлось выслушать череду сложно построенных и бессмысленных фраз, после чего наместник, окончательно запутавшись в собственных речевых оборотах, слегка смутился и незамедлительно пригласил дорогого гостя отобедать вместе с ним в зале для церемоний. Шарайян охотно согласился. В сопровождении наместника и управляющего он поднялся по крытым коврами ступеням бесконечной лестницы на самый верхний этаж центральной башни замка, где находился церемониальный зал. Наместник предложил Скорпиону удобно устраиваться за большим обеденным столом, после чего приказал попечителю быстренько организовать торжественный обед в честь именитого гостя. Также он велел ему пригласить к столу своего первого советника, предварительно осведомившись у Шарайяна, не будет ли тот возражать против его присутствия на обеде. Шарайян ответил, что нет – возражать он не будет.

изображения. Барельефы также часто помещаются на постаментах памятников, на стелах, мемориальных досках, монетах, медалях и геммах. Как часть архитектурного декора, барельеф может украшать пилоны, стены, фронтоны, фризы, метопы, своды, капители и пр.

Хито́н – мужская и женская одежда; подобие рубашки (льняной или шерстяной), чаще без рукавов. Мужской хитон делали из прямоугольного куска ткани (примерно в 1 метр шириной и около 1,8 метра длиной), который складывали пополам по вертикали и скалывали на плечах пряжками. Для большей свободы движений во время гимнастических и военных упражнений пряжку на правом плече отстёгивали. Низ хитона обязательно подшивали (неподшитый, обтрёпанный низ был знаком траура или рабства). Хитон всегда подпоясывался, как правило, с напуском. Его длина зависела от возраста и социального положения человека. Чаще всего он доходил до колен, но жрецы и должностные лица при исполнении обязанностей, а также трагические актёры во время представлений носили длинные (до лодыжек) хитоны. Воины, напротив, обычно укорачивали хитоны до самых бёдер. Во время работы надевали особый вид хитона – экзомис, представлявший собой кусок грубого полотна, пропущенный под правой рукой, скреплённый на левом плече и подпоясанный. 1


Отдав все необходимые распоряжения, наместник в ожидании откинулся на спинку кресла, при этом все многочисленные жировые складки его тела несколько раз перекатились из стороны в сторону под нарядным хитоном. Его хитрые масляные глазки бегали от стены к стене, скользили по бархатным драпировкам. Поймав на себе хмурый взгляд Чёрного Скорпиона, он непроизвольно втянул голову в плечи, явив на свет все свои восемь подбородков, потом заискивающе улыбнулся и снова отвёл глаза. На его необъятной груди висел большой золотой медальон с изображением дракона. Шарайян понятия не имел, каким образом такой жалкий ублюдок, как наместник Рогов Славы Тогор-али-Хасиб, мог быть носителем столь высокоуровневого знака отличия... Крайне многочисленная каста жрецов, в которую входили все служители Священного Порядка, начиная от мелких настоятелей храмов какого-нибудь второстепенного божества и заканчивая главой Высшего Жреческого Совета Шаркоманда, имела свою сложную многоступенчатую структуру социальных различий. На самой низкой ступени стояли прислужники храмов, святилищ, дворцов и зиккуратов, немного выше – провинциальные жрецы-сборщики податей, жрецы-писари, жрецы-проповедники, ещё выше ценились жрецылекари, шейхи периферийных поселений и второстепенные служители храмов, посвящённых основному пантеону богов. Все они входили в «зелёное братство» и не имели друг перед другом никаких знаковых различий, разделяясь скорее условно – по уровню значимости каждого его члена. Над «зелёным братством» по уровню социального статуса стояло братство «жёлтое», к которому причислялись старшие настоятели храмов и их советники. «Жёлтое братство» насчитывало около трёх тысяч членов и уже имело свои внутренние знаковые отличия, которые определялись степенью развития эзотерических способностей, а также уровнем погружения в «состояние самосозерцания». Менее преуспевшие в этих двух основных направлениях представители «жёлтых» носили знак «Жёлтой Луны», а их более продвинутым собратьям присуждался знак «Жёлтого Безличия». Ещё выше стояло «золотое братство», имевшее четыре знаковых ступени: знак «Золотого Льва», знак «Золотого Медведя», знак «Золотого Единорога» и самый старший из них – знак «Золотого Дракона». «Золотое братство» состояло из наместников и халифов провинций Шаркоманда, их ближайших советников и визирей, а также из первожрецов крупных городов, и насчитывало не более трёхсот членов. Чтобы достичь этого уровня, необходимо было иметь глубочайшие познания Законов Мироздания и обладать безупречной внутренней Силой, выраженной в словах, мыслях и деяниях. И наконец, высшим проявлением силы, могущества, регуляции и божественной духовности, безмерно возвышаясь над всеми остальными жреческими сословиями, служило «чёрное братство» – сердце и разум Священного Порядка. В пределах Тасма только его члены могли носить чёрные цвета и самолично вершить судьбы людей и даже целых городов, не обращаясь для этого за разрешением в Высший Жреческий Совет Шаркоманда. Знак «Чёрного Ворона» имели только военачальники Чёрного Эскадрона – постоянного, высокопрофессионального военного подразделения, состоящего из жрецов-воинов. Эскадрон являл собой мощь и карательную силу Порядка. Даже рядовой воин эскадрона должен был носить знак не ниже «Безличия», но зачастую здесь попадались и «рядовыеМедведи», и «рядовые-Единороги». Очень немногие, выдающиеся, полководцы Эскадрона удостаивались высшего знака исполнительной власти – знака «Чёрного Скорпиона». Его носители обладали сверхчеловеческими способностями, и по сути своей уже не были людьми. Они в совершенстве владели всеми приёмами высшей боевой магии, безупречно управлялись практически со всеми видами оружия, имели постоянную ментальную связь с богами, которым служили, и умели черпать неограниченное количество энергии из недр Визиготского Колодца. Они были выносливы, жестоки и практически неистребимы.


Достигнув пределов Познания, они свободно выходили на астральный уровень бытия, где постигали тысячи откровений бренного существования и загробного мира, что в корне изменяло их понятия и представления о жизни и смерти. Они имели право на полную свободу действий в зависимости от обстоятельств, которые, впрочем, сами же и определяли. В снаряжение «Скорпионов», помимо стандартного арсенала, входили ещё и Шангумари, Жезлы Тысячи Младых – смертоносные артефакты тотального уничтожения. Шангумари несли в себе мощь и силу Младых. Их применение полностью истощало энергетический потенциал владельца, поэтому даже «Скорпионы» использовали их лишь в крайне редких, исключительных случаях. Но чаще жрецам-воинам уровня «Чёрный Скорпион» оружие вообще было ни к чему. Все они были великими магами и могли убить неприятеля одним лишь только взглядом на расстоянии сухрама. Теоретически один такой человек мог стереть с лица земли целый город, доверху наполненный врагами, что и было продемонстрировано Шарайяном на практике несколько дней назад в Големе. Народ панически боялся и трепетно уважал Чёрных Скорпионов. Их появление среди людей было величайшей редкостью и считалось предзнаменованием глобальных и кровавых событий. Люди свято верили в то, что никто и ничто не может угрожать священному Тасму, пока хоть один из них находится в его пределах. Выше Скорпионов стояли только трое первожрецов Шаркоманда, представляющие высшую законодательную власть Порядка – Старший Жреческий Совет. Все трое являлись носителями знака «Чёрного Козла Лесов». В них жил дух Нъярлатхотепа, и народ верил в то, что они бессмертны. Столь сложная иерархическая структура внутри правящей касты вполне оправдывала себя в таком большом государстве, как Тасм. А после включения в его состав пятнадцать лет назад всех территорий племени Джадис и вовсе стала единственно приемлемой системой идентификации на обширных землях, подвластных Шаркоманду, монолитным утёсом Закона в океане человеческих судеб, о который вдребезги разбивались малейшие волны беспорядка и хаоса. ...Наместник Священного Порядка на Рогах Славы Тогор-али-Хасиб ни своим внешним видом, ни манерами поведения явно не соответствовал уровню «Золотого Дракона», и было похоже на то, что безупречной Силой в словах, мыслях и деяниях он также далеко не обладал. До этой встречи Шарайян видел его лишь раз, да и то мельком, когда проезжал мимо Шукшту десять дней назад во главе своего отряда, направляясь усмирять бунтующий город Голем... Словно прочитав его невесёлые измышления по поводу своей персоны, али-Хасиб слащаво улыбнулся и гнусаво залебезил: – Наслышан, наслышан, мой многоуважаемый господин Шарайян, пусть боги вечно освещают твоё прекрасное чело живительным светом! – губы его быстро двигались, а пухлые руки, казалось, жили своей собственной жизнью, беспрестанно теребя края богатого хитона. – Грязные бунтовщики поплатились своими жалкими душонками за дерзость и невежество! Их покарала суровая воля Порядка рукою моего благословеннейшего из благословенных господина, да живёт твоя душа в вечном счастии и благоденствии! Наместник, не вставая из-за стола поклонился, тем самым в очередной раз выказав своё неизмеримое уважение к благородному гостю. Шарайян, не говоря ни слова, холодно глядел на него. Его лицо по-прежнему оставалось каменным и суровым. За многочисленными излияниями преданности и безмерной радостью али-Хасиба Скорпион отчётливо различал сильный страх и хорошо замаскированную ненависть. За маской покорной угодливости на толстом добродушном лице наместника угадывалось лишь одно страстное желание – поскорее избавиться от мрачного и опасного посетителя. Чтобы это узреть, Шарайяну даже не пришлось читать его мысли...


– А главарь бунтовщиков?.. – между тем продолжал али-Хасиб. – Этот... как его?.. – он наморщил свой лоснящийся от жира лоб. – Хастур... да, точно! Хастур! Он что? Тоже умер? Шарайян посмотрел на него долгим изучающим взглядом. – А почему, собственно, это вас интересует, любезный хозяин? – неожиданно спросил он и нехорошо прищурился. Али-Хасиб поперхнулся. – Мой многоуважаемый господин Шарайян, – быстро залебезил он, – да осенит твою неизмеримую мудрость дыхание вечности! Да будет известно тебе, ясноокий свет звёзд, что освещают во тьме благословенные земли, бьющие челом пред великим могуществом твоим, что я – скромный служитель закона, недостойный даже целовать следы поступи твоей, по мере своих ничтожных возможностей стараюсь управлять этой обширной землёй Великого Священного Порядка, пусть вечно попирают небеса его бастионы, осеняя солнцем справедливости народы, купающиеся в лучах славы его и каждодневно благословляющие Великих Богов и их многомудрых сынов, властвующих над ними во имя Благоденствия! И чтобы хоть сколь-нибудь оправдать недостойное моё здесь пребывание, я пытаюсь вникнуть в суть всех вещей, творящихся вокруг, как добрых, так и злых, дабы награждать покорных и жестоко карать ослушавшихся слова Священного Закона, имя которому Справедливость и Вечная Благодать! Шарайян терпеливо выслушал весь этот набор пустых слов и бесполезных фраз, а затем спросил: – Значит, пытаешься вникнуть? Наместник смог только кивнуть. Всё его грузное тело дрожало от непосильного волнения; широкие струи пота заливали лицо, стекая под воротник хитона. – Плохо вникаешь! – жёстко констатировал Шарайян. – Раз в землях, подвластных тебе, можно сказать – прямо под твоим носом, зреют недовольства такого масштаба! Али-Хасиб густо покраснел, а затем весь пошёл багровыми пятнами. Скорпион ненароком подумал, что наместника сейчас хватит удар. – О священный владыка народов! – сипло прокаркал тот, округлив глаза до пределов, дозволенных ему природой. – Свет мира, попирающий стопами своими недостойную тебя землю!.. Пусть пребудут с тобою вовеки Сила и... – Хватит! Шарайян ударил ладонью по столу. Али-Хасиб испуганно затих. – Хватит, Тогор! С этого момента, разговаривая со мной, ты будешь опускать все громкие эпитеты и весь этот бессмысленный бред! Отвечать на вопросы будешь кратко и по существу! Моё время слишком дорого, чтобы изводить его на пустую болтовню. Если хоть раз ослушаешься – накажу! Жестоко! Наместник, казалось, застыл в кресле, внимая каждому слову Шарайяна... – Отвечая же на твой вопрос, – продолжал Скорпион, – скажу… что главарь бунтовщиков – Хастур – всё ещё жив! Он будет доставлен в Шаркоманд, где понесёт положенное ему наказание. И клянусь чёрным копытом Козла, что через несколько дней он будет слёзно молить богов, дабы они даровали ему смерть! При этих словах лицо наместника сильно вытянулось, и Шарайян мог бы дать голову на отсечение, что по нему проскользнула тень тревоги. В этот момент двери отворились, и в зал неслышной поступью вошёл первый советник али-Хасиба – Шогал-тан-Мар. Это был немолодой уже мужчина высокого роста с живыми мудрыми глазами. Он остановился у порога и торжественно приветствовал владык глубоким поклоном, исполненным большого достоинства. Затем по жесту наместника он приблизился к столу и занял место по правую руку от али-Хасиба. С его появлением наместник почти полностью успокоился и даже как-то немного осмелел. Краски сошли с его лица. Теперь он уверенно восседал в своём роскошном кресле и в ожидании обеда негромко переговаривался с Шогалом, расспрашивая его о


незначительных хозяйственных делах. Шарайян хранил полное молчание, отрешённо глядя на свои руки, лежащие поверх стола. Вскоре подали обед. Снова распахнулись створки дверей, и в зал потянулись вереницы прислуги, неся в руках блюда, подносы, тарелки и кувшины, источающие восхитительные ароматы. Вскоре весь стол был заставлен разнообразной снедью. Здесь были все известные Шарайяну экзотические фрукты: бананы, ананасы, кокосовые орехи, авокадо, фейхоа, инжир и многие-многие другие. Изящные фарфоровые вазоны были доверху наполнены большими благоухающими ломтями сабаторского сыра. На овальных блюдах возлежали жирные фазаны, обложенные печёными яблоками. В хрустальных салатницах плавали маринованные оливы, персики, мандарины и лимоны. На затейливых серебряных подносах изощрённо уложенный небольшими горками паштет из печени трески богато перемежался разнообразной зеленью. В прозрачных запотевших графинах плескались соки и медовые нектары. Отдельно подали железные бокалы на длинных ножках с охлаждёнными павлиньими мозгами внутри. Али-Хасиб громко хлопнул в ладоши, и слуги поспешно удалились прочь. В зал тихо вступили четыре человека, одетые только в набедренные повязки. Каждый из них нёс в руках большую треножную кадильницу с благовониями. Не прошло и минуты, как все они были расставлены по углам зала, и вскоре помещение наполнилось сладкими, слегка дурманящими ароматами шаниша и лотоса. Шарайян незаметно поморщился – всем другим благовониям он предпочитал сандал. – Прошу отобедать, высокочтимый господин Шарайян, – промурлыкал али-Хасиб, с жадностью терзая печёного фазана. – Как говорится: чем боги одарили... И он принялся есть с завидным аппетитом, сметая со стола первые попавшиеся под руку блюда и истребляя их в считанные секунды. – Чревоугодие – есть порок! – упрекнул его Шарайян. – Порок, недостойный носителя столь высокого знака! Сам он, хотя и был ужасно голоден, ел мало и неспешно, прожёвывая даже самый маленький кусочек не менее пятидесяти раз. К мясу он и вовсе не притронулся. Али-Хасиб на мгновенье оторвался от огромного блюда с пловом и с набитым до предела ртом затравленно посмотрел на Чёрного Скорпиона. По его подбородкам стекали сверкающие реки жира, отчего вся нижняя часть лица блестела и лоснилась, словно была вылеплена из воска. – Да Вы кушайте, кушайте, многоуважаемый Тогор! – успокоил его Шарайян, хищно сверкнув белоснежными зубами. – Я просто выразил своё мнение. Наместник продолжил трапезу, на этот раз уже гораздо сдержаннее, но алчно блестящие глаза с головой выдавали его жадное нетерпение. – Вы надолго к нам, господин Шарайян? – вежливо и осторожно осведомился советник Шогал, когда первая перемена блюд подошла к концу. – Может быть, останетесь погостить? – Не могу! – отрезал Скорпион. – Сегодня же отправляюсь в Шаркоманд. Али-Хасиб тревожно переглянулся со своим советником. Что-то было не так. Иначе зачем Чёрному Скорпиону делать такой крюк, сворачивая к Шукшту, расположенному почти в сорока сухрамах в стороне от основной дороги на Шаркоманд? Вряд ли он заехал просто пообедать. Наместник почувствовал предательскую дрожь во всём теле. В это время подали десерт: халву, шербет, фрукты в сахаре и большой пирог с кремом. В широких фарфоровых кружках густо дымился горячий шоколад. Шарайян отпил немного шоколада, поставил кружку в центр стола и отодвинул от себя блюда со сладостями, показывая тем самым, что он уже сыт. То же самое сделал и первый советник, но, что самое удивительное, – али-Хасиб почти не притронулся к десерту, хотя всегда питал особую слабость к сладким блюдам. Он только хмуро сидел и, задумчиво потупившись, ковырял рассыпчатую халву маленькой серебряной ложечкой.


– Что? Пропал аппетит, уважаемый? – участливо осведомился Шарайян у радушного хозяина. – По-моему, я слегка переел, – выдавил из себя наместник и вымученно улыбнулся. – Ну-ну! Вам надо беречь своё драгоценное здоровье, досточтимый Тогор! – Шарайян покачал головой в насмешливо-напускной обеспокоенности. Внутри наместника всё похолодело. От тяжкого предчувствия надвигающейся беды спёрло дыханье. Он даже не очень сильно удивился и испугался, когда Чёрный Скорпион наконец произнёс роковые слова: – А я ведь к вам по делу, многодостойнейший наместник Порядка Тогор. Шарайян явно издевался над ним, но али-Хасиб решил стоять до конца. – Да ну?! – воскликнул он, изобразив на своём тучном лице лучащийся восторг, непомерное удивление и крайнюю заинтересованность одновременно. – Чем же обязан я – ничтожнейший слуга Священного Порядка – визиту столь могущественного и досточтимого светоча... – он осёкся на полуслове, вспомнив недавние угрозы Шарайяна. Затем горестно вздохнул и виновато покосился на своего страшного посетителя. Скорпион погрозил ему пальцем. – Так чем же обязан визиту? – поправился али-Хасиб, не переставая заискивающе улыбаться. По правую руку от него громко и взволнованно сопел первый советник Шогал. – Я не зря спрашивал вас перед обедом, наместник Тогор, почему вы так заинтересовались тем, жив ли до сих пор главарь бунтовщиков Хастур, – Шарайян перешёл к делу без долгих вступлений и предисловий. – После того, как он живьём попал ко мне в руки, я имел удовольствие его допросить... При этих словах лицо наместника смертельно побледнело. – И во время этого допроса, – продолжил Скорпион, – выяснились кое-какие интересные обстоятельства. Али-Хасиб, казалось, вот-вот грохнется в обморок. Шогал с удивлением наблюдал за реакцией своего хозяина. – Ну и что же вы выяснили? – выдавил из себя наместник. – А вы не знаете? – спросил Шарайян и лукаво прищурился. – Н-н-нет! – пробормотал али-Хасиб в великолепно разыгранном изумлении. – Я так и думал. Тогда продолжим... Скорпион, не мигая, смотрел холодным змеиным взором прямо в глаза дрожащего от волнения наместника. – Сразу же по прибытии в Голем девять дней тому назад я заметил, что для обычных бунтовщиков люди города были слишком хорошо вооружены и слишком высоко организованы. Пару раз мне даже пришлось воспользоваться своим Жезлом. Ещё до того, как я словил их главаря и затем потолковал с ним по душам, мне уже было ясно, что это не стихийное восстание. Големский бунт был тщательнейшим образом спланирован и очень щедро оплачен. Во время допроса Хастура я наконец-таки выяснил, кто именно стоит за всем этим. Али-Хасиб подпрыгнул в своём кресле. Его советник в изумлении открыл рот, глядя на Шарайяна так, словно тот был прокажённым. – Вы хотите сказать, – хрипло визжал наместник, беспощадно заламывая руки, – что на Рогах Славы зреет антигосударственный заговор?! Что кто-то из моих подданных посмел поднять свою грязную руку на непогрешимые и чистые своды Священного Закона?! – Я всё ещё до конца не уверен, – уклонился от прямого ответа Шарайян. – Но вы знаете – кто?! – ревел наместник. – Кто посмел?.. В зал вбежала перепуганная шумом стража. Али-Хасиб на мгновенье замолчал и, дико вытаращив глаза, воззрился на растерявшихся служак, неуклюже переминающихся на пороге. – Во-он! – заорал он так, что задрожали настенные гобелены. – Пошли все во-он отсюда!


Стражники мигом ретировались. Али-Хасиб шумно дышал, словно загнанный на охоте медведь, уперевшись кулачищами в край стола. Первый советник Шогал хранил испуганное молчание. – Ну-у, не стоит так волноваться, – невозмутимо проговорил Шарайян с лёгким укором в голосе. – Я обещаю Вам, что ни один виновный в этом тяжком преступлении не сможет уйти от справедливого возмездия. Кстати, это в интересах нашего государства, а следовательно, и в моих личных интересах. Выражение крайнего негодования на лице наместника плавно сменилось настороженностью. – А господин Шарайян не думал о том, – решился вступить в разговор Шогал, – что главарь бунтовщиков, этот самый Хастур, специально решил скомпрометировать кого-то из представителей высшей власти для того, чтобы... хм-м, ну скажем, чтобы напоследок подложить Порядку большую свинью? – Я допускаю любые возможности, – кивнул Шарайян, – хотя мною была применена особая форма допроса. При этих словах наместник и его первый советник одновременно вздрогнули. Каждый из них знал, что это значит. Разум парня просто вывернули наизнанку в поисках необходимой информации. – История Порядка, – говорил между тем Шарайян, – знает немало случаев, когда наместники отдалённых провинций, пользуясь привилегиями своей неограниченной власти и заручившись поддержкой простого народа, пытались свергнуть существующий режим, дабы стать единовластными правителями своих собственных независимых земель. Надо признать, что многие из них, алчно жаждущие владычества и не особо стеснённые в средствах, доставили в своё время немало хлопот Священному Порядку. Ущерб от их действий восполнялся в казну в течение десятилетий… Но сейчас другая ситуация. Сейчас власть Порядка как никогда сильна, хотя многие словопреступники и пророчат ей скорый упадок. Сегодня каждый по-настоящему верный служитель этой власти наделён неограниченными полномочиями и может карать злоумышленников на месте, просто по своему усмотрению. Мы не станем повторять прежних ошибок. Мы сильны и справедливы. И мы сомнём стопами своими беспредел и хаос, раздавим безжалостной дланью своей всех непокорных и инакомыслящих! Мы выжжем огнём бунтующие города, ибо мы – Сила в её первозданном воплощении, и ничто не сможет скрыться от нашего всевидящего ока! Это говорю вам я – Шарайян-тан-Сулим-абу-Кадаф, сын Джанногората! Сегодня, здесь и сейчас, я представляю собой высшую букву Закона, и я пришёл спросить с виновных их святой долг перед Великим Порядком Тасма! Лицо наместника приобрело пепельно-серый оттенок, он словно постарел на добрый десяток лет. Его руки бессильно свисали вдоль огромных ляжек, горло издавало тихие булькающие звуки. Советник Шогал испуганно вжался в кресло, его затравленный взгляд дико метался между али-Хасибом и Шарайяном... – И сейчас я вопрошаю тебя, наместник Тогор-али-Хасиб, – голос Чёрного Скорпиона грохотал в пустынном зале, исходя, казалось, сразу со всех сторон, – я вопрошаю тебя: не ты ли осмелился возводить в сердце своём бастионы грязных замыслов против воли Священного Порядка? Не ты ли оплачивал восстание в Големе, закончившееся по твоей милости кровавым избиением тридцати тысяч человек? И уж не ты ли алчно жаждал безраздельной власти на так непредусмотрительно вверенных тебе землях?.. – Не я-я, – жалобно прохрипел наместник. Шарайян медленно и печально покачал головой. – Ты слишком слаб и туп, Тогор, – его голос упал до низкого зловещего шёпота. – Тебе недостало ума спланировать синхронное восстание сразу на трёх Рогах Славы. И тем самым ты обрёк население Голема на поголовное истребление. Может, если бы твои первоначальные замыслы осуществились, то у нас возникли бы серьёзные неприятности, но...– Шарайян наклонился над столом и совсем уже тихо доверительным тоном добавил:


– Даже в этом случае мы бы стёрли тебя в порошок, а твой бренный прах развеяли по ветру. И не важно, сколько жертв осталось бы гнить на жертвенных алтарях... тридцать тысяч или триста! Сказав это, он откинулся на спинку кресла и достал из кармана камзола чёрные чётки с маленькими деревянными черепами вместо камней, нанизанными на шнурок из человеческой кожи. Али-Хасиб потерял дар речи. Он пытался открыть рот, но из него не выходило ни единого звука. От его обмякшего жирного тела исходило зловонное дыхание смерти. Он уже перестал защищаться и оправдываться, и теперь ждал своего конца с обречённой тупой покорностью. Глядя на него, советник Шогал подумал, что наместник может умереть прямо сейчас, не вставая со своего кресла. – Доказательства! – наконец прохрипел али-Хасиб, вперившись остекленелым взглядом в столешницу. – О-о, конечно! – охотно отозвался Шарайян, поигрывая зловещими чётками. – Я не могу казнить столь высокопоставленную особу без надлежащих на то оснований. Поэтому я дам тебе шанс, Тогор. Не я буду доказывать твою вину, а напротив: ты сам будешь доказывать свою невиновность. В глазах али-Хасиба затеплился призрачный огонёк надежды. Он слегка оживился и теперь жадно внимал словам Шарайяна, цепляясь за них, как утопающий в болотах цепляется за единственную соломинку. – Дабы окончательно развеять сомнения относительно твоей причастности к событиям в Големе и дабы убедиться в правоте своих обвинений, я задам тебе три простых вопроса... Наместник насторожился. – На основании полученных ответов я буду судить о том, что мы предпримем с тобой дальше... Либо ты имеешь мои глубочайшие извинения, либо я получаю твою голову. Согласен? – А какого рода будут вопросы? – надежда во взгляде али-Хасиба сменилась тяжёлыми сомнениями. – Замешательство – есть первейший признак признания вины! – констатировал Шарайян. – Ладно, ладно! Я согласен! – мигом отозвался наместник. – Тогда мой первый вопрос... Продолжая стремительно перебирать чётки, Скорпион прикрыл глаза и ровным безжизненным голосом спросил: – Наместник Тогор, кого вы предпочтёте убить: дракона или единорога? Али-Хасиб никак не ожидал вопроса такого характера. Он замешкался и заёрзал в кресле, умоляюще глядя на своего первого советника. Тот лишь беспомощно развёл руками. – Ед-дин-нор-рога, – заикаясь, промямлил али-Хасиб, решив действовать скорее интуитивно, чем логически. – Вы уверены, наместник Тогор? – мёртвый голос Шарайяна исходил, казалось, сразу со всех сторон. Али-Хасиб колебался всего лишь мгновенье. – Уверен. – Тогда мой второй вопрос, – слова тяжёлыми плитами сдавливали грудь, туманили рассудок. – Наместник Тогор, что вы предпочтёте увидеть посреди пустыни: куб или пирамиду? Когда последние слова вопроса упали в быстро чернеющий колодец сознания алиХасиба, он почти физически ощутил невыносимое шевеление внутри головы, словно чьи-то холодные пальцы перебирали лабиринты его мозговых извилин, пытаясь отыскать нужную и вырвать её из черепа. – Пирамиду, – прошептал али-Хасиб, чувствуя, что скоро упадёт в обморок.


– Тогда мой третий вопрос... Даже первый советник больше не сопел – он попросту перестал дышать. – Наместник Тогор, – гремел Голос Рока, – что вы предпочтёте положить на винтовую лестницу: тюльпан или посох? ...Теперь али-Хасиб видел всё как-будто бы сверху, словно сознание его отделилось от тела и зависло на расстоянии ксилона от головы. Он видел себя, безжизненно расползшегося по креслу; видел первого советника Шогала, застывшего и побелевшего, словно статуя из слоновой кости; видел сидящего напротив Чёрного Скорпиона... Чётки неуловимо мелькали между его пальцами, глаза были закрыты, и от его неимоверно раздувшегося тела по направлению к наместнику тянулись десятки щупалец, сотканных из чёрного, мерцающего багровыми сполохами тумана. Али-Хасиб видел, как щупальца эти присасываются к его голове; видел, как струи липкого тумана заползают в его уши, ноздри, рот, глаза, бесцеремонно шаря внутри его тела; он видел, как его собственные губы разомкнулись и тихо произнесли слово «посох»... В этот момент иллюзия лопнула. Сознание ощутимым толчком вернулось в тело, и мир начал приобретать знакомые очертания. Али-Хасиб вздрогнул и стал ошалело озираться по сторонам, как человек, которого только что выдернули из глубокого сна. Первый советник снова задышал, и его прерывистый сап, казалось, наполнил собою всё пространство зала церемоний. Шарайян наконец перестал перебирать чётки, открыл тёмные глаза и резко поднялся с места. – Мне всё ясно! – сурово произнёс он. – Господин Тогор-али-Хасиб, наместник Священного Порядка на Рогах Славы, жрец святилища Нъярлатхотепа, носитель знака уровня «Золотой Дракон»!.. Как представитель высшей исполнительной власти я обвиняю вас в государственной измене первого уровня, а также в нарушении этикета, приличествующего вашему социальному статусу, а также в попустительстве грехов своим прямым подданным, а также в пренебрежении законами Священного Порядка, и от имени Старшего Жреческого Совета Тасма приговариваю вас к наказанию через лишение жизни! Ты рискнул, и ты проиграл, так прими же это, как подобает паладину Золотого Ордена. Закончив обвинительную речь и не дожидаясь ответной реакции монарха, Шарайян повернулся к нему спиной и быстрым шагом направился к выходу. Уже у самых дверей он остановился и, слегка повернув голову в сторону оторопевшего наместника и его первого советника, тихо сказал: – Ты знаешь, что нужно делать, Тогор! – затем подумал ещё мгновенье и добавил: – И сделай это до захода солнца!.. Он с шумом открыл дверь и стремительно вышел из зала церемоний. ******* Покинув Замок Морского Зноя, Шарайян направился прямиком к казармам Чёрного Эскадрона, расположенным в двух кварталах ниже по главной улице. Поприветствовать его собрались все воины и офицеры, свободные от дневной службы. Шарайян обратился к ним с короткой ободряющей речью. При этом лица солдат оставались каменными и суровыми, но в их глазах читались немое восхищение и бесконечная преданность. Весь Чёрный Эскадрон искренне любил генерала Шарайяна. Для них он был братом, отцом и богом одновременно... Закончив речь, Скорпион приказал всем разойтись и отозвал в сторону старшего офицера гарнизона – капитана Гураду. – У меня мало времени, поэтому буду предельно краток, – он достал из-за пазухи заранее заготовленный конверт и вручил его капитану. Гурада принял пакет и лёгким кивком головы дал понять Шарайяну, что он весь во внимании.


– Завтра утром Вы прибудете в Замок Морского Зноя и временно примете на себя управление Рогами Славы. В этих документах лично мною подтверждены Ваши полномочия. Гурада постарался ничем не выдать удивления, но Шарайян всё равно заметил искорку интереса, вспыхнувшую во взгляде капитана. – Наместник Тогор скончался, – пояснил он. – Вы будете занимать его должность до того времени, пока Высший Жреческий Совет не направит сюда нового наместника. Всё! Несите службу, капитан. Гурада вытянулся по струнке, зажав конверт под мышкой. – Слушаюсь и повинуюсь, мой генерал! – Вольно, капитан, – бросил Шарайян и направился к своему жеребцу. Гурада пошёл за ним следом. Вскочив на коня, Скорпион посмотрел на капитана сверху вниз. – Да, и ещё одно, – тихо сказал он. – Сразу же по прибытии в замок убейте первого советника Шогала, если к тому времени он будет всё ещё жив. Капитан Гурада кивнул. Шарайян развернул коня и направил его вниз по улице, в сторону городских ворот... ...Он возвращался назад той же дорогой, по которой прибыл в Шукшту несколько часов назад. Солнце клонилось к западу и теперь находилось справа от него, бросая на обочину тракта его зловещую вытянутую тень. Отъехав на тридцать сухрамов от города, он посмотрел в сторону и увидел, что тело зарубленного им старика всё ещё валяется в придорожной канаве. Никто не посмел убрать его с дороги, и теперь жирные зелёные мухи облепили его мёртвое лицо. Они по-хозяйски шныряли взад и вперёд по волосам, щекам и губам, заползая в ноздри и уши. В навеки остекленевших глазах старика плавали мелкие мошки. Шарайян увидел ворона, сидящего поверх остывшего тела, и на какое-то мгновенье ему показалось, что это та самая птица, которую он встретил на жертвенном тракте. Ворон поднял крылья и, выразительно глядя в сторону Шарайяна, два раза прокаркал хриплым тревожным голосом. Теперь Скорпион не сомневался, что именно его он видел сидящим на отрубленной голове с выклеванным глазом в клюве... Расценив это как знак, Шарайян пришпорил жеребца и быстрым галопом поскакал по дороге к Иштарскому тракту, поднимая за собой столбы серой пыли. Чёрная птица смотрела ему вслед, пока тёмный всадник не скрылся вдали. ******* Тогор-али-Хасиб, жрец Нъярлатхотепа, носитель знака «Золотой Дракон» и пока ещё наместник Священного Порядка на Рогах Славы, стоял у большого открытого окна западной башни замка и смотрел на кроваво-красный диск солнца, неспешно опускающийся в безбрежный океан. С его уходом из мира медленно, но неотвратимо уходили последние минуты жизни Тогора. Рядом с ним стоял верный советник Шогал и тоже молча любовался своим последним в жизни закатом. Между ними на величественном троне восседала злорадно улыбающаяся Смерть, и её огромные кожистые крыла уже заботливо приобняли двух людей, любующихся вечерним океаном... – Пора! – али-Хасиб отвернулся от окна и достал из рукава длинный шаркомандский стилет с костяной рукоятью, украшенной алмазами. Камни ярко вспыхнули в последних лучах уходящего солнца, бросая на стены кровавые блики. Советник Шогал посмотрел на своего господина. Тот уже не плакал и не скулил, словно вняв совету Чёрного Скорпиона Шарайяна принять поражение достойно Золотого Дракона. И Шогал мог бы поклясться, что именно в этот момент – момент истины и завершающих определений – его хозяин и господин как никогда соответствовал этому высокому титулу. Его тело уже не казалось безобразно жирным, а было просто величественно большим, внушающим уважение и трепет к своему обладателю.


Час назад Тогор приказал приготовить себе ванну. Он долго купался, словно пытаясь смыть с себя весь позор и унижения прошедшего дня. Затем он переоделся в чистые одежды, аккуратно расчесал свои редкие тёмные кудри, щедро умастил себя благовониями и в сопровождении первого советника поднялся сюда для того, чтобы последний раз взглянуть на город с высоты птичьего полёта. Он смотрел на земли, которыми так долго управлял, и над которыми так опрометчиво мечтал единолично властвовать до скончания своих дней, наполненных счастьем, добрым вином и соблазнительными пышногрудыми красавицами. В этом паладин Шарайян был прав – он действительно рискнул. Рискнул всем, что у него было, включая собственную жизнь, ради призрачной надежды обрести покой и свободу. Покой от крови, ужасов и мракобесия, называемых Священным Порядком. Свободу – от его жестоких законов и смертоносных догм. Он проиграл – Шарайян не ошибся и в этом. «Да, – с печальной ухмылкой на лице подумал али-Хасиб, – Шарайян никогда и ни в чём не ошибается. Заблуждения противоречат его природе. Вот если бы взять его, да на жертвенный алтарь!..» Но этого даже невозможно было себе представить... – Вы действительно сознательно шли против Порядка? – тихо спросил советник Шогал, но в его мудрых глазах можно было прочесть, что он всё понял с самого начала. – Я попытался, – грустно вздохнул Тогор. – Но я думаю, сейчас это уже не важно. Советник устало уронил голову на грудь. – Ты презираешь меня? – али-Хасиб положил тяжёлые ладони на плечи преданного слуги. – Скажи мне, Шогал, добрый друг, ты меня презираешь? Он спрашивал с такой горячей чувственностью, словно от этого зависела его жизнь. Советник медленно покачал головой, выпрямился и посмотрел в болезненно пылающие глаза Тогора. – Я ни в коем случае не виню Вас, и уж тем более не презираю. Скорее наоборот – сейчас я вижу перед собой истинного монарха. Но старую душу мою терзает глубокая печаль, не поддающаяся излечению. – Отчего же, друг? – али-Хасиб продолжал крепко сжимать сухощавые плечи советника. – Это оттого, что нам с тобою предстоит умереть? – Нет, – советник вяло улыбнулся. – Смерть меня больше не страшит. – Тогда я, кажется, знаю, в чём причина твоей непосильной грусти, – Тогор выглядел необычайно расстроенным. – Это оттого, что я не посвятил тебя в свои планы? Да? Скажи мне! Тебя угнетает то, что я не раскрыл перед тобою своих замыслов? – Да, – тихо прошептал Шогал и снова уронил голову на грудь. – Я могу всё объяснить, друг! – воскликнул али-Хасиб, с силой тряся старика за плечи. – Пойми! Я просто не хотел тебя втравливать во всё это! Ведь я с самого начала знал, что именно этим всё и закончится! Но пойми! Я должен был попытаться! Должен был хоть чтонибудь изменить, даже если существовал хотя бы один шанс из тысячи! Хотя бы одна маленькая возможность... я должен был попробовать. Понимаешь? – Я понимаю, – кивнул Шогал. На глаза наместника навернулись слёзы. Он крепко прижал старого советника к своей широкой груди и, судорожно всхлипывая, повторил: – Я просто не хотел тебя втравливать во всё это. – Тем не менее, нам обоим предстоит умереть, – Шогал обхватил тощими руками необъятное тело наместника, и несколько мгновений они стояли обнявшись посреди комнаты, залитой быстро густеющими сумерками. – Нам пора! – старый советник отстранился от своего повелителя. Взор его был полон решимости. – Скажи мне, что ты меня простил! – с чувством попросил али-Хасиб. Его воспалённые глаза умоляли Шогала.


– Мне не за что прощать Вас, мой господин. Конечно, мне было бы проще принять смерть, зная, за какие идеалы я умираю... Но в тот момент, когда сумерки сменятся тёмной ночью, всё это навсегда потеряет смысл, – Шогал ободряюще улыбнулся, хотя его лицо было мокрым от слёз. – Так что смелее в путь, мой повелитель! Душу Тогора терзала невыносимая боль. Он несколько раз с силой ударил себя в грудь и, рыдая, закричал: – Прости меня, старый добрый друг! Почему я не доверился тебе?! Почему не попросил доброго совета?! Теперь я знаю – ты бы никогда не предал меня! И может, всё тогда сложилось бы иначе! – наместник упал на колени. Шогал мягко подошёл к нему, присел рядом и успокаивающе положил руку на плечо. – Ничего бы не изменилось. Разве что я смог бы вовремя отговорить тебя от этой безумной затеи... – Отговорить!? – взревел Тогор, вскакивая на ноги. – Никто и никогда не смог бы меня отговорить! – его глаза пылали в наступающей темноте. – Я ни на секунду не сомневался в своей правоте, и даже сейчас в моей душе нет никаких колебаний! Шогал молча наблюдал за своим господином. – Знаешь почему Шарайян, этот проклятый Скорпион, не казнил нас публично, как это положено по закону? – али-Хасиб смеялся сквозь слёзы. – Чтобы не компрометировать власть и не показывать народу её слабые стороны, – взволнованно ответил советник. – Правильно! – засмеялся Тогор, яростно вытирая глаза рукавом хитона. – Чтобы люди не увидели, что властители Порядка обладают такими же слабостями и также подвержены порокам, как и они сами! В душе Шогала поднялось и стало стремительно нарастать липкое чувство тревоги. – И знаешь, что я сейчас сделаю, дорогой мой и верный друг? – у наместника явно начиналась истерика. – Я выйду на главную площадь города и расскажу всему народу, за что я боролся и за что теперь умираю! Расскажу всё, что знаю об их Порядке! Об их властителях! Об их животных богах! Я выверну Порядок наизнанку! Прямо перед их взорами – пусть полюбуются, что есть их хвалёный закон и на чём зиждется вся их кровавая святость! А потом я прилюдно вспорю себе брюхо... вот этим самым стилетом! И когда они увидят, как мои синие потроха вывалятся на каменную мостовую, дымясь в ночной прохладе, тогда они поймут, что я был прав! Они узнают истинную цену Священного Порядка!.. Шогал внимал ему с изумлением и ужасом на лице. – Вы этого не сделаете, мой господин. – Почему же? – изумился Тогор. – Потому что всё это бессмысленно. Очень скоро мы превратимся в ничто. – Когда я сделаю это, – дрожа от волнения и гнева, закричал али-Хасиб, – Священный Порядок станет бессмысленным! Это он превратится в ничто! Если не моя глупая жизнь, то хотя бы моя смерть послужит этому! А мы с тобою, друг, станем легендой! О нас будут слагать песни сладкоголосые барды, сидя на руинах Шаркоманда. Истинно говорю тебе! Да будет так! Шогал протестующе поднял руку, когда пылающий гневом наместник, потеряв самообладание, направился к выходу из комнаты, крепко сжимая в руке узкий стилет. Он шёл огромными твёрдыми шагами, необычайно проворно для своего веса. Шогал рванулся следом за ним... – Я покажу этим детям шакалов, – шипел на ходу али-Хасиб, рыдая и смеясь одновременно, – они узнают, что не все ещё души мертвы! Что и на них найдётся управа! Скоро они поймут... В этот момент первый советник вогнал кинжал прямо в его широкую спину. С силой, по самую рукоять. Удар был стремительным и точным. Наместник осёкся на полуслове, тихо охнул и стал грузно заваливаться набок. Шогал поддержал его и, сев на пол, аккуратно положил его голову себе на колени. Обхватив руками


большие плеч�� али-Хасиба, он принялся медленно раскачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивая грудного младенца. – Прощай, мой добрый господин, – еле слышно шептал он, и слёзы, стекающие по его впалым щекам, беззвучно падали на изумлённое лицо Тогора. – В сердцах людей ты останешься великим и преданным хранителем Порядка. И никто никогда не посмеет опорочить твоё светлое имя недобрым словом. Покойся с миром, хозяин, и пусть боги достойно примут к себе твою бессмертную душу... Али-Хасиб попытался что-то сказать, но из его рта хлынула кровь, заливая алыми ручейками грудь и воротник нарядного хитона. Тогда он постарался подняться с колен Шогала, судорожно цепляясь руками за его плечи. Но в этот момент страшная судорога сотрясла всё его огромное тело. Глаза его закатились, оставив снаружи одни только белки с красной сетью капилляров. Веки мелко задрожали. Он резко рванулся вверх и почти смог сесть. Из его раскрытого рта раздался страшный хрип, в горле что-то забулькало. Ещё одна жестокая судорога сковала его тело, и он резко рухнул на спину. Послышался треск, из груди наместника показалось окровавленное острие кинжала, прорвав хитон в том месте, где была вышита эмблема в виде золотого дракона. Али-Хасиб ещё раз хрипло вздохнул, открывая и закрывая рот, конвульсивно вздрогнул и затих. Для него всё уже было позади. ...Поцеловав уже мёртвое тело наместника в лоб, первый советник Шогал встал с пола и на слабых, негнущихся ногах вышел из комнаты. Он медленно поднялся на полтора пролёта вверх по винтовой лестнице и оказался на крыше башни. Подойдя к краю башенного парапета, он с кряхтением влез на него и посмотрел на вечерний город, раскинувшийся у его ног. Люди на улицах спешили по своим домам; в богатых кварталах уже начали зажигать фонари; где-то там, внизу, прогрохотал копытами дежурный разъезд Чёрного Эскадрона. Ласковый солёный ветер с океана шевелил тонкие седые волосы Шогала. На тёмном безоблачном небе загорались первые звёзды, улыбаясь ему в вечерних сумерках. Океан вдали был спокоен и величествен... Откуда-то издалека до советника долетали крики вечерних торговцев. Над городскими воротами ударил медный гонг, возвещая очередную смену караула... Шогал улыбнулся небу и несколько раз вдохнул полной грудью прохладный морской воздух. Всё также продолжая улыбаться, он закрыл глаза и решительно шагнул вниз с парапета башни. Глава четвёртая Сантана: Дыхание смерти «Да не убоюсь я Зла во времена лютые! Да не пожрёт бессмертную душу мою тот, кто явился из Бездны! Да не прорастут семена воскресшего тлена на гробницах родичей моих, и друзей моих, и врагов моих, ибо это – семена самой аль-адхи, да будут навеки стёрты с лица земли все её смрадные детища! О Великий и Всеединый Владыка наш, Азатотх, даруй мне Истину, даруй мне Тьму, даруй мне Забвение и Гибель, даруй мне вой Шантака, даруй мне Вечную Пропасть... Но истинно молю, заклинаю тебя: избавь меня от Пожирателя! Ибо даже ведать я не смею о том, во что вольётся ничтожнейшая душа моя; ибо даже в предсмертных грёзах не смогу пригрезить я, кем стану во чреве Одержимости, ибо даже будь я мудрее во сто крат от себя нынешнего, даже тогда не смог бы предсказать, чем буду после зловещей трансформации в миньона...» Зуллбала. Молитва Гуремдала 13–3 Бывшие земли Джадиса, Дод-Мадол


Услышав крик, Тонтон, Локаба и Лукул как по команде выхватили оружие и мигом выскочили из хозяйственного сарая. Тонтон крепко сжимал в ладони лёгкую шадизарскую саблю, в руках Локабы поблёскивал в свете факела огромный обоюдоострый топор. Лукул, выходя из госпиталя, прихватил с собой тяжёлую шипованую палицу и сейчас держал её обеими руками, готовый в любую секунду размозжить голову неприятеля. Все трое, не колеблясь, бросились к надвратной башне, с чьей вершины Тонтон несколько часов назад наблюдал за странными огнями на болотах и со стороны которой сейчас раздавался страшный, прерывистый вопль. Когда они добежали до основания башни, крик резко оборвался, сменившись громкими булькающими звуками и чьим-то злобным рычанием. Тонтон первым влетел внутрь и понёсся вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, ко второму башенному уровню, где находился один из ночных караульных постов и откуда исходили зловещие звуки. Лукул и Локаба не отставали от него ни на шаг. Они с шумом ворвались на второй этаж, держа оружие наизготовку, и остановились, как вкопанные, едва перешагнув порог дозорной комнаты. Их лица мгновенно побледнели и вытянулись, глаза расширились от потрясения увиденным. Картина, представшая перед их взорами, поразила даже видавшего виды Тонтона и абсолютно неподверженного стрессам сержанта Локабу. Трепещущее пламя факела ярко освещало всё пространство небольшого караульного помещения. Каменные стены, пол и потолок были густо измазаны кровью. Кровь яркими тонкими ручейками сбегала по шершавым стенным блокам, капала с потолка и подоконников узких бойниц; на полу она сливалась в огромную тёмно-багровую лужу. Густой, солёный запах крови был повсюду. В центре комнаты прямо посередине зловещей лужи лежало тело караульного. Сейчас уже трудно было определить, кто он. Его лицо и скальп мятыми, рваными хлопьями были разбросаны вокруг размозжённой головы; левая рука, вырванная вместе с лопаткой, валялась рядом с одной из бойниц; туловище, вспоротое от кадыка до паха, было практически вывернуто наизнанку, внутренности дымящимися тёмными грудами разбросаны по всей комнате. Над изувеченным телом воина спиной к двери сидел на корточках худой сутулый человек в изодранной, заляпанной кровью форме гвардейца с вышитым на спине серебряным пауком и, шумно чавкая, поедал потроха убитого. Голова его ритмично и резко покачивалась, словно маятник, когда он в очередной раз запускал свои руки внутрь жертвы и, с треском вырывая куски мяса, жадно вгрызался в них зубами. При этом он низко, утробно рычал. Лукул судорожно выдохнул. – Бгм-бхм-ххх... – красноречиво выдавил из себя Тонтон. – Да что ж это за хрень такая?! – шокированно спросил Локаба, ни к кому конкретно не обращаясь. При звуке его голоса человек резко повернулся в их сторону и, открыв окровавленный рот, громко зашипел. Свет факела высветил из темноты его лицо, и все трое непроизвольно подались назад, мгновенно его узнав. Это был Галдур – солдат, погибший сегодня днём на болотах, пропажу тела которого они обнаружили несколько минут назад. По крайней мере теперь эта загадка разрешилась сама собой. Галдур был здесь. И Тонтон мог бы поклясться, что Галдур был мёртв... Его мутные, стеклянные глаза смотрели на офицеров невидящим яростным взглядом; лицо синего цвета уже обильно покрылось трупными пятнами, из ушей и носа сочился зеленоватый гной, а его изорванные чёрные губы, вскинутые в злобной усмешке, обнажили ряды многочисленных обломанных клыков. В руке Галдур всё ещё держал окровавленный шмат мяса своей жертвы; с подбородка на шею стекала кровь, заливая воротник серого военного мундира Паучьей Гвардии. Сзади послышался громкий топот, и второй этаж башни быстро заполнился солдатами, которые сбежались на крик со всей территории крепости. Трое из них, выставив вперёд


алебарды, проворно всунулись в двери караулки, немного оттеснив Тонтона с товарищами к середине комнаты. Мертвец страшно заворчал, бросил кусок мяса, стал на четвереньки и быстро попятился задом к дальней стене, продолжая смотреть на людей немигающим взглядом. – О, боги! – прошептал один из ворвавшихся в комнату солдат. Лицо его пожелтело. Он застыл в ступоре, не в силах отвести взгляда от страшного зрелища. Второй резко развернулся, его сильно качнуло в сторону, и, чтобы не упасть, он ухватился обеими руками за сержанта Локабу. Локаба молча вытолкал наглеца за дверь, где, судя по звукам, того вывернуло наизнанку. В коридоре загомонили голоса. Тварь, скорчившаяся в углу, протяжно зашипела. – Всем молчать! – яростно прошептал Тонтон. Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь булькающими звуками, исходившими из горла существа, бывшего ранее рядовым гвардейцем Галдуром. Тонтон, Локаба и Лукул медленно двинулись вдоль стены, заходя к нему справа. Третий ворвавшийся в комнату гвардеец, не потерявший присутствия духа, маленькими шажками выдвинулся почти на середину комнаты и, остановившись рядом с растерзанным телом караульного, попытался достать мертвеца остриём своей пики. С крепостной стены ударил медный гонг, разнося на всю крепость сигнал общей тревоги. Галдур с рёвом взмыл вверх и, зависнув в ксилоне от пола, закружился как веретено, широко раскинув в стороны белые костлявые руки. – Назад! – взревел Тонтон, выставив вперёд факел. – Всем отойти назад! Стражник отпрянул, поскользнулся в луже крови и, высоко подбросив вверх обе ноги, с грохотом приземлился прямо на спину, сильно ударившись затылком о каменные плиты пола. Его алебарда отлетела далеко в сторону. В то же мгновение тварь набросилась на него. Оглушённый солдат успел коротко вскрикнуть, вскидывая руки в отчаянном жесте защиты, когда мертвец, выставив вперёд свои корявые пальцы, навалился на него всем весом и в доли секунды разорвал горло. Это произошло наст��лько быстро, что никто толком ничего не успел понять. Не растерялся только Локаба. Он коротко ухнул, быстро замахнулся, его железные мышцы напряглись под серым мундиром. Раздался тихий треск – нарядный мундир Локабы лопнул по всем швам. В следующее мгновенье он уже метнул свой топор прямо в грудь мертвеца, сидящего сверху на агонизирующем гвардейце и продолжающего остервенело рвать его горло. Топор со страшным хрустом разрубил грудь Галдура, далеко выйдя из спины, и отбросил его к дальней стене с бойницами. Судорожно хватаясь за деревянное древко оружия, глубоко засевшего в теле, тварь, продолжая извиваться и корчиться, распахнула окровавленный рот и испустила долгий протяжный вой. Солдаты, ворвавшиеся было в комнату, хватались за уши, побросав ятаганы 1 и пики. Они в панике метались по караулке, сталкиваясь друг с другом и падая на колени. Вой становился всё выше и выше, сотрясая собой всю башню, и наконец перерос в ультразвук. Кровь хлынула у людей из ушей и носов, они кричали страшными голосами, безумно выпучив невидящие глаза. Ятага́н – клинковое колюще-режущее и рубяще-режущее холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком. Форму клинка нельзя назвать уникальной, поскольку вогнутый клинок с заточкой на вогнутой стороне имели махайра, фальката, подсаадачный нож, кукри, тесак, но именно у ятагана клинок не расширяется к острию, а сохраняет одинаковую ширину. Небольшой вес оружия (около 800 г.) и достаточно длинный клинок (около 65 см.) позволяет наносить рубяще-режущие и колющие удары сериями. Форма рукояти не дает оружию вырваться из руки при рубящем ударе. Металлический доспех высокой степени защиты ятаганом пробить проблематично, ввиду небольшого веса и конструктивных особенностей клинка. 1


Тонтон почувствовал, как в его голове словно что-то взорвалось, и окружающий мир стал стремительно терять свои очертания. Он как будто в тумане видел малого когтя Локабу, который неуверенным шагом приближался к верещащему существу, зажимая на ходу свои кровоточащие уши. Видел, словно в замедленном сне, как тварь пытается увернуться от занесённой для удара гигантской ноги сержанта, но разрубленное тело с глубоко торчащим в нём топором не позволяет ей сделать это достаточно быстро, и тяжёлый кованый сапог врезается прямо в лицо, превращая его в бесформенную кашу. Вопль резко оборвался. Тонтон мгновенно вышел из оцепенения и несколькими мощными прыжками преодолел расстояние до внешней стены башни, спеша на подмогу Локабе. Рядом, дико выпучив глаза, перепрыгивая через мёртвые тела караульных, нёсся лекарь Лукул с занесённой над головой железной палицей. Большинство солдат у дверей, быстро приходя в себя, хватали с пола своё оружие и устремлялись вслед за ними. Локаба тем временем замахнулся ногой для очередного удара, но на этот раз мертвец оказался проворнее. Он перехватил ногу сержанта чуть повыше голенища и с силой крутанул её вбок. Локаба скрипнул зубами и всем своим весом рухнул на пол. Тварь торжествующе вскрикнула и прыгнула на него сверху, пытаясь добраться до горла, но мощный удар кулака сержанта отбросил её обратно к стене. Подоспевший в этот момент Тонтон замахнулся саблей. С другой стороны Лукул уже опускал на голову мертвеца своё смертоносное оружие. Тварь увернулась от удара Тонтона, стремительно поднырнув под него и, резко выпрямившись, нанесла сокрушающей силы удар мёртвой ладонью прямо в грудь капитана. Тонтон перелетел через всю комнату и врезался спиной в стену под самым потолком. Он отскочил от неё, как мячик, и с высоты рухнул вниз, разбив лицо о каменные плиты пола. В этот момент палица Лукула обрушилась на голову существа, круша кости, разбрызгивая кровь и мозги на толпу подоспевших гвардейцев. Тварь яростно взвыла от боли и, завертевшись волчком, вспорола когтями живот ближайшего к ней солдата. Кривые ятаганы со всех сторон устремились к ней, но она, неимоверным образом извернувшись, оттолкнулась ногами от пола, прыгнула на боковую стену, одним мощным движением вырывая на лету из своей груди двуручный топор вместе с половиной внутренностей. Прилипнув к стене, она метнула его в толпу гвардейцев. Те резко расступились, и топор, коротко сверкнув в воздухе, врезался в противоположную стену, намертво засев между её камнями. Палица Лукула осталась торчать в голове мертвеца. Несколько гвардейцев метнули в него свои кинжалы, но это не причинило ему никакого вреда. Локаба поднялся на ноги и, проревев несколько богохульств, ринулся выдёргивать из стены свой боевой топор. Тонтон медленно сел на полу. Он оглушённо крутил головой и прерывисто, хрипло дышал. Между тем мёртвая тварь, оттолкнувшись от стены, перелетела на середину потолка и, стремительно перебирая конечностями, поползла по нему в направлении коридора. Гвардейцы ринулись ей наперерез. Тонтон пытался что-то сказать, бессильно поднимая руки, но из его груди доносился только сиплый свист. – Дверь закройте, шакалы! – прогрохотал Локаба, терзая древко топора, намертво засевшего между камней. – Уйдёт ведь! Гвардейцы быстро задвинули тяжёлую, обитую железом створку, отрезав тем самым единственный выход из комнаты. Тонтон попытался встать на ноги и не смог – только снова неуклюже рухнул на задницу, судорожно хватаясь руками за окровавленный пол. Лукул склонился над беспрестанно орущим солдатом, которого тварь полоснула по животу. Парень стоял на коленях, низко согнувшись, и пытался дрожащими руками удержать свои внутренности.


Горстка гвардейцев, скучившихся у закрытой двери в коридор, ощетинилась алебардами, клинками и топорами, готовясь к нападению. Тварь, пробежав через весь потолок на четвереньках, на мгновенье остановилась. Правой лапой она выдернула из головы палицу Лукула и, испустив боевой клич, упала сверху прямо в толпу воинов. Началась кровавая мясорубка. Вопли, лязг и стоны смешались в единый безумный гвалт. Гвардейцам явно приходилось туго. Вдруг посреди этой жестокой схватки, где смешались воедино сталь и тела, ещё живые и уже мёртвые, яростные вопли атакующих и жалобный плач умирающих, – внезапно, как резкий порыв ветра, пронёсся громкий протяжный стон, дохнувший на всех людей замогильным холодом. Разом погасли факела. В наступившей тьме, перекрывая собою шум борьбы, раздался короткой злобный рык, и крепкая, как скала, дверь вылетела в коридор так легко, словно была сделана из картона, придавив собой несколько человек, толпившихся снаружи. В образовавшийся проём хлынул тусклый колеблющийся свет, являя страшные последствия побоища, учинённого мёртвым Галдуром на выходе из комнаты. Тут и там валялись мёртвые тела с проломленными палицей черепами; некоторые были ещё живы, но многие из них – опасно ранены. Повсюду слышались стоны умирающих людей. Повсюду была кровь. Повсюду была смерть. Дьявольский хохот твари стремительно отдалялся. Ей всё же удалось вырваться во внутренний двор крепости. Локаба снова выругался, грязно и шикарно, и всем весом навалился на до сих пор не желающий поддаваться топор, одновременно изо всех сил потянув его на себя. Древко переломилось с сухим треском, и Локаба, пролетев пару ксилонов, свалился прямо в огромную, липкую лужу крови, измазавшись в ней с ног до головы. Через мгновение он уже снова был на ногах и, отбросив в сторону бесполезный деревянный обломок, кинулся на помощь Тонтону, который всё же сумел подняться на ноги и теперь стоял, слегка пошатываясь, прислонившись спиной к стене. Локаба попытался поддержать его, но капитан слабо оттолкнул от себя гиганта-сержанта и, сверкая в темноте бешеными глазами, сдавленно прохрипел: – На улицу... Быстро! Схватить и уничтожить... Локаба, не мешкая ни секунды, подобрал с пола чей-то ятаган и попытался рвануться к выходу... Кто-то держал его за ногу... Локаба наклонился и посмотрел вниз. Один из солдат, лежа на полу и извиваясь, словно уж, крепко вцепился в его сапог обеими руками. – Помоги мне! – сипел он. Из его разбитой головы и порванного рта стекала тёмная густая кровь. В широко распахнутых глазах застыло выражение крайнего ужаса. Локаба выдернул ногу из цепких объятий умирающего и стремительно выскочил в коридор, перепрыгивая через распростёртые тела гвардейцев. С первого этажа донёсся шум борьбы и захлёбывающийся торжествующий хохот. Гигант ринулся вниз по лестнице и у самого выхода на улицу натолкнулся на несколько изуродованных трупов стражников. Рядом с ними, прислонившись к лестнице, сидел большой коготь Гулус и обеими руками держался за голову. Ему со своими людьми также не удалось остановить мёртвого Галдура, и теперь чудовище вырвалось на свободу. Локаба на секунду притормозил рядом с Гулусом. – Вам нужна помощь, лейтенант? – задыхаясь спросил он. Гулус поднял на него мутный взор и, оторвав правую руку от головы, яростно и энергично замахал ею в сторону дверного проёма. – Слушаюсь, мой тан! – прорычал Локаба и вылетел во внутренний двор крепости. Здесь уже собрался почти весь гарнизон Сантаны. Гвардейцы, вооружённые до зубов, плотным кольцом обступили Галдура, который в этот момент свободно парил на высоте трёх ксилонов от земли. Вид его был ужасен. Верхняя часть головы, куда пришёлся удар Лукула,


практически отсутствовала; нижняя превратилась в кровавое месиво из зубов, хрящей и гниющей плоти. Тело, разрубленное топором Локабы от левого плеча до пуповины, развалилось почти пополам, являя на свет всё своё содержимое. Правый глаз вылетел из раздробленной глазницы и болтался посередине лица на одних сухожилиях. Но, несмотря на это, парившая над землёй тварь безудержно хохотала мёртвыми голосами, строя гримасы и совершая неприличные жесты. Со стороны казарм и домов сбегались солдаты и офицеры, на ходу застёгивая мундиры и подтягивая пояса с оружием. В первых рядах, немного выдвинувшись вперёд, стоял большой коготь Сугата и быстро отдавал распоряжения, энергично размахивая руками. Вооружённые ятаганами гвардейцы расступились, пропуская вперёд лучников и арбалетчиков. За спинами выстроившихся в боевой порядок воинов Локаба разглядел невысокую, хрупкую фигурку в парандже. Её белые, маленькие кулачки крепко прижимались к слабой груди. «Какого хрена она здесь делает?» – успел подумать Локаба, и в этот момент Сугата поднял правую руку, отдавая приказ «наизготовку». Лучники натянули тетиву, арбалетчики подняли арбалеты. – Вы все умрёте! – вдруг взвыл мертвец высоким свистящим голосом, выплёвывая изо рта густые комья крови и злорадно хихикая. – Очень скоро я приду за вами, и вы все умрёте! Вы все умрёте! Вы умрёте! Вы умрёте! Вы все... Сугата резко опустил руку. Щёлкнули тетивы. Галдур в единый миг стал похож на ощетинившегося ежа. Сотни стрел и арбалетных болтов одновременно вонзились в его тело, отбросив к самым воротам. Гвардейцы, подняв ятаганы, с дикими боевыми воплями бросились к нему. Одержимый мертвец злобно заверещал и, оттолкнувшись ногами от ворот, полетел параллельно земле над головами воинов, ловко уворачиваясь от выставленных ему навстречу клинков и копий. Одинокая женская фигурка, стоящая посреди мостовой, испуганно вскрикнула. Тварь, мгновенно поменяв траекторию полёта, устремилась в её сторону. Лейтенант Сугата резко развернулся, и глаза его округлились от страха. – Триша! – завопил он, кидаясь назад, сквозь толпу, расталкивая и опрокидывая попавшихся на пути гвардейцев. Локаба тоже со всех ног бросился на выручку женщине, но, не пробежав ещё и половины разделяющего их расстояния, с горькой безысходностью понял, что не успевает. Мертвец налетел на орущую Тришу и с ходу начал терзать её тело. Женщина опрокинулась на спину, продолжая истошно кричать. Утыканная стрелами тварь оседлала её сверху, разрывая своими грязными когтями одежду и грудь. Сугата и Локаба подлетели одновременно. Коротко свистнули ятаганы. Удар Локабы отсёк мертвецу правую руку, удар Сугаты – голову. Голова покатилась по каменной мостовой, бормоча проклятия. Подоспевшие гвардейцы стащили с раненой женщины продолжающее извиваться и размахивать единственной оставшейся рукой безголовое тело Галдура и, повалив его на мостовую, стали рубить на мелкие куски. Несколько человек подбежали к яростно гримасничающей голове и принялись топтать её ногами, превращая в жидкую кашу. Сугата упал на колени рядом с женой и стал срывать с неё остатки одежды, обнажая гигантские рваные раны. – Лекаря! – заорал он. – Срочно приведите лекаря, мать вашу! Локаба молча развернулся и побежал обратно к башне. У входа он сшиб с ног выходившего из двери Гулуса, который всё также продолжал держаться обеими руками за голову. Когда здоровенный сержант налетел на него со всего ходу, Гулус слабо вскрикнул и, отлетев обратно к лестнице, с грохотом приземлился на бок. – Извините, лейтенант, – буркнул Локаба не снижая скорости.


Смерчем ворвавшись в коридор второго этажа, он нос к носу столкнулся с Лукулом, чуть не зашибив и его. – Быстро на улицу, лекарь! – проревел Локаба. – Жена Сугаты умирает. Лукул вытаскивал из караулки раненых и с помощью почти оклемавшегося Тонтона складывал их в коридоре. На голос Локабы он выпрямился и вопросительно взглянул на капитана. – Беги, Лукул. Мы здесь справимся, – кивнул Тонтон. Лукул унёсся, высоко подбрасывая кривые ноги. – Что с тварью? – обратился капитан к Локабе. – Убита, мой тан! – отрапортовал сержант. – Ещё потери есть? – Три человека из взвода Гулуса. Они пытались остановить её на выходе из башни. – А сам Гулус? – Ранен, но похоже придёт в себя. Тонтон нахмурился: – Семь человек здесь, трое там, несколько раненых не доживут до завтрашнего дня... Это не считая самого Галдура. Локаба брезгливо поморщился. – Триша! – напомнил он. Тонтон тяжело вздохнул и вытер окровавленный лоб тыльной стороной ладони. – Да-а... дорого обошёлся нам разведывательный рейд на болотах, – подвёл он печальный итог. Казалось, что капитан совсем пал духом. Раненых было шестеро. Трое из них находились в очень тяжёлом состоянии. Локаба вытащил из комнаты последнего, ещё подававшего признаки жизни гвардейца и, уложив его в коридоре рядом с остальными, спросил: – Вы знаете, что произошло, капитан? – Я догадываюсь, – мрачно отозвался Тонтон. – И если мои догадки верны, то все мы в большом дерьме, сержант. И, словно в подтверждение его слов, в караульной комнате за их спинами что-то громко завозилось и утробно заурчало. Звук был такой, словно несколько мертвецки пьяных человек разом пробудились от долгого, наполненного безумием сна. Что-то надвигалось на них из темноты комнаты. Запах старой смерти неумолимо сгустился в воздухе. – Ко мне, Локаба! – крикнул Тонтон, бросаясь к оторванной двери караулки, валяющейся на полу коридора. Он схватился руками за её верхний край; подоспевший Локаба взялся с другой стороны. Они напряглись и одним мощным рывком подняли дверь на место, закрыв проём страшной комнаты. Тонтон сразу же подпёр её спиной, изо всех сил уперевшись ногами в пол. – Брусья, сержант! Принеси брусья! – его крик эхом прокатился по тёмным переходам башни. Локаба помчался в дальний конец коридора, где за железной дверью небольшого подсобного помещения лежали сложенные штабелями огромные строительные брусья. Схватив сразу два бруса, Локаба поволок их обратно к двери, которую продолжал удерживать собою еле живой капитан. Из-за двери доносились замогильные стоны и зловещее ворчание. Чьи-то мёртвые пальцы пока что слабо, но с упрямой настойчивостью скребли по железной обшивке. Локаба быстро подпёр брусьями дверь, уткнув другие их концы в стык между противоположной стеной и полом коридора. В этот момент что-то с силой обрушилось на дверную створку изнутри. Тонтон отлетел в сторону, дверь застонала, но выдержала. С первого этажа башни раздался леденящий душу вопль лейтенанта Гулуса. Он резко оборвался, и со стороны лестницы послышались быстрые шаркающие шаги. В дверь снова ударили, и один из брусьев сломался пополам. Заслонка немного приоткрылась с одной стороны, и в образовавшуюся щель вынырнуло с десяток мёртвых рук. Они слепо зашарили


в воздухе, пытаясь дотянуться до испуганных воинов. Послышался многоголосый стон, наполненный злобой и смертью. – Хватайте раненых, сержант! – крикнул Тонтон. – И быстро в подсобку! Ещё одного удара она не выдержит... Капитан схватил за шиворот двоих раненых солдат и поволок их в дальний конец коридора. Локаба последовал его примеру. Протаскивая изувеченных гвардейцев мимо одной из бойниц, выходящих во внутренний двор крепости, Тонтон бросил в неё беглый взгляд и увидел, что почти все солдаты гарнизона во главе с лейтенантом Сугатой, беспорядочно толкаясь и крича, быстро приближаются к башне с явным намерением ворваться внутрь. Капитан выпустил раненых из рук и протиснул лицо в узкую амбразуру бойницы. – Никому не входить! – проорал он, срывая голос. – Срочно перекрыть все выходы из башни! Заложить! Зацементировать! Это приказ!.. В этот момент со стороны лестницы в коридор, пьяно пошатываясь, вошли трое мёртвых гвардейцев Гулуса. Увидев живых людей, они по-волчьи оскалились и с неимоверной скоростью кинулись в их сторону. Сокрушительный удар в дверь разнёс её на куски и выплюнул в коридор семерых одержимых, убитых Галдуром в караульной комнате. Они смешались с тремя тварями с первого этажа, сорвав им разбег. Башню огласили яростные рычащие голоса. Воспользовавшись замешательством среди мертвецов, Тонтон с Локабой схватили раненых и быстро поволокли их рывками в сторону спасительной двери в подсобку. Локаба прерывисто сопел; капитан молил богов, чтобы Сугата послушался его и не вводил в башню людей. Мертвецы перестали грызться между собой и все, как один, уставились горящими, голодными глазами в сторону убегающих жертв. Тонтон, чувствуя нарастающую панику, обернулся назад, чтобы посмотреть, далеко ли ещё до двери. Увидев, что достаточно далеко, капитан с обречённой ясностью понял, что они не успевают. Мертвецы изготовились к атаке, и Тонтон осознал, что им сейчас предстоит умереть. Конечно, можно было бросить раненых товарищей и попытаться добежать до надёжного убежища, но такие поступки противоречили самой природе капитана и кардинально расходились с его наработанными годами принципами. Сержант Локаба, похоже, ��олностью разделял позиции своего командира, потому как тоже продолжал упрямо тащить свою ношу, скрипя зубами и бросая полные ненависти взгляды в сторону одержимых тварей. Весь его вид говорил о том, что он собирается дорого продать свою жизнь. Вдруг что-то отвлекло внимание зловещих существ. Они плотоядно заворчали и, опустившись на четвереньки, уверенно двинулись к двум оставшимся лежать возле караулки раненым гвардейцам, которых не успели вытащить Тонтон с Локабой. Один из раненых солдат, находящийся в сознании, увидев надвигающуюся опасность, глухо вскрикнул и, перевернувшись на живот, попытался ползти. Кровь, сочащаяся из его многочисленных рваных ран, сплошным тёмным следом тянулась за ним по мозаичным узорам коридора. Четыре твари подобрались к лежащему без сознания гвардейцу, остальные шесть в несколько прыжков настигли его уползавшего товарища. Оглушительный визг и крики наполнили башню, смешиваясь со страшными звуками раздираемых на части тел. Твари склонились над своими жертвами, и во все стороны полетели, разбрызгивая фонтаны крови, куски человечины. Локаба зарычал – почти как одержимый мертвец – и, выхватив из-за пояса ятаган, сделал шаг по направлению к жестокому пиршеству. – Отставить, сержант! – рявкнул Тонтон. – Вы уже ничем им не поможете! Только зря погибнете! Локаба заколебался. Тонтон, собрав всю свою волю и жёсткость, положенные ему по должности, грозно и повелительно гаркнул: – Спасайте раненых, сержант! Это приказ!


Локаба вышел из оцепенения, подхватил солдат на руки, словно маленьких детей, и быстро зашагал к двери в подсобку. Там он бережно опустил их на пол и широко открыл дверь, пропуская вперёд Тонтона, волочащего свою ношу. Один из демонов заметил, что кормовое мясо пытается улизнуть от них. Он огласил коридор жутким воплем и стремительно поскакал к подсобке, отталкиваясь всеми четырьмя конечностями от пола и стен. Остальные твари ринулись следом. Тонтон и Локаба едва успели втащить раненых вовнутрь. Они захлопнули тяжёлую дверь как раз в тот момент, когда корявые лапы демонов уже тянулись к их бледным, покрытым липким потом лицам. Первый мертвец на полной скорости врезался в створку, раскроив себе череп и оставив в железе глубокую вмятину, забрызганную мозгами. Подоспевшие в тот же миг остальные демоны с ходу бросались на дверь всем корпусом; она громыхала и дрожала, но пока ещё держалась в петлях. Оказавшись в кромешной мгле подсобки, Тонтон и Локаба первым делом оттащили раненых солдат к дальней стене небольшого квадратного помещения и принялись лихорадочно, наощупь, разбирать балочные стеллажи и закладывать ими единственный выход. В удушливом пыльном мраке какое-то время слышалось только их прерывистое, напряжённое дыхание и стонущие, завывающие голоса мертвецов снаружи, полные бессильной злобы и ярости. Дверь содрогалась от сокрушительных ударов, словно её пытались выбить тараном. Во время очередного удара Тонтон услышал, как из-под стальных петель, тихо шурша в темноте, посыпался цемент. – Скорее! – прорычал он Локабе, быстро укладывая тяжеленные брусья под дверь. – Может не выдержать! Но, судя по звукам, сержант и так работал на пределе своих возможностей... Вдруг многочисленные переходы башни наполнились гвалтом человеческих голосов и лязгом оружия. Мертвецкий хохот вторил им замогильным хором, прокатившись зловещим гулким эхом по всем коридорам. Спустя мгновенье пространство загудело от безумной вакханалии звуков неистового сражения. Стоя в кромешной тьме наполовину забаррикадированной подсобки и судорожно хватая пыльный, удушливый воздух пересохшим горлом, капитан Паучьей Гвардии Тонтон с чувством глубокой безысходности понял, что лейтенант Сугата не выполнил его приказ... ******* Расставшись с головой Тонтоном, большой коготь Сугата направился прямиком к своему дому, который находился в южном крыле крепости. Он был всё ещё зол на командира за то, что тот позволил себе прилюдно унизить его на совещании в Зале Черепов. Сугата никогда не любил сержанта Стумаха за его вечное желание выслужиться и отличиться чем-нибудь особенным. В Стумахе было всё то, что страшно ненавидел Сугата с того самого дня, когда обычным рядовым добровольцем пришёл записываться в Паучью Гвардию. По его мнению, солдат никогда не должен руководствоваться личными амбициями. Настоящий солдат должен уметь чётко и беспрекословно выполнять приказы командования, ни при каких обстоятельствах не подвергая сомнениям их целесообразность. У хорошего солдата отсутствует индивидуальность. Он является составляющим механизмом чётко отлаженной системы политических и государственных взаимоотношений, где крайне неуместными являются любые проявления личной инициативы. В этом был весь Сугата. Именно этим, основным своим принципом, он руководствовался, когда десять лет назад поступил на службу в армию, и именно этому своему принципу он был обязан тем, что за такое, сравнительно небольшое, время дослужился до звания лейтенанта, став фактически вторым после капитана Тонтона человеком в военном гарнизоне Сантаны, наравне со старым и опытным волком Гулусом.


Такой подход к службе в армии, по мнению Сугаты, ни в коем случае не предполагал тупой прямолинейности в действиях и слепой покорности в чрезвычайных ситуациях. Напротив, Сугата считал, что солдат, получивший приказ, безусловно, обязан действовать в его рамках, но он также вправе лавировать в соответствии с собственной гибкостью и смекалкой – достигая, в зависимости от обстоятельств, требуемого результата независимо от средств и не задаваясь вопросами целей. Стумах был далёк от идеала того военного, что нарисовал в своём сознании лейтенант Сугата. Он был умён, образован, дерзок и чрезвычайно самостоятелен в решениях. Иногда у него даже хватало наглости оспаривать приказы Тонтона, обвиняя их в нерациональности. Но, что было уж совсем невыносимо, – сержант Стумах до сегодняшнего дня не совершил ни одного существенного промаха, ни одной значимой ошибки. И, невзирая на пренебрежение приказами, Стумах всегда достигал требуемых от него результатов, что в корне противоречило всей военной теории Сугаты, ставя под большое сомнение годами нарабатывавшиеся принципы и каноны. Это до глубины души бесило лейтенанта, равно как и то, что к Стумаху абсолютно не за что было придраться. Вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня он допустил несколько грубых ошибок – или, по крайней мере, Сугата мог представить их как ошибки, показав присутствующим в зале офицерам всю некомпетентность и полное тактическое невежество этого горе-молокососа. Сугате уже удалось зацепить его за живое. Ещё немного, и этот вшивый поросёнок сломался бы, явив своё истинное лицо. Лицо сосунка, мечтающего стать генералом и не гнушающегося никакими средствами в достижении этой цели. Тонтон сказал бы, что это хорошо, что плох тот солдат, который не мечтает стать военачальником. Но Тонтону многого не дано видеть с высоты своего положения. Другое дело – младшие офицеры. Они очень не любят, когда выскочки, наподобие Стумаха, пытаются прыгать через их головы. Сегодня Сугате почти удалось подать им зарвавшегося сержанта именно под этим соусом. Ещё немного, и он поставил бы щенка на своё место... Но тут вмешался капитан и всё испортил. Мало того, в невыгодном свете предстал сам Сугата – этакий злой, эгоистичный стервец, питающийся молоденькими сержантами на ужин. И, что было самым обидным: единственный, так удачно подвернувшийся ему под руку шанс остепенить молодого ублюдка теперь безвозвратно потерян. Стумах наверняка уже осознал всю раскладку позиций и больше своих ошибок не повторит, затаившись тихо и надолго. Неужели капитан Тонтон такой увалень, что действительно ничего не понял из того, что происходило?! Или же он всё понял, но сознательно принял позицию Стумаха? В любом случае он спровоцировал открытую конфронтацию, поставив его, Сугату, в очень невыгодное положение, превратив весьма возможную победу в неоспоримое поражение... На протяжении всего пути до дома лейтенанта Сугату снедало вполне обоснованное негодование. Он не мог думать ни о чём другом. Подходя к дому, он увидел, что в окнах горит свет, а у порога, переминаясь с ноги на ногу и ёжась от предрассветной прохлады, топчется одинокий гвардеец с алебардой на плече. – Доброй ночи, лейтенант Сугата, – простучал зубами солдат, когда Сугата поравнялся с ним. – Доброй ночи, Тараск, – буркнул лейтенант. – Ты можешь быть свободен. – Никак нет, лейтенант, – нагло заявил Тараск, зябко поёжившись. – Я здесь по приказу капитана Тонтона. – Я сказал, что ты свободен, – зловеще прошептал Сугата, закипая от ярости. Тараск перестал мяться. Его лицо приобрело глупое выражение. – Но-о... капитан Тонтон сказал, – неуверенно промямлил он, – что теперь моя вахта здесь. Сугата воззрился на него долгим, изучающим взглядом. Лицо его потемнело.


– Ты что?! Перечишь старшему офицеру щенок?! – его голос задыхался, ещё немного и он сорвётся на крик. – Пошёл вон, пока я тебя не вышвырнул! Тараск побледнел, но не сдвинулся с места. Вытянувшись в струну, так, что хрустнули поясничные позвонки, он стоял по стойке смирно, избегая встречаться взглядом с разъярённым лейтенантом. Сугату затрясло. Вся накопившаяся за этот бесконечно долгий день злость наконец-таки нашла объект для разрядки. Он шагнул вплотную к Тараску и, заглянув ему прямо в глаза, прорычал: – Выполнять приказ, рядовой! – Я выполняю приказ старшего по званию офицера, мой тан! – отчеканил Тараск, даже не моргнув глазом, хотя лицо его ещё сильнее побелело, приобретая оттенок девственного пергамента. И тут Сугату прорвало. Он схватил гвардейца за шиворот, словно щенка, и силой поволок его прочь от дома, обильно осыпая на ходу мощными пинками. – Перечишь мне, скотина! – орал он, нанося удары руками и ногами по плечам, спине и голове непослушного воина. – Я тебе покажу, сын шакала, старшего офицера! Я тебе все мозги вышибу! Тараск молча сносил побои. Дверь дома отворилась, выплеснув на мостовую лужу бледного света. На пороге появилась Триша. – Сугата! – позвала она дрожащим голоском, тревожно заламывая руки. – Что случилось? Сугата резко повернулся и ткнул в её сторону пальцем. – Зайди в дом, женщина! – проорал он, другой рукой продолжая терзать несчастного гвардейца. – Немедленно! Триша испуганно ойкнула и нырнула обратно в дом. Отвесив ослушнику напоследок крепкого пинка, Сугата отпустил его и уже немного спокойнее произнёс: – Послушай меня, Тараск. Я сам в состоянии постеречь свою жену. Я не хочу, чтобы ты всю ночь околачивался под окнами моего дома. Можешь так и передать капитану. А теперь ступай. Не испытывай моего терпения, – и когда гвардеец, развернувшись, зашагал прочь, он крикнул ему вдогонку грозным голосом, не позволяющим сомневаться в искренности его слов: – Ещё раз попробуй ослушаться меня, Тараск, и я снесу твою дурную башку! Злобно сплюнув вслед удаляющемуся солдату, Сугата вошёл в дом. Перешагнув порог, он запер дверь на засов, быстрым шагом проследовал к грубому деревянному столу и, сев на высокий табурет, сердито взглянул на жену, которая в этот момент стояла у входа в спальню со сложенными на груди руками. Лицо Триши выражало тревогу и несло на себе отпечаток бессонной ночи. Сугата терпеть не мог этой позы и этого выражения её лица. В такие моменты его жена скорее походила на затравленного мышонка. Это была уже совсем не та спокойная, уравновешенная и всегда улыбающаяся девушка, которую он брал в жены двенадцать лет назад. В этой её позе, выражающей одновременно сильную обеспокоенность и готовность покорно сносить любые неприятности, было что-то от душевной слабости и открытой беззащитности, что в последнее время очень сильно раздражало Сугату. А её лицо? О боги! Кто бы мог подумать раньше, что миленькое, ясноглазое, озорное личико беззаботной девчушки так скоро превратится в худое, болезненное лицо сломленной невзгодами женщины с многочисленными морщинами и тёмными кругами вокруг глаз. Правда сами глаза не потеряли за эти годы своей глубины. Только теперь вместо живого веселья в них застыли тревога и мёртвая покорность. В глубине души Сугата понимал, что до такого жалкого состояния его жену довели тяготы и лишения военной жизни. И он сам был косвенно причастен к этому, когда привёз её


сюда пять лет назад, сразу же после решения Высшего Военного Совета Знона, позволяющего совместное проживание жён офицеров вместе с мужьями на территории крепости. Он привёз её сюда исключительно ради благих целей. Он хотел создать полноценную семью, восстановить отношения, которые были частично утрачены за те пять лет, что он провёл в Сантане без неё, и, может быть, даже попытаться завести детей. Да, он хотел как лучше. Но в итоге оказался невольным виновником её тяжкого недуга... Как только подобные мысли начинали овладевать Сугатой, он изо всех сил старался избавиться от них, находя себе массу оправданий и противопоставляя им всю жёсткость и принципиальность своего характера. Что ни говори, Триша ведь была не единственной женщиной в крепости. Жёны других офицеров находили в себе силы и мужество жить в суровых полевых условиях и зачастую даже морально поддерживали своих мужей в тяжёлые времена. Триша в корне отличалась от них. С тех пор, как она переехала в Сантану, она ни с кем не разговаривала, окончательно замкнувшись в себе. Даже он, её муж, иногда не мог вытянуть из неё ни единого слова. Ночами она плохо спала, часто шатаясь по крепости, словно привидение, почти ничего не ела... Её снедало изнутри какое-то странное беспокойство, усугубляющееся с каждым месяцем. А примерно год назад Триша сломалась окончательно. Она начала видеть страшные сны – по её словам, пророчащие глобальные перемены в недалёком будущем. Она почти перестала спать, и даже если Сугате удавалось уложить её в постель, то не более чем через час она подскакивала на кровати с громким криком, судорожно глотая воздух и обливаясь холодном потом. От систематического недоедания и недостатка отдыха у неё начались помутнения сознания, во время которых она проявляла необычайную агрессивность, в исступлении бегая по крепости и выкрикивая безумным голосом мрачные пророчества. Сугата опасался, что в один прекрасный день её рассудок помутится окончательно. Последний год жизни был для него сплошной мукой. Капитан Тонтон неоднократно предлагал Сугате отвезти жену обратно в столицу Сармат-Зулла и там показать её специалистам медицины. Но Триша категорически отказывалась уезжать, каждый раз заявляя, что не собирается покидать мужа на пороге «грядущего конца» и намерена провести последние дни мира в Сантане, дабы принять надвигающуюся смерть, находясь рядом со своим любимым человеком. Ни уговоры, ни угрозы Сугаты не дали никакого результата – ничто не могло заставить её изменить своё решение. Вначале Сугата испытывал чувство глубокой жалости к своей больной жене. Затем она начала его раздражать. Теперь же он её попросту тихо ненавидел. Хотя иногда, особенно в периоды затишья её паранойи, старое глубокое чувство любви к этому беззащитному и слабому существу, для которого он был единственной опорой в жизни, вновь овладевало его сердцем, причиняя нестерпимую боль и принося с собою великую тоску по прошлому времени и потерянному счастью... В последние дни Триша вела себя очень тихо. Выражение постоянного страха в её глазах сменилось покорной обречённостью, и это сильно настораживало Сугату. Душу его терзали недобрые предчувствия. ...Триша тихо, словно тень, приблизилась к столу и села напротив мужа. На серой льняной скатерти ярко горели, освещая нехитрую обстановку комнаты, две восковые свечи. – Что случилось на улице, дорогой? – её голос дрожал от усталости и нервного перенапряжения. – Я прогнал Тараска, – Сугата поморщился, пристально глядя на свои руки. – Это капитан Тонтон его сюда прислал, – Триша кисло улыбнулась, – чтобы я не выходила на башню. – Да знаю я, знаю, – отмахнулся Сугата. – Он мне всё рассказал… проклятый Тонтон.


– Что-нибудь случилось, дорогой? – осторожно и тихо поинтересовалась женщина. Сугата задумчиво и устало посмотрел на неё. – Да, случилось! – с чувством проговорил он. – Случилось то, что сегодня на совещании меня выставили полным кретином! Нет, даже не кретином, а просто никем! Пустым местом! Вдобавок к этому: десять покойников, умерших неизвестно от чего, хрен его знает сколько раненых, неистребимая тварь на болотах, а также возможность внутреннего заговора, спланированного тоже неизвестно с какой целью! При всём при этом на меня взвалили всё, что можно было взвалить, включая починку ворот и уборку территории, словно я не старший офицер гарнизона, а подсобный рабочий! Теперь вместо меня будут воевать безмозглые младенцы, у которых молоко на губах не обсохло! Но зато я становлюсь полноправным властителем веников, помойных вёдер и лошадиного дерьма! Так сказать, «заведующим по хозяйственной части»! После этого мне в течение часа приходится выслушивать (по большому секрету и от особого доверия к моей персоне) бредовые байки про «открывающих» и «закрывающих» и об их непомерных познаниях в геометрии. В довершение всего мне делают выговор за то, что моя супруга носится по ночной крепости без паранджи! Я молча глотаю всё это и, приходя домой, сталкиваюсь с наглым рядовым, который не желает выполнять мои приказы, а напротив – ведёт себя так, будто это он лейтенант Паучьей Гвардии!.. И тогда мне приходится применять силу, чего я жутко не люблю, если дело касается моих подчинённых. Ну и венцом сегодняшней ночи становится тот факт, что пришедший домой под самое утро злой, уставший и голодный муж вместо ласковых, тёплых слов и сытного ужина получает холодную постель, пустой стол и убитую непонятным горем жену, которая беспрестанно спрашивает у него «что случилось»! Триша воззрилась на него в испуганном изумлении. – Я приготовила ужин, – тихо прошептала она, моргая большими ресницами, – просто он стоит в углу. Я укутала горшки, чтобы еда не остыла... Сугата сразу же пожалел, что дал волю эмоциям, почувствовав лёгкий укол стыда и досады. – Ладно. Забудь, Триша. Всё хорошо, – он почти естественно улыбнулся своей жене. В её больших глазах стояли слёзы. «Надо держать себя в руках, – дал себе установку Сугата. – Иначе ничего хорошего не жди». Вслух же он произнёс: – Не плачь, моя драгоценная. Лучше давай посмотрим, что ты там приготовила. Триша заметно оживилась и в считанные секунды накрыла стол. – Я ждала тебя и поэтому не ела, – она смущённо улыбнулась. – Мой господин позволит мне разделить с ним трапезу? Сугата почувствовал, как на него накатывают волны спокойствия, тепла и домашнего уюта. В такие моменты он забывал о болезни Триши и начинал искренне верить в то, что, может быть, всё ещё будет хорошо. – Конечно, моя любимая, ты можешь поужинать со мной, – его голос звучал ласково, почти нежно. Тяготы и переживания прошедшего дня свалились с его плеч, и он наконецтаки смог расслабиться. ...Поглощая ещё горячий отварной горох с луком и заедая его большими ломтями мягкого сыра, Сугата то и дело поглядывал на жену, и в нём начинало просыпаться желание, которого он не испытывал вот уже два месяца. Да, может быть, сегодня что-нибудь и получится. Если, конечно, после еды его не сморит сон. Он постарался встряхнуться. Триша вяло ковырялась вилкой в своей тарелке, почти не притрагиваясь к пище. – Тебе надо побольше кушать, радость моя, – пробубнил Сугата с набитым горохом ртом. – Иначе ты всё время будешь такой же слабой. «И такой же худой», – подумал он, но вслух этого не сказал.


– Ты же знаешь, Сугата, что происходит с женщиной, когда она позволяет своим слабостям завладеть собой... Казалось, Триша была сейчас – сама безмятежность, но Сугата понимал, что это только кажущаяся видимость. – Что ты имеешь в виду? – он умело разыграл непонимание. Триша, как всегда, не клюнула на эту уловку. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, шалун. Я говорю о своей фигуре. – А что с твоей фигурой? – продолжал гнуть своё Сугата, на этот раз изобразив на лице непомерное удивление. Его шуточный тон немного развеселил Тришу. – Перестань, дурачок, – улыбнулась она, игриво наматывая локоны на указательный пальчик правой руки. Сугата чувствовал уже не просто желание – он был сильно возбуждён. Определённо, сегодня всё получится... – А что я должен перестать, радость моя? – игра в непроходимого тупицу продолжалась. Триша громко и искренне рассмеялась. – Знаешь, – весело сказала она, – если бы ты был таким глупым, я бы никогда не вышла за тебя замуж. – Каким-каким бы я был? – переспросил Сугата. Триша засмеялась ещё громче. – Глу-пым! – проскандировала она сквозь смех. – А что это такое? – Сугата сделал круглые глаза. Триша захлёбывалась от хохота; из её глаз потекли слёзы. – Может быть, под видом моего мужа, – она задыхалась, – ко мне сегодня заглянул сержант Локаба? – А кто это? – глупо заморгал Сугата. Новый приступ смеха сотряс тело Триши, и Сугата, украдкой улыбнувшись, осознал, что стена отчуждения, разделявшая их так долго, наконец-таки рухнула от одной его удачной шутки. Он дал волю чувствам и весело рассмеялся вместе с женой. – А ты видел Зульфию, жену Сулима? – продолжала хохотать Триша. – Эту толстую корову?! – она попыталась изобразить жену капрала Сулима, и Сугата чуть не покатился на пол от хохота. – А как она ходит! – продолжала неистовствовать Триша, копируя походку Зульфии. – Ты хочешь, чтобы я была такой, да? Ты только скажи, и я стану! – женщина схватилась за живот, по её лицу неудержимо стекали ручейки слёз. Сугата постепенно успокаивался. Мышцы пресса медленно расслаблялись. Он вытер выступившую на лбу испарину и внимательно посмотрел на жену. Она продолжала дико хохотать, рыдая уже далеко не от веселья. Улыбка съехала с лица Сугаты, из души мгновенно улетучились остатки радости. Тришу бил сильнейший истерический припадок! Она вцепилась в свою грудь. Ей было трудно дышать, лицо приобрело фиолетовый оттенок, но остановиться она уже не могла. Сугата вскочил из-за стола, подбежал к ней и схватил обеими руками за плечи. – Перестань, Триша! – выкрикнул он и хорошенько её встряхнул. – Перестань! Быстро! Но Триша уже потеряла над собой контроль. Сугата коротко замахнулся и крепко ударил её по лицу ладонью. Женщина судорожно вздохнула, падая набок, и, не успев выставить руки, всем весом грохнулась об пол. Растрепавшиеся волосы полностью скрыли от Сугаты её лицо. Но он и так видел, что истерика прошла. Теперь Триша просто рыдала, с шумом глотая воздух. Сугата тихо опустился на пол рядом с нею. Нежно погладил, притянул к себе и положил её голову на свою мощную грудь. – Ну всё, всё. Успокойся. Теперь уже всё хорошо, – приговаривал он, перебирая пальцами её тёмные густые волосы. Эмоции сошли с его лица, и оно стало каменно-твёрдым,


обнажив заострённые грани в неверном, колеблющемся свете свечей. Триша ещё сильнее прижалась к его груди и, тихонько всхлипывая, медленно покачала головой. – Никогда уже не будет хорошо, – еле слышно прошептала она. – Почему нет? – спросил Сугата. Его недоумение было вполне искренним. – Потому что очень скоро мы все умрём, – всхлипывала Триша в воротник его мундира, беспомощно шмыгая носом. – Уже очень скоро! Сугата отстранил её от себя немного резче, чем хотелось бы, и, продолжая держать её обмякшие плечи в своих сильных руках, сурово спросил: – Ты снова за своё, Триша?! Скажи, когда ты перестанешь мучить себя и всех, кто тебя окружает?! Триша подняла голову и посмотрела на мужа заплаканными, опухшими глазами. – Поверь мне, Сугата! Очень скоро ты убедишься, что я не больна. Но... легче тебе от этого не станет. – Да что ж это такое?! – Сугата грубо встряхнул жену и заглянул прямо в бездонные колодцы её глаз. – Ты уже несколько лет твердишь одно и то же, но до сих пор ещё ничего не произошло. Если ты намерена продолжать в том же духе, то для меня действительно наступит конец света – я просто окончательно и бесповоротно тронусь рассудком! Триша не отвела взгляда. – На этот раз я права, мой господин, – в её голосе отчётливо слышались нотки безнадёжности. – Всё, что происходило со мной раньше – не более чем отзвуки далёкого предчувствия. Но теперь... Сугата отпустил её плечи и с глубоким вздохом опустился на табурет. Затем наклонился, взял её за руку, и резким рывком усадил себе на колени, обхватив хрупкую талию женщины двумя руками. – Что теперь, любимая? – Теперь зло действительно приближается. – Какое зло, любимая? – Сугата изо всех сил старался сохранять спокойствие. Триша взъерошила его жёсткие волосы нежными пальчиками и посмотрела на него, словно на несмышлёного ребёнка. – Неужели ты ничего не чувствуешь, Сугата? – А что я должен чувствовать? – Прекрати! Мы уже закончили играть в твердолобого невежу. Сейчас разговор вполне серьёзен. Я, конечно, очень признательна тебе за то, что ты хотя бы на минуту смог отвлечь меня от мрачных мыслей и дал мне разрядить душевное напряжение, но сейчас эти шутки уже неуместны, – голос Тришы был ровным и на удивление спокойным. – Но я действительно не понимаю, о каких предчувствиях и о каком зле ты говоришь! – Сугата искренне недоумевал. – Все эти твои предчувствия уже настолько глубоко пропитали мою жизнь, что я уже попросту на них не реагирую. Иначе я просто стану параноиком, и меня выбросят со службы за ненадобностью, как старый хлам. Не скрою, может быть, раньше, несколько лет назад, когда ты только начинала говорить о надвигающейся опасности, у меня и возникало чувство тревоги, вполне обоснованное, потому что я полностью доверял твоей проницательности... Но со временем оно притупилось, потеряло для меня свой первоначальный смысл. Пойми же: я не могу жить под постоянным давлением ложной тревоги. Я – большой коготь гвардии, в моём подчинении находятся пять сотен человек. Они доверяют мне свои жизни, они заглядывают мне в рот, чтобы не пропустить ни единого слова, которое из него вылетает!.. И они всё время ждут... Ждут, когда я допущу хотя бы малейшую ошибку, малейший промах, для того, чтобы тут же занять моё место. Я для них пример и опора в их дальнейшей карьере. Объясни мне, как я могу взять на себя ответственность хотя бы за одного из них, если сам буду погружён в сомнения и страхи?! Если я буду разрываться между личными проблемами с одной стороны и безысходными ожиданиями – с другой?!


– Вот в этом и причина! – воскликнула Триша. – Причина того, что ты не видишь вещей, которые очевидны, но которые тебе попросту невыгодно видеть! – Да что я должен видеть, в конце-то концов?! – вознегодовал Сугата. Разговор втекал в непривычное для его общения с женой русло. – Например, огни на болотах, – Триша нервным движением откинула со лба волосы, – из-за которых капитан Тонтон отправил меня под домашний арест. – О боги, Триша! – Сугата закатил глаза. – Если во время каждого непонятного события я не начинаю кричать, что близится конец света, это отнюдь не значит, что я слеп, потому что мне, как ты изволила выразиться, это выгодно. – Но я... – Не перебивай меня, женщина! – глаза Сугаты грозно сверкнули. Триша, открывшая было рот, резко замолчала. – Я вполне допускаю, – продолжал Сугата, – что сейчас нам, как никогда, угрожает опасность. Я не отрицаю также, что в нашем далеко не совершенном мире полно насилия, жестокости и мрачных загадок. Но вот что никак не укладывается в моей голове, так это обширное и сложн��е понятие «зло» в твоей расплывчатой интерпретации. Лично для меня «зло» – это смерть рядового Галдура на болотах. Следовательно, существо, убившее его – мой потенциальный враг. Но... если бы Галдур служил этому существу, тогда уже он сам был бы моим заклятым врагом, и его смерть, определенно, явилась бы для меня благом. Следовательно, в смерти зла нет. А теперь рассмотрим более масштабный аспект возможного проявления «зла» – войну. Пятнадцать лет назад тхамудский хан решил, что ему необходимо заполучить выходы к морю, дабы безмерно укрепить свою кочевую империю. Заручившись поддержкой нескольких адептов Ирема, он попытался сталью и кровью проложить себе путь к Океану Грёз. Итог – битва, унесшая более двухсот тысяч человеческих жизней. Можно ли назвать это злом? Нет! Потому что оставшиеся в живых люди, все, от мала до велика, несказанно рады, что им удалось защитить свои земли от незаконных посягательств захватчиков. Наголову разгромленное Тхамудское ханство... Является ли для них поражение в ДодМадоле истинным злом? Ещё раз нет! Скорее большим горем... ...А если допустить, что им всё же удалось дойти до Шаркоманда и испепелить его, то явился бы этот факт злом для простого народа Империи Порядка? И ещё раз нет! Потому как простому человеку в душе глубоко плевать, под чьим гнётом он существует. Для него все правители – одинаковые свиньи. Меняется строй и социальная структура; на смену Священному Порядку Тасма приходит какой-нибудь Ханский Беспорядок Тхамуда, и всё возвращается на круги своя. Земля обильно плодоносит, щедро сдобренная телами павших. Правящие династии на протяжении нескольких поколений нещадно истребляют друг друга, погрязнув в алчности и интригах. Вся дворянская прослойка замещается новыми родами... а для простого работяги никогда ничего не меняется. Зло, причиняемое ему новым строем никак не больше зла, которого он хлебнул от старых правителей. Следовательно, в самой войне зло тоже отсутствует... Таким образом, понятие зла – всегда одностороннее. Всё определяется тем, на чьей стороне ты воюешь. Противоположная сторона всегда будет являться для тебя злом, независимо от того, за какие идеалы она борется и какие цели преследует. Отсюда можно сделать вывод: понятие зла настолько относительно, что его попросту не существует. Триша внимательно слушала мужа. Её глаза влажно блестели в полумраке комнаты. – Я поняла всё, что ты хотел мне сказать, – её голос сильно охрип, звуки тихо клокотали в горле, словно не желая выходить наружу. – Ты очень последователен и невероятно рассудителен, как и подобает человеку, имеющему столь высокое звание. Но когда я пророчила приход зла, я говорила вовсе не об этом. Я имела ввиду Зло в чистом его виде, для которого не существует границ, строевых и культурных различий, классовых систем и вообще какой бы то ни было политики. Я говорила о Первородном Зле, которое проснулось


где-то далеко на востоке несколько лет тому назад и для которого не имеют значения военные игрища и территориальные претензии власть предержащих. Потому что для Него сам факт существования людей является противным его сути и неуместным в его представлении. И сейчас оно неумолимо движется сюда – в Священную Империю Шаркоманда, сметая всё на своём пути, превращая жизнь в смерть, а смерть извращая до непостижимой уму формы! И когда Оно придёт, вопросы о распрях, беспорядках и войне уже не будут иметь значения для живущих, ибо Оно было освобождено и поднято из недосягаемых глубин с одной единственной целью – тотальное уничтожение человечества!.. Это было уже слишком. Сугата подавил в себе бурю эмоций, безудержно рвущихся наружу, и несколько раз глубоко вздохнул. – Ты нервничаешь? – спросила Триша. Она казалась расстроенной и подавленной. – А ты как думаешь? – скрипнул зубами Сугата. – Я думаю, что ты не веришь ни одному моему слову! – с бесконечной грустью в голосе констатировала Триша и поднялась с его колен. – А на каком основании я должен тебе верить? – Сугата вскочил на ноги следом за ней. – Только потому, что ты это чувствуешь? Хорошо! Ты победила! Завтра же соберу весь наличный состав гарнизона и во всеуслышанье заявлю, что, мол, близится конец света, и теперь вместо нас здесь будет жить какое-то там Зло из Бездны!.. И что они могут не дёргаться, потому как уже всё давно предопределено, а тихо, мирно складывать оружие и, завернувшись в саваны, медленно расползаться по кладбищам, не создавая при этом паники! Ты этого хочешь? Сугата тяжело дышал, его ноздри раздувались, как у бешеного быка, лицо покраснело. – Нет, Сугата, я этого не хочу, – холодно отрезала Триша. – Почему нет? – продолжал бесноваться лейтенант. Женщина молчала. По её лбу пролегла глубокая сердитая складка. Губки сжались, превратившись в бледные пухлые бантики. «О-о, надулась, как индюк», – подумал Сугата. Его раздражение постепенно сходило на нет. Он медленно опустился обратно на табурет. – Триша, мы с тобой – умные люди, – его голос был холодным и рассудительным. – Давай же, не занимаясь ерундой и пустословием, раз и навсегда разберёмся в этом наболевшем вопросе, который довёл тебя до такого тяжёлого состояния. Триша, стоявшая у входа в спальню со скрещенными на груди руками, несколько неуверенно пожала плечами. Истрактовав этот жест как выражение согласия, Сугата, прокашлявшись в кулак, продолжал: – Вот и славненько! Ты не возражаешь, если я задам тебе один вопрос? – его тон стал необычайно любезным и карикатурно заботливым. – Не возражаю, – резко ответила Триша. – Но только перестань разговаривать со мной так, словно я – умалишённая. Сугата быстро вскинул ладони в жесте примирения. – Хорошо, хорошо, радость моя. С моей стороны этого больше не повторится. Так мне можно задать тебе вопрос? Триша, прищурив глаза, посмотрела на него долгим изучающим взглядом. – Послушай, – холодно процедила она, – если ещё хотя бы раз ты позволишь себе издеваться надо мной, я попросту уйду спать, и мои уста сомкнутся для тебя навеки. Угроза не сильно зацепила Сугату, но он попытался изобразить на лице лёгкое расстройство и смущение: – Я и не думал издеваться над тобой, радость моя, – быстро произнёс он как можно более нейтральным тоном. – Ладно, – буркнула Триша. – О чём ты хотел спросить? – Всего один вопрос, милая... Допустим, что ты права, и нам действительно грозит поголовное истребление... Так вот, я хочу спросить: если тебе, по твоим словам, ведомы


откровения, скрытые от других, возможно, ты чувствуешь, когда именно придёт к нам это Первородное Зло? Может, ты даже знаешь дату? – Конечно, – не задумываясь ни на мгновенье, ответила Триша. – Оно уже здесь. Сугата открыл было рот, но затем, быстро оправившись от неожиданности, медленно покачал головой из стороны в сторону, вяло улыбаясь. – Это невозможно, Триша. – Почему же нет? – женщина нервно теребила руками складки платья. – Ты сама ответишь на свой вопрос, когда задумаешься о том, что являют собою высшие силы Священного Порядка. Триша недоумённо посмотрела на мужа, явно не понимая, к чему он клонит. – Много ли среди них магов и оракулов? – конкретизировал Сугата, заметив замешательство жены. При этом он расслабленно откинулся назад, опершись спиной о край стола. На этот раз Трише стало ясно, что имел в виду её муж, говоря о силах Порядка. Она на несколько мгновений задумалась, подбирая нужные слова... И в этот самый момент Сугате вдруг показалось, что он услышал далёкий, еле различимый крик, доносившийся со стороны крепостных ворот. «Наверное, один из караульных заснул на посту и во сне свалился со стены, – подумал он. – Проклятые недоноски! Теперь хлопот не оберёшься». ...Но крик продолжался слишком долго. Неестественно долго. Человек, падающий с большой высоты, как правило, перестаёт кричать при столкновении с землёй... Недоброе предчувствие кольнуло сердце Сугаты, и он с тревогой покосился на Тришу. Она, похоже, ничего не услышала. Её слух намного уступал тренированному и развитому слуху её мужа. – Я знаю, зачем ты меня об этом спросил, – наконец произнесла она. – Ты хочешь сказать, что фатальную опасность, надвигающуюся на Империю, обязательно заметили бы? Те, кто стоит во главе государства, то есть – Высший Жреческий Совет? Да? Сугата рассеянно кивнул. Он всё ещё слышал человеческий крик где-то на грани слухового восприятия. Определённо, что-то произошло, но сигнала тревоги пока не было. Крик стал прерывистым, в нём слышались боль и страдание. «Ну и хрен с ними, – подумал Сугата. – Локаба сегодня ответственный за караул, вот пускай он и разбирается. После рассвета стребую с него отчёт». В этот самый миг крик резко оборвался. – Я отвечу тебе, – продолжала, между тем, Триша. – Всё дело в том, что жрецы уже давно готовятся к вторжению Зла. Безликий Оракул Шаркоманда предсказал окончательное падение Порядка ещё два года назад. Жрецы – мудрые и таинственные личности; уж они-то знают, что бороться с предопределением бессмысленно. Поэтому все эти годы они долго и основательно готовились к приходу вторых Тёмных Дней. Остальные же люди находились, да и сейчас находятся, в состоянии гибельного неведения. – Ты х-хочешь сказать, – Сугата немного запинался – загадочный крик никак не шёл у него из головы, – что правители скрывают информацию от населения? – Да, – кивнула Триша и обречённо улыбнулась. – Преждевременная утечка сведений могла бы взбудоражить население, результатом чего явились бы массовые беспорядки, не поддающиеся контролю. Попросту говоря, началась бы обыкновенная паника. И это могло бы помешать им разработать план своего личного спасения. – И что же это за план? – сарказм уже полностью исчез из голоса Сугаты, его лицо стало необычайно сосредоточенным. – Я не знаю, – печально вздохнула Триша. Весь её внешний вид кричал о том, что она смертельно устала. – Знаю только, что они бросают всех нас на произвол судьбы. Когда наступит Эпоха Зла, они уйдут. Сбегут за Океан Грёз. Потому что ни у кого из них не осталось сомнений – время расцвета Шаркоманда безвозвратно уходит. И То, что


надвигается с востока, не будет вести с ними переговоров и брать пленных. Оно просто пожрёт души всех людей и переварит их в нечто ужасное и отвратительное. – Откуда у тебя такие, я бы сказал, чрезвычайно опасные сведения?! – Сугата был не в себе. Он вдруг почувствовал, как усталость бесконечного дня сковывает его члены, путает мысли, леденит душу... «А вдруг она права? – промелькнула безумная мысль. – Вдруг моя жена все эти годы действительно не была больна?!» Он тут же попытался отогнать от себя эти страшные мысли, но они засели глубоко в мозгу и маленьким молоточком беды слабо, но настойчиво, постукивали по извилинам, играя целые мрачные симфонии на натянутых, как канаты, нервах. – Я видела всё это во сне, – между тем, ответила Триша на его последний вопрос. Её глаза и щёки лихорадочно пылали. – Если Зло уже здесь, – Сугата вперил в неё потемневший взор, – тогда почему Оно не даёт о себе знать? – Оно уже дало о себе знать! – Триша в возбуждении терзала оборки платья. – И тебе об этом известно лучше меня! – Если нападения на наших солдат в Граулуне и смерть Галдура на болотах организовало Первородное Зло, – Сугата старался быть хладнокровным, хотя беспокойство в его душе нарастало с пугающей скоростью, – тогда, надо признать, я не впечатлён его масштабами. Слишком вяло и неоригинально. История доверху полна подобными инцидентами... Его разговор с женой принимал какой-то безнадёжно-бесконечный размах. – Это только начало, любимый, – Триша мягко двинулась к столу и, присев рядом, взяла его за руку. – Сегодня, ещё до рассвета, Зло проявит себя в полную мощь. А ещё через несколько дней полностью сметёт с лица земли весь Сармат-Зулл. Волосы зашевелились у Сугаты на голове. В мозгу вновь зазвучал далёкий крик – отчаянный и страшный. – Да нет же, – прошептал он. – Этого не может быть! Триша ничего не ответила. Только опустила глаза, продолжая сжимать его руку. По приблизительным подсчётам Сугаты, до рассвета оставалось меньше часа. – А что, если ты ошибаешься? – вдруг горячо заговорил он. – Что, если через час встанет солнце и ничего не произойдёт? Тогда ты перестанешь мучиться предчувствиями? Тогда ты снова улыбнёшься жизни? Ты перестанешь пророчить смерть?! Триша подняла на него большие печальные глаза и в который уже раз за сегодняшний вечер обречённо вздохнула. – Милый! Все эти годы я без устали молила Богов, чтобы мои предчувствия оказались всего лишь пустым бредом больного рассудка! И я была бы несказанно счастлива, если бы взошедшее сегодня утром солнце принесло мне успокоение и счастье. Но... – она ещё крепче сжала его руку, – я знаю: этого не произойдёт. И я также знаю, что ни ты, ни я больше не увидим восход солнца. Потому что это уже скоро начнётся... Сугата застыл на стуле, словно был высечен из камня. Его непослушный рот открылся сам собою, а его побледневшие губы сами собой прошептали: – Ты ошибаешься, Триша. Женщина медленно покачала головой и, закатив разом поблекшие глаза, прошипела неживым голосом: – Это уже началось, Сугата! ...В этот момент резко и пронзительно ударил гонг, возвещая беду. Его медный глубокий голос заставил вибрировать каждый крепостной камушек, наполняя разум безжалостной паникой. Сугата подскочил от неожиданности. Ужас, прозрение, отчаянье и боль накатили на него сокрушительной волной, ломая рассудок, уничтожая волю. Сильно закружилась голова, и он чуть не упал, в последний момент схватившись за край стола.


Триша была уже на ногах. Она тенью метнулась в спальню и выбежала оттуда, на ходу натягивая паранджу. Гонг продолжал грохотать, заглушая собой поднявшиеся в крепости шум, крики и топот сотен сапог по гулкой каменной мостовой. Сугата встряхнулся. Секундное замешательство прошло, и он, обнажив ятаган, бросился к выходу, срывая со стены шипованый кистень1. Триша последовала за ним. У самого порога он обернулся, его взгляд метал молнии. – Ты куда?! – прорычал он жене. – Я хочу быть с тобой, – раздался уверенный и спокойный голос из-под паранджи. – Нет! – взревел Сугата. – Ты останешься здесь! Но слабая женская фигурка упорно продолжала двигаться к нему. – Стоять! – воин замахнулся на неё ятаганом, и Триша отпрянула, изумлённо вскрикнув. – Слушайся меня, женщина! Жена обязана почитать своего мужа и исполнять его приказы! – Но я.., – начала Триша. – Молчать! – лицо Сугаты обезумело, глаза выкатились из орбит. – Если ты пойдёшь за мной, то, клянусь Нъярлатхотепом, – я зарублю тебя на месте! Под паранджой раздалось испуганное всхлипывание. Увидев, что его жена напугана понастоящему, Сугата выскочил из дома, бросив напоследок: – Сиди здесь! Запри двери, никому не открывай! Я скоро вернусь! Его последние слова зависли в воздухе, густом от вибрирующего голоса гонга. Голоса Рока... И в этот момент Сугата с необычайной отчётливостью осознал, что он больше никогда не вернётся в этот дом. И вообще – он больше никуда и никогда не сможет вернуться... Он нёсся по узеньким чистым улочкам Сантаны в кромешной предрассветной мгле, разрываемой бледными пятнами света одиноких факелов. Он бежал легко, словно тень. Он спешил навстречу собственной гибели. ******* Когда лейтенант Сугата достиг южного края привратной площади, он увидел, что здесь уже собралась как минимум половина Паучьей Гвардии при полном вооружении. Большинство гвардейцев беспорядочно толпилось у входа в левую надвратную башню, из которой доносился шум жестокой борьбы и зловещие нечеловеческие вопли страшной силы. Сугата понёсся прямо туда. По дороге его догнал сержант Стумах, державший в каждой руке по огромной сабле из чёрной, как вороново крыло, стали. – Что случилось, сержант? – задыхаясь на бегу, спросил Сугата. – Говорят, мёртвый Галдур вернулся с того света! – Стумах дышал ровно, словно был гончей собакой. Сугата почувствовал, как его желудок наполняет тошнотворная пустота. «Зло! – вспомнил он в мгновение ока слова жены. – Зло извращает смерть до непостижимой уму формы...» Нахлынуло ощущение нереальности происходящего, словно всё то, что творилось здесь и сейчас, не имело никакого отношения к его существу. Словно это происходило не с ним, а с кем-то совершенно посторонним; с кем-то, кого лейтенант Паучьей гвардии Сугата совершенно не знал. Как будто чьи-то старые и тёмные воспоминания полностью завладели его душой, мыслями, зрительным и слуховым восприятием, толкая бренное и слабое тело в самую гущу призрачных событий.

Кисте́нь – гибко-суставчатое холодное оружие ударно-раздробляющего действия. Представляет собой ударный груз (костяную, металлическую или каменную гирю – било), соединённый подвесом (цепью, ремнём или крепкой верёвкой) с деревянной рукоятью — кистенищем. 1


«Этого не может происходить со мной! – думал он, подбегая к ревущей толпе воинов. – Это сон. Всего лишь страшный сон. Я, наверное, заболел и брежу. Сейчас я позову Тришу, и она разбудит, растолкает, спасёт меня от этого кошмара!..» Но тело не слушалось его. Он хотел выкрикнуть имя жены, но вместо этого чей-то холодный разум, поселившийся в его голове, дал команду мышцам, и лейтенант, словно со стороны, увидел, как его собственные губы расходятся в стороны, когда он всем телом врубается в толпу, а из его собственной глотки вырывается яростный грохочущий крик: – Ррразойдись!!! Солдаты расступаются перед ним; он бросается в образовавшийся коридор и теперь оказывается впереди всех – всего лишь в десяти ксилонах от входа в башню, где, судя по звукам, сражение принимает неожиданно трагические обороты... Сугату качнуло в сторону, и он едва удержался на ослабевших ногах. Ощущение нереальности внезапно пропало, оставив о себе память в виде лёгкого головокружения. Мир снова был чётким и ярким. Тело снова полностью принадлежало ему. Он снова был Сугатой – большим когтем Паучьей Гвардии, и на него что-то надвигалось. Прямо из чернеющего зева дозорной башни. Сугата понятия не имел, с чем или с кем ему предстоит иметь дело. Он чувствовал только, что Это – очень сильная и враждебная сущность... Всё произошло в считанные секунды. Сначала раздался жуткий грохот в коридоре второго этажа, сопровождаемый многочисленными криками боли и дьявольским хохотом. Этот мертвецкий хохот с неимоверной скоростью пронёсся сквозь весь коридор, приближаясь к выходу. Откуда-то ��боку выскочил лейтенант Гулус в сопровождении трёх гвардейцев. Все четверо метнулись к двери, ведущей на винтовую лестницу башни, и через мгновенье растворились в её темноте. Сугата направился следом. Он не понимал, что происходит, но был твёрдо уверен, что тот, кто напал на людей внутри, пытается вырваться наружу, равно как и в том, что они ни в коем случае не должны позволить ему сделать это. Он успел пробежать не более трёх ксилонов, когда за тёмным дверным проёмом, совсем рядом с ним, раздались треск, крики и злобный вой. Голос лейтенанта Гулуса прогромыхал несколько чёрных ругательств. Борьба продолжалась не более одного мгновенья. Сугата уже почти успел добежать, когда на него прямо из темноты, злобно хихикая, выскочила тёмная размытая тень, сбила его с ног, затем резко свернула влево и стремительно пронеслась вдоль нестройной линии оторопевших гвардейцев. Прямиком к закрытым крепостным воротам. Сугата вскочил на ноги, слегка оглушённый. Тень остановилась невдалеке от ворот и теперь была отчётливо различима в свете многочисленных факелов, освещающих площадь. Это был Галдур – рядовой гвардеец, который, по мнению Сугаты, подавал большие надежды... Теперь его можно было узнать лишь по наитию. Лицо его являло собой сплошное кровавое месиво. Тело было разрублено почти пополам. Левая нога, переломанная во множестве мест, была неестественным образом вывернута и болталась сбоку, словно дохлая змея. В руках Галдур держал большую железную палицу, измазанную кровью от болванки до рукояти; все её зубья были либо погнуты, либо вовсе обломаны. Он стоял, дико озираясь по сторонам единственным уцелевшим глазом, злобно, по-звериному урча. В его горле что-то клокотало и хлюпало. У Сугаты помутилось в глазах. Всё, о чём рассказывала Триша, зловещим образом сбывалось, и он был непосредственным участником этой жуткой драмы. Гвардейцы тем временем начали осторожно перегруппировываться, беря рычащую, но пока бездействующую тварь в плотное кольцо окружения. Сугата, стараясь не смотреть в сторону мёртвого изувеченного Галдура, стал раздавать короткие приказы и распоряжения. Среди толпы солдат он не видел капитана Тонтона, и у него было подозрение, что тот пал в


битве с чудовищем внутри башни. Гулус тоже не появлялся из темноты проёма и не подавал никаких знаков того, что всё ещё жив. Вышло так, что в этот критический для крепости момент командование было полностью возложено на него, молодого лейтенанта. И теперь он нёс личную ответственность за каждого солдата гарнизона. Гвардейцы понимали это и выполняли его приказы чётко и незамедлительно, несмотря на неординарность ситуации... Когда усилиями Сугаты воины наконец замкнули кольцо вокруг жуткой твари, та, пронзительно заверещав одновременно несколькими голосами, взмыла вверх и зависла над головами гвардейцев, царапая руками воздух. Люди испуганно подались назад, боевой строй сломался. Сугата злобно выругался. – Всем вернуться на исходные позиции! – заорал он, перекрывая своим воплем поднявшийся на площади гвалт. Галдур яростно коротко рыкнул и метнул в него окровавленную палицу. Сугата увернулся в последний момент, и смертоносное оружие пролетело в дюйме от его головы, попав в первые ряды ощетинившихся алебардами воинов. Раздался крик боли. Сзади поднялась возня, послышались ругательства и чьи-то слабые стоны. Кому-то хорошенько досталось. Но Сугата не мог оглянуться назад – всё его внимание было приковано к зловещей твари, висящей не более чем в семи ксилонах от него. Он стоял на шаг впереди остальных и отчётливо ощущал, что мертвец готовится к нападению. От мёртвого Галдура исходили тёмные волны почти физически ощутимой злобы. Сугата резко повернулся влево, ни на секунду не отрывая взгляда от опасного врага, и тихо прошептал стоящему рядом Стумаху: – Выводите стрелков, сержант. Мы должны его опередить. Стумах коротко кивнул и растворился в шеренгах воинов. Сугата подумал, что, может быть, этот гвардеец не настолько плох, как он всегда считал. По крайней мере, Стумах был одним из немногих офицеров гарнизона, кто не потерял голову в сложившихся обстоятельствах. С первого этажа башни до лейтенанта долетел страшный шум, и он уже открыл было рот, чтобы отдать распоряжение солдатам на случай возможной атаки сбоку, быстро проанализировав ситуацию и предположив, что Галдур мог оказаться не единственной тварью в крепости. Но команда не успела сорваться с его губ. Из тёмного дверного проёма башни на площадь с грохотом вывалился помятый и порядком измочаленный сержант Локаба. Кривой ятаган в его мощной лапе казался маленькой детской игрушкой. Он дико озирался вокруг осоловевшим взглядом, и по всему было видно, что ему тоже здорово досталось. Хотя он и был с ног до головы измазан кровью, Сугата сразу понял, что это не его кровь. Ярость, излучаемая здоровяком-сержантом, ничуть не уступала злобной энергии одержимого демоном Галдура. Со стороны обезумевший Локаба казался даже более опасным, чем парящее у ворот чудовище... – Стрелки готовы, мой тан, – послышался голос Стумаха откуда-то сзади. – Разойдись, – тихо скомандовал Сугата. По рядам прошло оживление, строй расступился в нескольких местах, пропуская вперёд лучников и арбалетчиков. Тварь злобно зашипела и с невероятной скоростью затрясла головой. Уже через несколько мгновений стрелки заняли позиции и все, как один, повернули головы в сторону лейтенанта, ожидая сигнала. В их глазах Сугата читал страх и смятение. Он прекрасно понимал, что если бы тварь атаковала минуту назад, когда боевой порядок ещё не был выстроен, им всем пришлось бы необычайно туго, учитывая, какую прыть показал демон при выходе из башни. Было совершенно неясно, почему он до сих пор этого не сделал. «Наверное, у одержимых мертвецов свои представления о тактике», – пронеслась в голове безумная мысль, и Сугата мрачно усмехнулся.


Напряжение сгустилось в воздухе. Сугата поднял правую руку. Ятаган он держал в левой, кистень болтался на поясе. Лучники и арбалетчики подняли оружие наизготовку. И в тот момент, когда Сугата уже собирался подать сигнал к стрельбе на поражение, тварь неожиданно заговорила с ними. Голос её был голосом Галдура, только звучал он как бы издалека, словно из самих владений Шаб-Ниггурата. И где-то на грани слуха ему вторил другой, незнакомый и нечеловеческий. Этот едва различимый голос поверг Сугату в состояние глубокого ужаса. Он мельком осмотрелся по сторонам, и везде ему встречались оцепеневшие, бледные лица его товарищей... Тварь причитала на всю площадь, предрекая им скорую смерть. Казалось, сама природа внемлет ей, застыв в немом замешательстве. Сугата вдруг искренне поверил, что очень скоро они все умрут. Его охватила смертоносная апатия, ощущение тщетности их борьбы с неизбежным. Ему больше не хотелось сражаться. Сейчас он мечтал об одном – сложить оружие и, закрыв глаза, лечь лицом на холодные гладкие камни мостовой, покорно ожидая конца... ...Неимоверным усилием воли Сугата заставил себя резко опустить руку. Тварь яростно взвыла, оборвавшись на полуслове и, пролетев над головами застывших воинов, с грохотом врезалась в крепостные ворота. Её тело было густо усеяно стрелами и арбалетными болтами. Чары, сковывавшие гвардейцев, мгновенно улетучились. Сугата с боевым кличем кинулся прямиком на припёртого к стенке демона, на ходу перехватив ятаган в правую руку. Солдаты, сломав боевой строй, бросились следом за ним огромной голосящей толпой... ...Сугата не понял, что произошло. Только что он видел перед собой загнанную тварь, которой, как ему казалось, уже никуда не деться... Как вдруг случилось неожиданное: чудовище быстро скользнуло вверх по воротам и, с силой оттолкнувшись от них, пролетело прямо над головой лейтенанта, обдав его зловонным дыханием. Сугата резко остановился, и налетевшие сзади воины чуть не сшибли его с ног. Откуда-то издалека раздался испуганный женский крик. Душу лейтенанта обожгло яростным пламенем. Так могла кричать только его жена. – Три-и-иша! – заорал он, чувствуя, как изнутри поднимается чёрная волна отчаянья. Ноги сами понесли его сквозь ревущую, ошалевшую толпу гвардейцев к центру площади, откуда доносился ужасный женский вопль. Солдаты оторопели, и Сугата вовсю заработал кулаками, сокрушая всех, кто оказывался на его пути. Им овладела бессильная злоба. Почему же эти болваны стоят как стадо баранов, и никто из них не бросается на помощь его жене?! Сугата в ярости замахнулся ятаганом, и последние ряды гвардейцев поспешно расступились в стороны, открывая ему дорогу. Никто из них так и не сдвинулся с места. Вероятно, многие из них даже не видели стремительно пролетевшей над их головами твари и считали, что чудовище всё ещё пришпилено к воротам. В общей сумятице женский крик за спиной не привлёк особого внимания. Всё произошло в считанные секунды, и солдаты опомнились лишь когда Сугата, прорвав их последние ряды, с воплем понёсся к жене. Демон был уже в нескольких ксилонах от неё. Триша короткими шажками попятилась назад, ни на секунду не переставая кричать. Сугата понял, что не успевает. Сзади по ушам ударила волна кличей, рвущихся из сотен глоток. Гвардейцы бежали следом за ним. Боковым зрением Сугата увидел слева сержанта Локабу, несущегося во весь опор со стороны роковой башни с занесённым над головой ятаганом... Демон повалил Тришу на землю. Сквозь вопли и гвалт Сугата отчётливо расслышал треск разрываемой плоти. – Н-е-е-ет! – прокричал он. А может быть, это беззвучно прокричала его душа?..


И в этот миг он настиг демона – одновременно с Локабой. Последние ксилоны он преодолел одним мощным прыжком, на лету срубив отвратительную башку твари. В тот же момент Локаба, подскочивший с противоположной стороны, отрубил мертвецу руку. Триша ещё не была ранена смертельно, но инерция прыжка пронесла Сугату немного вперёд, и за эти доли секунды уже обезглавленное и однорукое тело демона, сидящее на груди женщины, успело нанести ей несколько страшных ударов уродливыми когтями оставшейся руки. В следующее мгновение подоспевшие гвардейцы содрали мертвеца с дрожащей Триши и стали рвать его в клочья. Для Сугаты окружающий мир исчез. Исчезли звуки и картины, крики и лица, вакханалия расправы и крепостные бастионы. Осталось только тусклое пятно темноты с лежащим посередине телом его растерзанной жены. Он упал на колени рядом с ней, судорожно срывая с неё одежду, и что-то прокричал в темноту, не слыша и не чувствуя себя. Он был в пустоте наедине с Тришей. Бесчисленные проблемы и заботы, обязательства перед Порядком покинули их. Наконец-то они остались одни, и ничто больше не тревожило их души. Женщина была ещё жива. Она посмотрела на него глубокими влажными глазами. За пеленой боли он прочёл в них искреннюю, безмятежную радость. Радость от того, что он рядом с ней, что она просто может видеть его. В последний раз... – Обни-и ме-я! – вскрикнула Триша срывающимся голосом, её тело сотрясала агония. Сугата бережно приподнял её, гладя волосы и бесконечно целуя холодное лицо. – Зачем, зачем ты вышла на улицу, любимая?! – он понял, что плачет и не может остановиться. – Я же просил тебя, я же приказывал тебе! Видишь, что получилось?! Зачем?! Зачем... Женщина попыталась что-то сказать и умерла прямо на его руках. Он крепко прижал её к груди; его пустые глаза бездумно смотрели куда-то вдаль. Все мысли сдуло ледяным порывом осознания утраты. Больше ничто не имело значения... ...Кто-то с силой тряс его за плечо. – Лейтенант! Лейтенант! Лейтенант… – бесконечно повторял чей-то противный, навязчивый голос. Сугата резко вынырнул на поверхность реальности. Окружающий мир безжалостно ворвался в его мозг, больно ударив по рассудку. Он рассеянно огляделся. Расправа над демоном закончилась, и теперь солдаты, до сих пор не оправившиеся от шока, разбрелись хаотичной толпой по всей привратной площади. Позади стояла небольшая группа хмурых воинов во главе с изрядно потрёпанным сержантом Стумахом. Они наблюдали за ним с абсолютно безразличным видом. – Лейтенант!.. – снова этот противный голос. Сугата повернулся на него. Справа, слегка подавшись вперёд, стоял лекарь Лукул и с силой тряс его за плечо. – Отпустите её! – встревожено говорил Лукул. – Дайте мне её осмотреть. Сугата очень бережно опустил мёртвое тело жены на окровавленную мостовую, вытер влажные глаза грязной ладонью и поднялся на непослушные ноги. Лукул сразу же склонился над Тришей. – Она умерла, лекарь, – услышал Сугата свой собственный голос – ровный и бесцветный. – Оставь её. Лукул медленно выпрямился и сочувственно посмотрел на лейтенанта. – Мне очень жаль, мой тан, – тихо сказал он. Сугата бегло взглянул на него и, не сказав ни слова, медленно развернулся в сторону башни, сверля её тёмным, ненавидящим взглядом. Его правая рука продолжала сжимать окровавленный ятаган. – Что с Тонтоном? – спросил он у Лукула, не оборачиваясь.


– Капитан жив, мой тан. Локаба тоже. Они сейчас в башне, помогают раненым... – Лукул подошёл ближе и стал по левую руку от Сугаты, тоже взирая на надвратные бастионы. – А Гулус? – Сугата выглядел отрешённым и безразличным ко всему. – Он был сильно оглушён, но сейчас, похоже, приходит в себя. Трое гвардейцев, что были с ним на лестнице – мертвы. – Сколько всего убитых? – Десять человек, мой тан, – Лукул шмыгнул носом. – Ну и побоище было, доложу я вам. Ничего подобного в жизни не видывал. Сугата повернулся и посмотрел прямо ему в глаза. – У него, кажется, твоя палица была, Лукул, – угрюмо проворчал он, скорее утверждая, чем спрашивая. Лекарь неуклюже переступил с ноги на ногу. – Она у него в башке застряла, когда я его огрел, – он виновато пожал плечами. – Что я мог поделать? – Просто мы не были готовы к столкновению с подобным противником, – вдруг вступил в разговор сержант Стумах. Сугата посмотрел на него долгим пронизывающим взглядом. – Ты и ты, – он указал на двух гвардейцев, стоящих рядом со Стумахом. – Возьмите тело женщины и отнесите в госпиталь. Лекарь! – Лукул приблизился. – Организуешь вынос раненых из башни, доставишь их в лазарет. Попутно выясни, нет ли среди остальных солдат укушенных или поцарапанных. Если есть – срочно изолировать! Это может быть заразно. Турун! – из толпы выступил пожилой, покрытый боевыми шрамами десятник, – у тебя все целы? – Сейчас здесь, со мной, семь моих бойцов, – прохрипел Турун каркающим голосом. – Ещё двое были в ночном карауле. Их я пока не видел. – Для тебя и твоих ребят будет особое задание... – Сугата говорил быстро и сердито. – Вы соберёте трупы в башне и вынесите их наружу. В третьем хозяйственном блоке у нас дровяной сарай. Наберите побольше дров и разожгите посреди площади костёр. Ключи от сарая возьмите у сержанта Локабы. Все трупы сжечь! И всё это проделать очень быстро! Турун покхекал и принялся нервно теребить роскошные усы. – Есть вопросы? – резко спросил Сугата. Турун помялся ещё секунду, но затем решился: – Да я вот чего. Это... м-м-м, воины-то у меня все старые, в десятке-то. Почитай с самого основания крепости воюем. Блюдём, стал быть... Ну вот... того... это... не к лицу нам, стал быть, такой работёнкой заниматься-то... Во-от... – Молчать! – перебил Сугата тоном, не приемлющим возражений. – Выполняйте приказ, десятник! Немедленно! Турун с нескрываемой обидой посмотрел на лейтенанта и, махнув рукой, удалился в сопровождении своих людей выполнять грязную работу, громко бросив на ходу что-то наподобие: «Сопляк вшивый». Сугата сделал вид, что ничего не услышал, и снова посмотрел на сержанта Стумаха. – Что же это Вы, лейтенант? – наглым тоном осведомился тот. – Ребят в костёр, а свою жену в госпиталь? – Это не Вашего ума дело, – грубо бросил Сугата. – Мне кажется, что личные переживания в сложившихся условиях неуместны, – гнул своё Стумах. – А если и она... как Галдур?.. – Сержант выдержал многозначительную паузу. Сугата угрюмо молчал. Мысли его путались, глаза слипались от усталости. Горькое осознание потери на некоторое время притупилось, уступив место мрачным предчувствиям. Ему вдруг показалось, что это ещё далеко не конец... – Вы кажется говорили, сержант, – неожиданно произнёс он, – что никто из нас не был готов к встрече с таким врагом? Стумах недоумённо покосился на него. – Ну... да-а, – протянул он, слегка наклонив голову и ожидая продолжения.


– Один человек отлично был подготовлен ко всему этому! – заявил Сугата с резкой убеждённостью в голосе. – Кто??? – Стумах удивился ещё сильнее, и его лицо приобрело глупое выражение. – Она, – лейтенант указал на быстро удаляющуюся крошечную процессию из двух гвардейцев, которые волокли безжизненное тело Триши. Несколько мгновений сержант провожал их взглядом, а затем ошалело и слегка сочувственно уставился на Сугату. Лейтенант открыл было рот, чтобы отвесить молокососу какую-нибудь гадость, когда со стороны башни до них долетел истошный вопль Гулуса. Гвардейцы всполошились. Лукул и люди Туруна, бывшие уже на полпути к башне, испуганно замерли на месте. Крик неожиданно прервался, сменившись страшным многоголосым рыком, доносящимся со второго этажа. Изнутри послышался сильный удар и слабый, тихий голос капитана Тонтона. Он что-то кричал сержанту Локабе. Сугата почувствовал, как в нём поднимается неуёмный ураган истерики. Он вдруг понял, что неприятности больше никогда не закончатся. Даже если они справятся с этой новой напастью, какая бы она не была, обязательно произойдёт что-то ещё. А затем ещё и ещё... И так будет продолжаться до тех пор, пока они все не умрут или основательно не тронутся рассудком. Сугата дико захохотал (при этом застывшие неподалёку гвардейцы с опаской покосились на него) и, высоко взметнув окровавленный ятаган, истошно проорал: – А ну вперёд, ребята! Врежем им по заднице! Его глаза метали молнии, раздувшиеся ноздри с шумом выпускали струи пара в холодное серое марево рассвета. Среди же солдат не наметилось особого оживления. Бешеный крик и безумный вид лейтенанта мало вдохновлял их на то, чтобы сломя голову бросаться навстречу новой, неизвестно от кого исходящей опасности. – За мной! – ревел Сугата. – Вперёд, дети шакалов! Там ваш капитан! – и он понёсся к башне, вращая над головой ятаганом и продолжая выкрикивать яростные призывы. Сначала следом двинулись немногие, а затем всё больше и больше воинов выходили из оцепенен��я и с боевыми криками кидались вслед лейтенанту. Сугата промчался мимо застывших в недоумении Лукула и Туруна, чуть не сбив их с ног, как вдруг... Сквозь рёв голосов и хаотичный топот сапог из узкой бойницы второго этажа башни до лейтенанта отчётливо долетел срывающийся голос Тонтона. – Никому не входить! – кричал капитан. – Срочно перекрыть все выходы из башни! Заложить! Зацементировать! Это приказ!.. Сугата непроизвольно стал снижать скорость, пока почти совсем не остановился. Истерика медленно покидала его. Многие солдаты не слышали капитана и продолжали нестись вперёд, но увидев замешательство лейтенанта, тоже резко притормозили. Сотни глаз дико уставились на него. Сугата резко повернулся к ним. Всего в тридцати ксилонах за его спиной взмывала в светлеющее утреннее небо роковая дозорная башня, откуда доносились громкое рычание и нечеловеческие стоны, и где может быть прямо в этот момент капитан Тонтон и сержант Локаба встречали свою ужасную смерть... – Подразделение Стумаха! – проревел Сугата. – Разбиться поровну! Часть справа, часть слева – на стену! Заложить оба верхних выхода! Остальные – зацементировать башню снизу! Никто не сдвинулся с места. По толпе солдат пронёсся недовольный гомон. – Выполнять! – злобно рявкнул Сугата. – Быстро! Гвардейцы взволнованно загудели. – Большой коготь Сугата струсил?! – громко и дерзко спросил сержант Стумах. Он стоял в первом ряду с двумя чёрными саблями в руках; его глаза возбуждённо полыхали. Сугата побагровел. – Приказ капитана Тонтона, щенок! – казалось, он сейчас попросту взорвётся.


Толпа враждебно топталась на месте; гул недовольства нарастал. В задних рядах гвардейцы агрессивно потрясали алебардами. Сугата вдруг понял, что не сможет их остановить. Предчувствие неизбежного конца до боли сжало его измученную душу. Он понимал, почему капитан отдал такой приказ. Мертвецы, убитые Галдуром, ожили, и теперь внутри башни находился уже десяток тварей. Тонтон с Локабой жертвовали собой ради того, чтобы зло не вырвалось наружу, прекрасно понимая, что гарнизону Паучьей Гвардии не справиться с десятью такими демонами, как Галдур. Даже если гвардейцам удастся их всех истребить ценой колоссальных жертв, тогда уже убитые в этом сражении мгновенно вернутся из страны мёртвых, чтобы добить оставшихся в живых. Это как эпидемия, только гораздо хуже и стремительней. Это – Зло, о котором говорила Триша, каким-то непостижимым образом занесённое в Сантану мёртвым Галдуром со страшных болот Дод-Мадола. С ним невозможно бороться, оно будет только множиться. У Сугаты ещё оставалась призрачная надежда локализовать эпидемию внутри дозорной башни. Если только ему удастся заставить обезумевших воинов подчиняться его приказам. – Что-то я не слышал, как капитан приказывает тебе бросить его на произвол судьбы! – заорал Стумах, брызгая слюной. Толпа подхватила его крик многочисленными одобрительными возгласами, круша последние надежды Сугаты. Несколько сотен вооружённых до зубов, орущих от ужаса и гнева воинов медленно двинулись прямо на одинокую фигурку лейтенанта. – Я тоже слышал приказ капитана Тонтона, – долетел откуда-то слева слабый голос десятника Хораха. – Он кричал из амбразуры башенного коридора. Мы с лейтенантом были ближе всех к нему, поэтому и расслышали... Хораха поддержало несколько разрозненных голосов. Воспользовавшись секундным замешательством, возникшим в рядах гвардейцев, Сугата воздел руки к небу и как можно более громко прокричал: – Воины! Я не трус! Меня не страшит смерть, но я действительно, как и Хорах, слышал приказ капитана. Мы – регулярные войска, а не банда голодранцев. Мы должны подчиняться приказам, даже если они противоречат нашим взглядам и принципам. Капитан не хотел, чтобы Зло, находящееся внутри, вырвалось на свободу. Мы уже не сможем спасти его. Но наш воинский долг велит беспрекословно выполнить его, быть может, последнюю волю и тем самым спасти от гибели и разорения нашу крепость!.. …Вдруг Сугату больно ударило изнутри грозное противоречивое чувство, чем-то сродни панике. Его разум на какое-то время милосердно вычеркнул из памяти ужасный факт ничем невосполнимой утраты жены. И сейчас, сокрушающим порывом ворвавшись в сознание лейтенанта, этот факт предстал совершенно в ином – зловещем и смертельно опасном ракурсе. Он резко развернулся в сторону двух гвардейцев, которые ещё минуту назад несли тело Триши по направлению к госпиталю, а теперь, бросив его на землю, с тревожным любопытством следили за происходящим, и, отчаянно жестикулируя, заорал им: – Рубите её тело! Быстро расчленяйте его! Скорее, мать вашу! – Тебе бы очень хотелось, свинья, чтобы капитан умер, и ты занял его место!? – одновременно с ним выкрикнул Стумах, и последние слова Сугаты утонули в возмущённом рёве толпы. Гвардейцы, стоящие рядом с телом Триши, не только не расслышали его, но даже не поняли, что коготь обращается именно к ним. Сугата рванулся было в их сторону, стараясь обогнуть многосотенные ряды солдат справа, но в этот момент потерявшая контроль толпа резко хлынула с места неудержимой волной, сметая лейтенанта со своего пути. Впереди всех мчался сержант Стумах, бешено вращая саблями. В его глазах плясали дьяволы, ровные зубы были обнажены в кривой сумасшедшей усмешке. Сугату обуяла ярость. Он успел коротко замахнуться ятаганом до того, как людская лавина стремительно налетела на него. Двумя быстрыми, как молния, ударами он разрубил


Стумаха от плеча до брюха и вспорол живот гвардейцу, который был за ним. Меч глубоко засел в рёбрах, и Сугата на долю секунды замешкался, пытаясь высвободить его. Кто-то со страшной силой обрушился ему на плечи. Лейтенант отлетел на два ксилона и упал набок, прямо под ноги ревущей толпы. Боли почти не было. Вернее, её было так много, что тело в упрямом стремлении к выживанию попросту отказывалось её воспринимать. Сугата сгруппировался, закрыл голову руками и попытался перекатиться на живот. Ему почти удалось подняться на четвереньки, но тут чья-то тяжёлая нога мощным пинком опрокинула его вперёд. Сугата ткнулся головой в мостовую, разбив вдребезги лицо и сломав нос. Кто-то наступил ему на затылок; нога соскользнула набок и, с хрустом крутанувшись на месте, рифлёной подошвой сапога оторвала ему левое ухо. Боль кровавым облаком взорвалась в мозгу. Сознание помутилось, глаза застлала багровая пелена. Несколько пар ног пробежали по его спине, безжалостно ломая рёбра и вдавливая их обломки во внутренние органы. Сугата захрипел и попытался ползти по ходу движения обезумевшей толпы. Его правая нога превратилась в бесформенное месиво. Она волоклась за ним по окровавленным камням, словно половая тряпка. – Стойте, – беззвучно шептали его разбитые, порванные в клочья губы. – Подождите. Стоять... Голоса не было, как, впрочем, и дыхания. Он судорожно пытался вдохнуть и не мог – ему раздавили лёгкие. «О, боги! – пронеслась в голове стремительная мысль. – Я действительно больше никогда не увижу солнца...» «Ну, нет! – сказал холодный, рассудительный голос военной высокоорганизованной системы жёстких принципов по имени «Большой Коготь Паучьей Гвардии Сугата». – Я не могу умереть так! Эта смерть – для слабаков, не для меня. Конечно, мне досталось – это факт. Но когда я поднимусь на ноги, я им покажу! Я их всех так отпинаю!.. Пожалуй, стоит устроить несколько публичных казней. Да, так оно и будет. Только дайте подняться на ноги...» Но Сугате уже не суждено было встать на ноги, не суждено было отпинать обидчиков и уж тем более организовать их публичную казнь. Потому что он умирал. Первым это понял эмоциональный и пугливый голос по имени «Сугата-семьянин», он же «Сугата-реалист». Голос ничего не сказал; он только комично затрепыхался внутри клети черепа, словно рыба, выброшенная на песок, порождая в душе нестерпимую боль, недоумение, гнев и страх одновременно. Сугата каким-то чудом сумел выдавить из себя тяжёлый стон, в который он вложил всю горечь и всю печаль собственной утраты. Чей-то неумолимый шаг в лепёшку раздавил его левую ладонь кованым каблуком сапога. – Ха-а-а! – вырвался из груди беззвучный крик. В этот момент чья-то нога сокрушительно врезалась в его гениталии. Одновременно с этим кто-то неимоверно тяжёлый наступил ему на голову, раскалывая череп и принося благостное забвение, спасая от нахлынувшего было на него со всех сторон чёрного потопа невыносимой боли. «Что, всё? Неужели это конец?» – мелькнула наивно-удивлённая мысль, растворяясь в кроваво-красных пучинах небытия. ******* Когда первые ряды гвардейцев, сминая и давя друг друга, хлынули внутрь дозорной башни, Сугата на несколько минут пришёл в сознание.


Вынырнув из глубоких вод забвения, он понял, что оказался в аду: живой человек попросту не в состоянии выносить такую титаническую и всестороннюю боль. Ад безраздельно царил внутри его искалеченного тела. Ад был повсюду. Его отзвуки долетали до Сугаты тошнотворными волнами отчаянья со стороны зловещей надвратной башни, помрачая рассудок, ввергая душу в бездну ужаса. Ему выдавили правый глаз, но и одним глазом, застланным розовой в грязно-серых разводах пеленой, он мог отчётливо наблюдать за смертоносным хаосом, заполнившим собою окружающее пространство. Левое ухо было с мясом вырвано из головы, но и одним ухом, звенящим и вибрирующим, словно колокол, он отлично слышал страшные звуки омерзительной бойни, которую учинили зловещие мертвецы среди его бывших солдат. Жуткая какофония, состоящая из сотен и тысяч голосов, воплей, смеха, хруста и чавканья, ударов и рёва, шарканья и топота, проклятий и стонов, звона оружия и пронзительного свиста рассекаемого воздуха... ...Одна из тварей непостижимым образом просочилась сквозь башенную амбразуру, оставив в ней большую часть своей плоти. Громко скуля, она вывалилась во внутренний двор крепости. От тела осталась только передняя часть грудной клетки с торчащими во все стороны окровавленными рёбрами, ровно половина головы, которая при ударе о камни раскололась строго по вертикальной линии лица, и две руки с гигантскими чёрными когтями. Кожа была полностью содрана с её тела и теперь свисала грязными лохмотьями со всех сторон. Ноги и тазовые сочленения тварь оставила по ту сторону амбразуры; грязные комья внутренностей волочились за нею следом, оставляя на булыжнике фиолетово-багровый след... Но несмотря на это чудовище, шмякнувшись о камни, быстро вскочило и, стремительно загребая ужасными своими ручищами мостовую, накинулось сзади на последние ряды гвардейцев, ещё толпящиеся у входа. Началась кромешная резня. Люди в панике пытались забиться в башню. Находящиеся внутри – те, кто был ещё жив, – напротив, пытались вырваться наружу. В центре ревущей толпы, по её краям и над головами чёрным смерчем метались смертоносные демоны, оглашая крепость яростным рёвом. Изувеченным телам и оторванным головам некуда было падать. Обезумевшее людское стадо нещадно ломало кости, крошило лица, давило души тех, кто по несчастью оказался посередине. Смерть, давно уже не видевшая таких благодатных житниц, без устали работала своей ржавой зазубренной косой, ежесекундно снимая урожай в несколько десятков жизней... Тем, кто хотел выйти, наконец удалось смолоть тех, кто искал спасения внутри, и тогда началось массовое истеричное бегство. Те же, кому каким-то чудом удалось пробиться вверх по лестнице, выскакивали из верхних дверей башни прямо на крепостные стены и, спихивая друг друга, неслись по ним к угловым бастионам крепости. Твари выпрыгивали за ними следом и свирепым ураганом проносились сквозь людские вереницы, сметая всё на своём пути. Солдаты падали со стен, словно перезревшие фрукты, разбиваясь всмятку о камни внизу... Крайне немногочисленная толпа оставшихся в живых выплеснулась обратно на площадь, при этом выломав входной каменный косяк, и кинулась врассыпную. Демоны гигантскими прыжками настигали удирающих людей, несколькими мощными ударами когтей раздирали жертву, и, не задерживаясь ни на мгновенье, продолжали догонять остальных. Привратную площадь усеяли корчащиеся, агонизирующие тела. Камни мостовой стали тёмными и склизкими от крови. Сказочно-розовое, светлеющее прямо на глазах, небо наполнилось стонами умирающих людей. Низкие облака, отражающие пепельно-серые предрассветные сумерки, накрыли Сантану, словно гигантские плиты титанического саркофага...


...Невдалеке от крепостных ворот, вжавшись спиной в стену, сражался израненный десятник Хорах. Он отчаянно отмахивался топором сразу от двух нападающих на него с разных сторон мертвецов. В какой-то момент он уделил слишком много внимания одному из них, и тогда второй, коротко рыкнув, молниеносным движением когтистой лапы вырвал ему кадык. Десятник пошатнулся, глаза его вылезли из орбит; он попытался закричать, но только тихое журчащее бульканье заклокотало в его разодранном горле. Хорах свалился на мостовую, как тюфяк, набитый соломой, и в ту же секунду демоны набросились на него, разрывая на куски уже мёртвое тело... Сугата попытался ползти. Дыхание со свистом вырывалось из раздавленных лёгких; изо рта выплеснулась неуёмным потоком розовая пенистая кровь. Балансируя на грани вечной тьмы, сквозь стоны и причитания, густым облаком зависшие над Сантаной, он вдруг отчётливо расслышал позади себя громкий крадущийся шорох. Что-то надвигалось на него с противоположной от башни стороны. Стиснув зубы от боли и напряжения, он перекатился на правый бок. Это движение стоило ему последних жизненных сил. Мутнеющим взором он посмотрел назад и тут же протяжно и хрипло вскрикнул. Последний воздух вышел из него; сильнейший спазм сковал покалеченные органы, и он больше не смог вздохнуть... В двух шагах от него на корточках сидела синяя распухшая тварь и, выпучив серые бельма глаз, слепо и бешено смотрела в его сторону. Стремительно угасающим сознанием Сугата с большим трудом, но всё же сумел её узнать. Это была Триша. Её обезображенное смертью лицо, далеко вытянувшись вперёд на худой, как иссушенная кость, шее, металось из стороны в сторону в быстрой хаотической пляске. Она не издавала ни единого звука, только ноздри с шумом, по-собачьи, нюхали холодный утренний воздух. Сугата попытался произнести её имя и протянул к ней трясущуюся покалеченную руку. Из его горла вырвался лишь короткий свист. Триша резко, со стоном, повернула к нему голову, и её клыки оскалились в плотоядной усмешке. Её тело напряглось, словно пружина, и в следующее мгновенье она, торжествующе хихикая, прыгнула ему на грудь, вцепившись в неё кривыми обломанными когтями... Последнее, что увидел в своей жизни лейтенант Паучьей Гвардии Сугата, была окровавленная пасть его одержимой демоном жены, хищно склонившаяся над его искалеченным лицом. В сознание резко ворвалась кромешная мгла. Разом пропали все ощущения и чувства. Сугата больше не испытывал ни боли, ни страха. На этот раз для него уже действительно всё закончилось.


Сумерки Шаркоманда. Книга 1. Голос Рока