Issuu on Google+

Рожденный для милости

Автобиографическое свидетельство Евгения Благородного

Чернецкое 2006год


Благородный Евгений Геннадьевич, 1987г 2


. ОГЛАВЛЕНИЕ Часть1. Детство–не детство

стр.8

- С отцом в землянке

стр.49

- Школа

стр.101

- Свой дом

стр.105

- Семенов А.К.

стр.108

- «Брат Ксяня»

стр.122

- Колядки

стр.124

- Женитьба отца

стр.129

- Сосны-елки-туя

стр.147

- Коньки

стр.154

- Дымовуха

стр.158

- Котлеты

стр.164

- Ливень

стр.166

- Сигнальные ракеты

стр.168

- Путч в Венгрии

стр.171

- Подснежники

стр.175 3


- «Охотники»

стр.181

- Школьная столовая

стр.185

- Фестиваль

стр.186

- И снова елка

стр.194

- Очередь за хлебом

стр.198

- Приключения

стр.204

Часть 2. В Молдавии

стр.215

- Прощай, Жмеринка

стр.219

- С отчимом

стр.229

- Разговор с мамой

стр.233

- Воспитание доверием

стр.242

- Поход к морю

стр.244

- Народный театр

стр. 254

- Стиляги

стр.259

- Виноград и виноделие

стр.260

- Истории с собаками

стр.263

- Труднорешаемая задача

стр.273

- Выпускной вечер

стр.275 4


Часть 3. Служба в Вооруженных Силах СССР

стр.277

- Курсант Одесско-технического

стр.281

- В Житомирском Краснознаменном

стр.285

- Прием в партию

стр.289

- Выпуск. Лейтенант

стр.292

- Служба в Жуклино

стр.295

- Цель ВИРТА, г. Харьков

стр.296

- Размышление о флоре

стр.299

- Полигон в Сарышагане

стр.300

- Программа ФК-4

стр.302

- Возмездие посева

стр.306

- Академия

стр.308

- Согласие судьбы

стр.314

- Гарнизонные страдания

стр.318

- Наследник Маршала

стр.322

- Обед Маршала

стр.323 5


- Защита дипломного проекта

стр.325

- В Чернецком

стр.328

- Прозорливость

стр.330

- Пожары

стр.332

Часть 4. Жизнь с Богом

стр.347

- Встречи

стр.355

- Война в Абхазии

стр.359

- Володя Акименко

стр.371

- Бомборы

стр.406

- Московский Теологический

стр.414

- Размышления

стр.415

- Заключение

стр.418

- Эпилог

стр.419

- Напоминание

стр.424

- Послесловие -

стр.403

Переход

отца

в

вечность

стр.404 - Стихи

стр.414

- Стихи Денису в армию

стр.493

6


«Что слышали мы, и узнали, и отцы наши рассказали нам, Не скроем от детей их возвещая роду грядущему славу Господа, и силу Его, и чудеса Его, которые Он сотворил». Псалом 77, стихи 3 –4

Детям и внукам моим ПОСВЯЩАЕТСЯ!

7


Часть 1 ДЕТСТВО – НЕ ДЕТСТВО Это было давно, когда я учился в девятом классе «б» средней школы № 8 ст. Бессарабская Молдавской ССР (Советской Социалистической Республики), на улице Гоголя. Наш классный руководитель Нина Васильевна преподавала химию. Она была доброй и справедливой, вежливой, с добрыми мягкими очами, любила нас материнской и заботливой любовью. Никогда она не кричала на нас, не допускала сплетен, старалась всегда быть с нами. Одноклассницы очень доверялись ей, секретничали и всегда открывали ей потаенные мысли, волнующие их, как о настоящем, так и о будущем. Я это знал, видел и всегда старался быть у неѐ в послушании и добрым помощником. Поэтому, возможно, меня выбирали и назначали старостой класса. Наряду с девочками класса, мы, по очереди, меняли друг друга, ведь у меня были и другие обязанности по школе. Однажды Нина Васильевна объявила, что будет большая контрольная работа по химии. Мы, естественно, усердно готовились. Наступил день, когда предстояло писать контрольную работу. В классе было тихо, волнительно, так 8


как такая контрольная работа была, пожалуй, впервые (потом их ввели и по другим предметам). Когда заканчивали писать, Нина Васильевна и говорит: «Прошу всех подписать, чья работа, из какого вы класса, чтобы я потом не тратила время на определение автора по вашим почеркам и, оценив, выставила оценки». Контрольную работу я написал, время оставалось, да и на листке было еще много свободного места, а тут объявление учителя – «напишите подробно, кто и когда…». Я и написал: «Благородный Евгений Геннадьевич родился с четверга на пятницу, в три часа ночи, 9 февраля 1945 года, в доме моей бабушки, в городе Жмеринка, переулок Карла Либкнехта, дом номер 4 (либо Батумский переулок, дом 6), Винницкой области, на Украине, Союз Советских Социалистических Республик». Написал дату и 9 «б» класс. Закрыл листок и со спокойной совестью отдал, вполне удовлетворенный всем, что сделал: написал, уложился во время, да и выполнил добросовестно задание классного руководителя, ничего не имея плохого в мыслях, по своей натуре и простоте.

Дом, где я родился, г. Жмеринка

9


Проходило время, уроки за уроками, события за событиями. Все уже и забыли, что была контрольная по химии. Но вот, на одном из уроков химии, заканчивая урок, Нина Васильевна сказала: «А сейчас я объявлю вам оценки за контрольную работу». Все встрепенулись, притихли, а классный руководитель стала называть фамилию за фамилией и оценки: Васильева Зоя – отлично, Красникова Лариса - … Подгорный Женя - …, Чаусова Таня - … а мою фамилию пропустила. Я поднял руку и сказал: «Вы меня забыли назвать, Нина Васильевна!». А она и говорит: «А теперь послушайте, что написал Женя Благородный», - и прочла все мои координаты рождения: что, где и когда. И добавила: «Контрольная написана весьма успешно, но из-за того, что ты «родился в три часа ночи», я поставила тебе «три с минусом», чтобы больше так не писал». Моя простота обидела учителя. Нина Васильевна сочла, что я это сделал, по отношению к ней, с ехидцей и колкостью. Я взял листок и сел…, а весь класс взорвался смехом, смеялись с завыванием, хватаясь за животы свои и уже вместе с Ниной Васильевной, а я молчал, сидел в конфузе с улыбкой, без обиды на классного руководителя и на класс. Прошло много времени, я уже был подполковником и приехал в село Сидаво, под Жмеринкой, вместе со своим первенцем Денисом, к моей родной тете Мане, родной сестре моей мамы Ани. Мы беседовали, фотографировались, потом пришли во двор и сели на лавку, а тетя Маня и говорит: «ты родился раньше, это тебе оформили документы, свидетельство о рождении, 9 февраля 1945 года». Ведь шла война, время было тяжелое, голодное и тревожное. Потом я держал в руках свое свидетельство о рождении не один раз. Когда же наступило то время взросления и размышлений, то я обнаружил, что мое свидетельство о рождении подделывалось (подчищалось) – исправлялось имя матери, а потом восстанавливалось, что 1 0


было заверено гербовой печатью и подписью делопроизводителя ЗаГСа. Свидетельство, выданное в пятидесятых годах, а точнее, 3 декабря 1955 года, подписано: «исправленному («Анна») верить». И подпись (ниже я поясню это исправление). Итак, хочу особо отметить, что начало моего бытия связано с обманом, что продолжалось потом и далее в рассказах моего отца и матери, о чем свидетельствует и сам документ моей метрики. Это горько и обидно. Думаю, читающий уразумеет, почему, из изложенного ниже, если Бог позволит это мне исполнить. И, тем не менее, я благодарю Бога моего, что я, действительно, был рожден для Его милости. Отец (по документам): Благородный Геннадий Никифорович, родился 9 июля 1922 года в городе Новомосковске, Днепропетровской области, украинец.

Бабушка Мария Фирсовна, отец Геннадий, Женя, 1945 год 1 1


Мать: Благородная (девичья фамилия Войтко) Анна Никитовна, родилась в селе Потоки Жмеринского района Винницкой области 27 сентября 1924 года, но потом мне от нее же стало известно, что она прибавила себе два года, чтобы получить паспорт и устроиться на работу. Значит, она родилась в 1926 году. От нее же я и узнал подробности моего рождения во времени и днях: с четверга на пятницу, в 3 часа ночи. Родился я преждевременно, семимесячным, а повитухой была соседка Поповичка (дом у нее был большой – из красного кирпича и зажиточный, стоял на углу, на пересечении улиц Долинской и Батумского переулка).

Мама Аня, Женя 14.09.46 г Город, где я родился, находится на холмах, весь в садах и зелени, видно, что в старые времена чья-то властная и добрая рука организовала посадку дубрав и рощ. Деревья, 1 2


несвойственные положению города на Украине, здесь виднелись повсюду: пирамидальные тополя, барбарис, кизил. Город стоит на множестве источников, из которых бьѐт вкусная, ледяная – до ломоты в зубах – вода. Ручьи, ручьи и ручьи, - журчат везде. Черешни величавые, груши, особенно глэки, высокие и ветвистые с желто-зелеными большими плодами, созревающими в конце августа, а более – в сентябре. Весной вся Жмеринка - в ароматах цветения, все от белого цвета залито как молоком. Среди всего этого изобилия цвета – гул пчел, а в вечернее время, в напоенном ароматом воздухе, - гул от множества светло-коричневых хрущей (жуки, толстые, чем-то напоминают больших шмелей), «добродушных» и доверчивых, летавших сотнями и тысячами. Хочешь - лови, в вечернее время, и прячь в коробок от спичек. А проще – поутру, когда прохладнее, в безмолвии и цветении, когда идѐшь в школу, подойти к небольшому ветвистому дереву, тряхнуть, - и хрущи, спящие, осыпаются десятками и десятками. Нет спичечного коробка – насобираешь и, сколько душа желает, сунешь за пазуху, а они отогреются и ползают по всему туловищу, цепляясь своими лапками за твое худенькое тельце. На уроке потихоньку вытаскивал и играл с ними: делал из тонкой проволочки качельки, тонкой ниткой привязывал за лапку хруща, а другой конец – к качелькам. Раскручивал его вокруг перекладины качелек – жук вертелся и жужжал своими крыльями, отвлекая учеников от уроков. Учитель останавливал урок и требовал, чтобы все ребята выпустили хрущей в раскрытое окно, а то и из класса выставлял. Цветущая Жмеринка – это неописуемый восторг и радость. Идешь по улице как по тоннелю, потому что кроны деревьев вверху смыкаются с ветвями друг с дружкой, земля усыпана белыми лепестками от цветущих черешен, вишен, груш и яблонь. Я представляю себе картину: идут жених и невеста в безмолвной природной декорации, дышущей радостью, светом и миром. Так и 1 3


представляется фотографии. .

тебе

хороший

и

редкий

кадр

для

Вид на город Жмеринка Уже потом, живя в Подмосковье, наблюдая такие цветущие сады, я всегда вспоминал землю моего рождения, но все это является каким-то напоминающим, подобием, потому что таких высоких груш и черешен в этой местности нет. Деревья на Украине высокие, на одну черешню или грушу может залезть по десятку и более человек (!). Все улочки и переулки – в цветении сирени, жасмина, пионов, георгинов, роз, хмеля, дикого винограда, а ныне – и добротного сортового винограда и абрикос, привившихся во многих садах и усадьбах города и прилегающих сел в округе. Название города, по преданию, исходит от того, что ранее происходило много погромов и нападений друг на друга вождей народа той местности. Но однажды разум возобладал, и эти вожди собрались в селе Сидаво (от слова «сидеть») на самом высоком месте, где стояла, по преданию, церковь, высеченная из единого монолита камня ракушечника. Под своей тяжестью церковь, со временем, столетие за столетием, ушла под землю, только каменный крест, высотою менее метра, возвышается над землей. У меня есть фотография, где мой сын Денис стоит у этого 1 4


креста. Это место напоминает большую площадь, а вокруг расположились селянские хатки, одна из которых – хатка моей тети Мани и ее мужа дяди Олэксы (Алексея) Колесниковых. У основания церкви лежат женщины и мужчины-великаны. Женщины лежат на своих длинных волосах, доходящих до стоп. Волосы у женщин светлые. Это – факт истории, о котором мне и рассказывала моя тетя, будучи очевидцем раскопок, которые делали ученыекраеведы из Винницы и Киева. Археологи раскопали всю церковь, и многие сельчане все это видели, но, когда раскопали тела усопших, то жители села потребовали прекратить работы и оставить усопших в покое. Все было засыпано и возвращено к тому состоянию, от которого начались раскопки. А ученых и археологов попросили уйти с миром. Так вот, на этом, возвывшенном над всей округою, месте и был заключен договор мира о том, что более вожди враждовать не будут, что воевать и убивать друг друга прекратят. А местом этих битв была как раз Жмеринка. От словосочетания «жмэ руку» («рукопожатие») и произошло название «Жме ринки». Вот такова краткая история моего города. Жмеринка – большой город. В нее входит район Малой Жмеринки, Большой Жмеринки, Корчевки, Заречья, Угольника и, собственно, Жмеринки. Это большая узловая железнодорожная станция, с прекрасным железнодорожным вокзалом, «вошедшим в Красную Книгу СССР». Вокзал имеет большие переходные тоннели, их два, они выложены красивым кафелем. К вокзалу примыкает большой гранитный мост. Здание вокзала построено в царские времена. Первым начальником этого гигантского, по своим размерам, вокзала, был мой прадед по линии моей бабушки Галковской Полины. Будучи мальчишкой четвертого-пятого класса, я лазил по чердаку бабушкиного дома и находил там почтовые, дорогие, открытки с марками царя-батюшки, а также пачки «катенек» и «червонцев», пятирублевок – царских 1 5


казначейских билетов. Их я, естественно, по своей мальчишеской изобретательности «пускал в оборот». Потому что деньги последней реформы 1947 года, особенно сторублевки и пятирублевки, были чрезвычайно похожими на старые купюры и по размеру, и по расцветке. У бабушки Полины Петровны (Галковской), рождения 1906 года (а ушла в вечность 10.07.64г.), от первого брака с Войтко Никитой, из села Потоки, было две девочки: Маня (на два года старше моей мамы) и Аня (Нюся). Войтко были богатыми землевладельцами, мне шепотом (один-наодин) потом об этом говорили родственники по селу Сидаво, когда я стоял на окраине села и обозревал красоту полей, лесов, дорог и неба. Мне говорили: «Женя, это все наша и твоя земля»…

Родословные земли за селом Сидаво После революции так называемая Диктатура Пролетариата, во главе с «отцами» народов Лениным Владимиром Ильичом, а потом «верным его учеником и соратником» – Сталиным Иосифом Виссарионовичем и возглавляемой ими партией большевиков-коммунистов, уничтожила буржуазию и помещиков и стала потом 1 6


необычной общностью людей – «советским народом». Он состоял из рабочего класса и, в союзе, трудового крестьянства – двух родственных классов при гегемонии «исключительно талантливого рабочего класса», а между этим и двумя союзными классами была так называемая «плоть от плоти, прослойка – советская интеллигенция». Во главе всех и вся стояла партия ВКП (б) – Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков), переименованная впоследствии в КПСС – Коммунистическую Партию Советского Союза. Церковь «была отделена от государства», стали строить «счастливую и самую лучшую жизнь на земле». При этом «буржуев» и «помещиков» (землевладельцев) – кого расстреляли, кого убили, кого живьем закопали в землю, утопили, сожгли, … и угнали в советские концлагеря. СССР стал страной концлагерей, где ежегодно уничтожалось до миллиона «врагов народа», и это «перевоспитание» осуществлялось под неусыпным оком вождей и их руководства, под бравурную маршевую музыку, пение, парады с кумачом… Пели: «Я такой другой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

1 7


Войтко Никита, 1925г., отец мамы Ани Поэтому дед мой Никита Войтко был вынужден «разойтись» с бабушкой Полей, а его, с двумя малюткамидочерями Маней (девяти лет) и Аней (семи лет), сослали в лагеря, где они втроем были на этапах: дед мой и враги народа - дети. Об этом случайно я услышал из уст моей тети Мани, уже перед ее смертью. Она проговорилась, а я не стал расспрашивать, было такое время, когда лишнее слово сказал – лагеря: десять, двадцать пять лет, а то и расстрел. Сажали тех и других: кто говорил, и кто слушал, по статье 58-ой. Был такой анекдот, уже позже: «Шлема-аа! Ти знае-ешь, кто строи-ил Волго – Донски-и-й кана-ал? – Шлема: Нет. – Да просто: оди-и-н берег – кто говори-и-л, а друго-ой – кто слушя-а-л, - ответил Изя». Деда моего, отца матери, я никогда не видел и не знал. Потом, когда мысли мои стал беспокоить вопрос, кто мы и из какого рода, то стал собирать фотографии родства моего, перефотографировал их, стал расспрашивать и 1 8


интересоваться родословием, когда находился в отпусках, общаясь с оставшимися в живых родственниками и слушая о жизни отцов и дедов. Судя по всему, в конце тридцатых годов, перед началом войны, тетю Маню и мою маму Аню (Нюсю) выпустили на «вольную» жизнь строить советское социалистическое и коммунистическое будущее, так как социализм-то победил в СССР, но еще не окончательно. Предстояло миллионы и миллионы соплемеников еще пропустить через «школу» лагерей, лесоповалов, гибели от расстрелов…

Маня, сестра мамы Ани, Евгений Благородный 1 9


Тетя Маня вышла замуж за Олэксу (Алексея Колесникова), которому она молодой девочкой и родила в 1939 году Анатолия, в 1946 году – Александра, а уже в пятидесятых годах – сильно похожего на своего отца Мишу. Колесниковы Маня и Олэкса до конца жизни прожили в селе Сидаво, на той самой высокой возвышенности, рядом с погрузившейся каменной церковью. Жили они в доме родителей Олэксы, присматривая за ними, а потом и похоронили. Дома по тем временам строили просто: веранда, коридор, упирающийся в чулан, приставная лестница на чердак, а справа и слева – по комнате-зале. Слева, в большей по размеру, жили молодые, а справа, той, что поменьше – старики-родители. В каждой комнате было по русской печи, одна кровать, длинный стол, по периметру – широкие и прочные лавки с перилами от стены. Пол – в лучшем случае из досок, а чаще глиняный – был вымазан цветной глиной с кизяком (высушенным навозом). Интерьер украшали, конечно, один-два сундука (скрыни), закрывающиеся на внутренний или навесной замок, где и лежало добро, приданое, разные ценности, - кто что имел, а также спрятанные иконы разных святых, как семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение. В каждой комнате в «красном» углу висели дорогие иконы, а поверх них – отбеленные льняные, с вышивками, рушники с украинским национальным орнаментом из цветов и петухов, длинные и узкие белые полотна, отделанные кружевами. Такое же почтение оказывалось и фотографиям в больших рамках под стеклом, портретам родственников: от первых фотографий родственников до последних представителей родословия ближнего и дальнего родства. Детство мое прошло в городе Жмеринка, но я любил приходить в село, в дом, где жила семья тети, любил рассматривать и расспрашивать: «А кто это? а это кто?…». Там были фотографии и моей мамы, а позже – и моей семьи и моих детей. 2 0


Длинные лавки служили и сидением, и лежаком: под голову клали что попадется, а накрывались кожушком – вот и вся постель. А то еще проще – на полу: один возле другого. Под головой старая фуфайка, в лучшем случае – подушка, а поверх – кожушок или ватное одеяло, но это была уже роскошь. Длинный стол служил для восседания за ним и принятия трапезы всего родства. Во главе – старший по возрасту. Ставились глиняные миски, клались деревянные ложки (бывало и разрисованные лаковыми красками). Ели из одной, а то из двух глубоких мисок, начиная от старшего и заканчивая младшим, подставляя кусок краюхи домашней выпечки – вкусного и ароматного хлеба. После откусывания – под ложку, чтобы не капало и было чисто за столом. Я очень радовался, когда мне доставалась горбушка-краюшка. Каравай хлеба в диаметре доходил до сорока сантиметров, высотою – до пятнадцати сантиметров, круглый, с волнистыми, по периметру буханки, выступами (от металлической формы, в которой выпекался хлеб). Весь хлеб выпекался в русской печи. А если гости – дорогие и редкостные, или на праздники, то к столу подвигались сундуки, их застилали скатертью и накрывали стол «чем богаты, тем и рады». Сундуки были громадные, тяжелые, высотою до одного метра, длиною до двух метров, шириною около метра, отделанные узорчатой медью, разрисованные по периметру крышки, крашенные темными лаками. Это было целое искусство – изготавливать такие сундуки. Внутри сундуки оклеены, как обоями, разными гравюрными картинками. Я видел сундук, оклеенный картинками царского флота с названиями кораблей и краткой их историей. Рассматривать эти рисунки было чрезвычайно волнительно и интересно. Дело в том, что так просто такой сундук никто не открывал, ключ хранился хозяином или хозяйкой в потаенном месте. При посторонних сундук никогда не открывался (принцип: «подальше от чужого глаза»), так как 2 1


там лежало самое дорогое и ценное, и праздничное. Шкафов, как правило, в те времена не было, так как это была уже роскошь. Так вот, стол и сундуки накрывались снедью и выпивкой (в основном – мутным самогоном, который гнали из сахарной свеклы, хлеба, меда, сахара). Выпивка была в бутылях по три-четыре литра, с длинными горлышками, закрытыми очищенными от кукурузы обломками кочанов, а то, на скорую руку, газетной затычкой. Газета в селе была редкостью, и использовали ее мужики, в основном, на «самокрутки» с махоркой-самосадом (табак рос под окном почти каждой хатынки). И я, будучи любопытным мальчишкой, расспрашивал, что и как, и мне доверяли, под контролем, резать высушенные листья табака, обрывая мякоть отдельно, а палочки листа – отдельно. Нарезали на специальной, для этого дела, широкой доске, острым, типа сапожного, ножом. Махорка (это сучки и палочки листа) – это очень сильное курево, а листья для папирос или самокруток – более мягкое курение. Табак растет высотою до и более двух метров, листья широкие, длинные, типа большого фикуса, цветет белыми и розоватыми цветочками по верхушке стебля. Будучи лет двадцати, мне однажды, пришлось зайти на плантацию табака, когда он цвел. От табачного аромата-дурмана я опьянел до головокружения (!). Не зря Минздрав предупреждает: «Курение опасно для вашего здоровья». Эта лукавая надпись на пачках сигарет появилась в конце восьмидесятых годов прошлого столетия. То, что было тогда и то, что творится сегодня, я имею в виду повальное курение, это подобно Содому и Гомморе, по сравнению с теми «благонравными» временами. Гуляли на селе с выпивкой, весело, с танцами, гопаками, польками и кадрилью, многолюдно, просто и доступно. От мала до велика. Пили все и наливали всем. «Стопку держишь, тогда пей!» (?!). Одно было неустройство, если тебе, с другими гостями, сидеть 2 2


приходилось не за столом, а за сундуком, который давил в колени и повернуться было некуда, а выйти – просто невозможно, потому что гости, сидевшие рядом, зажимали тебя слева и справа, а за спиной – побеленная стена. Тогда ты становился заложником обстоятельств до тех пор, пока все не напьются и не выйдут на перекур или «до витру». Люди на селе были просты, добродушны и доброхотны. Если пришел в село в праздник, в день свадьбы, то, видя, что я городской мальчонка, приглашали в хату и к столу. Бывало, только спросят: «Из чьих ты?». Я отвечал, что дида Ливонка правнук или бабушки Поли, брат двоюродный Колесниковых, и быстро вычислялась моя родословная. «Так ты – Нюси сын?!», и тогда все становилось на место, потому что все всѐ знали друг о друге. В селе через дом – все дальние или ближние родственники. Но был случай, когда я был гостем нежеланным. Это было ранней весной, мне исполнилось пять или шесть лет, когда я пришел в село из города по болоту. Сказать это – значит, что ничего не сказать. Нижняя часть села, со стороны города, переходит в лесную зону, а за ней - поля, простирающиеся справа и слева, в низине – журчащий полноводный родниковый ручей, шириною от одного до полутора метров, несущий свои воды в сторону Сидаво. Пройти в село можно только по единственной черноземной дороге, превращающейся в сплошное месиво черной грязи, глубиною до полуметра. Когда же, пробравшись через такую изнурительную преграду, весь мокрый и грязный, входишь в село, то здесь тебя ожидает, пожалуй, последнее испытание – болотное пересечение дорог, еще глубже. Только видимая полоса подъема, при выходе из болота, ободряла меня, что скоро всем мукам моим конец. Выбравшись и очистившись найденной щепою или палкой, почувствовал облегчение от сброшенного груза грязи. Наступило блаженство от отдыха и удовлетворения, что при вытаскивании одной ноги из болота, переставляя на шаг 2 3


вперед другую, не упал плашмя в грязь, что было бы трагедией, так как ты – один, кругом – ни души, только поникшие от серости и влаги хатки, крытые соломой. Затем – последняя преграда, подъем по узкой стежке крутогора, километра полтора. Все выше и выше. При всей тяжести подъѐма, возникает приятность от виденного внизу села (одно из любимых мест для созерцания). Это та возвышенность, где в старые времена собирались для мирного договора вожди округи. Внизу – разливные ставы, разделяющие село на две половины. В летнее время смотреть на эту красоту необычно вдохновительно: зелень, камыши, огороды и сады, да выглядывающие сквозь них хатки. Глядишь: там - дом тети Насти, родной сестры бабушки Поли, примыкающее жилье дида Ливонки и прабабушки Гани, а там, дальше, - дома, поля, дорога, горизонт… Вот так поднимаясь, я встретил тетю Маню с женщинами, шедших на работу в колхоз. Одетых в серые ватные фуфайки, закутанных, поверх головы и шеи, в теплые хустки. На ногах – резиновые сапоги, так как им предстояло обязательное преодоление болотистой низины, чтобы добраться до места труда. Поздоровавшись, мы разминулись: они – вниз, а я – вверх. Было, от житейских забот, не до меня. Выйдя на место майданчика, располагавшегося вокруг торчащего из земли креста, я прошел к дому Колесниковых. Пройдя к веранде дома, разулся, зашел и разделся, а там все наследие – мои двоюродные братья. Стали дружно играть (а погода такая, что «пса на улицу не выгонишь»). За играми не видели, как время пролетело, глянув в окно, увидел, что идет тетя Маня. Дети закричали: «Женя! Прячься под стол. Мы скажем, что тебя нет». Спрятали мою обувку, одежду и шапку, а я – под стол, к сундуку. Вошла в дом усталая тетя Маня и спросила: «А где Женя?». Сынишки ее сказали, как договорились, она же, со 2 4


вздохом обегчения: «Слава Богу, а то и его еще не хватало». Я же, как услышал эти слова, со слезами обиды вылез из-под стола, забрал свою фуфайку и шапку, надел мокрые сапоги и пошел в обратный путь со двора, как шелудивый пес, голодный и несчастный. Вслед, я слышал, выскочила тетя Маня, прося прощения и еще что-то говоря, но я, не оборачиваясь, пошел уже описанной выше дорогой в город. Я понял, что моя тетя сказала обо мне то, что сложилось в ее сердце до того. Пошел я к родичам дальним, к которым я никогда не ходил, но так как голод понуждал меня искать куска хлеба, которого я не получил в доме тетки, то пришел к троюродной сестре мамы Нюси. Зашел, не раздеваясь, постоял у порога, у меня о чем-то спросили, что-то положили в карман ватника. Распрощавшись и поблагодарив за угощение, вышел на путь к городу, до окраины которого нужно было пройти через болотисую дорогу, многие и многие километры. Снег еще лежал, местами речушка была еще подо льдом, покрытым влажным настильным снегом. Шел и ел то, что дали – то ли старый пряник, то ли еще что. Пройдя половину пути от села, я встретил двоих сельских подростков, лет на шесть-восемь старше меня. Они пристали, ни за что избили, сняли шапку с головы и бросили в бурлящий поток речушки, а она и поплыла быстро, как лодка, расставив ушаки со свисающими веревочками вверх и стороны, скрываясь подо льдом. Я бежал по болоту, продрогший, усталый и голодный, в очередных обидах, опережая движение воды. Выловил свою шапку, выскочившую из-под очередной льдины, стряхнул и выкрутил ее от впитавшейся воды… И, под гиканье и подзатыльники сельских пацанов, которые выкрикивали злобно «иди, иди кацапура» («кацап» - значит «русский»), пошел в сторону города, натянув влажную шапку на свою (несчастную) голову. А обидчики побрели 2 5


болотным шляхом к родному селу, не подозревая, что я, возможно, являюсь их родственником. Я говорил, от рождения, по-русски, но хорошо понимал украиньску мову, это и послужило к тому, что я получил урок нази��ания, что нужно не только понимать, но и говорить на языке, который разумеешь. Да, это был один из первых уроков националистического проявления моих земляков по отношению ко мне. Прощал я быстро и не хранил зла в сердце своем, так было тогда, так оно и сейчас. Вечерело, усилился холод, подмораживало, солнце село за горизонт, а до дому нужно было идти еще более десяти километров. Никто нигде меня не ждал, не приготовил поесть, не согрел ни словом, ни делом. Один Бог смотрел на меня, думаю, с болью, не лишая меня Своей милости. А что бабушка Поля? Перед войной она вышла замуж за «пролетария», чтобы скрыть свое родословие. По первому мужу – Галковская, стала - Войтко, а при замужестве второй раз - Андрюхина. В 1937 году родился мой дядя Коля, а в 1939 - второй дядя - Володя, их я очень любил. Началась война с фашистской Германией 22 июня 1941 года. Война была тяжелая, но закончилась победой над фашистами 9 мая 1945 года. А осенью СССР разгромил Квантунскую армию Японии, - так завершилась и Вторая мировая война, которая началась 1 сентября 1939 года, с нападения Германии на Польшу, а «поводом» послужило, сфабрикованное гестапо, «нападение» поляков -деверсантов на немецкую радиостанцию «Гляйвиц» (немцы убили своих, одев их в форму польской армии). Мужа бабушки Поли, Андрюхина Федора, работавшего водителем в торговой организации железной дороги, ОРСе, призвали (с грузовиком) на фронт, а через месяц пришла «похоронка»: погиб под бомбежкой со своим грузовиком. Осталась бабушка Полина одна с двумя сыновьями, четырех и двух лет, а рядом была еще и моя мама Нюся, которой в 1941 году исполнилось 15 лет. 2 6


В селе Сидаво, в шести-семи километрах от Жмеринки, жила родная сестра бабушки Поли – Настя, у которой был муж Иван (ему-то я и резал самосад), и у них были дети: Толя, Боря, Оля, Шура, а потом родилась Галя (моя сверстница), с которой мы вместе дружно спали на русской печке, когда я приходил в Сидаво к прадеду и прабабушке, проживавшим в этом же доме, в пристройке. Пока старшие и родители были поглощены своими заботами, мы с Галей, при попустительстве старших, залезали на русскую печь и, вполне серьезно, играли в папу и маму.

Стоят: Толя, Оля, Полина (бабушка), Коля (дядя), Шура, Сидят: Иван (муж Насти), прадед Ливонко, прабабушка Ганна, Настя ( сестра Поли), Галя (сверстница) Прадедушка Ливонко имел большую бороду, голову с залысинами. Крепкий и кряжистый, высокий ростом, был конюхом колхоза. Кони и повозка постоянно находились у прадеда во дворе. Ждал прадед мою прабабушку сорок лет, так как любил ее одну на целом свете, пока не стала она его женой. Жили мирно и дружно, содержа добротно свое хозяйство. Проживали в одной комнатушке, где была русская печь, на которой они и спали. В хате стояла лавка, 2 7


столик на троих, у небольшого оконца. Двери жилья выходили в темный чулан – коридор. В проходе стояла постоянно кадушка, литров на сорок-пятьдесят, с грушевым квасом из глэков, сушенных на дыму. Ведро – кованное из металла, обрамленное кольцами меди, а на деревянной крышке кадушки с квасом стояла кованная из меди кварта, вмещавшая более литра жидкости. Силен был прадед в труде, но и мастер был выпить. Выпивал стакан самогона, закусывал тем, что попадало под руку, поднимался и шел к своим трудам. Проходя через чулан, расправлял усы и бороду, зачерпывал полную кварту игривого кваса, выпивал, что-то доброе говорил в его адрес… А выходя, бодро залезал на большую телегу, брал вожжи, запряженных в пару, а то и в тройку лошадей, стоя размахивал битюгом (кнутом), говорил слово громкое к лошадям, чуть ли не галопом выезжал на сельскую дорогу из тупикового переулка, где находилось его жилье, а сзади повозки бежали один-два пса да пара жеребят красной масти, под стать своим родителям, запряженным в телегу. Будучи босоногим пацаном, я любил пить грушевый квас «пока наливалось в пузо», подражая прадеду, вытирал свой рот рукою влево и вправо, поправляя «усы» и «бороду». Но, заглядывая в кварту с квасом, я видел, что после моего употребления она остается полной. Прабабушка Ганя (Ганна) была очень маленького росточка, труженица, с высушенными от трудов и времени руками. Была доброй и волевой, молчаливой и несчастной, как все люди на этой земле. Прадеда убили воры на сеновале, где он стерег колхозные стога сена. Он, говорили, узнал воров, боролся с ними, но они превозмогли и удушили его. Прабабушка осталась одна. Запомнился случай с поросятами, которых у прабабушки было два или три. Шустрые, они кусали друг друга, лезли в лоток, куда им клали пищу, ногами, кричали, визжали, требуя своего – пищи. А прабабушка не спешила на их крик. Я говорил: «Бабушка, дай им кушать», а она 2 8


отвечала мне: «Я их воспитываю, потому что когда даю им есть, они выбирают все повкуснее, а остальное переворачивают своими рылами… вот дня три ничего им давать не буду, так после этого они у меня будут послушными, будут есть все подряд, как миленькие». А «миленькие» эти «дня три» кричали на все село, возвещая о недовольстве методами педагогики своей хозяйки. Эту педагогику прабабушки Гани я запомнил на всю свою жизнь и часто, при случае, вспоминал, к воспитательному воздействию, не только с пищей. Однажды я заболел и сказал об этом прабабушке. Она спросила меня, что болит, я ответил, что болит горло. Тогда она сказала: «Я сейчас тебя вылечу в одно действие». Взяла длинную щепку, обмотала ватой, смочила из канистры керосином, заставила меня пошире открыть рот, куда быстро вставила эту щепу, смоченную керосином и, в одно вращательное действие, смазала, жестко, мое больное горло. Прошло время, и я был здоров. Сказала, что керосином на селе многое лечат, а также рассказывала о других рецептах народной медицины: что можно врачеваться своей мочой. Знаете, при нужде я использовал советы моей прабабушки. А ведь мне от роду было всего несколько лет. Учите детей по-взрослому, наставляйте словом Господним и житейскими советами. Я - подтверждение цепкости памяти моей. В один из базарных дней прабабушка пришла в Жмеринку, навестила свою дочь Полю – мою бабушку, а я пришел к бабушке тоже, в гости. Отдала она своей дочери сельские гостинцы и попросила меня нести ее камышовые сумки, перевязанные льняным полотенцем, чтобы не давило плечо, да и легче было нести их. Одна сумка спереди, а другая – сзади, на спине. Было мне, возможно, семь-восемь лет. Ростом я был мал, еще в шестом классе я был самым маленьким в своем классе. Нужно было идти по городу, и дальше в село, что составляло значительно более двенадцати километров. Чтобы ободрить меня, она пообещала дать мне один рубль, на который, по тем 2 9


временам, можно было купить: порцию мороженого или билет в горкино, или бутылку ситро. Это были большие деньги! Но нес я не столько из-за рубля, а из-за любви к моей прабабушке. Честно говоря, я не помню, получил ли я этот обещанный рубль? Наш поход прошел через «большой базар», на Заречье, где прабабушка продала, что имела, купила, что могла, и мы пошли по стежке, вдоль бурно журчащего холодного ручья, на окраину Жмеринки. Мимо поля, колхозного сада, леса. До села оставалось более шести километров. Время было послеобеденное, по дороге встретились односельчане и попутчики из села Потоки, расположенного за Сидавом. Идти вместе – и веселее, и быстрее: за разговорами незаметно проходит путь, и усталость – не усталость. Конечно, и другие матери и бабушки шли со своими детьми и внуками. Прабабушка с женщинами, а я – с пацанами, которые также несли торбы и «модные» тогда камышовые сумки, наполненные городскими покупками. Перед этим, подошел я к прабабушке и сказал ей, что пойду вперед. Когда я говорил с ней, меня поразили ее глаза на загорелом и морщинистом лице: они были девичьими и добрыми – удивительно голубые, красивые и светло-чистые. Я пошел вперед, как сказал прабабушке Гане, а она – то ли заговорилась, то ли забыла, по - старости, что я ей говорил, - но когда я дошел до окраины села, меня догнали путники и сказали, что прабабушка Ганя меня потеряла и находится в тревоге… Мне долго пришлось ожидать ее. Потом мы пошли вместе, но имели взаимное огорчение от такого события. Таким запомнился мне этот день: теплым, солнечным, мирным, но с приключением. Осталась прабабушка одна, без помощи. К этому времени многие из детей и внуков, живущих через стенку, ушли, один за другим, в вечность. А в ее хатке-комнатушке осталась с нею бедность и сирость: одолевали настырные крысы и черные тараканы, она пряталась от них на русской 3 0


печи, брала свою клюшку и засыпала, но они подступали к ней и кусали, а она отбивалась клюшкой. Тараканы изгрызли всю межпальцевую кожу на руках и ногах, и вокруг глаз, где кожа была понежнее. Когда я приходил к ней из города, то мне было очень горестно видеть ее такую брошеную и несчастную. Я сам искал общения и человеческого тепла, внимания и пищи, но видел, что она находилась в еще более ужасающих обстоятельствах: бессилии, страданиях, беззащитности и голоде. Я мог хотя бы бегать и искать, а она и того не могла делать, так как передвигалась с трудом от болезни и отсуствия пищи. Она рассказывала мне о своем горе. Показывала руки и ноги, выеденные изнутри и выше колен, свое лицо, а безмолвно текущие слезы по ее впалым и сморщенным щекам дополняли, к виденному, ужасность ее трагедии… а, что я мог сделать? Разве что рассказать о ней другим. Жизнь закрутила в свои узлы судьбы родства, сыновей, дочерей, внуков, правнуков. И так случилось, что моя бабушка Поля и прабабушка Ганя, к старости, остались парализованными… Забрал прабабушку к себе мой дядя Володя – сирота, сын бабушки Поли. Дяде-то исполнилось едва 15 лет. На одной койке – мать, на другой, рядом, - его бабушка. Денег нет, бедность, голод. Володя продолжал учиться в вечерней школе, подрабатывал и, одновременно, учился в ЖУ – железнодорожном училище, где бесплатно кормили и давали форменную одежду. Помню, как их, ЖУ-шников вели большой колонной по городу, на фабрику-кухню, расположенную с другой стороны вокзала, где их постоянно кормили, а я оказался на пути этой колонны, стал бежать за ней и что-то доброе кричал Володе. Тогда ему удалось и меня провести в столовую и покормить, поделившись своей пайкой. Окончил Володя ЖУ и стал кочегаром паровоза, потом помощником машиниста, затем – машинистом паровоза, а затем – тепловоза и электровоза, но это было потом. В самое тяжкое время – похоронил прабабушку, а потом и свою мать 3 1


– мою бабушку Полю Галковскую. Досталось ему, в этой жизни, он был брошен, в силу обстоятельств, почти всеми. Володя Андрюхин был добр и простодушен, но в детстве досталось ему от изуверских поступков его старшего брата Коли. Будучи подростком, Коля рано вкусил «базарной» жизни. Он был развращен женщинамипереростками через выпивку и закуски, курение и похоть плоти, предаваясь сладострастию. Прошла война, много мужчин погибло на войне, вот и впал он в руки противоположного блудливого пола. Я же часто забегал к бабушке Поле, когда она была еще в здравии, которая зарабатывала на жизнь тем, что выпекала хлеб из муки, которую давали в долг. Ночью изготавливала и выпекала хлеб, а утром шла на рынок и продавала его. Бывало, придет усталая, заснѐт на скамейке, на которую присела, под большим кустом розы. А к ней приставал пьяный сын, Коля, избивал ее и забирал деньги. Избивал изуверски Володю, который пытался защитить мать. Я стоял рядом, смотрел на все это. Меня же он никогда не бил. А самому-то дяде было только тринадцать, мне – пять, а Володе – одиннадцать. Когда такое повторялось и умножалось многократно, то бабушка, рыдая, кричала, вслед уходящему Коле: «Чтобы тебя забрали в тюрьму, будь ты проклят!». Наперед скажу, что и это проклятие сбылось: через шесть лет, позже, когда он, раньше времени, вернулся из армии, в возрасте восемнадцати лет. Коля получил срок, максимально возможный, по своей статье. 5 марта 1953 года умер узурпатор и тиран Сталин И. В. – «отец всех народов». Власти менялись, преемственно: Маленков, потом маршал Булганин плюс Хрущев, потом, единолично, Хрущев Никита Сергеевич, избавившийся от соратников вождя во власти, одним за другим. Наступила так называемая «Хрущевская оттепель». Приехал, очевидно, в конце 50-ых начале 60-ых годов прошлого столетия, по-тихому, из ссылки дед Никита Войтко (выжил!) – отец мамы Нюси и тети Мани. Побыл с 3 2


родней, повидался, пообщался и, попрощавшись, уехал в Сибирь, где, после освобождения, давно уже образовалась у него вторая семья, в которой было пять или шесть дочерей. Там же и определилась его дальнейшая жизнь. Проживал в городе Новосибирске, я видел фото всей многодетной семьи моего деда. Одна из моих теток очень похожа на мою маму Нюсю.

Дедушка Никифор Евдокимович, Нина Семидобра и Мой отец Геннадий А вот дедушку Благородного Никифора Евдокимовича, 1883 года рождения, я видел несколько раз, один-два раза – в детские годы и, уже будучи офицером, с ним имел беседы. Дедушка был ровного и тихого нрава, от детства, весьма богобоязненным, в чем наставлял и детей своих. 3 3


Невысокий росточком, с серо-голубыми добрыми глазами. Первое, что виделось в нем – доброта светлых глаз, мохнатые брови, выразительный большой нос, с широкой частью в переносице, но лицо его не теряло привлекательности, несмотря на годы. Он был священнослужитель православной церкви. Об этом было както не принято говорить, тем более что КГБ делало свою «работу»: люди больше помалкивали. Знаю из рассказов, что отец моего дедушки, Евдоким, рано потерял жену, что с русско-японской войны 1905-1907 годов его привезли без рук и ног. Помимо моего дедушки, у его родителей было еще одиннадцать братьев, но многие умерли, а Никифор был старшим по возрасту из оставшихся в живых. Вся забота о них была на Никифоре. Некотрые умерли от голода и болезней, но многие выжили и «вышли в люди». Пишу эти строки по воспоминаниям, по отдельно оброненным фразам, которые сохранились в моей памяти с детства. Отец мой, Геннадий Никифорович, частенько рассказывал о своем прошлом, но за свою прожитую жизнь я убедился, что он меня обманывал, когда я просил его рассказать о себе и о родословии. Я все запоминал, когда он говорил, а он путался, то говорил, что наша фамилия «Благородный», то «Благодаренко», то «Благородий», и еще, и еще… Но я молчал, не упрекал его в этом обмане по этому и другому поводу, делал вид, что поросто слушаю и не придаю этому никакого значения, но это было, для меня, не так. Повторяю, что, начиная от моего рождения, я видел обман, неправду и еще раз обман. У дедушки была глубокая и хорошая память, он помнил множество цифр, званий и фамилий, четко и емко умел обрисовать события в своей жизни. Он был взвешен в словах, говорил весьма просто и мудро. Никогда я не слышал от него гнилого слова и резкости. Он любил славить Бога и молиться. Жил скромно, отлично умел шить на швейной машинке, был отличным закройщиком. 3 4


Посмотрев на человека, без замеров, мог сшить и верхнюю, и нижнюю одежду. Это даровало ему пропитание в трудные годы. Когда началась первая мировая война, в 1914 году, его призвали на службу в армии. Несмотря на то, что он – единственный кормилец у оставшихся братьев. Как это все разрешилось, не знаю. Но вот из повествований моего дедушки Никифора, запомнил следующее. На призывном пункте всех раздевали догола и, после осмотра, приводили по одному на заседание комиссии, в большой зал. Во главе комиссии был полковник. Когда Никифор назвал свою фамилию, имя и отчество и ответил на вопросы: что, где и когда, то полковник встал, взял личное дело Благородного Никифора Евдокимовича, отвел его в сторону и сказал: «Сынок, я знал твоего отца, в русско-японскую с ним воевал, знал о нем все, как лишился рук и ног. Я был его командиром. Возьми свое «Личное Дело» и иди, только в правую дверь, если будут не пропускать и заталкивать в левую дверь, не иди туда, а только в правую. Сошлись на меня. Та дверь – направление на службу в тыл, а левая – на фронт». Пожал руку и тихо сказал: «Ступай, только в правую», - и пошел заниматься своими делами. Так мой дедушка попал в Екатеринбург (Свердловск), столицу Урала, в караульную роту, где старшиной оказался его земляк, который всегда доверял дедушке особые дела по службе. Дедушка рассказывал, что командиром их полка был граф, немец, который ненавидел русских, высокомерный, чрезвычайно строгий, и все его очень боялись (фамилию того графа, как и другие, я позабыл). Караульная рота часто проверялась, занималась муштрой. Содержали себя в чрезвычайной чистоте и блеске. Ходить, петь, уметь отдавать воинскую честь и использовать оружие нужно было четко и умело, чеканить каждое слово, зорко глядеть в глаза начальнику. За грубое нарушение дисциплины отправляли на фронт, а то и – расстрел. Во главе рот стояли опытные 3 5


офицеры-фронтовики, имевшие ранения. Командиры рот получали один раз в месяц денежное довольствие на нужды роты, в том числе и на продовольствие. Хорошо было тем подчиненным, когда их командир не соблазнялся деньгами роты, а бывало, что значительную долю денег, принадлежащую солдатам, офицер пропивал, от этого солдаты голодали, а службу нужно было нести прилежно. Поэтому солдаты частенько воровали, что могли, у местного населения. Командир роты у деда моего был капитан, тяжело раненный, благородный и солдат не обижал. Однажды солдаты роты, неся караульную службу, уловили бычка, зарезали его, разделали и спрятали в роте, под кроватью, тихонько мясо использовали, при приготовлении пищи, как прибавку к пайку. Все было шито-крыто. Неся караульную службу, солдаты обратили внимание, что глубокой ночью, периодически, ездит возница – дед с телегой, запряженной лошадьми, а на телеге – бочки и емкости. Проедет тихо в тайгу, а рано, но еще затемно, перед рассветом, возвращается. Доложили старшине это наблюдение и узнали, что этот дедок владеет корчмой. Так как шла война, то по России был сухой закон. За продажу самогона – расстрел. Все проанализировав и взвесив, решили на солдатском совете: «надо брать». Старшина выдал оружие без патронов, палаши, всю армейскую амуницию. Дед Никифор и еще двое верных солдат роты пошли загодя в тайгу, залегли и ожидали, когда появится ожидаемая телега. Всѐ как по расписанию: проехала телега – томление в борьбе со сном – но ожидание завершилось успехом. Хозяин корчмы имел курень в тайге, где гнал самогонку, а потом с емкостями, наполненными хмельной жидкостью, возвращался в город. Немного подвыпивший и мурлыча что-то себе под нос, внезапно был атакован вооруженным нарядом троих, под щелчки затворов и крики нападавших, к ужасу возницы, что его дело обнаружено, стал негромко возглашать о помиловании, чтобы не 3 6


расстреливали, так как знал, что за такие его дела смертная казнь на месте – расстрел. «Вняли» его просьбам, «договорились», забрали достаточную часть самогонки, припугнув, разошлись в разные стороны. Тот поехал, радуясь, что легко еще отделался, а солдаты тихонечко вернулись в роту, с добычей – большой емкостью самогона, которую спрятали у старшины роты. Но приключения на этом не закончились. С наступлением дня на территорию караульной роты явился хозяин исчезнувшего бычка. Уверенный, что его бычок уведен солдатами роты. Заявил командиру роты, что достоверно знает, что его бычок – у солдат его роты. Командир роты был «воробей стреляный», отвечал пришедшему так, чтобы слышал старшина роты: «Не переживайте, вот сейчас мы пройдем в казарму и вы самолично все проверите и убедитесь в своей неправоте. Мои солдаты – защитники Царского Престола и Отечества, они не могли этого сделать». Когда же пришли в казарму, то, к удивлению и пришедшего, и командира роты, увидели траурную картину отпевания «умершего от чахотки сослуживца». Казарма была погружена в темноту, так как окна были завешены одеялами. На «смертном одре» лежал «умерший», весь желтого цвета (натертый воском). В руках – горевшая свечка, а вокруг – отпевавшие тело «ушедшего в вечность» сослуживца… мясо бычка было спрятано под «умершим», под обтянутым белыми простынями одром. Старшина доложил, что отпевают умершего от заразной болезни, что подтвердил и командир роты. Но пришедший был тверд в правоте своего дела, стал осматривать всю роту, в добровольном сопровождении ротного командира и старшины. Так ничего и не обнаружил, боясь заразы от умершего. Сконфуженно попросил прощения, был вынужден уйти ни с чем. Его провел капитан за пределы вверенной казарменной зоны, вернулся молча в роту, зашел в свою 3 7


комнату, закрылся на ключ, предавшись своим переживательным мыслям. Старшина роты дал команду, чтобы навели порядок, сняли одеяла, разобрали «одр». Все переживали, какие же меры примет ротный? После небольшой паузы, старшина подозвал моего деда, приказав ему занести ротному на подносе большой кусок приготовленной телятины, графин с самогоном, закусками, все покрыли белым чистым полотном. Дедушка славился тем, что имел способность сказать нужное слово увещания, поэтому старшина-земляк вверил сию «миссию мира» именнно ему. Приведя себя в порядок, проверив внешний вид, взял поднос, постучал в двери. Командир открыл двери и впустил подчиненного ему солдата роты. Вся рота замерла в ожидании и тревоге, а Никифор Благородный в это время нашел нужные слова увещания и раскаяния от имени всей роты, поставил поднос на стол, снял покрывало, налил из графина стакан спиртного, пододвинул все ротному, пожелав здравия его благородию господину капитану. Ротный мирно принял угощение, выпил стакан, приказал навести порядок и – чтобы все молчали. Он сказал, что был возмущен поведением хозяина бычка, его грубостью и заносчивостью, похвалил за находчивость и солдатскую смекалку старшину и солдат. Рядовой Благородный поблагодарил его благородие, попросил разрешения выйти. Вышел браво, в почтении подчинения, закрыв за собою двери. Выйдя, показал мимикой и жестами, что все в порядке, тихо доложил ожидавшим его старшине и солдатам о разговоре. После сего события рота еще больше полюбила своего командира, старалась изо всех сил не подвести его по службе. Все молчали, нигде не проговорились, так как понимали ответственноть перед законом их ротного. Буржуазная и пролетарская революции застали моего деда все в том же г. Екатеринбурге. Эти события потрясли не только Россию, но всю землю, пленение тьмой сопровождало Россию более семидесяти лет, пока, по воле 3 8


Божьей, не рухнула Советская власть, бескровно, тихо, в безмолвии силовых структур и КГБ. Много анализируют, исследуют, находят документы, доказательства. Насколько я понимаю жизнь и Бог даровал мне понимания, то причина революции в России – отступление от Евангелия Христа руководства церкви России, правящей религиозной верхушки царской России. Увлекшись церковным перезвоном и обрядами, отошли от проповеди Христовой, перестали учить народ сверху-донизу заповеди Божьей по Духу Истины, освящение России не произошло, при всех положительных сторонах христианства. Произошла омертвелось духовной жизни в России, верхушка власти была в разгуле и сластолюбии, наказывали каторгами тех, кто стремился жить по Евангелию Христа, а царица, влиявшая на царябатюшку Николая Второго, стала поводом и открытой дверью для мракобесия к погибели России, мужей богобоязненных и верных не слушали и не слышали. Вникните в историю христианства в России, организацию печатного Слова Божьего (историю РБО – Российского Библейского Общества) и последующие действия священства в России, на ход и исход истории Великодержавия. Так учит Библия, ее кровавая история рода человеческого. Там, где возвышался Господь – было благословение. Бог не оставлял народа Своего, хранил и укреплял, но как только было отступление от Его Слова и Уставов Его – следовало падение нации, пленение и рабство. История Великодержавной – тому подтверждение. К сожалению, наблюдая современную жизнь христианства (―со своей колокольни‖), можно сказать, что уроки истории в России НЕ УЧТЕНЫ, снова выпячивается гегемония колокольного звона, нежели возбуждение колокольного звона Духа Святого в сердцах людей. Только Церковь, держащаяся Истины Христа, пребывающая в благодати Его – единственная надежда этого мира, во спасение. Больше нет таких сил и средств, которые могли бы совершить благость для земли и землян. 3 9


Когда совершилась революция, то, по рассказу дедушки Никифора, царские вензеля сняли, пуговицы обшили шинельной тканью, командиры стали выборные, а далее пошло все своим чередом. Дедушка вернулся на Днепропетровщину, разыскал оставшихся в живых братьев, жил с ними, трудился, женился на Марии Фирсовне, моей бабушке. Она была высокого роста, крепкая телосложением, светловолосая, родила ему детей: Михаила, Таню, Геннадия (моего отца) и Павла. Началась коллективизация сельского хозяйства, хорошо описанная русским-советским писателем Пантелемоном – Романовым, расстрелянным в 1938 году, так как с юмором описывал жуткую правду происходящих событий в Советской России. Тогда мой дедушка и его род получили ярлык ―врага народа‖. Он трудился на земле со своими братьями, был женат, имел детей. Своим трудом они были удовлетворены и в колхоз идти не хотели. Однажды приехал на бричке представитель ВЧК в кожаной тужурке – по вопросу коллективизации, а младший брат моего деда Михаил, которому было 15 лет, проходя мимо брички в вечернее время, помочился на колесо брички, припевая частушки. Результат – арест. Всех привели ночью в сельсовет и потребовали, чтобы подписались ―добровольно‖ в колхоз. Братья отказались, тогда и деда, и его братьев закрыли в чулан, который находился за спиной председателя. Сказать, что ―закрыли‖, это не то слово, втрамбовали с такими же отказниками от колхозной жизни. Держали в чулане около десяти дней, без воздуха и пищи, без окна. Стоя, ходили под себя и по-малому, и большому, многие умерли. На десятый день их открыли, в живых остались, по милости Божьей, дедушка и его братья, так как все они находились у двери, где были большие щели, что давало возможность дышать свежим воздухом. Это их и спасло. Далее – этапы, поездка эшелоном на север, арест был летом, а привезли под Архангельск зимой. Тогда, видя эту 4 0


ситуацию, дедушка сказал своим братьям: ―Бежим побыстрее от эшелона, так как сейчас начнут друг друга убивать из-за одежды, чтобы выжить‖. Когда же отбежали далеко, так, что уже никого не было видно, тогда дедушка приказал быстро строить из брикетов снега чум со сферической крышей. Когда соорудили ―жилье‖, тогда залезли в него и закрылись снежной глыбой. Начавшаяся пурга задула щели, а от дыхания братьев в ―чуме‖ стало тепло. Так и выжили в ту первую ночь в ссылке. От эшелона остались единицы ―врагов народа‖. На другой день оставшиеся в живых были собраны и приведены на окраину Архангельска. Объявили, что новой власти нужен директор кирпичного завода. Так дедушка стал новым директором будущего завода, а братья – его первейшими помощниками. Нужно сказать, что ничего подобного у деда Никифора, до этого, связанного с директорством и с кирпичом не было. Но именно это его согласие спасло от полного вымирания их. И такое ответственное решение тогда было по великой Божьей милости. К ссылке их всех был ипользован повод – коллективизация, а одна из основных причин – твердое исповедание и вера в Бога. Чтобы спасти семью от уничтожения, дедушка Никифор разошелся со своей женой Марией, а моего отца Гену и его братика Павлика вместе с дедушкой и братьями повели по этапам северной ссылки. Возраст их был соизмерим – малолетки восьми и девяти лет. Бабуш��а Мария осталась с Михаилом и дочерью Таней. За труд в лагерях давали продукты, что являлось благом, к выживанию. Когда прошло время, то дедушка приглашал приехать и бабушку, но она отказалась, так как вышла замуж, чтобы сокрыться от фамилии ―врага народа‖ и спасти и себя, и детей, проживавших с ней. В лагерях, по рассказам отца, дедушку Никифора и все ―семейство‖ ненавидел один верзила – вор по кличке ―Монька‖. Этот Монька все время, что мог, воровал у них и силой забирал пищу. Но Господь усмотрел для защиты 4 1


его семьи ссыльного матроса, сторонника Кронштадтского восстания, оставшегося чудом в живых. Матросы и члены их семей восстали против советской власти, когда увидели, что их политика – политика безбожия, обмана и бадитизма, голода и смерти. Вдохновителем подавления этого мятежа был будущий Нарком – Климент Ворошилов, а непосредственным исполнителем стал будущий маршал Тухачевский. Тогда полегло на льду под Кронштадтом очень много людей. ―Мятеж‖ (так назвали его большевики, а это было полноценное восстание кронштадтцев) был подавлен обманом, подлостью и картечью орудий. И, волею судеб, в лагерь, где отбывал срок дедушка Никифор с детьми и братьями, попал этот, оставленный в живых, матрос, которого, можно сказать, Бог и поставил Ангеломхранителем для всех Благородных. Матрос был справедливым, смелым, мужественным, имел большой рост и большие кулачищи. Заметив подлость Моньки, матрос разоблачал, не единожды, его злые дела, а тот, утайкой и угрозами, продолжал свои воровские поступки. Комендант лагеря больше всех ненавидел дедушку, за его богобоязненность и веру в Бога, а второго, после него, матроса-кронштадтца, за его независимое и вольнодумное поведение и заступничество. И вот наступил ―день торжества‖, в очах коменданта. Почти весь лагерь выстроили и повели на ―этап‖. Дорога была долгой и извилистой, по бокам – невысокий сосняк и кустарник. А так как у деда был чемодан и двое деток, то он отставал, но комендант и конвой вели себя ―тихо‖. Подошел Монька и предложил свои услуги помощи, дедушка вверился этому вору, отдав ему нести чемодан и личные вещи, взяв детей за руки. Пройдя какое-то расстояние, Монька сказал, что ему необходимо вернуться в лагерь, поставил чемодан на землю, а на него положил вещи. Когда же дедушка проверил наличие в карманах, то обнаружил, что Монька основательно ―подчистил‖ их. 4 2


Пропал кошелек с документами и немногие деньги, которые давали определенные возможности при жизни в лагере. Увидев, что Монька их обворовал, Никифор оставил детей у чемодана с вещами, а сам побежал в лагерь, чтобы найти Моньку. Он просил Моньку, чтобы тот вернул все, но гнилой человек сказал, что даже не понимает, о чем идет речь. В слезах и горе, дедушка пошел тем же путем, каким бежал. Когда он шел назад, то нашел свой кошелек с документами, но без денег. Пришел к свом детям, взял чемодан, вещи и пошел дальше по дороге, которая извилисто шла в одном направлении. Когда, утомленный, он пришел к концу этапа, то увидел пристань у большого озера и одинокую фигуру коменданта без конвоя. Комендант смотрел в сторону озера, где на середине его находилась большущая баржа, идущая ко дну. Это этапных посадили в трюм, закрыли люки и затопили вместе с баржей. Комендант стоял лицом к озеру, а сзади, в безмолвии, Никифор, будущий мой отец Геннадий и его брат Павел. Баржа затонула, комендант повернулся и увидел троих стоящих свидетелей преступления. Не успев ничего еще сказать, снова глянул в сторону затонувшей баржи, а из воды всплыл матрос-кронштадтец, приплывший к пристани. Комендант, в злости, сказал: ―Кого ненавидел больше всех и хотел, чтобы утонули в барже, остались живыми‖, выругался сплошной бранью и сказал: ―Ладно, живите, все равно скоро подохнете‖. Потом добавил, что именно, мол, тебя, богомаза, с твоим отродьем, я хотел первыми уничтожить. Оружия при нем было много, но он не стал его применять. Так Бог восторжествовал Своею правдою и милостью к дедушке Никифору, детям его и матросу, который вступался за верного Господу. Много лет спустя, отец мне говорил, что, если бы пришлось писать книгу о своей жизни, то он назвал бы ее ―Кровавыми дорогами ада‖. 4 3


Шли годы, дедушка с детьми вернулся на Днепропетровщину. Судя по всему, все дети моего деда жили с ним, а бабушка Мария осталась одна. Она приезжала к моему отцу в конце 1945 года в Жмеринку. Есть фотография, где я стою на стуле в большой белой рубашке вместе с бабушкой и отцом. По прошествии одиннадцати-двенадцати лет, бабушка опять навестила нас. Я запомнил, что она привозила в бутылках томатный сок из протертых через мясорубку очищенных южных помидор, которые были чрезвычайно вкусными. Вкус их был доселе неведом ни рту, ни моему желудку. У отца сохранилась фотография времен начала войны. На фотографии стоит дедушка с оставшимися в живых, после бомбежки, детьми у могилы Миши, погибшего от немецкой бомбы. На стволе большого ветвистого дерева вырезано имя, дата рождения и дата смерти. Дедушка учил своих детей, что во время бомбежки нужно бежать в сторону падающей бомбы, а не от нее. Если убегаешь, бомба настигает свою жертву. Так учил их мой дед, а потом мне это говорил мой отец. Слава Господу! Что Он даровал мне жизнь для милости Своей, что я не видел того, что пережили мои родители, да сохранит Господь от этого и моих детей и внуков, и нас всех. Отцу было девятнадцать лет, когда, находясь в центре Днепропетровска, он увидел въехавшие немецкие танки с крестами на главную площадь города. Один из ведущих танков, остановившись на малое время, поднял ствол и метким выстрелом снес украшение и часы на здании обкома партии ВКП (б), а затем сбил и красный флаг, развивавшийся на крыше того же здания. Потом стали строчить из пулеметов по всей площади. Гена с любопытством и простотой смотрел на это событие как на экран кинотеатра, не разумея еще, что все происходит в реальности и опасно для жизни. 4 4


Затем произошло пленение, и его, с такими же как он, повезли эшелоном на запад. Вагоны были товарные, раскрыты нараспашку. Немцы тогда еще не так зверствовали. Сидел Геннадий с пленными, свесив ноги из вагона, эшелон несся в сторону Германии. Рядом стояли два автоматчика, опираясь на толстый брус-перекладину, играя на губных гармошках. Геннадий неплохо понимал немецкий язык, переговаривался с часовыми, потому что в 1941 году он окончил десять классов средней школы, но не успел получить аттестат. Охранник знал отца по фамилии и имени. В районе Прибалтики эшелон замедлил движение, поднимаясь в гору. От железной дороги шел крутой косогор вниз, поросший кустарником и редкими деревьями. Видя такую ситуацию, отец с приятелем, договорившись, мгновенно спрыгнули, катясь кубарем среди зелени кустов, а потом что есть силы бежали. Немец не стал стрелять из автомата, что не составляло ему труда, чтобы поразить их. Геннадий только услышал свою фамилию: ―Благо- о -ро-оды ый!‖, которую кричал немецкий солдат, махая, угрожающе, кулаком, а эшелон шел чуть быстрее пешего хода. Но и здесь милость Господня простиралась над Геннадием. С бежавшим вместе с ним приятелем он больше не встретился, да и не искали они друг друга. Пошел своими ногами в сторону Украины. Проковылял, украдкой, многие километры. А в один из поздних летних вечеров он оказался в Жмеринке – городе своей судьбы, рядом с воинской частью, которая находилась ближе к маслозаводу и табачной фабрике, на многокилометровой дороге, называемой «улицей Кирова». Шла она от окраины города, спускаясь вниз к мосту, а потом затяжным подъемом – к центру города, к железнодорожному вокзалу. Слева – Жмеринка, а справа – Малая Жмеринка, Корчевка. У моста, слева, на возвышении, находится старая гимназия, стоящая среди вековых каштанов, а справа простирается красивая долина, соседствующая с рощей, которую засадили по 4 5


повелению землевладельца Белинского. Так та роща, и по сей день, называется в народе его фамилией. Слева, на окраине, у железной дороги, стоят кирпичные казармы времен Екатерины Второй, достроенные в прошедшие времена для военных нужд державы, обнесенные длиннющим двухметровым кирпичным забором, отделяющим территорию полка от проходящей улицы, называемой людьми Кировской, а также от близлежащих улиц и переулков, и самой железной дороги. На Кировской стояла колонна армейских грузовиков, крытых тентами, а на территории полка базировалась немецкая воинская часть. В сумерках, хотя еще хорошо было видно, Гена подошел к машинам, не видя охраны, залез под тент одной из них, в надежде, что найдет хлеб, так как много дней не имел пищи, но там оказались снаряды. Решил вылезти, только спрыгнул – а невдалеке от него оказался знакомый немец с автоматом, который охранял его, когда везли их в Германию. Он вскинул автомат и крикнул: «Ахтунг! Хенде хох! Благородный!»… Не трудно представить себе картину (на минутку), что было бы, если бы немец его не узнал – расстрелял бы, но этого хватило, чтобы удесятирились силы молодого парня, который, сорвавшись, бежал многие километры вниз по незнакомой улице, благо, что она покато уходила вниз. Немцы, опомнившись, погнались за ним и стреляли плотным автоматны�� огнем, но наступающие сумерки и особенность жмеринских заборов той округи (они все прорастали густой зеленью кустарников) позволили беглецу уйти от погони. Геннадий увидел слева узкую, круто спускающуюся, улицу, покрытую прохладной росистой тьмой, в которую он вбежал как в спасительную зону. Ноги несли его еще и еще, автоматная стрельба уходила в сторону, можно было перевести дыхание и немного успокоиться, оглядеться, чем он и воспользовался, изнуренный страхом близкой смерти и голода. Как потом выяснилось, он оказался на Кавказской улице, которая 4 6


поднималась вверх. Пройдя еще немного, повернул в темнющий переулок, ветки от противоположных сторон переулка почти доставали друг друга. Холод, рытвины… Медленно передвигаясь по улочке, Геннадий заметил маленькую полоску света, которая пробивалась от одного из домов. Решение его созрело сразу же: идти на свет и, постучавшись, просить о помощи. Так он и сделал. Когда на стук отворили дверь, то отворившие, после того, как зажгли свечу, увидели молодого и высокого парня, с волнистой чуприной и жгучими глазами, усталого и худющего. Геннадий сказал, что за ним гонятся немцы, что поднятая стрельба произошла по его вине. Осмотревшись и привыкнув к обстановке, он увидел молодую и красивую дивчину, назвавшуюся Нюсей, которой исполнилось почти что пятнадцать лет, а ему – двадцать. Так произошла судьбоносная встреча моих родителей в доме бабушки Поли, где проживали маленький Коля и Володя, в котором, впоследствии родился и я. Увидев красавицу, ее глаза, фигурку… ипостась, Геннадий Благородный влюбился с первого взгляда и уже позабыл, что только что жизнь его висела на волоске. Его приняли, и он стал своим, где и прожил лихолетные военные годы. Невольно подумаешь: «судьба!». Один и тот же немец встречает его дважды, знает фамилию Геннадия, и девушка с аналогичной судьбой, похожей на жизнь его: оба прошли наши советские этапы лагерей со своими отцами как дети врагов народа, хлебнувшие горя, слез, голода... Воистину, рожденный для милости Господа! Откуда это у Благородного Геннадия? Но очевидцы мне рассказывали, что «Генка играл на аккордеоне залихватски, не было такого инструмента, на котором бы он не играл, весельчак, балагур, «а глянет на девицу – огнем прожигает, мастер был петь и весьма красиво». Любил он Нюсю глубоко, переживательно, чего она сама не испытывала к нему. Бывало, что закроет ему часть лица ниже глаз своей ладонью и глядит в его глаза, 4 7


рассматривая брови, ресницы, лоб, губы, подбородок. А тайна здесь была в том, что тот, кого она любила на самом деле, был далеко и неизвестно где, а вот Гена – рядом, и рассматриваемые черты его лица ей напоминали о ее любви. Геннадий млел от своей любимой, смотрел в ее глаза, целовал и не знал он того, что, находясь в его объятиях, она думала о другом человеке, но прошло время – и родился нежеланный, ребенок – это я. Парилась Нюся в бане, обливалась горяченной водой (так ей советовали «сведущие» люди), тягала тяжеленные мешки с мукой и другими грузами, - только бы произошел выкидыш. Это уже потом познала она практику абортов и могла кого хочешь сама научить злому умению, а тогда, в военные годы, грех ее изматывал вовсю. Стала «гулять» Нюся с кем попало, она предавалась сладострастному и растленному прелюбодеянию с тем, кого уловила в своей ненасытимой похоти. «Законный» страдал, пытаясь наладить с ней добрые семейные отношения. Вот, воистину, во грехах родила меня мать моя, семимесячным. Поначалу, как дано естеству, кормила грудью, а по достижении Жеником (так назвали сына своего) пяти месяцев от роду, стала подсовывать вместо груди одежную щетку, смазанную горчицей. Не хотела исполнять материнский долг, искала «своего» в этой жизни. Но я ведь был рожден для милости Господа, продолжал жить, смерти наперекор, и билось во мне маленькое сердечко силою Божьей, иначе этого не объяснить. Отец трудился на железной дороге, шил сапоги в сапожной мастерской, подрабатывал и тем, что учил маленькую соседскую девочку музыке, игре на пианино. Однажды, когда он пришел проводить очередные занятия по музыке, вошел дедушка ученицы, послушал, посидел, а затем спросил: «Понимаешь ли ты, что написано в тексте?», - указав рукою на красивую картину раскрытой Библии, где было написано: «Бог есть любовь». Дедушка 4 8


той девочки был христианин-евангелист. Он стал объяснять смысл, духовное значение слов Святого Писания. Во время этой беседы Дух Святой открыл Геннадию глубину и радость написанного, наполнил его сердце, все его естество и разум силой благодати Христа! Он искренне каялся в грехах прожитой жизни, вместе молились они о прощении у Господа его грехов. Разум его, в одно мгновение, наполнился полнотой понимания, Кому должно поклоняться и Кому служить. Вышел Геннадий из дома того рожденным свыше и исполненным Святого Духа. И здесь уместно сказать: «рожденным для милости Господа». Вся жизнь его перевернулась с головы да на ноги. Ревность о Господе снедала его. Своею верою он покрыл, в любви, и Нюсю, жену свою. Но восстали против их уверования в Господа бабушка Поля, знакомые, родня, и вскоре, приняв полноту спасения, Нюся отошла, безвозвратно, от Христа и старые греховные похоти поглотили ее с великою, неудержимою, силою. Бог в жизни отца и до того не был для него в стороне. Родители растили его в богобоязненности. Проживая в Жмеринке, Геннадий имел дружественные отношения с православными священнослужителями. Факт: крестный мой отец был православным священником церкви на улице Долинской – Садовников Фока, проживал на улице Победы в районе Угольника, недалеко от полкового тира. А моя крестная мать была известной в Жмеринке старицей, православной служительницей, проживавшей недалеко от дома моей бабушки по улице Кавказской. Хорошо помню, как моя бабушка приходила со мною к ней в гости и, наклонившись, тихо говорила мне на ушко, чтобы я подошел к крестной маме и поцеловал ей руку. Я покорно подходил к сидевшей на стуле и целовал протянутую мне руку с длинными пальцами – утомленную, старческую, теплую и нежную. Она гладила меня по головке, благословляла и давала гостинчик вроде сыпучего 4 9


пряника, а я, в почтении, отходил и становился, в послушании, рядом с бабушкой Полей. Старица всегда была одета в длинную и темную одежду служительницы православной церкви, на голове был плат темный, а на груди – большой крест, висевший на цепи. Крестная тяжело болела, да и в преклонных годах была она. Умерла она, а я этого не знал. Пришел в ее дом – двери все были открыты, в доме – женщины, которые меня не заметили и не обратили на меня никакого внимания. Я же прошел в комнату и увидел, что крестная моя лежала на кровати мертвая. Стали ее донага раздевать, омыли, затем стали надевать на нее другую одежду… Испугался ли я? Не помню, но убежал в дом бабушки, а когда примчался, то ее не нашел, в доме находился Коля со своими друзьями. Из-за волнения от увиденного, я рассказал им о том, что видел, но в ответ услышал пошлую непристойность и смех моего дяди, который на восемь лет был старше меня. Хоронили мою крестную на старом городском кладбище, народу было очень много, весь православный люд пришел провести ее в последний путь, а я, как один из близких, стоял у самой ямы и смотрел, как докапывают могилу у векового дерева со стволом в два обхвата. Хоронили, очевидно, в фамильную могилу, так как дорыли до трухлявых досок, затем опустили туда гроб с усопшей, засыпали грунтом,… далее из этого дня я уже ничего не помню. По прошествии времени, я рассказал моему отцу, что похоронили крестную. Папа очень сокрушался, что я ничего не сказал ему о смерти и похоронах крестной мамы. Уже тогда я стал бояться моего отца, поэтому и не сказал ему ни слова о смерти крестной. С ОТЦОМ В ЗЕМЛЯНКЕ

5 0


Наперед скажу, что остался я сиротствовать и жил с отцом, но об этом будет речь далее, а сейчас хочу продолжить свое повествование. Мальчишкой, лет в восемь, я приходил к крестному отцу. Однажды пришел, когда вся семья Садовниковых была в сборе. К крестному я был более предрасположен, а жену и детей стеснялся, поэтому особой дружбы у нас и не было. Фока священник был в летах, седовласый, добрый и весьма общительный. Помню, как он давал мне читать большую книгу Евангелие на старословянском языке, как научил меня азбуке и пониманию старославянского шрифта, поэтому я свободно мог читать Божье Слово. Лежал на животе, на кровати, читал Евангелие и рассматривал гравюры на библейские темы. Помню, что от страниц книги исходил особый запах старины. Но такие встречи, к сожалению, были редкими. У крестного был хороший сад, поросший невысокой и сочной травой, а вся усадьба была огорожена добротным дощатым забором. Побеленный дом, как у всех, находился в глубине сада, ближе к дальнему углу усадьбы. Я часто прибегал на эту улицу, потому что там жил мой сверстник Витька Козак, с которым мы пасли коз. Родители его были вульгарными и безбожными людьми, а сын их был их отражением. Дом приятеля был напротив дома Садовниковых. Витька был шустрый, мордатый и круглолицый, с пухлыми губами, рыжеватый. Людьми они были вредными, и соседи сторонились их, потому что недалеко было и до скандала. Мать Витьки, худющая как вобла, с хриплым и осипшим голосом – от курения, выпивки и простуды. Я никогда не видел ее доброй, но редко – молчаливой. Пришел я однажды к Витьке, а напротив – участок крестного. И надо же, в метре от забора, в саду, у старой вишни, рос снопик пшеницы из двадцати пяти колосьев (!?), который рос одним пучком с обильным корневищем. 5 1


Часто, пробегая по улице, я обращал внимание, как эти колоски прекрасно росли, и удивлялся такому чуду. Зрели колосья, наливались полнотой зерен. Видели это и соседские пацаны, приходил любоваться и Фока. Не знаю, чем я руководствовался, то ли хотел есть, то ли хотел показать пацанскую отвагу перед сверстниками, или свое некое превосходство над ними, так как они меня часто дразнили «штунда» и «штундяра», когда бывало, что ссорились? Но я в одно мгновение перепрыгнул через забор, выдернул с корневищем снопик колосьев, перелез обратно на улицу, перетер все колосья ладонями, продул от мусора и съел все зерна молочно-восковой спелости, а пустой снопик раскрутил и забросил обратно в сад крестному отцу. Сделал я такой грех человеку, который меня любил, молился за меня, благоволил ко мне и отцу моему, а я, в ответ, соделал зло своим нерадением, причинил ему боль в самое сердце. Само собой, кушать-то я хотел, но пшеничное колхозное поле находилось рядом, в конце перекрестной улицы, пробежаться – всего две-три минуты. Я часто туда прибегал, протирал руками колосья, продувая мякину, ел молодой зерновой хлеб, забрасывая зерна в голодающий рот. Жевал до тех пор, пока не насыщался. Через несколько дней, забывши свое мальчишеское злодеяние, прибежал домой, а там встретил скорбного и мирно беседующего Фоку с отцом, понял, что мне будет взбучка. Крестный глянул на меня – замурзанного и худющего, загорелого и босоногого – подошел, в любви и святости, сказал мне слово наставления, не ругая, ничего не выговаривая, ушел, но отцу сказал: «Гена, не наказывай и не бей его», отец исполнил его просьбу. После всего этого папа мне сказал, что колосья выросли из одного зерна пшеницы, которое посадил Фока, с молитвою, своею рукою, наблюдал прорастание и чудо многоколосья, ожидал созревания, чтобы собрать зерна, а я их уничтожил. А как же мое младенчество? Как далее сложилась жизнь отца, матери и меня? Нюся тайно, до поры до 5 2


времени, ходила на танцы, блудила и имела одно желание – избавиться от меня и своего мужа. В Жмеринку, на постоянную дислокацию, прибыл мотострелковый полк, который участвовал в победоносной войне. Полк находился рядом. Вечерами играл полковой оркестр, показывали кинофильмы, устраивали танцы. Вот там и встретила Нюся капитана-фронтовика, разведчика, по фамилии Алтухов. Сильно он полюбил красавицу Нюсю, всею серьезностью, ответственностью и добрыми планами на жизнь. Но приостановим часть этого повествования и вернемся к Геннадию, моему отцу. На имеющиеся деньги он купил часть участка земли у Поповички, знакомой и соседки моей бабушки Поли. Огородил участок дощатым забором, вырыл достаточно вместительную землянку, а в углу участка построил сарай из серого гранита, где, впоследствии, выращивал кроликов. Землянка располагалась рядом с забором, отгораживающим участок от Долинской улицы, проходящей к угольному складу и железной дороге. Небольшое оконце выглядывало в сторону этой улицы. Вход в землянку, за неимением досок, закрывался двойной мешковиной, а по истечении времени был пристроен тамбурок и поставлена деревяная дверь. Землянка имела две «комнаты». При входе, слева, была перегородка из фанеры от пола до потолка, а за нею – широкая кровать-настил, где могло лечь до трех-четырех человек, а против входа, у окошка, затянутого высушенным мочевым пузырем кабана, стояла армейская складная односпальная кровать, рядом – тумбовый стол с ящиком и двумя распахивающимися дверками. Ножек у стола не было, он просто лежал на полу из досок. Слева от стола стояла маленькая цилиндрическая чугунная печь-«буржуйка» с трубой, выходящей из землянки, а пол у «буржуйки» был обит толстой темной жестью, отшлифованной до блеска, ведро с углем, кочерга, узенький совок для угля и шлака, маленькая метелочка – атрибуты топки. Рядом с «буржуйкой», слева, находился 5 3


проход в чулан – «комнату», где спал отец. Место без освещения, где находился лежак на одного человека, я туда никогда не заходил. Площадь землянки составляла около девяти квадратных метров. Долгое время землянка освещалась от керосиновой лампы, а потом появилось освещение от электролампочки, так как столб для электропроводки вкопали рядом с землянкой. А провода со столба опускались к землянке через «гусак» из железной трубы, загнутой книзу и укрепленной к крыше землянки. Я это хорошо запомнил, так как расспрашивал у отца, зачем труба загнута книзу, а он мне пояснил: «Чтобы вода по проводам не протекала в землянку». Рядом, у землянки, рос огромный грецкий орех, который, в свое время, прежние хозяева подрезали так, что ствол его был прямой и высокий. Залезть на дерево было невозможно из-за его гладкости и прямоты. Таких деревьев ореха я больше нигде не видел, можно сказать, что у землянки рос «феномен», поэтому отец, однажды, собрался и, с помощью соседей, решил его спилить. Событие это было интересным, поэтому я выбрал себе место для обзора, чтобы все видеть. Залез на забор и уселся на верхней перекладине забора, как кот. Все дружно усердствовали, чтобы поскорее повалить гиганта, но так увлеклись, что не смотрели, что происходит по сторонам. Привязав к толстой веревке кирпич, забросили его с привязанной веревкой, высоко за ветку, опустили кирпич, подавая веревку вверх, отвязали кирпич, взяли концы веревки в противоположные стороны и стали дерево тянуть, чтобы оно упало от землянки. Дерево, сопротивляясь, медленно стало наклоняться в нужную сторону падения. Вместе со всеми я зачарованно глядел на верхушку ореха, как он падает, наклоняясь книзу. Когда же наступил момент быстрого падения подпиленного ствола, то все увидели, что дерево падает прямо на меня, сидевшего на заборе. Множество криков людей, ужасающихся предстоящей трагедией, но стоявший слева от меня мужчина, держащий толстую 5 4


веревку, резким рывком потянул ее на себя, что и спасло меня от неминуемой гибели, толстый ствол ореха грохнулся рядом со мною, забор смягчил падение на землю. Я же, как ни странно, продолжал сидеть на обломке забора (который продолжал стоять прямо) ни мало не успев испугаться. Все хором облегченно воскликнули слова благодарности Богу, что так все удачно произошло. Да, в тот день я, в очередной раз, был рожден снова, как говорят люди. Воистину, я был рожден для милости Господа, чтобы жить! Подошел день, когда капитан Алтухов пришел к отцу, жившему в землянке, и попросил, чтобы он дал развод Нюсе, так как они полюбили друг друга, что со временем заберут и сына, и будут растить его совместно. А затем подытожил: «Я люблю Нюсю, буду любить и ее ребенка». Отец запомнил этот разговор на долгие годы, ему понравился Алтухов, он ни в чем его не винил, поэтому и дал развод Нюсе, уже бывшей своей жене, которую любил и страдал по ней. Исполнилось мне шесть месяцев от роду, и мама Аня оставила меня у бабушки и уехала с Алтуховым на самую южную точку Советского Союза – на Кушку, так как он получил туда направление по службе. Бедный, не знал он еще, какого человека вручила ему судьба, в его свободе выбора. У Нюси была любимая частушка: «Я любила лейтенанта, а потом политрука, и все выше, выше, выше я дошла до пастуха…» Нюся стала Алтуховой Анной Никитовной, горячо любимой ее новым мужем, прошедшим горнило и тяжести войны, будучи раненым. Алтухов был среднего роста, крепыш и стройный по выправке. Нужно отметить, что мой отец также понравился Алтухову по своей рассудительности и характеру. Бедный, бедный Алтухов-капитан! Поезд до Кушки тянулся, по тем временам, долго, успели познакомиться с рядом едущими. С наступлением темноты проснулся 5 5


Алтухов, а его Нюся – в объятиях другого... Вот тебе и молодая красавица-жена… но любовь к ней побудила Алтухова не устраивать сцен по отношению к своей жене, а принять «меры», предостерегающие от повторения подобного, серьезно побеседовать и с ней… Кушка, пустыня, служба, жара невыносимая. Чтобы заснуть, нужно намочить простыню, натянуть на голову и ноги и, пока вода испаряется, в прохладе, можно и заснуть в забытье… и так каждый день. Фаланги, ядовитые каракурты, змеи, гадюки, скорпионы размером с воробья. От укуса скорпиона одна защита – пить и натираться настойкой из хлопкового масла на тех же скорпионах, иначе – конец в мучениях. Капитан Алтухов, опираясь на факт фронтового ранения, написал рапорт об увольнении из рядов Красной Армии, рапорт рассмотрели, затем пришел приказ об увольнении. Поехал Алтухов со своею женою в Россию, в столицу Родины, потому что он был москвичом. Приехал домой с молодой красавицей-женой. Уходил Алтухов на войну вместе с двумя братьями, которые были женатыми и благополучно пришли с войны, на радость семьям и своим родителям. Все проживали в первом Мещанском переулке, по адресу дом №1, на втором этаже. Этот переулок примыкал к Мещанскому проспекту, недалеко от Садового кольца. Домик стоял одиноко, среди выросших деревьев, как в небольшой роще. Нынешнее название этого проспекта – проспект Мира. В маленькой квартире было тесно, да и места для молодых не было, подросли дети. Алтухов хорошо помнил о своем обещании забрать на воспитание ребенка Нюси, но обстоятельства не позволяли этого сделать. Пришлось поселиться на веранде, а спать приходилось на сундуке. Веранда была и холодной, и спать на сундуке было весьма и весьма неудобно. Алтухов, по натуре, оптимист, порядочный мужчина, подбадривал свою жену не унывать, что скоро все наладится, что в послевоенное время всем плохо, но будет лучше, так как – 5 6


за что же воевали? Главное, что нет войны и мир, что вскоре все наладится к лучшему. Нужно жить, работать и все будет хорошо. Вот, примерно такими словами и увещевал Нюсю. Невзлюбили молодую невестку ни родители, ни братья со своими женами, потому что они были и нахлебники, и теснота, и неустройство. Устроился Алтухов на службу по профилю, каким занимался в армии, а Нюся не захотела работать, а стала ездить в родные края и привозить продукты. Продукты в Москве не так легко доставались, а тут – и сало, и мяско, сметанка, яйца, хлеб и многое другое, что удавалось приобрести у сельской родни и сородичей. Стала Нюся спекулировать, отираться в базарных рядах, а цель – оправдывала средства, так она это разумела. Нужно было скорее налаживать московскую жизнь. Так все проходило до поры до времени, потому что по натуре своей тянуло ее на «романтику». Войдя в темные знакомства на рынке с кавказцами, чудом осталась живой, вырвавшись, бежала от них, но и эту ситуацию претерпел Алтухов, потому что любил. Но постоянные поездки от Москвы до Жмеринки и обратно привели к тому, что завела она знакомство с капитаном-начальником поезда. Новый знакомый был высок и строен, всегда ходил в темных форменных брюках и белом кителе, с золотистыми погонами, вальяжный, любил выпить и закусить, вел себя так, чтобы за ним ухаживали. Оставила Нюся доброго и верного ей долготерпеливого Алтухова, больше к нему не вернулась, думая, что «счастье пришло в руки само собой», зачем еще чего-то искать другого. Не разводясь, так и осталась Алтуховой Анной Никитовной и носила эту фамилию около 35-и лет. Приезжал капитан-железнодорожник в дом бабушки Поли, где жила Нюся, а забота у знакомца (мужа - не мужа) была одна: выпить, закурить, закусить и развлечься. Был он с характером надменным и грубым. Как-то утром, в солнечный день, пришел капитан с Нюсей, после очередной поездки, сел в комнате за круглый стол, а Нюся вокруг 5 7


него бегает: то туда, то сюда, то к печи, снять горячее и бегом к столу подать, то убрать… развалился вальяжно, курит и, надо же, мгновенно взбеленился (очередной супруг) и давай кричать: «Ты как смела мне вместо хлеба подать мамалыгу (густая каша из кукурузной муки)?», - взял, в негодовании, и швырнул серебрянную тарелку с этой мамалыгой в ее сторону и попал в левую руку ниже плеча. Тарелка, как диск, при ударе вырвыла большой кусок тела размером с кулак большого ребенка. Крик, слезы, вырванное тело бросила Нюся в огонь разгоревшейся печи, обмотала тряпкой руку и побежала в подвал, где водились большие жуки с клешнями, поймала их несколько штук, отрезала головы жуков с клешнями их, туловища выкинула, а клешнями голов черных жуков скрепила разорванные части тела, предварительно омыв водкой. Зажило «как на собаке», клешни голов разжала только тогда, когда убедилась, что все срослось. Остался только рубец и точки от клешней с одной и другой стороны образовавшегося шва. Все это я видел своими глазами и помогал моей маме своими ручонками: сжимал клешни, вытирал кровь… что удивительно, я совсем произошедшего не испугался, а смотрел на этого капитана, его злодейское поведение, тихо стоя, опершись о косяк двери. Таким мне запомнился тот приезд мамы со своим очередным «мужем», когда я прибежал к бабушке, чтобы увидеть мою маму, которую всегда любил. Кончилось это блудливое «семейное» счастье достаточно скоро, так как у капитана была законная жена и дети. Доложили ей, с кем он катается в поездах и куда ходит… пришла законная и по-бойцовски разрешила все: избила мужа-блудника, потом его подругу – «жену-не жену» и восстановила баланс в своей семье: увела своего мужа в свой дом и к своим детям, а все остальное –«на память!». И снова запела Нюся: 5 8


«Я любила лейтенанта, а потом политрука, и все выше, выше, выше я дошла до пастуха…». Подошел шестой месяц моей жизни, после рождения, и решил отец забрать меня из дома бабушки. Ему нужна была поддержка со стороны, и такой человек нашелся, по великой милости Господа пришла своевременная помощь. Удивительно, но помню себя еще младенцем в разных ситуациях. Но самое раннее воспоминание, первое из всех – когда вынесли детскую деревянную кроватку из подвального помещения на свет дня, во двор бабушкиного дома, в которой лежал я. Я лежал, потому что стоять еще не мог и не мог подниматься, глянул я на себя, на свое тело, а оно было вспухшим и на теле – несметные скопища клопов, которые сосали мою кровь и кусали, я был тяжело болен. Кто стоял надо мною – не помню, но хорошо помню тонкие выразительные пальцы женских рук, протянутые ко мне, которые и вынесли меня с кроваткой, а далее ничего не помню. По прошествии многих лет, я узнал о той, которая меня выносила с кроваткой и спасла. Звали ее Нина Турчинская, молодая жена фронтовика, который к тому времени еще не вернулся после победы из Берлина, так как он был оставлен нести службу в комендантском подразделении повергнутой столицы Германии, по причине отсуствия у него детей. Проживали Турчинские на улице Юго-западной, дом стоял у самого водоема (ставка). Свекровь Нины была христианкой, тесть - «сочувствующий» христианам, тяжело болел, невестка была большеглазой, доброй и верной их сыну Леониду, ушедшему на фронт. Дослужился Леонид до старшего лейтенанта, со временем благополучно вернулся домой. Пришли Нина и отец, чтобы забрать меня из дома бабушки, а нашли меня под припечком русской печи, брошенным умирать, на сухих поленьях и высохших очистках картофеля. Нашли меня всего вспухшего и худющего до скелета, истекающего влагой, издававшего 5 9


слабый стонущий голос и всего усыпанного клопами. Бог привел вовремя свою помощь, так как я был рожден для Его милости. Также запомнил, когда нас, босоногих пацаняток, «лечили» от вшей. Наши головы посыпали дустом – ДДТ (!?), а в настоящее время ещѐ думаешь, отчего и почему разные приступы! Растила меня Нина Турчинская, переносила все горе со мною, выходила, питала и поила, одевала и обувала, ласкала и любила всем своим существом. Господь, ради меня, оберегал мужа ее Леонида там, в Германии. Его задержали с увольнением из армии, потому что была велика Его милость ко мне, ведь я был рожден для милости Господа. Да и отец, Геннадий, еще не был готов растить меня в том болезненном младенчестве. Осталась на память фотография, где Нина держит маленького Женю на руках, а на обороте размашисто написано: «На долгую память Папе! Помни и не забывай, кто спас от несчастья твоего ребенка». И дата: 21.02. 47 г. и подпись, и, снова, повторюсь, потому что я рожден был для милости Господа. Справедливости ради необходимо сказать, что и мама Нюся тогда, еще живя в Москве, приезжала и сфотографировалась с рожденным ею Женей. Это произошло 14. 09. 1946г., а на обратной стороне фотографии написано: «На память Коле от Нюси и сына Жени. Лучше вспомнить и взглянуть, чем взглянуть и вспомнить. Жмеринка», и подпись. Эту фотографию отдал мне мой дядя Коля, в доме бабушки, тогда я уже задумывался о своем родословии, будучи семейным, когда служил в Вооруженных Силах СССР. А что же отец Геннадий? В тревогах жизни, он отдался всецело служению Господу, ездил на велосипеде, ходил пешком по селам вокруг Жмеринки, а таких сел было около сорока пяти. Одних только богослужений необходимо было совершить: пять-шесть хлебопреломлений, 6 0


богослужения похорон, бракосочетания, богослужения по селам и в городе. Он стал первым пастором церкви Христиан Веры Евангельской (Пятидесятников) г. Жмеринка. Одной из первых в этой церкви оказалась и Зоя, будущая жена Романюка Василь Васильевича, членом церкви стал и он, когда пришел из Воркуты, где находился в узах. Также в церкви были потом и брат Семен Горбунов и его жена Сима, и тетя Тамара Горбунова, родная сестра тети Тони и брата Семена Васильевича. Сегодня легко сказать: «пастор», «ходил по селам». Это были времена суровых преследований и гонений со стороны сталинского режима и КГБ. Слежка, доносы, провокаторы, наемные убийцы по уничтожению христиан, домогательства со стороны парткомов, профкомов, рабочих пролетарских собраний… Одним словом, время погромов церквей, арестов, террора и всеобщего геноцида по отношению к своему народу и «врагам народа». Днем отец находился на работе. После работы, демонстративно, приходил в свою землянку, а ночью, тайно, уходил через огороды, соседские заборы – шел проводить богослужения в церкви. Церковь собиралась тайно, в разных частях города, по тайному графику. После собраний Геннадий возвращался тем же путем на ночлег, в землянку, чтобы соседидоносчики могли донести в соответствующие органы, что Благородный Геннадий никуда не ходил, ночевал в землянке, а утром ушел на работу. Ядром церкви были молодые сверстники и друзья молодого пастыря, соседи по улице, переулкам. КГБ часто вызывали Геннадия на допросы, пугали, уговаривали… Был случай, когда в подвале, под вокзалом ст. Жмеринка, опустили его в бункер глубиною до двух ярусов, а там расстреливали его с верхнего яруса бункера, требуя отречься от Господа и прекратить труд на ниве Божьей, но он стоял стойко, укрепляемый Христом. 6 1


Настал день, когда Геннадий стал жить со своим сыном вместе, в землянке. Как прошел он этот путь, знает Господь и он. Необходимо было трудиться, а на руках ребенок, нужна была пища для того, чтобы выжить. Как быть? Нашел выход: подвязывал ремешками малыша под мышки и по груди, раскладывал рядом пищу, воду, молился и уходил на целый трудовой день. Но Бог хранил жизнь сына, потому что он был рожден для милости Всевышнего. Приходил Гена с работы в свою землянку, полный тревог, переживаний и ожиданий, - а сыночек его спал на ремешках, весь запачканый, потому что ходил под себя и по-малому и большому, а в тарелках – полное царствование мышей… «Дружили, значит, с Женей, мышата-ребята». Времена послевоенные, не было дома, где бы кто не погиб на фронте или не получил тяжѐлого ранения. Безотцовщина… А Женику Бог даровал милость – он имел живого отца! Но та, которая родила сына, была жива, жила своей ненасытимостью похоти и погани, ушла и оставила своего ребенка. Многие люди узнавали о судьбе отца и его ребенка и дикого поступка со стороны матери. А Геннадий со слезами молил Бога, чтобы Он вернул Нюсю, так как он очень ее продолжал любить и надеялся, что Всесильный и Всемогущий Господь сможет ответить и на эту его нужду. Об этом он просил Господа и ночью, и днем. Было очень тяжко всем, а ему – не меньше. Тем более, что была проблема с продуктами. Однажды пришла к отцу директор молокозавода и сказала, что будет давать ему периодически ведро молока (!). Как сказала, так верно и поступала. Так Господь отвечал на молитвы Геннадия и церкви. Чем рисковала эта женщина (не знаю ее имени) – можно легко догадаться, если за собранный пучок колосков на скошенном и убранном поле давали срок в десять лет тюрьмы, как врагу народа. Страна морилась и умирала в голоде, а тут – ведро молока! Да воздаст Господь и еще более воздаст ее потомкам, а более – во спасение. 6 2


Но однажды, во время молитвы, когда Геннадий пребывал в посту, пал от горя на пол и молил Господа о милости и помощи, то произошло событие, которое воодушевило его и привело в великий страх и радость. Вдруг землянка осветилась великим сиянием, так, что исчез потолок землянки, а помещение наполнилось неземным благоуханием. Когда Геннадий поднял свою голову, чтобы посмотреть вверх, то увидел Небо, а на Нем – Рука, благословляющая Геннадия. Сердце его наполнилось радостью и внутренним торжеством. Запах в землянке не исчезал несколько дней, оттуда не хотелось уходить к заботам бытия, а руку Господа он видел над собою в любое время, куда бы он ни пошел, и где бы ни находился. И так продолжалось в течение месяца. Велика милость нашего Господа к человеку, уповающему на Него! Геннадий только шел и славословил Творца: поднимет голову, а Там – благословляющая Рука Христова. Так Иисус укреплял Свое дитя, Геннадия Благородного. А ведь это касалось и меня непосредственно. Велика милость Господа! Вскоре пришла посылка с продуктами на адрес Геннадия Благородного, но на почте потребовали какую-то справку с печатью, да еще и гербовою. Они понимали, что там продукты и не хотели ее отдавать ему. Пребывая в переживаниях и размышлениях, Геннадий такую справку написал сам, а печать на справку «поставил» из старого советского серебряного рубля, на котором были все атрибуты власти: герб и надпись «Союз Советских Социалистических Республик» и кайма по периметру. Подложив монету под справку, в нужном месте, он протер обратной стороной химического карандаша по справке, получился оттиск, подышав на него, проявилась фиолетовая печать. Поставив подпись мнимого начальника, занес справку на почту, где, к их неудовольствию, получил свою посылку. Воистину: с лукавыми по лукавству их. На продукты из этой посылки Гена и его сын прожили в трудное время. 6 3


К слову сказать, что химическим карандашом люди пользовались повсеместно. Например, на рынках узнавали о качестве меда. А делалось это так: брали каплю меда на руку, сжатую в кулак, и протирали в этой капле карандашом. Если мед качественный, то ничего не было видно, но если мед оказывался «липовым», то рука пачкалась чернилами. Так распознавали не только качество меда, но продавцов-аферистов. Нетрудно себе представить, что происходило после такого анализа и с медом, и с продавцом. Чтобы трудиться для Господа, многие сестры-вдовы, как в городе, так и в селах, брали сына Геннадия на содержание и воспитание. По сей день я помню их дома, изгороди, улицы, засыпанные снегом, зимы и весны. Одна вдова офицера, погибшего на фронте, взяла Женю к себе. Муж ее до войны был майором, а она осталась проживать одна в глинобитном домике с маленькими оконцами, свет плохо проникал с улицы из-за деревьев, росших вдоль забора. Была еще одна половина дома с отдельным входом, но хозяйка либо сдавала эту часть дома, либо продала такой же вдовице фронтовика, которая проживала со своими сестрами и двумя детьми. Звали ее Мотя, она была вся седая, лет сорока. У нее были густые волосы, обрезанные на уровне ушей. Я ее очень боялся, она мне казалась очень строгой, но, быстрее всего, она злострадала от своей вдовьей участи, как многие в нашей послевоенной стране. Многое не помню, но знаю, что проживал я у нее долго. Жила она очень бедно, есть нечего было. Помню, как по весне, когда сошел снег, она нашла на грядке луковицу, которую сварила в воде и заставила меня этот луковый суп есть вместе с вареным луком. Я плакал, жидкость черпал ложкой и с трудом проглатывал, а от запаха и вареного лука меня рвало… по сей день я не могу есть вареный лук, если он варился целой головкой в супе или борще, либо при приготовлении холодца. Потом, лет через пятнадцать я смотрел, как моя 6 4


мама спокойно поедала вареный лук и вспоминал голодающую тетю Мотю и себя. Я молча смотрел на маму Нюсю Алтухову, которая к тому времени уже была женой Семенова Александра Кирилловича (25.03.14 г.р.), а мама с удовольствием съедала со смаком целые разваристые луковицы. Я молчал и вспоминал свою грустную историю, которая происходила тогда в доме тети Моти. Долгое время я проживал в доме Браиловского Ивана, пастора поместной церкви, семья которого проживала неподалеку от районного центра г. Жмеринки. Игрался с его детишками, а однажды пошел по огороду и провалился в земляной бурт, где хранилась зарытая на зиму картошка, а оттуда я выбраться не мог. Сколько я пробыл под землей, не знаю, но много времени, так что хозяева потеряли надежду найти меня. Молились, плакали пред Господом, а потом случайно (с помощью Божьей) нашли и вытащили оттуда и радовались со слезами. Ведь я был рожден для милости Господа. Вот судьба! Прошло после того времени более тридцати лет и в семье брата Ивана родилась дочь, которую назвали Верой, а мой младший брат Витя стал ее мужем. Вера родила ему двух дочерей: Таню и Нину. Но этот брак был трагически несчастен из-за нечистоты в хождении пред Богом. Витя оставил семью, и дети росли сиротами, при живых родителях, которые с грудного возраста назидались Словом Господа (!?), а ведь у Екклесиаста в последних двух стихах книги сказано: «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека; Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и всѐ тайное, хорошо ли оно, или худо». Таких людей, которые меня брали на побывку, было более десяти, только тех, кого я могу помнить. Но, по справедливости, хочу вспомнить тех, с кем мы жили вместе в землянке. Это были три сестры. У Полины было два сына: Толя и Алик. Толя был тихий, высокий и стройный крепыш, а Алик маленький, рыжий6 5


рыжий, но очень добрый и хороший мальчик. Полина была женой начальника погранзаставы на западной границе СССР. У второй сестры, Кати, уже позже (в 1946г.) родился мальчик, которого она назвала Вовой. Родился он от одной из особей мужского пола. Когда он узнал, что у них с Катей должен появиться ребенок, он, просто-напросто, исчез, и Катя растила сына одна, в сиротстве и большой бедности. Когда мы подросли, то я и Алик убегали от меньшего нас Вовки Милка (такая у него была фамилия)… Мы всегда убегали с Аликом от Вовки и уходили в «путешествия» по улицам города. Вова еле-еле бежал за нами и очень сильно плакал, просил, чтобы мы его не бросали. Мне к тому времени было около пяти, Алику – около девяти, а Вовке – только три года. Когда он кричал, как резаный поросенок, тогда мы возвращались, жалели его и утешали. Порой – злились на него, что он тормозит наши похождения, ведь из-за плача и усталости мы вынуждены были возвращаться к землянке. У землянки все трое играли в «кухню» - «пекли пирожки», хлеб из грязи, смешивая ее со своей мочой, а «пироги» и «хлеб» укладывали в листочки бурьяна. Бывало, что кто-то вырезал нам из деревяных катушек от ниток «трактор»: делались зубчики по периметрам кружков, закреплялась палочка с резинкой, палочка накручивается – и получается самодвижущийся двухколесный «трактор». Его пускали по полу землянки, что доставляло нам большое удовольствие и радость. Третья сестра была самой младшей и самой маленькой росточком: большеокая, худая, как после тяжелой болезни чахотки. Она часто скашливала, была добродетельная и тихая. Детей у нее не было. Звали ее Оля. Она спала на кроватке у окошка. Окошко находилось у ног, а головой она ложилась к углу землянки. Помню, как я тяжело заболел и на спине у поясницы справа выскочил большой 6 6


нарыв, от которого у меня была очень высокая температура, я мерз. Тетя Оля положила меня к себе, согревала своим телом и врачевала: поджаривала лук, клала лепестком на нарыв и обматывала бинтом или тряпкой. Я плакал и в слабости говорил: «Я, наверное, умру», а она ласково улыбалась и успокаивала меня. Шрам от этого нарыва остался на теле моем отметиной, чтобы я не забывал милости Господней ко мне. Эти три сестры – Полина, Катя и Оля – бежали в первый день войны от самой границы, когда немецкие самолеты бомбили заставу, а пограничники стояли насмерть. Видя, что началась война, муж Полины посадил всех жен офицеров с детьми и служащих на заставе, всех близких их, в армейский грузовик и попрощался со всеми. Он отдал своей жене овчарку на поводке, которая жила в их семье и несла погранслужбу, приказал водителю: «Гони!», а сам, что есть силы, побежал в ад войны, к своим подчиненным и к выполнению своих прямых армейских обязанностей – стоять насмерть, но не пропустить врага! Собака, видя, что ее друг побежал в сторону заставы, рванулась из руки Полины, спрыгнув с кузова мчащегося грузовика к несущейся навстречу ей смерти, исполняя свой долг до последнего вздоха, проявляя верность другу и воину. Она была тоже солдатом и стояла на солдатском довольствии, ее к этому готовили и учили, как и еѐ другакомандира. Больше Полина, Катя, Оля, дети не увидели мужа Полины, так как он и все погибли при бомбежке заставы и границы СССР. Фамилия капитана, командовавшего заставой, была Коновалов. Помню рассказ младшей сестры, тети Оли, о том, как до начала войны через границу везли много-много вагонов с зерном, и в день нападения фашисткой Германии на СССР, продолжали идти эшелон за эшелоном с зерном для «дружественного нам немецкого народа», хотя все в народе говорили и знали, что война начнѐтся вот-вот... вспоминала она так же и о том, что булка из белой муки, большая и 6 7


круглая, толи в 1937 году, толи в 1939 - ом, стоила очень дешево, что после войны таких еще и не было ни по вкусу, ни по размерам, ни по цене. Война, с ее маховиком трагедий, массой смерти и ужасов, привела этих сестер в Жмеринку, где Геннадий, будучи уже пастором Пятидесятнической церкви, приютил их – голодных, нищих, контуженных горем, больных и изнемогших – в своем доме-землянке, где мы все и жили. Все три сестры и их дети стали членами церкви. Я не помню, чтобы мы что-то имели есть. Точнее, я не помню этого, но запомнился факт, когда отцу, вместо зарплаты, дали две длинные рыбины с мясом красного цвета с подгнившим и тухлым запахом. Рыбины он нес одну на одном плече, а другую на другом. Хвостами рыбины немного не задевали землю. А также, как одна из сестер принесла сильно засоленную селедку и ее жарили на сковороде, поставленной на железную буржуйку, переворачивали ее в тот момент, когда бока поджаривались. И давали нам ее есть, это были твердые куски, хрустящие на зубах солью, а чтобы это «жарево» глоталось, нас заставляли пить много воды. Хлеба в землянке не помню. Хорошо вспоминается, как в землянке, в темноте, проводили молитвенные богослужения, боясь доносчиков и КГБ. Землянка освещалась всполохами огня буржуйки и красным свечением ее, а также светом от огоньков из горловины поддувала, размером не многим более десять на пятнадцать сантиметров. Я сидел у буржуйки, смотрел на огоньки, падающие искры, а также на одинокую картошку, принесенную мне в подарок и брошенную в поддувало для того, чтобы она испеклась. Картошку я переворачивал, по совету, кочергой, и, чтобы она не сгорела, периодически ее выкатывал и проверял на готовнось к употреблению. В землянке пели запомнившуюся мне песню: «Птички Божьи, домой собирайтесь…», а когда друзья приходили на воскресное богослужение, то я выбегал в центр землянки и громко восклицал: «Братья и сестры! Бодрствуйте, 6 8


бодрствуйте!», а затем в смущении прятался за перегородку, потому что все радовались этому призыву и одобряли меня, говоря: «Молодец, Женя!». Пришло время, когда мы с отцом опять остались одни, так как он помог тете Полине и ее сестрам купить полдомика на улице Межировской у той самой тети Моти, у которой я пребывал на содержании и сохранении. В этом домике они прожили достаточно долго. Дом проваливался как бы в глубокую яму, заросшую вокруг вишнями, яблонями и кустарником, а узкая улочка-тупик уходила от Межировской в сторону, так что дом стоял на углу этой улочки и достаточно шумной улицы. Вдоль улочки росли фруктовые деревья, а огород соток в двадцать примыкал к большому сараю, рядом с которым росла большая яблоня. Она создавала своеобразный уют двора, на котором мы и игрались. Проход к дому был через калитку, примыкавшую к небольшим воротам, по дощатым ступенькам вниз. Небольшой и темный коридор, вход в комнату, которая была опущена вниз от косяка двери еще сантиметров на двадцать. Стены, беленные известью, по периметру помещения стояли большие кровати. Два небольших оконца пропускали дневной свет. После землянки это была просто дворцовая комната. В этой хатенке часто проходили богослужения со служением хора. Пастор мастерски умел руководить, со знанием дела, хоровым и общим пением. Любопытную практику управления пением использовал он в то время: проговаривал очередные слова для пения в паузах. Очевидно, что такая практика была свойственна не только ему, потому что не было песенников. Братья и сестры делали самодельные песенники, аккуратно заполняя страницы псалмов для пения в гуслях. Страницы разрисовывали различными цветами, чаще розами, вклеивали картинки с птичками, запомнились постоянные репетиции хора, куда и меня усаживали между сестрами петь с сопрано. Тетя Оля пела альтом, а я, хотя и был мал 6 9


росточком, но любил петь громко и старательно, беря высокие ноты. Возможно тогда, а может быть по наследству, заложилось у меня желание всегда петь, когда находился в поле, в лесу, иду ли по дороге, в электричке или автобусе. Когда я один, всегда любил петь, и сохранилось это во мне и по сей день, петь экспромптом на свою мелодию и свои слова, смешивая с общеизвестными песнями. Думаю, что во мне погиб известный певец и композитор. Уже будучи офицером, когда я служил молодым лейтенантом, на моем первом месте службы за Загорском, в Жуклино, в смешанном лесу, где преобладали высокие и красивые сосны, когда шел по лесной тропе с боевой позиции или наоборот, всегда любил громко петь песни, благо, что никого рядом и эхо уносило слова мелодий до отдаленных и невидимых деревьев и возвращалось ко мне не ауканьем, а обрывками песнопения. Свежий и чистый воздух, напоенный ароматами леса, а зимой - красотой усыпанных пушистым снегом низкорослых кустарников и дерев, могучих и высоких ветеранов сосен и елей. Снежинки, отражающие преломляющийся солнечный свет играющими разноцветными бликами, вызывали во мне восторг и радость, отчего всегда хотелось и хочется петь, дыша глубоко и свободно мирностью окружающей обстановки. Пение – моя черта характера, но я этого не замечал. В один из дней я вышел из леса, подошел к дверям общежития и услышал разговор директора общежития с дежурными: «Вот и лейтенант Благородный Женя идет, я всегда узнаю его по пению. Он всегда поет». Честно говоря, я смутился, что кто-то увидел во мне эту привычку. Я ведь даже не думал, что это моя особенность. Для меня привычка петь – что дышать: привычно и просто, как потребность жизни: о чем мы даже и не задумываемся, конечно, когда здоровы. Второй раз я смутился от аналогичного высказывания, когда Николай Васильевич Романюк, пастор церкви, ехал по своим делам на машине, с одним из своих старших сыновей, а по дороге подвезли мужчину в сторону нашего 7 0


военного городка. Когда разговорились и познакомились, то его спросили: «А Женю Благородного знаешь?», - а тот сказал: «Подполковника? певуна?! Так кто же его не знает!». Николай Васильевич не ожидал моего смущения и успокоил меня, что это был добрый разговор и просто знакомство. Но я более смутился от слова «певуна», а ведь это было точное слово к характеристике моей натуры. Ведь меня нельзя было бы брать в разведку, так как мог внезапно запеть и этим провалить то дело, ради которого шли на риск. Если уж о разведке, то в моей жизни складывались обстоятельства так, что я мог оказаться таковым, потому что очень хотел быть разведчиком СВР – службы внешней разведки, но мой жизненный путь прошел мимо моего желания. Так вот, в разведку однозначно было нельзя, так как, не замечая за собой этой привычки, запел бы, ну, конечно, и выдал бы себя. Хотя, может быть, и пел бы: «Зэр гуд, зер гуд». Или на тусси: «Джамбо, джамбо ве-ве сифа» (привет, привет, тебе слава…). Или на романском наречии: «Ларе ведере, драга мья, ларе ведере…» (до новой встречи, милый мой, до новой встречи…). Одним словом, усугубил бы свою ситуацию присущей мне привычкой петь «про себя», зная об идущих по следу за мною сотрудниках спецслужб «Сигуранцы» или «Абвера», или «Моссад». Вот же, СССР засыпался! Там все пели: «нам песня строить и жить помогает». Это горькая, а может и, наоборот, сладкая шутка. Вспомнил еще один случай из моей жизни, чтобы более к этой теме не возвращаться. Начало «перестройки», конец восьмидесятых уже прошлого столетия. Было очень скудно, тяжело и безденежно. Страна вошла в скачок переживаний, ведь строилось в стране «светлое завтра» (а «стройка» шла непрестанно) и било это молотком прежде всего обитателей «стройки» этого счастья. Как-то зашел в вечернее время в магазин, никто меня не заметил, а там у прилавка стоял наш сотрудник милиции майор Савчуков Павел Васильевич, продолжая разговор о проблемах жизни, 7 1


он и сказал присутсвующим: «У нас хорошо и все в порядке только у Благородного Жени. Потому что он всегда поет», - а тут и я вошел… все по-доброму и рассмеялись. Но все эти события происходили потом, а на данный момент мы с отцом остались жить в землянке, которая была обшита трехслойной фанерой от больших ящиков чая и других видов товара. Отец любил разрисовывать все боковые стенки и потолок различными картинами. Простым карандашом он рисовал: горы, водоемы, реки, восходящее солнце и пасущегося оленя. Очевидно, после четырех лет отец подарил мне пачку цветных карандашей «Спартак», всего шесть цветов, но я помню запах дерева и краски, цвет упаковки. Я любил подносить к носу открытую коробку и наслаждался запахом, исходящим из пачки карандашей. Это был мой первый подарок в жизни. Мой первый рисунок был прост – одномачтовый парусник, несущийся по волнам бушующего моря. Удивительно, откуда это? Но море я люблю и по сей день. Так же мне нравилось рисовать цветы, колокольчики, грибы. Конечно, первым моим учителем рисования был мой отец, но парусник и цветы я выдумал сам. От землянки к дому бабушки было всего несколько сот метров, поэтому я был там частым гостем и завсегдатаем. Пришло время, и отец отдал меня в недельный садик, откуда необходимо было забирать меня по субботам вечером, а в понедельник снова приводить. Но так случалось, что до глубокой ночи за мной отец не приходил, а то и вовсе не забирал. Помню, как однажды меня забрала к себе домой воспитательница, она проживала в ценрте города в одном из многоэтажных домов. Муж ее был офицером, очевидно полковником. Воспитательница в темной комнате сидела со мною у кроватки и беседовала со мною, а мимо дома проезжали машины и светили своими фарами. Мне было любопытно наблюдать за перемещением теней, движущихся в обратную сторону хода 7 2


машины, что вызывало во мне множество вопросов. Аналогично, в моем понимании стоял вопрос: «Как же поезда едут в одну сторону, паровозы тянут составы… А, что же будет с составом и паровозом, когда доедет до конца земли? Ведь рельсы уже будут над бездной, а там темно-темно и страшно. Ведь назад паровоз должен толкать вагоны, а он снова едет впереди состава?». Долгое время мучил меня этот вопрос, пока однажды я, путешествуя, от землянки не пришел в паровозное депо и не увидел большой механизм, куда заезжал паровоз и все это устройство разворачивалось по кругу и он выкатывал в другую сторону передом. «Так вот оно что?!», - воскликнул я, это было одно из моих первых открытий, когда я получил ответ на задаваемый мною и мне вопрос. Тогда я понял, что на конце земли стоял такой же круг, куда заезжал паровоз, который разворачивался и тянул состав вперед. Это дало мне успокоение, потому что я переживал, чтобы не было катастрофы, чтобы состав не упал в бездну на конце земли. Я представлял себе, что земля плоская и окружена тьмой. В садике нас кормили кашами, запечеными макаронами с творогом, политым киселем, супом. Каждый день нас рассаживали на длинной лавке и по очереди заставляли открывать рот и давали по столовой ложке рыбьего жира, внимательно контролировали, чтобы мы его глотали. А это было противно до слез. После вареного лука рыбий жир был у меня на втором месте по неприятию. Но я, как и все, пил его, потому что воспитатели умели сказать «волшебное» слово. Когда я подрос, то меня перевели в садик для старшей группы, который, как и первый, находился на той же Кировской улице, выложенной булыжником, по которой в годы войны убегал молодой Геннадий от немцев, стрелявших в него из автоматов. Уходить из садика строго запрещалось, но однажды, воспользовавшись занятостью воспитателей, соблазняя другого мальчика, я все-таки, от тоски по ближним, 7 3


сбежал, а мальчик остался. Он потом, очевидно, и рассказал, что я совершил побег. Открыв калитку на улицу, я резво побежал вниз. Потом свернул направо в переулок и – бегом вниз на Кавказскую, мимо старой гимназии, где, впоследствии, я учился в первом классе. А там – мимо крытого колодца, вверх по Кавказской и шмыгнул в переулок Карла Либкнехта. Наконец, прибежал к дому бабушки. Встреча была радостной, мы что-то друг другу рассказывали, бабушка Поля стала угощать меня… Но через некоторое время прибежала молодая взволнованная воспитательница, забрала меня и увела за руку назад в садик. На государственные праздники нам давали усиленное питание и говорили: «Это от товарища Сталина». Давали большую чашку какао, длинную сайку, разрезанную вдоль, а между разрезанными частями – толстый слой сливочного масла. Какао было насыщенное, на чистом молоке и сладкое-сладкое – такое, что склеивались губы от сладости. Это событие запомнилось на всю жизнь. Ведь страна поднималась из пепла после страшной и тяжелейшей войны, а здесь – царский подарок к столу маленьким детям, которые недоедали и многие болели рахитом. В стране была проблема с продуктами, бедность и сирость, по улицам – множество ползающих и шкандыбающих инвалидов, в домах не было продуктов, а хлеб стоил большущие деньги, его можно было купить только на базарах. И вот – такое угощение! Если бы Вас пригласили на банкет в самый дорогой ресторан, где угощали бы небывалым, а потом вам никогда не пришлось бы видеть и вкушать такое, - думаю, что вы запомнили бы такое событие на всю жизнь. Но эффект нынешнего дня, когда, по милости Божьей, мы имеем то, что имеем, не даст такого восприятия благодарственного вкушения, как от того какао и свежей булки с маслом. Само появление сайки из лучшей белой муки и сливочного масла – это была своеобразная победа. Ведь буханка хлеба на рынке стоила семнадцать7 4


девятнадцать рублей, а маленький ломоть – один рубль. А в садике детвора хором кричала. Мальчики – девочкам, а девочки –мальчикам: «Завтра день рождения (имеется ввиду, Сталина) от Сталина – печение, а девчатам-дуракам – толстой палкой по бокам!». ……А девочки – наперекор: «А ребятам-дуракам – толстой палкой по бокам!». Так кричали до тех пор, пока не вбегала перепуганная воспитательница и не успокаивала всех кричащих. Запомнился Новогодний праздник. В садике поставили большую елку, всю украшенную игрушками. Садик готовился праздновать этот день, поэтому нас готовили к общей постановке. Я был зайчиком, на репетициях я прятался под елку, а по крику «Зайчик! зайчик!» я выскакивал и декламировал свои слова. И вот наступил долгожданный ответственный и праздничный день! Все одеты в костюмы зверят, на торжество пришли Дед Мороз и Снегурочка, а я, по плану, залез под елку в костюме зайчика. На моих штанишках был пришит настоящий хвостик. Под елкой так оказалось сказочно, волшебно и уютно, что я лег под елкой, рассматривал все изнутри, слушал представление и ожидал своего времени, когда закричат нужные слова и… уснул крепко, а проснулся от многоголосья, все кричали: «зай-чик! зай-чик! зай-чик!...», а потом залезли и вытащили меня, сонного, из-под елки. Все радостно смеялись от души. Были моменты, когда меня отец забирал из детского садика, и мы были вместе в землянке. Чтобы было на что жить, папа научился сапожному делу. Сапожник он был мастеровитый и делал обувь красивую и удобную. Запомнились мне женские украинские сапожки с узорными строчками по коже и рюшечками, цветочками. Инструмент папа делал своими руками и самый разный: ножи, молотки, колодки из дерева разных размеров, разнообразные шила, а кожу для верха, подошвы, воск и дратву (нитки) приобретал на базарах. Гвозди делал из дерева липы, длиною до двух сантиметров, квадратные, толщиною в спичку. Замачивал во 7 5


рту, потом прокалывал подошву шилом, вставлял туда гвоздик, беря его изо рта, и молотком вбивал с одного удара. В землянке появилась швейная машинка «Zinger», вот на ней он и шил сапоги, а так же – что нужно из ткани, от наволочки до ремонта шинели. Папа умел хорошо и красиво кроить и шить. Однажы, все до того заготовив, в одну ночь смастерил около двадцати пар хромовых сапог. На рынке сапоги были в цене, так как государство еще не в состоянии был�� дать народу потребное. Запомнил, что в пятидесятых годах продавалась обувь из картона и парусины, которую чистили белым зубным порошком с мятным привкусом. А в землянке собирались на богослужения. В один из дней собралось много братьев и сестер, мне тогда было года четыре. Вечерело, я гулял на улице у землянки, ко мне подошел высокий человек, в сером плаще-манто, черной шляпе, угостил конфеткой и стал расспрашивать: «кто в землянке, что делают?». Потом, с группой людей и соседями, окружив прежде землянку охраной в штатском, вошли в землянку, а я вслед за ними. Высокий в сером плаще снял свою шляпу, манто и представился полковником, так как он был в кителе с золотыми погонами, потом составили протокол и арестовали всех и отца. Помню, что там были два брата-близнеца лет по двадцати пяти, одного из них звали Кирюша, а другого – Павлик. В те времена, такие события делались оперативно и быстро: срок – двадцать пять лет, статья 58 ( враг народа), а то и – расстрел. Когда стали выводить из землянки арестованных, тут-то соседи и зашумели: «Товарищ полковник! Оставьте Благородного Геннадия, у него малец – только четыре года, нет матери, он растит его один». Так кричали надрывно и усердно, в том числе, и соседи дядя Миша и его жена. И сотрудник КГБ сдался и оставил отца, а братьев увели. Всем дали срок, отсиживали его на Воркуте. Зимой 1950 года отец Геннадий сфотографировался со мною, прямо в 7 6


зимнем одеянии, он – в черной немецкой железнодорожной шинели, а я – в пальто и шапке. Это фото у меня и поныне, он отправил его друзьям, в ссылку. Только 28 марта 1954 года эту фотографию вернули из лагерей назад, с надписью «Насмотрелся, отправляю», а ниже - дата. Это произошло уже после смерти узурпатора – Иосифа Виссарионовича Сталина, величайшего из антихристов, диктаторов и убийц. Умер он 5 марта 1953 года. По всей стране был объявлен траур, везде висели траурные знамена с черными лентами и кистями. На одном из многоэтажных цехов паровозного депо висело два таких траурных стяга, сшитых в духе сталинской эпохи: из двойного бархата, длиною метров по двенадцати, обшитые золотистого цвета эполетной бахромой длиною в ладонь взрослого человека. Траурные ленты – под стать стягу, из черной ткани, сотканной, до сантиметра толщиной, а на конце – кисти, оттягивающие эту ленту, приплюснутый шар, как грузинское яблоко, длинная черная бахрома до тридцати сантиметров. Я так хорошо все запомнил, потому что подошел под эти стяги и ленты, потрогал это тяжелое, мокрое и страшное. Вся страна была в зримом молчании. А в день похорон «отца народов», я стоял в центре города в толпе скорбных и молчаливых людей, у выстроганного свежего длинного соснового столба, на котором висели рупоры-динамики. Из репродукторов во все стороны голосом Левитана возвещалось сообщение из Москвы о траурной процессии. Вся страна застыла в скорбном молчании, и говорили то там, то тут: «Как же мы будем жить дальше без вождя?». Моросил мелкий дождь со снегом, все стояли безмолвно серой массой с опущенными головами, так как мокрый снег и дождь падал на лица, и, когда траурная процессия на Красной площади завершалась, то все поезда с эшелонами остановились и все вокруг гудело, гудело, гудело. Ревели гудки заводов, фабрик, машин и паровозов, тревожные сирены, а потом так же внезапно все умолкло, только от 7 7


репродукторов доносились звуки маршевой музыки. И все разошлись по своим будничным делам и к своим заботам. Когда я был курсантом военного училища, электоротехнику мне преподавал майор, бывший курсант московского кремлевского военного училища имени Верховного Совета. Он рассказывал, что их училище привлекали для несения службы по поддержанию порядка. Остался живым в день похорон Сталина лишь потому, что он успел залезть по водосточной трубе какого-то здания в центре Москвы и стоял на крючке, держащем трубу, обхватив трубу и себя ремнем, держась за трубу руками. Народ теснился, многим становилось плохо, спотыкались и падали, но больше подняться не могли, так как тысячи и тысячи людей их затаптывали так, что черепа людей становились плоскими, не говоря уже о телах. Когда все утихло и толпы соучаствующих в похоронах были разведены, то его, курсанта, сняли с этой трубы, он уже сам не мог разжать руки. Потом их, курсантов, привлекли к наведению порядка в Москве. Улицы были залиты кровью затоптанных людей, собирали трупы, все мостовые, улицы, площади были усыпаны слоем пуговиц с одежды людейучастников похоронной процессии. Эта процессия была страшной по своему духу. Вождь, верный себе, потянул за собою в могилы тысячи его поклонников, испустивших свой дух в неуслышанном крике, под ногами таких же верных сталинцев, но ожидавших еще своего часа. Они пошли давить народ далее, но другими методами. Тогда я слушал это свидетельство преподавателя как историческое событие времени и мало задумывался над сутью происходящего, все пришло значительно позже. Как-то отец оставил меня у тети Моти, той седой вдовицы, которая кормила меня супом из вареного лука, а сам долго не приходил, будучи занят какими-то делами. Я запомнил, что это было летом. Когда мы находились в доме, то я внезапно взволнованно закричал: ―Папа идет, 7 8


папа идет!‖, - и выбежал, в радостном ожидании, на улицу и смотрел в ту сторону, откуда он должен был появиться. Так как улица была холмистая и поросшая вдоль заборов густыми кустами и деревьями, то пришлось ожидать довольно долго… Я запомнил жужжание мух и пчел, пролетавших мимо бабочек, ползающих муравьев и жучков, а мое сердечко билось в моем худеньком тельце взволнованными воробьиными ударами, а я все говорил: ―Папа идет, папа идет‖, - но его еще не было видно. Тогда тетя Мотя строго взяла меня за руку и настойчиво тянула во двор, но тут, на расстоянии до ста метров, появилась сперва голова отца, а потом и грудь, затем колени и, наконец, он – весь, во весь свой рост, я бросился к нему навстречу, а тетя Мотя, что-то вторя, всплеснула руками. Что это?! Какое чутье, какие чувства, какая связь?! Многое мы не разумеем, но такие события с нами совершаются. Я часто прибегал к бабушке Поле, оставался у нее с Колей и Володей, а маму Нюсю я не видел и, когда шел по улице, горько плакал о себе, что у меня нет мамы. Бабушка любила в летнее время собирать соседей по вечерам, отдыхали за беседой, ставили меня на стульчик, и я рассказывал им стишки и пел песенки, которые они просили меня повторять и дружно хлопали в ладошки, поощряя меня, чтобы я еще и еще это делал. Жмеринка холмистая, улочки узкие, в один воз, вместо заборов – свисающий кустарник. Дороги и улочки – прорытые, усадьбы и дома – на возвышении, а улочки провалены вниз. Проходя по ним, среди свисающих веток зеленых кустов и проросшей травы, замечаешь старый посеревший и пошатнувшийся штакетник, то затертую перекосившуюся калитку, то лаз, то двор. Поднимаясь к дому бабушки, со стороны Кавказской, всегда чувствуешь сырость и прохладу от родниковых ручейков, которые журчат повсеместно. Сад, сарай, в котором была корова с телкой, поросята, куры, а рядом с сараем – прилепившаяся 7 9


большая будка для собаки из известнякового камня, хозяином этого жилища была кавказская овчарка, неухоженная, как дворняга, но привязанная на цепи. На чердаке сарая был штаб пацанов, как у героя известной советской книги ―Тимур и его команда‖, туда была проведена проводка от радио, электричества. Хозяином штаба был Коля со своими друзьями, но он не возражал, когда туда залезал и я. Чтобы быть на крыше сарая, в штабе, необходимо было приставить лестницу, которую опускали сверху. Мне там нравилось, так как крыша возвышалась над зеленью сада и было видно далеко до окраины Жмеринки. Собаку звали Жульбарс, бывало, что по нескольку дней в доме бабушки никого не было, то ли уходили в село Сидаво к родственникам, то ли еще куда, и я залезал в будку к Жульбарсу и спал вместе с ним, а утром просыпался, открывал глаза и любил спокойно рассматривать жилище четвероногого друга. Тот, кто строил эту будку, встроил в стенки ее толстую палку, толщиной в черенок лопаты. На этой перекладине любили сидеть несколько кур, которые мирились с постояльцем- хозяином, и меня не пугались. В будке было тепло и удобно, пол был устлан утрамбовавшейся соломой, в углу находилось гнездо для кур, куда они приносили яйца, возвещая своим кудахтаньем. Запомнил, как я однажды проснулся, а в гнезде лежало большое, белое, теплое куриное яйцо. Я понял, что Жульбарс постоянно съедал эти яйца, поэтому взял его и протянул ему, но он, сидя на задних лапах, отвернул свою морду и стал скулить. Я стал его упрашивать, чтобы он не стыдился меня и съел яйцо, но пес оказался настоящим другом, скуля, лизнул меня в щеку и всем своим видом дал мне понять, чтобы я его съел сам, поэтому я аккуратно надбил яйцо, сделал дырочку, выпил половину, а оставшееся предложил Жульбарсу, он не стал церемониться, в один мах хапанул своей пастью и проглотил яйцо прямо со скорлупой, аппетитно облизывая рот. 8 0


Как часто я там спал, я не помню, но как- то, будучи в гостях у отца со своими детьми, отец рассказывал, что долго не мог меня найти в доме бабушки, а нашел меня в будке Жульбарса – там был друг, там было тепло. Помнится такой случай, что я вылез из будки, потому что захотел по-большому. Заходить в уборную не решался, так как там была одна шатающаяся широкая доска над выгребной ямой, куда все стекало и из коровника. Только присел по нужде на краю овражка – а рядом оказался Жульбарс, который хватками поглотил все, что из меня могло выйти, облизав и место выхода. По такому случаю, очевидно, говорят: ―И смех, и грех‖, а ведь ―голод – не тетка‖, голодали и люди, и твари, живущие рядом с людьми. Если идти сверху по переулку, то дом бабушки смотрится как одноэтажный, а когда идти в гору – то дом оказывается двухэтажным, с пристройкой по первому этажу. В пристройке были широкие дубовые двери с коваными петлями, запорами, еще царской ковки, двери, раскрывающиеся нараспах. В передней части пристройки стоял большой стол для выделки и выпечки хлебов, табуретки, на которых стояли невысокие дубовые кадушки для замеса теста, охваченные мощными коваными обручами и скрепленными заклепками. Дрожжевое тесто бабушка замешивала из муки, которую брала в аренду у жмеринских торговцев евреев. Далее располагалась большая русская печь, у которой стояли все приспособления для обеспечения растопки печи и выпечки хлебов: лопата деревянная, выструганная из одной доски, рогатины, кочережки, совки и еще многое, потребное для дела. Под припечком – дрова для топки печи (припечек – выступ у русской печи. На него ставили казанки, хлеба, чтобы потом подать в печь. Или – когда вынимается горячий хлеб или казанок с пищей из печи, а потом уж брался рушник и горячее отставлялось на стол). Под припечком – ниша высотою до полутора локтя и 8 1


глубиною до локтя, где всегда лежали дрова для растопки печи. Рядом с русской печью, в пристройке, находилась достаточно обширная комната, которая имела большое окно с кованой решеткой снаружи, а за окном рос куст-ветеран чайной розы, рядом кустились пионы, а весь дом, снизу доверху, был покрыт диким виноградом, лозы которого своевольно вползли и лежали на покатой крыше дома. Поэтому в комнате первого этажа было темно. Освещалась комната электролампочкой, свисающей на скрученной проводке, а при отсуствии электричества – керосиновой лампой. Напротив окна, в стене, мастерски была встроена еще одна русская печь, так же стоял большой стол и разные приспособления для работы по выпечке. Эта комната хранила секрет хозяев дома от сторонних и враждебных людей. Стена, против входной двери, продолжалась в другую комнату – горницу, светлую и большую, которая имела два больших окна со ставнями, одно выходило в сторону сада, а другое – в сторону Батумского переулка. Вдоль стен стояли две кровати двуспальная с периной и односпальная, у окон располагался стол, покрытый белой скатертью, с вышитыми узорами и стульями у стола. На Новый год стол сдвигался в сторону и на его место ставилась большая елка, украшенная разными игрушками. Для украшения елки использовались красные яблоки, грецкие орехи, обмотанные серебристой фольгой, картонные петухи и слоны, а также из листов школьной тетрадки вывешивались самодельные гармошки и сумочки. Под елкой стояли Дед Мороз и его неизменная сказочная Снегурочка, усыпанные снегом из ваты. Мне все это нравилось, и было радостно в ожидании праздника. В комнате пристройки был потайной погребок, когда необходимо было, то одна из толстых и широких досок поднималась и туда опускались, прятали и складировали потребное, а также то, что мешало по хозяйству. Такие 8 2


потайные погреба были у многих, если не у всех, кто имел свой дом. А во второй комнате, где хранился секрет, в стене была мастерски изготовлена потайная дверь, оштукатуренная под стену. За дверью был простенок длиною в две комнатные стены, в конце узкого прохода был лаз под дом и достаточно широкий проход метров до семидесяти, выход находился в саду среди засеянного вишнячка, на холмике. Люк открывался вместе с деревцем вишни, а далее удобная и незаметная ложбинка, опускавшаяся под забором к Батумскому переулку. Все это выглядело как лаз, прорытый собаками. В потайном простенке находилась дубовая лестница с перилами. Она вела наверх, в комнату, где я и родился в три часа ночи с четверга на пятницу. Любопытства ради, это можно проверить по ―вечному‖ календарю прошлого столетия и карте звездного неба, и узнать истинный день и год моего рождения, но меня на это недоставало. Хотя я, когда изучал астрономию в школе, то пользовался картой звездного неба, чтобы посмотреть, а какое созвездие появилось на востоке, в час и день моего рождения? Для подтверждения, это было созвездие «Змееносец», а в след за ним - созвездие «Щит». Но это не может являться достоверностью, так как я не сверял дни и часы моего рождения. Комната была устлана красивым паркетом, с узорами квадрата, размером в три локтя. В том месте, где поднимался квадрат, стояла большая двуспальная никелированная кровать, поэтому выход был замаскирован искусностью изготовления паркета и кроватью. О потайной двери в комнате на первом этаже, о паркетном люке на втором этаже и о прорытом подземном потайном проходе я узнал, когда мне было лет семнадцать. Когда немцы уходили с боями, они зверствовали в городе, хотя всю войну в городе стояли румынские части. Они никого не расстреливали, но за проступки наказывали розгами. Румыны ушли, пришли фашисты, оставшихся 8 3


евреев они угоняли в концлагеря и расстреливали. Бабушка Поля с моим отцом спасли от фашистов в этом подземном проходе около семидесяти евреев. А когда вошли советские войска, то спасенные евреи были выпущены на свободу. Пока все находились там, то и питала, и поила, чем могла. Потом, через много лет, когда Володя показал мне весь секрет дома, то с грустью сказал: ―Никто из спасенных евреев не оказал бабушке блага‖. Думаю, оттого, что всем было трудно, голодовка и послевоенная разруха, скудость и сиротство. Ничего не хочу комментировать по этому поводу, и не сужу, но могу только сказать, что мой отец очень любил этот народ, потому что Христос пришел к нам через иудеев, и всегда дружил с ними, умел с ними разговаривать на их наречии, часто шутил еврейскими прибаутками и словами. Отец Геннадий любил евреев, хотя видел их поступки, но не соблазнялся. Он работал в санэпидемстанции, где начальником был хороший еврейфронтовик, звали его Иван Маркович. Он в своѐ отсуствие – в отпусках, командировках, болезнях, - оставлял за себя отца, хотя были и другие начальники, и врачи, и коммунисты. Он знал, что Геннадий не подведет и все будет сделано. Когда же насаждалось КГБ и партийное руководство, профсоюз и общие собрания рабочего коллектива, где клеймили позором за его веру в Бога и активное служение Ему, то Господь всегда выдвигал Благородному Геннадию защитником именно Ивана Марковича. Я запомнил этого человека с добрыми карими глазами, с волнистыми темными волосами с проседью, рослого, всегда одетого в костюм, а на лице – очки с большими и толстыми линзами, наподобие как у Андропова Юрия Владимировича – руководителя Управления КГБ и разведки СССР, а позже – и Генерального секретаря ЦК КПСС. Иван Маркович всегда предупреждал отца о грозящем ему зле, помогал. Отца знали во всех магазинах города как работника санэпидемстанции, а продавцами, в основном, 8 4


были евреи. Он имел к ним ключ с подходом, всегда говорил ―Майне ховер» (мой товарищ) и далее на еврейском: ―Мы с тобой – одной крови‖, - поэтому, усышав эти слова, продавцы сразу все оставляли в делах торговли (а очереди были злые и кричащие, возмущающиеся), тут же заворачивали в бумагу то хорошую селедку, то колбасу или то, что ему было нужно, и давали сверток, вежливо махали рукой (мол иди, не надо слов…) и продолжали работу. Я был свидетелем таких событий, но многие слова, которые знал на еврейском, уже забыл. Кстати, отец хорошо говорил по-немецки. А опережая события по времени, скажу, что мама Нюся работала многие годы в магазинах продавцом в Молдавии на станции Бессарабской. Хорошо знала и говорила на всех наречиях тех народов, какие там проживали: евреи, цыгане, молдаване, гагаузы, болгары, украинцы и русские, это уже само собой. Умела делать это просто и непринужденно, свободно, всегда делая добро сиротам и бедным. Тому я был свидетелем не раз. Комнаты первого этажа являлись основным жильем бабушки Поли и ее детей, а квартиры второго этажа сдавала разным постояльцам, что являлось поддержкой для ее нелегкой жизни. Второй этаж начинался с небольшой почти квадратной веранды, застекленной цветными стеклами. Веранда была вся из дерева, покрашенная в коричневый цвет, а на веранду вели дощатые ступени из пяти-шести широких и толстых досок, с перилами. Как уже отмечал, вся веранда была увита диким виноградом с листьями, подобными канадскому клену, темно-зеленого цвета. Проход в комнату с веранды совершался через двойную двустворчатую дверь, одна половинка дверей всегда была закрыта. Поэтому в этой нише было и темно, и достаточно просторно, мог спрятаться и взрослый человек. Я любил прятаться на этом месте. За дверью была кухня, где стояла русская печь, две кровати и стол, на стенах, уже по традиции, висели 8 5


фотографии в рам��е под стеклом. А направо от входа располагалась дверь, постоянно раскрытая, в горницу, которая была проходной, в комнату с потайным проходом, где я и родился. В горнице находился прочный раздвижной овальный стол, накрытый белой скатертью, а вокруг него – кожаный диван, буфеты, зеркало-трюмо, стулья, комнатные цветы. Эта комната была светлой от тех двух окон, через которые проходил дневной свет. С окон этих комнат хорошо была видна Жмеринка, вся в зелени кудлатых садов и разнопокатых крыш. Для справедливости ради, необходимо отметить, что к дому, слева от веранды, примыкала еще одна квартира, с двумя небольшими комнатками, застеклянной верандой и кухонькой, где жили незлобные женщины. Очевидно бабушка, ее дочь и внучка. Мужчины там я никогда не видел, возможно погиб во время войны. Как так получилось, что к дому пристоили жилье, да еще и участок с садом более десяти соток, который явно было видно, что этот сад и дом принадлежали одному владельцу. Я этого не знаю, но со временем «справедливость» восторжествовала. Нина, будучи женою моего дяди, выкупила эту пристройку и сад у этих женщин, снесла забор, который несправедливо разделял весь сад. Весь дом оказался окруженный садом, который подсаживали и деревьями и виноградом и цветами, часть огорода – картофелем и другими злаками. А дом впоследствии перестроила, сделала хороший подвал, комнаты, сараи, гараж. Все это совершалось при жизни моего дяди Володи, но значительный удельный вес всей перестройки выпал на ее вдовьи и мужественные руки. Сад у бабушки был хороший, между деревьями росла невысокая густая трава, возможно, что ее периодически выкашивали, но я этого никогда не видел. В саду росла ранняя, с пахучим запахом, яблоня, приносящая свои вкусные и нежные плоды с однобокой розовой окраской в полосочку, а другой бок был с белым отливом. Чем яблочко розовее и белее, тем оно и зрелее и вкуснее. Урожаи на этом дереве всегда были хорошие. Внизу росла большая 8 6


яблоня, приносящая свои плоды к весьма поздней осени. Яблоки – зеленого цвета, и были окрашены в коричневый цвет с рябоватыми крапинками. Сорт яблони – ― Саблук‖. Яблоки хранились до поздней весны, и лишь тогда их можно было употреблять. Недалеко от сарая росла колючая груша, ―лимонка‖, плоды – почти круглые, пузатые, с небольшим удлинением к хвостику, ярко-желтые, сочные, пахучие и вкуснейшие. У забора, со стороны Батумского переулка, росла старая и редкого, для Украины, сорта черешня ―чемер‖. Мало кто на Украине знал, я бы сказал, о такой реликтовой черешне. Особенность ее состояла в том, что она приносила свои большие и твердые плоды, которые постепенно покрывались краснотой, а потом полнели и изменяли свой цвет, подобный бычьей крови, к декабрю. Первый снег покрывал черешню, а она еще не была зрелой. Раскусывая ее, косточка отскакивала, как у сливы ―венгерки‖, была твердой и терпкой. А вот после первых снегов ее и необходимо было срывать. Сорвав, узнаешь всю полноту вкуса и сочности, как дар за долготерпение, что не оборвали ее раньше. Очевидно, не одна череда пацанов заглядывалась на нее, любопытствовали и обдирали ее плоды, ломали ее ветки, она, казалось, погибала, но получала силу природы, вновь поднималась и омолаживалась, цвела со всеми вместе, а плоды свои хранила к глубокой осени и началу зимы. Дерево старело, боролось за свое существование, плоды давало на самой верхушке, как бы убегало ввысь от дородных любителей попитаться чужим. Сколько помню себя, она всегда была обломана, даже расколота от обломов ствола. Была поражаема молнией до пенька, но она оживала, без помощи человека вновь прорастали побеги, поднималась, цвела и приносила свои плоды. Рос человек, и она делила с ним свою судьбу. Когда мне было под пятьдесят, я пришел на то место, где когда-то росла черешня моего детства, а на том месте находился только трухлявый пень. Жаль!… Ни у кого не 8 7


хватало времени и помыслов сохранить потомство от этого чудо-дерева для своего родства. А зачем?! Когда есть более ранние и удобнорастущие черешни других сортов… Так выкорчевывается память и о нас, нашем родословии, мы – ―Иваны, не помнящие родства‖, в этом наша трагедия и погибель. Узнал я название сорта этой редкостной черешни от моего дяди. Кто насадил это дерево, откуда принесли или привезли ее - не знаю. А может – из клюва досужей вороны упала ягода, и дерево выросло самосевом?… В саду росли и другие деревья, груши ―бэра‖, ранние, большие плоды. К удивлению прохожих, когда я нес за пазухой и ел одну за другой, люди спрашивали: ―неужели уже есть груши?‖, а я самодовольно отвечал на их вопросы. Запомнилось мне из моего детства, как мы с бабушкой садили в землю орех. А бабушка сказала, чтобы я взял старую сковородку, протертую и дырявую, у собачьей будки, и положил на дно ямки, ―чтобы корень уперся, и дерево росло ввысь, а не в глубину‖. Прошли годы, а орехи с этого дерева я привозил в Подмосковье, как гостинец своей семье. У Кольки, дяди моего, был сосед-армянин, сверстник и приятель, а так же Витька по прозвищу ―Доход‖, худющий и длинный. Проживал этот Витька с матерью и отцом на Кавказской, недалеко от старой гимназии и моей первой школы. Вместе с приятелями я не один раз прибегал к ним в дом, мы игрались там, а Витька был частым гостем, завсегдатаем, в доме бабушки. Надо же, на тот год ранняя яблоня зародила на редкость рясно, уже стали падать первые пахучие и соблазнительные плоды, а залезать на яблоню было сложно, так как ствол был высокий и гладкий. Нужна была только лестница, которой под рукой-то и не было. Поэтому Колька и его приятели сбивали яблоки, кто чем мог. Одни сбивали камнями, другие – палками, но это было мало эффективно. На сбитое яблоко бросались всей ватагой, доставалось тому, кто первый ухватывал, а я, среди них, на равных. Витька Доход, видя, что в таком труде добывания 8 8


урожая мало пользы, принес полкирпича и что есть силы зашвырнул вверх, попал в толстую ветку, густо посыпались яблоки, а кирпичина отскочила, с силой, от ветки и ударил меня по голове, да так, что я упал, полилась кровь, а потом я потерял сознание… Очнулся на кровати в комнате, где родился. Никого рядом не было, я протянул, медленно, руку к месту удара и нащупал запекшуюся кровь, и было такое чувство, что там копошится множество муравьев, среди боли и волос – было щекотно и чесалось… Жизнь моя продолжалась, ибо воистину, я рожден был для милости… Сколько я находился в таком состоянии? Не помню! Но когда я поднялся и подошел к окну, то увидел за окном шквалистый ливень, ветер гулял по верхушкам деревьев в разные стороны, да так, что шатались кроны и разламывались стволы. Громы и молнии, буйные потоки воды неслись с неба, а яблоня с большими плодами, которая росла напротив окна, раскололась надвое. Доход был, можно было бы сказать, что и неплохой пацан, но день ото дня становился все более своенравнее и задиристее. Ростом был высоким, а на тот год вытянулся и стал длинным и худющим, как глиста. Пил самогонку вместе с моим дядькой Колей и его приятелями. Прошло немного времени, и я узнал, что Дохода Витьки нет. Я зашел к его родителям, а они были в тяжкой скорби и трагичности. Когда же разговорились, то они мне, бедолаги, рассказали, что их сын убил кого-то в драке и его расстреляли. Жизненные ситуации складывались по-разному. Я снова с отцом в землянке. Как-то собрался отец шить обувь, стал искать толстые кожаные стельки на подошву. Где только не искал, а найти не мог. Потом обратился ко мне и спросил: ―Женя, ты куда дел стельки?‖. Наперед скажу, что я их не брал и не знал о их существовании ничего. Кожа стоила дорого, а стельки – и подавно, но из страха перед наказанием я сказал, что отдал дяде и повел отца к тому дому, где должен был жить тот человек. А вел далеко на 8 9


окраину города, чтобы отодвинуть наказание. Когда же подошли к тому дому, то я сказал, что вспомнил, что это в другой стороне города. Так водил отца по городу целый день, боясь его гнева и несправедливого наказания от него. Уже и луна поднялась высоко в небе, засверкали яркие звезды на черном небосклоне, тогда я сказал: ―Точно, я вспомнил, что отдал их дяде Саше‖. Дядя Саша был дальним родственником по линии мамы Ани и бабушки Поли, который жил со своею семьей на окраине города в районе военкомата, в сторону села Сидаво. Пришли мы к нашим дальним родственникам поздним вечером, отец, поздоровавшись, начал рассказывать, ради чего пришли. Он говорил, а я искал, в мыслях, защиты у моих родственников, у которых я бывал достаточно часто, когда проходил в село или шел обратно. Они в удивлении смотрели на меня, ожидая моего пояснения, но, в это время, отца озарило, и он вспомнил, что стельки он спрятал под тумбовый стол, у которого не было ножек. Здесь и вздох облегчения, и радость со слезами от пережитого горя и грозящего избиения… Ходили мы по городу целый день до ночи, голодные, я в – страхе, а он – в искушении. У меня гудела голова от переживания и несправедливости, отец держал меня за руку так, как если бы боялся, что я сбегу от него. Пришли на ночлег в землянку далеко заполночь, благо, что было лето, а мне-то было всего меньше пяти лет. На Украине была такая традиция: на Новый год, Пасху, Рождество ходили дети, подростки, молодежь с поздравлениями по улицам, от хаты к хате, заглядывая, нет ли злого пса и каков хозяин дома, не подобен ли он своему четвероногому другу, открывая калитку пошире, чтобы, в случае зла, бежать. Поэтому, с одним или с двумя сверстниками договаривались и вставали рано утром, когда еще было темно. Вместе с исполнением по радио гимна Советского Союза (а его играли в шесть утра и в двадцать четыре ночи), шли по хатам и так – улица за улицей, пока 9 0


не наступало утро, когда все люди уже не спали. Первых посетителей награждали щедро: давали по три и пять рублей, а то и по червонцу (десятке) и по четвертаку (двадцати пяти рублевки), конфеты, яблоки, орехи, пряники, пироги. Когда, на стук, открывалась дверь, мы хором, от всей своей прыти, декламировали: ―Се-ю, ве-ю, по-се-ва-ю, с Но-вым го-дом по-здра-вля-ю!‖ и сыпали щедро заранее заготовленной пшеницей, доставая пригоршнями из карманов, во все стороны хаты, осыпая хозяйку или хозяина, открывших ходокам типа нас. Где доставали пшеницу, не помню, может быть, я брал у бабушки, или давали такие же сверстники, как мы, пяти и шести лет. При наступлении рассвета, ходить прекращали и делились, между собой поровну тем, что нам давали люди. Вспоминаю, это было на Пасху. Я остался один (а один я оставался постоянно). Встал и пошел из землянки по дворам. Стучал в дверь, отворяли, а я: ―Христос Воскрес! Христос Воскрес! Христос Воскрес!‖, отвечали: ―Воистину Воскрес!‖, - и давали гостинцы, какие у кого были, то двадцать-сорок копеек, крашанку (яйцо монотонно окрашенное), реже – пысанку (разрисованное яйцо), яблоки, пироги, орехи,… Все клал за пазуху, которая полнела от дома к дому. Радостный от угощений, пошел в землянку и все уплел, а яйца оставлял, потому что все ребята играли в ―цоки‖ – соревновались, чье яйцо крепче. Тот, кто разбивал яйцо соперника, забирал, как трофей победы… Пацаны постарше жульничали, брали выточенные и искусно выкрашенные из дерева подобия яиц, поэтому они всегда побеждали, и приходилось отдавать яйцо. Но по мере таких соревнований приходил опыт, уже проверял яйцо, требовал показать и дать подержать в руках. Бывало, что обнаруживал и отшлифованный красивый камень вместо яйца. Перед такими соревнованиями яйца натирали, ―для крепости‖, в кустиках старой травы, которая к тому времени появлялась в садах и под заборами после зимовья. 9 1


Вот так, насытившись и находившись, в Пасхальный день, я, к полудню, вернулся домой, а к этому времени пришел и отец. Папа спросил меня мирно: ―Сынок, где ты был?‖, - ну я и ответил, что ходил туда и туда, делал то-то и то-то… Папа и спросил:: ―А ты яичко крашеное папе принес? Папа тоже хочет кушать‖. Я весь от стыда и обомлел, мне до слез было жалко папу и обидно за себя. Ведь у меня была полная пазуха гостинцев и карманы оттопыривало, а я все съел. Прошло немного времени и я, незаметно, вышел из землянки и пошел по хатам. Поздравлял, но мне уже никто и ничего не давал, так как за целый день таких ходоков был уже не один десяток. Когда ты – первый, то и гостинцы – по заслугам, а последнему – ничего, так-как люди жили весьма скромно. Поэтому я, как тихо вышел, так тихо и вернулся, лег спать. Вот такой был для нас Пасхальный праздник. В один из Пасхальных праздников я ночевал у бабушки. Она наделала и колбасу, и холодец, и пирогов, а сама и говорит: ―Ничего не трогайте, не ешьте, пока не пойду в церковь и не посвячу, а то ослепнете‖ (приударяя на слово ―ослепнете‖). Я был в послушании, ждал утра и крестного хода у церкви на Долинской улице, куда и ходил с бабушкой. А там народу – тьма и столпотворение… все ждут батюшку, ―пока побрызгает святой водицей, да перекрестит, да скажет молитву‖, а потом уже и шли домой и садились за стол, то есть праздновали, а там, глядишь, и родственники или соседи с гостинцем и куличом, начиналось общение и застолье. Но Колька на слово ―ослепнете‖ только смеялся и говорил, что это обман бабушки Поли, чтобы никто ничего не трогал, особенно – добрую украинскую колбасу и пироги. Когда же бабушка ушла, то он из-под накидки взял, что ему надо, и тут же азартно все и съел. Я долго на него смотрел и ожидал, когда же он ослепнет? Но этого не произошло. А я боялся – 9 2


то ли слов бабушки, то ли Бога, Который, все равно, накажет, поэтому не прикасался и не ел. Праздники проходили, наступали будни. Бабушка ночами выпекала буханки ржаного и пшеничного хлеба, а поутру шла на рынок, где целый день торговала хлебом, чтобы возвратить деньги за муку, а что-то оставить на свои нужды. Как-то уходя, она сказала: ―Коля, к десяти часам принеси на базар мешок хлеба‖. А до рынка порядка двух – двух с половиной километров. Но Коля маму не послушал, а эту задачу возложил на меня, манехонького и худющего. Сказал: ―Женя, я тебе дам рубль, бери и неси мешок на базар‖. Я согласился, ведь это был мой первый ожидаемый рубль и мой первый заработок. Коля схватил мешок с хлебом и положил на мои плечики, мне было очень тяжело, я еле-еле вышел со двора, а далее пошел вниз по переулку. Но метров через двести я уже не имел сил. Присел отдохнуть, свалив мешок с хлебом на землю. Когда же, побуждаемый ответственностью, решил идти дальше, то выяснилось, что я не мог поднять мешок, поэтому тащил его до базара со многими остановками и переживаниями. Сколь же было обиды и переживания у меня за эту ситуацию с хлебом! А у бабушки этой горечи от обиды было еще больше, ведь она пекла этот хлеб всю ночь, спала очень мало, а мой дядя Коля, которого я очень любил, не имел совести (тогда о совести я ничего не знал и не понимал). Мешок с хлебом по переулкам и улицам я тянул очень долго. Во время отдыха (в переулке, на обочине и в бурьяне), я нашел часы-ходики. Главное, что они были целыми и исправными. Этой находке я был чрезвычайно рад: цепочки, гири, механизм с шестеренками, циферблат со стрелками. Все это являлось моей собственностью. Ура! Спрятав находку, я потащил мешок с хлебом дальше, а когда все передал бабушке, то бежал с базара с умноженной радостью от того, что дотянул мешок с хлебом, а главное – найденные и спрятанные часы, которые ждали меня в 9 3


―тайнике‖. Часы я крутил, изучал их устройство, разбирал и собирал. Куда я дел эту находку, не помню, возможно, что отец повесил ―ходики‖ на стенку землянки. В часах он разбирался, умел настроить часы и регулировать механизм часов по слуху, учил меня этому, но у меня это получалось значительно хуже, чем у отца. Он был хорошим мастеромчасовщиком, где он этому успел научиться, не знаю. Безотцовщина. Колька начал рано безобразничать, пить спиртное и курить, а Володя – нет. В городе трудно было приобрести табак, а в селах проблемы не было, так как садили ―самосад‖. Что делал мой дядя? Он обещал дать мне один рубль, давал торбочку со шнурком и посылал меня собирать окурки по городу и по железной дороге. Я целый день ходил по шпалам, где проходили поезда дальнего следования, вдоль рельсов, туда и обратно. Обрывал найденные окурки, ссыпал табак в мешочек, а чтобы табак не высыпался, я затягивал торбочку веревочкой. Большие окурки-бычки складывал особо. Чем больше больших ―бычков‖ – тем большее рублевое поощрение от Кольки. Нужно отдать должное, что при всей гадкости его желаний и безсовестности, язвительности… он был верен в том, что заработанный рубль мне всегда отдавал, хотя с поощрением – хитрил, говорил, что мало ―бычков‖, что они короткие, что много обгорелого табака. Он и меня учил курить, но с такой целью, чтобы я никогда не курил, а все отдавал ему. Делал Колька так: раскуривал ―бычок‖ или козью ножку с самосадом и давал мне, чтобы я сильно затянулся на словах ―и- и –их, мама идет‖ или ―и-и-их, тюльку ел‖. Я старался все делать так, как он учил, и дым заходил глубоко в легкие, в результате чего я долго откашливался со слезами, да так, что, возможно, дым выходил из ушей. Или даст самокрутку, чтобы я сильно затянулся и пускал дымовые кольца, ложась на спину. У него это получалось мастерски и впечатляюще, а у меня не получалось, я задыхался и плакал, откашливался и долго не мог прийти в себя. Это доставляло Кольке удовольствие, 9 4


он видел, что я теперь не курец и пробовать долго-долго не буду. А ему это и нужно было, чтобы табачок был весь его. Такие поучительные ―уроки‖ он любил проводить в присутствии своих корешей-приятелей, будучи награждаем. Но я на него не обижался, потому что он мне был очень люб, так как постоянно таскал меня вместе со своей братвой. Любил Колька гулять с пацанами в роще Белинского, куда по выходным дням и праздникам приходили горожане со своими семьями. В роще Белинского были: отличный парк, стадион, разные места развлечений, открытая эстрадная танцплощадка, где танцевали под игру полкового духового оркестра и грампластинки, музыка разносилась по всему большому парку через репродукторы. Часто любили прокручивать пластинку с песней: ―Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня. Самая нелепая ошибка, то, что ты уходишь от меня‖… Где Колька, там и я, со всею босоногою ватагой. Что делали они, и я делал, подражая им на равных. Послевоенное время. Люди одевались скромно и бедно. Но время отдыха проводили дружно и весело, шумно и мирно. ��анцплощадка была забита молодежью и людьми разного возраста. Это то место, где сотни людей развлекались и знакомились друг с другом. Колька и сверстники искали приключений, безобразничали, а я, малолетка, впитывал всю погань их поступков и поведения. Залазили под дощатый настил танцплощадки и рассматривали в щели то, чего не следовало видеть. Давал мне пакеты с порошком красного перца, чтобы я незаметно рассыпал по танцплощадке. До поры до времени все танцевали, кружились, а потом первыми убегали с площадки девушки, за ними – и все остальные. Колька, довольный выдумкой и проделками, вместе с пацанами шѐл домой, держа меня за руку, так как наступала кромешная тьма. Все смеялись, подытоживая свои 9 5


пакости. Это была моя ―школа‖. Мало помню себя на богослужениях, часто я оставался один. В очередной раз, гуляя по парку имени Максима Горького, в роще Белинского, после очередных табачных проделок, Колька посадил приятеля себе на плечи, а сверх того залез еще один, а четвертым водрузили меня на шею последнего. Медленно прошелся туда-сюда и, ободрившись, Колька решил взойти на горизонтальное бревно, по которому водили овчарок, взошел медленно, балансируя руками, прошелся по бревну, развернулся по ходу бревна, на девяносто градусов и не устоял. Все смаху, как единое целое, упали лицами своими вниз, ударившись о землю, поросшую густою травою, потому что каждый держал ноги, сидящего на нем. Мне досталось, по законам физики, больше всего. Ускоряющаяся сила падения была прямо пропорциональна рычагу, равному длине нас, сидящих друг на друге, плюс ускорение… удар, крики, стоны, кровь… Трава смягчила удар, иначе все было бы для меня убийственным, а значит, не было бы автора этих строк. Воистину, я был рожден для милости Господа! Вспоминаю раннюю весну, когда работали в садах, сжигали ветки, отрезанные с деревьев, сухую ботву от прошлого урожая, бурьян и начинали копать огороды, потому что снег сошел основательно, радостно пели синички, иволги и другие пташки, летали бабочки. Было ласково и тепло, воздух был напоен счастьем от прожитой зимы и радостью первого лета (на романском наречии весна переводится «примавэра», то есть «первое лето») и легкостью. Наступило воскресение, поэтому мы пошли с папой на богослужение, которое должно было состояться в доме одной сестры на Заречье, за «Большим базаром». Задержусь немного на шумном и преуспевающем жмеринском «Большом базаре». В те времена там торговали всем, чем могли: продуктами, фруктами и сухофруктами. Мясом, салом, колбасой, пирожками, олией (подсолнечным маслом). Изделиями ремесленников: деревянными ложками и 9 6


кувшинами, глечиками и мисками из глины, керамикой, свистульками. Котами, собаками, попугаями – копилками и прочим и прочим и прочим. Кто-то тайно разносил и продавал самогон. А рядом крикливо предлагали новую и старую, поношеную, одежду и обувь, утварь, разные овощи, гашэннэ вапно (известь), щетки для побелки, нитки, крючки, шила, скобяные изделия, краску и разные красители, книги, тетрадки, ручки, таблетки синего и фиолетового чернила, товары хозяйственной принадлежности. При входе на рынок, справа, седовласый худющий пожилой еврей продавал, на розлив, литрами гас (керосин) из цинковой бочки, которая находилась на одноосной телеге с большими колесами, в упряжке рябой, с большими белыми и коричневыми пятнами, молчаливой и покорно-смиренной кобылы, фыркающей и жующей сено из мешка, подвешенного к оглоблям телеги. Она размахивала в разные стороны своим хвостом, отгоняя назойливых и злых мух. А хозяин громко зазывал желающих купить у него гарный гас, разливая по бутылям и канистрам разной формы. У кобылы была своя забота, а у керосинщика - хозяина ее, своя: разливай, бери гроши, клади в большой карман брезентового фартука, только следи за своевременным закрыванием большого медного крана, отшлифованного до золотизны, чтобы не пролился керосин, а он то и дело понемногу проливался. Торговец ухищрялся восстановить свои потери недоливами, на что более бдительные жинкы та бабуси и чоловикы ругались и попрекали керосинщика, а он ловко отбивал атакующих покупателей разными присловьями и поговорками с шутками. Ведь основными покупателями гаса, в базарный день, были селяне. Я любил останавливаться около этого места, где продавался керосин и подолгу рассматривал лошадь, матово отшлифованную бочку в местах заливания и выливания его, толстые обручи с профилем рельса, надетые на цинковую бочку, на продавца и все остальное, что происходило вокруг. 9 7


Возвращаюсь к прерванному повествованию, когда в воскресный день мы пошли с отцом на богослужение. Прошли базар, свернули к Заречью по хорошо утоптанной широкой дорожке, справа от которой, немного внизу, журчал бурнобегущий ледяной родниковый поток воды. Ручей устремился в сторону окраины города, а далее – вниз на село Сидаво. Мы шли с папой мимо зеленеющих слева и справа бугров и дерев, дошли до нужного поворота, необходимо было свернуть налево и пройти всего-то метров пятьдесят-шестьдесят, открыть калитку, пройти к дому, в глубине сада, где собралась церковь, ожидающая своего пастыря Геннадия, чтобы прославить своего любимого Господа Иисуса Христа. Но отец сказал: «Женя, сделай вид, что расстегнулся сандалик, поставь ногу на гранитный валун, застегивай и расстегивай, и незаметно глянь, не идет ли за нами высокий человек в белой рубахе с волнистыми волосами, разбросанными в стороны». Валун древний, в диаметре – до метра, времен ледникового периода, лежал на углу нужной нам улочки. Это был большой красно-серый гранитный камень, хорошо отшлифованный валом и временем, а так же руками и ногами людей, прикасавшихся к нему. Отец тихо проговорил ко мне, я так и сделал. Незаметно глянул, а метрах в семидесяти стоял тот, кто следил за нами. Папа выслушал меня, задал еще несколько вопросов, я подтвердил. Тогда папа сказал: «Женя, это кэгэбист, следит за нами, не оборачивайся, пойдем дальше в Сидаво». Сказано - сделано. Прошли еще несколько километров, вышли за окраину города, поднялись по покатистой грунтовой дороге, среди поля, зеленеющего обильной порослью темно-зеленой ржи. Поле справа охранял дубравный смешанный лес, слева – большой колхозный фруктовый сад. А, дальше, вместе с дорогой, поле упиралось в село. Папа тихо снова проговорил: «Подотстань и иди за мною и кричи, что хочешь по-большому, сядь, сделай свое дело, не 9 8


оглядывайся, нагнись и между ног посмотри, идет ли еще тот человек за нами?». Сделал так, как попросил папа: нагнувшись, посмотрел между ног и увидел, что высокий человек в белой рубахе остановился и размышляет, идти ли вперед или возвращаться назад. Пересказал отцу свои наблюдения, и мы уверенно пошли дальше в Сидаво. Так шпик (сыщик) был обведен нами «вокруг пальца», арест не состоялся, церковь продолжала действовать. Пришли мы в Сидаво, в дом, где жил дид Ливонко и прабабушка Ганя, тетя Настя и дядя Иван и их пятеро деток. Солнце светило ярко и ласково, они копали огород. Все обрадовались нашему приходу. Я видел, что родственники уважали Гэнку – за его верность, разумение и ум, так как он знал, что сказать и как ответить, все чинно и уважительно, без суеты и в простоте. Отец стал помогать копать огород, хозяйка побежала приготовлять к столу. Затем вытащили большой и длинный стол – прямо на огород, где недокопали, принесли лавки, набежала родня, на столе появились щедрые сельские закуски, хлеб своей выпечки, грушевый квас… Папа сказал, что если будет самогонка, то не сможет сесть с ними. Но родня его дружно обманула, наливали самогон в стаканы под столом, а квасом из груш запивали. Я это примечал, думаю, что и отец. Потом, в ходе застольного общения, подали ему кружку кваса, он попробовал и тихо сказал мне: «Отпей и скажи, не подлили ли самогона?». Отпив, я сказал: «Ничего из спиртного нет». Тогда папа охотно выпил весь квас. Родственники налили другую кружку кваса, ухитрясь, тайно, подлить туда самогонки. Пообедав и поговорив, к взаимному удовольствию, мы, распрощавшись, ушли обратно в Жмеринку. В пути папа сказал: «Видно, подлили в квас спиртного, так как чувствую действие самогонки». Я видел, как в кружку отцу подлили мутной жидкости, но мне, подоброму, моргнули, и я ничего не сказал папе. ШКОЛА 9 9


Так как я подрастал, бегал беспризорно, поэтому отец и решил меня отдать в школу, а это был уже 1951 год. Мне было полных шесть лет. Папа повел меня по школам, но нигде меня брать не хотели, тогда пришли в украинскую школу №1 – старую гимназию. Зашел отец к директору, долго беседовал, вышли и позвали меня в другой кабинет, где была женщина, возможно – завуч. Директор спросил меня: «Розумиешь украиньську мову?». Я ответил: «Да». Тогда он спросил: «Що означае слово «батько?», - я, не долго думая, ответил, что это «хлеб». Все дружно рассмеялись, директор сказал: «Молодец! В конечном итоге, это связано с хлебом». Посоветовались и взяли меня в первый класс. Первого сентября вся школа была построена для праздничного приема в первый класс и начала очередного нового учебного года. Старшеклассники дарили нам цветы и подарки. Затем завели нас в нашу классную комнату. Запомнил, что в классе было темно, потому что за окнами росли большие каштаны, которые своими ветками закрывали дневной свет. Так как я был меньше всех ростом, то посадили меня спереди и в среднем ряду. Учительницу нашу звали Валентина Сафроновна – строгая, крикунья, одним словом «сталинистка», ходила с метровой линейкой от рейсшины (от чертежного стола) и била по пальцам, по рукам, по другим частям тела, как саблей – ребром, чтобы было больнее, при этом приговаривала очередные наставления. Моя первая оценка в жизни – по правописанию, размашистая и закругленная жирная единица на весь лист, сделанная красным и толстым карандашом марки «Кремль». Жила учительница в Долинском переулке, в хорошем кирпичном доме, рядом был большой сад и палисадник. На участке ее всегда росли красивые цветы. Я, пожалуй, не любил эту учительницу: маленькую ростом, седовласую с короткой стрижкой, толстую и пухлоногую, с пухленькими маленькими пальчиками на руках, с большой оттопыренной 1 0 0


задницей, надутыми толстыми губами – возможно, она болела от давления, и, может быть, курила, но я никогдла этого не видел. А вот дочь ее, Галина Илларионовна, преподавала английский язык. У нее были голубые глаза, была она в меру полненькая, лет сорока, светловолосая, выше среднего роста. Когда пришла в класс, сказала: «Дети, мы сегодня выучим английское стихотворение, повторяйте за мной: гуд монин, гуд монин, гуд монин ту ю, гуд монин, гуд монин, ви ар глэд ту си ю». Сказала и значение перевода по каждому слову. На этом и весь урок закончился. Любил я эту учительницу крепкокрепко, мне нравилось в ней все. Я полюбил ее как женщину, как может любить взрослый мужчина (!?). При всей «бедности жизни», английский я знал лучше всех предметов, и оценки у меня, по английскому языку, тогда были отличные. Но не долго мне пришлось учиться у Галины Илларионовны, вскоре пришлось перейти в другую школу, и видел я ее редко. Любопытно, когда в первый раз я пришел из школы домой (в землянку) и меня спросили, как дела, тогда я ответил, незамедлительно, по-украински: «Усэ гарно!» (все хорошо!) и, с того момента непринужденно разговаривал в школе на украинском языке, а дома – по-русски. Заканчивался первый класс моей учебы в школе. Весна, тепло. В школе – последний звонок. Мы, первоклашки, дарили выпускникам подарки. Такой подарок и цветы были и у меня, но я не помню, кто мне их дал в руки. Все гуляли по спортивной площадке, где обычно резвились школьники. Зазвенел звонок один раз, потом второй, но все продолжали гулять, а когда зазвенел третий раз, то все бросились к узкой двери, в школьное здание. Все торопились, спешили, создалась давка на входе, кто-то меня толкнул, я споткнулся и упал, а дальше – вся школа топтала меня. Я кричал, плакал, но помощи не было. Наконец, появился учитель физкультуры, который и остановил этот 1 0 1


стихийный вал учащихся. Меня подняли, отвели в сторону. Что я представлял собой? Учитель видел. Мне было жалко себя и обидно, что со мною такое произошло. Я всегда претерпевал обиды моей мальчишеской жизни, а тут добавилась еще одна ситуация. Постояв, я вытер рукавом нос и слезы, побежал в класс. Богу было угодно, чтобы я остался жив, ведь я был рожден для Его милости. Только было обидно, что никто не сказал ласкового слова в утешение. Через несколько дней моя учеба в этой школе закончилась, меня перевели во второй класс, но волею судеб, я больше в этой школе не учился, потому что мы с папой перешли жить в другое место. Очевидно, это событие происходило зимой 1951 года. У бабушки в сарае были большие и хорошие санки с загнутыми железными вертикальными полозьями, как у коньков-«снегирей». Полозья были сантиметровой толщины, а сверху – дощатый настил, кольца для веревки. Неслись такие санки с горки со свистом. Они были длинные, узкие и прочные. Я разгонялся и ложился на санки животом, управляя положением тела и носками ног, затем весело брал веревку в руки и тянул их, с большим усилием, вверх. Всегда катался один или с ребятами, но претендентов на мои санки никогда не было. Кататься сидя я навыка не имел. За школой у спортивной площадки была крутая горка, слева и справа которой росли вековые каштаны. Решил я покататься и там, потянул санки по улочкам к школе, а далее – к горке, где катались ребята разного возраста, где было шумно и весело, все в снегу, розовощекие и румяные. Прокатившись лихо на санках, обратил внимание больших подростков на себя. Как только дотянул санки на верх, очевидно, по сговору, все подскочили ко мне и стали садиться один за одним, проталкивая меня вперед санок. На санках сидело несколько человек, тем более что последний разбежался и впрыгнул на санки сзади. Понеслись мы пулей, но никто не думал о том, что я не умел управлять 1 0 2


санками, тем более – такой армадой. В результате врезались в ствол каштана в два обхвата, вся сила удара пришлась на мою голову и тело, с ускорением суммарной массы седоков и тяжелых санок… Я потерял сознание, кто-то из ребят постарше потянул санки и меня, лежащего на спине, домой. Порою я приходил в сознание, поэтому запомнил мальчика, который меня утешал и подбадривал. Так он меня дотянул, по гололедистой шоссейке, к землянке. Не помню, что со мною делали, как санки вернули в дом бабушки, но, по милости Господа, я остался жить. Шло время, наступило лето 1952 года. Отец нашел человека, который продавал половину своего дома, а это была небольшая комната. Дом был кирпичный, к нему прилагался участок соток в двенадцать, перед домом палисадник, находился на улице Жатвенной, под номером восемьдесят четыре, на окраине Жмеринки, в районе Угольника, недалеко от теплоэлектростанции, вагонного завода и воинской части. До окраины – всего четыре дома, улица упиралась в большое ржаное поле, принадлежащее соседнему колхозу из села Михайловки. За полем находилась большая долина, по которой протекал полноводный родниковый ручей со стороны города, пробегавший по меже и нашего огорода. Ручей впадал в большое озеро – ставок, перегороженный плотиной (греблей), где колхозники разводили рыбу. Со стороны Михайловки, по высокой насыпи, была проложена узкоколейка, по которой периодически ездил маленький паровозик, прозываемый в народе, «кукушка», тянувший несколько маленьких вагончиков и цистерн со спиртом или патокой. Патока представляет собой горько-сладкую смесь коричневого цвета, наподобие меда, является производным продуктом от сахарной свеклы, которая применяется в пищевой промышленности и при выпечке тортов. «Кукушка» перевозила составы от спиртзавода села Мартыновки до рампы, примыкавшей к железной дороге, по соседству с полком. Воинская часть находилась в городе с 1 0 3


царских времен. Вагонный завод являлся кормильцем многих семей района Угольника. Неподалеку находилась начальная и средняя школа, где я и учился. Хозяин дома был истинный кацап, ходил в галифе и хромовых сапогах, картуз – набекрень, а волосы – чубом, вихрастые, они выглядывали вбок, с форсом. Рубаху он носил наподобие цыганской, она была подпоясана ремешком. Любил выпить, до дурости. По профессии наш сосед был каменщиком высокого класса. Жил он с тихой, больной и затравленной женой, седоволосой, заплетавшей свои волосы в две косички с цветной ленточкой, как школьница. Женщиной она была безвредной, а дядя Ваня – горе, если выпил, а трезвым он бывал чрезвычайно редко. Комната, в которую мы вселились, имела два окна, а проход из его половины перед нашим заселением дядя Ваня заложил кирпичной кладкой. Пол был мазаным, из глины. Землянку с участком папа продал, после неѐ светлая комната представлялась дворцом. Мы долго с отцом лазили через окно, а к зиме папа выложил печь с трубкой, прямоугольной формы, из кирпича, в качестве раствора использовалась простая глина. Печь включала две конфорки, духовку, поддувало, всякие задвижки для чистки от сажи. Поначалу печь не хотела растапливаться и, тем более, гореть. Поэтому после работы, ночью, папа мастерил новую печь. Так повторялось многократно: то разберет, то соберет, пока не получилась та печь, которая горела и грела хорошо и – соседям на зависть. Когда бросали в печь древесную тырсу, то печь чуть не взрывалась, тяга была отменной. От напора энергии и огня в печь нельзя было много засыпать топлива, а только – в меру. А через это обстоятельство папа стал знаменитым мастером-печником, к нему приходили соседи, знакомые и незнакомые, и слава о его умении пошла по округе, городу, селам и в другие города Украины. Бог дал ему мудрость познать тайну и хитрости кладки печей разных форм и конструкций, он умел выполнять желания заказчиков в совершенстве. Как прокладывать дымоходы, 1 0 4


вытяжки, повороты, как класть колосняки, духовки. Я часто с ним выезжал, на велосипеде, был ему помощником и советчиком: если он спрашивал, ровно ли ставилась стена печи, подавал ему кирпичи, замешивал глину и следил, вместо отвеса, за ровностью кладки. Он приостанавливался, чтобы проверить верность моего совета и моего глаза. Сколько десятков печей пришлось отцу разобрать и собрать вновь, сказать не могу, но точно могу сказать, что полигоном для кладки печей была наша комната. Подошло время, и отец прорубил – на запад – вход и пос��авил двустворчатые двери. Окно уже перестало быть для нас местом перелаза, а входили мы в двери, как все люди. Папа отлично разбирался в электротехнике и монтировании проводки, этому я научился от него сызмальства. По прошествии времени я жалел, что не научился у отца сапожному делу, кладке печей, да и времени у нас уже и не было для дальнейшей совместной жизни. Приближалось такое время. Будучи пацаном, я прокладывал проводку в доме и в других местах, куда папа меня привлекал, самостоятельно. Скручивал провода, устанавливал выключатели, розетки. На такие дела он посылал меня отдельно, что я и делал. Когда приходил и проверял, включал и выключал, то все было нормально. Скажет: «Молодец, сын». А «сынку-то» было всего семь-восемь лет. А Гэна все молил Господа, чтобы Он вернул Нюсю, которую продолжал любить. Но в церкви, во время молитвы, когда он тихо и тайно умолял Господа об этой нужде, то вставая с колен, братья и сестры, говорили ему: «Гэна, выдно, ты, знов, молывся за Нюсю?». А он спрашивал: «Откуда вы узнали?». Церковь отвечала: «Мы все лишились благословения». Но он не внимал этому знаку от Господа, а продолжал умолять Бога, днем и ночью, чтобы Он вернул его любимую. Тогда Господь прислал пророка Своего, чтобы удостоверить его о Своей воле. Во время молитвы пророк поднялся и сказал весть от Иисуса Христа: 1 0 5


«Не верну! Она погубит тебя». Это Слово от Господа вразумило Геннадия и он перестал молиться о Нюсе. А Нюся тем временем прожигала свою молодую жизнь. Я видел маму редко, любил еѐ всегда и слѐзно переживал, что еѐ у меня нет. СЕМЕНОВ А.К. Приехал в Жмеринку машинист паровоза Семѐнов Александр Кириллович, у него в городе был свояк, точнее, родной брат его жены. Семѐнов овдовел, так как жена его умерла после аборта. У вдовца было три дочери: Валя, Люся и Муся. Валя уже «ушла в люди», работала, а Люся и Муся нуждались в присмотре и уходе материнском. Люся после болезни, залеченная врачами, была умственно отсталой, но тихой девочкой. А Муся была худенькой и резвой девочкой 1943 года рождения, с веснушками, русоволосой, с косичками. Пришел Семѐнов А.К. в паровозное депо, где руководство проявило о нем заботу. Дали ему квартиру в семейном общежитии, рядом с железной дорогой у угольного склада. Свояк, Ковалев Василий, был семейным, жену звали Галиной, у них было две дочери. Галя была школьной подругой Нюси. Галина была разумной и симпатичной женщиной, доброй и верной женой и хорошей матерью. Стройной, аккуратной и чистюлей. Родители Гали проживали около ТЭЦ в своем доме. Васька же Ковалев был ниже ее ростом, но напористым и шустрым человеком, весельчаком и балагуром. По профессии он был тоже машинистом паровоза. Родился Василий в том же городе Льгов-3, откуда родом был и Семѐнов. Сашка Семѐнов любил выпить, но был рассудителен и тих, а если уж выпивал Васька, то держись! Драки, поножовщина, мат, самодурство, до преступления, а отрезвев, ничего не помнил и каялся. Жена Галя терпела выходки своего мужа до конца дней его, а ушел он из 1 0 6


жизни рано. Галя потом растила детей одна, а родители, чем могли, помогали ей. Семѐнов, проработав в паровозном депо, присмотрелся к одной женщине, которая работала секретарем у начальника депо. Это была высокая и крепкая красавица украиночка. Прошло немного времени – сошлись, поженились. У Люси и Муси появилась новая мама. Но стал примечать Семѐнов, что у жены появляются подарки не по карману. Мужчина он был сообразительный, поэтому в один из дней, сделав все так, что, якобы, в поездке на паровозе, сам пришел, в обеденный перерыв, домой. Открыл двери своим ключом, зашел в квартиру и обнаружил свою жену в постели со своим начальником депо. Так Семенов снова остался один со своими девочками. От роду ему было под сорок. Ему нужна была жена, а детям – мать. Так и познакомился он с моей бабушкой, тоже вдовой. Похожесть семейных ситуаций подвигла к такому знакомству и выбору, здесь - не до любви. У Семенова двое на руках, а Валя, старшая дочь, пошла искать свой труд и путь своей судьбы. У бабушки, Полины Андрюхиной (Войтко, Галковской), аналогично: Колька и Володя. Мальчикам нужен был отец, а ей – муж. Нюся – где-то в поисках своего счастья. Семенов уже было решил, основательно, связать свою жизнь с Полиной, но не тут-то было! Внезапно появилась из очередного «рейда» Нюська. Сватался к матери, а женою стала дочь, Нюся. Не долго думая, сговорились! Так она стала матерью троих детей Семѐнова. «Я любила лейтенанта, а потом политрука И все выше, выше, выше Я дошла до пастуха»,- тихо пела, про себя, слова частушки Нюся. На соседней улице сняли дом и перешли туда жить. Дочь Валя была почти сверстницей мамы Нюси Алтуховой и жены Семенова. Ведь Александр был старше своей новой жены, по паспорту, на двенадцать лет. Муся всегда жила в 1 0 7


новой семье, а вот Люсю забрала к себе родная тетка Ира Ковалева, которая проживала в г.Одессе. Какое-то время и я забегал в дом, где жила мама, но только тогда, когда не было там ее мужа. Я же сдружился с Мусей, лазил по деревьям, срывал для нее яблоки в хозяйском саду, сбрасывая их с дерева. Через несколько месяцев был объявлен набор для организации нового Отделения железной дороги в Молдавии, на станции Бессарабская. Семенов был направален к новому месту службы вместе со своею семьей. Бессарабская находится на юго-востоке Молдавии, граничит с Одесской областью, стратегический железнодорожный узел на карте СССР. Организация Отделения железной дороги в Бессарабской имела для этого населенного пункта большое значение. Начали строиться дома для приезжих, разрасталась инфраструктура узла, строились дороги, большая ТЭЦ, пункты связи, сбербанк, почта, пекарня, магазины, школы, больница, аптеки, частные дома. Я запомнил, как мы с бабушкой Полей в теплую летнюю ночь провожали Семенова, маму и Мусю на пассажирском вокзале Жмеринки. Подошел эшелон, загрузили все чемоданы, котомки, затем, распрощавшись, все вошли в вагон. Поезд тронулся, медленно набирая скорость, а я бежал вдоль платформы и рельсов железной дороги за уходящим поездом, плакал, глядя на плачущую маму Нюсю, машущую мне рукой. Я, как мог, махал ей. Тьма окутала рельсы, по которым уехал состав, и я вернулся к плачущей одиноко стоящей бабушке. Она взяла меня за руку, успокаивала, как могла, и мы, несчастные, пошли вниз по улице Кавказской, к дому бабушки Поли, где ожидали нас Володя и злосчастный Колька – сыновья ее, а мои дядьки. Так получилось, что нашими соседями по Жатвенной улице были: Голод Семен Васильевич, Даша, его жена, и их сын, на два года моложе меня, Володя, у которого с детства были курчавые русые волосы, светлые глаза, он чем1 0 8


то был похож на поэта Есенина. Семен и Даша были «снопами» моего отца по вере в Иисуса Христа. Они были соседями по Батумскому переулку. Семен был моложе моего отца на два-четыре года, работал по столярному делу на вагоноремонтном заводе, имел темные густые волосы, был выше среднего роста. Володя пошел ликом в свою мать – красивую, среднего росточка, в меру худощавую, с мягким «бархатным» голосом и, казалось бы, даже добрую женщину. Но пришло время, и мне открылось, какова она на самом деле. Этот экзамен пришел через меня. Дом, в котором жили наши соседи, был общим для сестры Семена Васильевича Люси, проживавшей со своей дочерью Таней, моей сверстницей, на другой половине с отдельным входом и двориком. Люся была простой женщиной, мужа у нее не было. Она не блистала интеллектом, была тиха, а Таня была шустрой и подвижной, дружелюбной девочкой, мы с ней дружили и почти всегда были вместе. Володя Голод был скупердяистым, у его родителей был достаток, а мы с Таней бегали и игрались голодными. Мама ее постоянно была на работе, мой отец – тоже. Это нас и сроднило. На ночь мы оставались в доме одни и спали в одной кровати. Это привело к тому, что мы познавали друг друга и всегда говорили, что, когда вырастем, будем мужем и женой. Взрослые замечали наши отношения, догадывались, но никто из них не наставлял нас на путь истинный и нас не предостерегал. Мы с Таней стали более осторожными в наших отношениях, стали закрывать окна темной тканью, чтобы никто не подглядел нас, а когда выключали свет, то тьма все покрывала в наших интимных делах. А тетя Даша только хихикала, с намеком. С Володей мы не могли и не стали друзьями, хотя и знали хорошо друг друга. Помню, что это событие произошло летом. Мы бегали в трусах и в майках, босиком. Мне захотелось кушать, отца не было, поэтому я взял картошку за пазуху майки и в простоте пришел к соседям Голодам. Пришел к тете Даше во двор, постучал в дверь и попросил, чтобы она мне 1 0 9


сварила картошку. Она, не долго думая, и сказала: «Пошел вон, байстрюк! Ничего тебе готовить не буду». Я отпустил майку, которой придерживал за пазухой картошку, и она вся высыпалась на землю, а я упал на свою худющую попку и горько рыдал. Потом встал, перестал плакать, собрал обратно за пазуху картошку, где она была до прошения, вытер грязной рукой слезы и вышел со двора. Пришел к себе домой, нашел большую алюминиевую кружку, старую сальную шкварку, макароны, почистил картошку, налил воды в кружку, бросил все это в кружку и поставил на печь, которую предварительно растопил. Варил долго, чтобы не было сырым. А когда вся вода выварилась, то попробовал свою трапезу. Готово! Снял, съел все месиво, которое пришлось резать ножом. Было вкусно вдвойне. Слава Богу! Экзамен, который устроил Господь тете Даше через меня, имел свой результат, я стал самостоятельно готовить себе пищу, а она будучи христианкой, провалила свою проверку. Муж ее был проповедником Евангелия, у них на дому постоянно проводились богослужения, а через год Семен Васильевич стал пастором Жмеринской церкви вместо отца, потому что отец женился на Семидоброй Нине Васильевне из села Лыткинци Жмеринского района. Старшие руководящие братья отстранили Геннадия от пастырского труда, «так как он женился на второй при еще живой первой жене». Хотя все знали, что «живая первая жена» была добровольною блудницей, оставившей и мужа, и ею рожденного сына. Но так братья понимали свою роль в служении церкви. Благодаря милости Господа ко мне, я сварил себе пищу первый раз, а потом готовил себе пищу постоянно, причем никогда не жалел, что умею это делать. А тетя Даша никогда передо мною не покаялась, даже тогда, когда я уже стал христианином и приходил к ним в гости. Обиды у меня не было и тогда, я ведь все простил. Наши отношения с ней были дружескими, каковыми и должны 1 1 0


быть между людьми, тем более христианами. Но уроки жизни помню и за все благодарю Господа нашего. Но до женитьбы отца был срок в один год. Возможно, это было весной 1953 года. Цвели яблони. Поехали мы с отцом в одно село поездом, прошли с полустанка через лес, потом – по дороге. Слева дороги были дома, а справа – красивый и стройный смешанный лес, который скачкообразно возвышался над дорогой. Такое впечатление, что когда-то дорога была прорыта по опушке леса большим и мощным бульдозером. Но где его-то, в те старые времена, могли иметь на селе? Дорога была песчаная и широкая. Светло, чисто, шум леса, запах от него и пение птиц. Мы пришли в дом, где готовились к бракосочетанию. Невеста была очень красивой ликом и фигурой. Богослужение бракосочетания проводили в огороде, среди подросшего и цветущего сада, между деревьями, во вскопанном огороде даже было уже что-то посажено, но всходов не было видно. Но праздничный день – создавалась молодая христианская семья. По именам никого не помню, запомнил, что у хозяев были только дочери. Бракосочетание проводил отец, говорил слово Божье, пели, молились. Запомнил, что в этом доме мы оставались еще на несколько дней, игрались с девочками в лесу и в сарае на чердаке. Тут-то и возобладало любопытство моих подружек, они заинтересовались особенностью строения моего полового органа. А я, взамен, просил показывать мне свои. «Вы - мне, я – вам!». Так как я один, а их было пятеро или шестеро, то знакомство и обучение прошло по всем правилам вопросов и ответов, сперва стыдясь и быстро, а потом «попредметнее»… Пишу об этом открыто для предостережения родителей о своих детях, когда остаются одни и на долгое время. Вышли играть в лес, а там гулял местный мальчик старше меня. Очевидно, это место было любимым для игр местной детворы. Когда мы пришли, то там уже было 1 1 1


много детей: бегали, догоняли, прятались. Тогда я созвал всех и сказал, что «вот такой длинной травкой свяжу руки мальчику, и он не сможет их развязать». Это всех заинтересовало, а мальчишку – в особенности. Все спорили и говорили, что такого быть не может, а я спокойно отвечал, что могу. Я подыгрывал в разговоре так, чтобы мальчик согласился. Тогда я отвел его в сторону от девочек и попросил, чтобы он заложил руки назад, положив ладонь на ладонь вверх пригоршней. Он охотно и доверительно все исполнял. Я на его глазах сорвал длинную травку, показал всем, а потом начал медленно связывать руки травкой, а сам помочился ему в пригоршни, сдерживая смех, сколько мог… Он этого не ожидал от городского пацана… Все смеялись, с покатом, а мальчишка, постыженный, убежал. Как бывает у детей, все вскоре забылось, и все продолжали играть в другую игру, достаточно долго. Но вдруг меня что-то взволновало, благо, что дорога прямая и широкая, видно далеко. Я вышел на опушку и глянул вдаль. Увидел, что идет мужчина и какой-то мальчик. Немного постояв, я понял, что это идет отец обиженного мною мальчика. Я, недолго думая, дал такого стрекача, что и борзые не догнали бы. Отец сельчанина, видя это, угрожающе помахал мне рукой, а меня и след простыл. Хочу отметить еще раз, что пишу это не для услады и смеха от своего озорства, а для того, чтобы видеть, что во всем есть причины и следствие (!?). Снова Жатвенная улица и босоногое детство. У многих уже были дома, кто-то строился, немногие продолжали жить в землянках. Мне очень нравилось, что через три дома город заканчивался, и начиналось поле. Стебли ржи – выше твоего роста, а меж них – цветущие васильки. Зайдешь в поле, раздвинешь колосистый хлеб то вправо, то влево, согнув к земле, сделаешь себе постель, ляжешь – и смотришь на небо. Шум колышущегося жита (ржи), запах от васильков и колосьев, а вверху – красота облаков и голубизна чистого и ясного неба. А поднявшись и подняв 1 1 2


примятое, посмотришь вокруг – волны, волны, волны от движущегося над полем ветра, совершающего свою полезную работу для созревания нивы. Волны жнивья, как по пушистому дикому ковылю нетронутой степи. Слышится не только этот шум, но шум хлопков крыльев вспархивающих куропаток, испуганных тобою и гнездящихся во множестве среди вольного поля. Запахи поля меняются: то тонкий аромат цветущих колосьев, то незабываемый запах зрелого колосистого хлеба. Мое описание поля – это ничтожное подобие чувственных переживаний от него. Нужно пережить и созерцать все это: покой, мир, радость, надежда, трепетное волнение и уют среди всего мироздания и еще многое, многое и многое… это мысли, это и разные желания, и разные поступки… Мне пришлось видеть послевоенную пахоту деревянными сохами, запряженными волами, а потом – довоенными колесными тракторами с большущими зубчатыми задними колесами и небольшими передними ведущими колесами с поперечинами спиц толщиною в детскую руку. Как на смену сохе и волам пришел многоплужный тракторный прицеп, а затем – длинные прицепные колесные сеялки с деревянными ящиками для посевного зерна, на подножках которых стояли женщины или юноши, расправляющие своими руками равномерность подачи зерна на сеялке. Я видел, как уцелевшие от войны мужики-инвалиды на деревянных костылях, с культяпками, на одной ноге, косили долгожданный мирный хлеб косами, на которых закрепляли сухие обработанные ветки, наподобие оленьих рогов, для отброса скошенного хлеба. Как после просушки этот хлеб селянки с песнями вязали в снопы жгутами соломы и складывали копны хлеба по всему полю, накрывая снопами так, чтобы хлеб не пропал, на случай дождя. Хатки копен умиляли сердце сельского труженика и городского созерцателя. Видеть плод урожая на поле – это великая радость и красота. На сжатое поле выводилась скотина, чтобы среди стерни обильно поесть проросшую витиеватую 1 1 3


и еще цветущую березку с упавшими колосками зрелых зерен хлеба. Козы ли то или коровы – имели свободу и простор для своего удовольствия, а пастухам – можно было полежать под копнами. Но и здесь приходилось бодрствовать, чтобы не застал за таким занятием колхозный грозный объездчик, Кирилла. Он имел полномочия на арест скотины городских жителей, а там, глядишь, и горе, вплоть до заключения в тюрьму хозяев. После покоса и сбора копен пускали по полю конные грабельки, которые сгребали солому с колосьями, а потом производилась вспашка. Поэтому люди тайком собирали колосья, пасли скотину у городской околицы. На поле прилетали гуси – и домашние, и дикие. Гуси разбегались по улице в сторону поля и летели с криками «га-га-га-га», что также представляло радостное зрелище. Под вечер, когда солнце собиралось к закату, вся скотина и птицы направлялись к своим домам. Гусаки стройно уводили, «в колонну по одному», свои стада, а пастухи гнали коров и коз. И все это творение Божье находилось в радостном волнении: мычание коров, бэканье коз и крик птицы, по роду своему… Радость обусловлена была тем, что, наконец, все следуют по своим домам к вечернему угощению и ночлегу. Перекликание петухов, лай соседских собак, голоса матерей, реже – отцов, зовущих детей идти домой и голоса их чад, просящих погулять еще немного, но потом раздавались строгие предупреждения родителей, и наступал покой от перекликаний, голосов и возгласов людей. Трудовой день подходил к концу, солнце садилось за горизонт, только радужные лучи еще сверкали по периметрам облаков, обрамляя их в золотое убранство – награда от великого светила после забот безбрежного неба. Потом я тоже пас коз со своими сверстниками, устраивал из копен домики с окнами, дверью и крышами из колосистых снопов… Конечно, это было баловство. Мы прятались туда вместе с козами от быстро проходящих ливневых дождей. 1 1 4


Приятелями моими были также сверстники. Таким был, например, Борька Ошкодер. Мама его была похожа на артистку Нону Мордюкову, также были у него бабушка и сестра. Отца у него не было, и мы не знали, кто он был, думаю, что и Борька – тоже. Впоследстви�� Борька спился, хулиганил и в возрасте до двадцати лет был расстрелян за убийство, подобное Витьке Доходу. А тогда, пацанами, мы бегали наперегонки, на короткие дистанции, с крутой горки к речушке, журчащей и выбегающей от наших огородов, где мы жили. Возможно, наши перегонки послужили к тому, что во мне более развились спринтерские, нежели другие легкоатлетические способности. Борька в скоростном беге мне не уступал, а буквально наступал на пятки. Эти занятия скоростным бегом были для нас любимыми. Улица была нашим стадионом. Мы бегали с Борькой далеко от дома, за ТЭЦ, в карьер, где был большой водоем с песчаным дном и обрывистыми, высотою от шести до десяти метров, берегами. Водоем находился глубоко в вырытом карьере, где проявились родники, которые и образовали такой прекрасный большущий бассейн. Мы разбегались по земле, подпрыгивали в воздух и падали «бомбочкой» в воду, поджав ноги, коленями к подбородку, обхватив их руками. Падали с криком и большущими брызгами в теплую и чистую воду, имеющую светло-зеленый оттенок. Прыгали и «солдатиками», то есть вертикально вниз ногами. На водоем приходили купаться все, кто знал это место. Приходили и два погодка, братья пятнадцати-шестнадцати лет, которые были нашими соседями по улицам. Ребята были рослые, наглые, самоуверенные. Они постоянно приставали ко мне, то по одному, то вдвоем. Для них наслаждением яалялось издеваться надо мною в воде: топили, не давали вдохнуть воздух, снова окунали в воду, с силой нажимали на мою голову, худые и щуплые плечи. Я вырывался, нырял в стороны, чтобы всплыть на поверхность, но они ловили и снова топили. Делали это с изуверством, с ненавистью и ненасытимостью, зная, что мой отец, а значит и я, штунда, 1 1 5


то есть верующие в Бога. Поносили вульгарной бранью. Чудом я не был ими замучен. Они были «кацапами», хотя и уроженцами Украины, но откуда пришли их предки, в давние времена, никто не знает. Разговаривали с гонором, с громкими возгласами. Вот пример: «Пашница – та сазрела, та ент – хрент». Люди местные их нелюбили за их своенравность. К слову сказать, километрах в двух-трех от Сидаво, где жила моя тетя Маня, находилось большое село Жуковцы, где и жили одни «кацапы». Какие их корни, какие истоки в народонаселении – мне не пришлось о них читать, да и жизнь прошла своим чередом, было не до этих исследований. Потом эта семья продала свой дом, а злокозненное семейство кацапов уехало. Куда? Я этого не знаю. Любопытно, но на следующий день на ставке около дома, где жили Турчинские, я зашел в воду и твердо решил, что поплыву. Вот как это произошло: оттолкнувшись от дна, вытянулся на воде, руки вытянул вперед, голову опустил в воду, предварительно набрав воздуха, а вытянутыми ногами, как ножницами, бил быстро по воде. Так и поплыл, что было милостью от Господа – в очередной для меня раз. На другой день, я привел отца на водоем и показал, как плыву и держусь на воде. Папа предостерег меня, чтобы я резко не прыгал в воду, постоял около водоема, не спешил ни входить в воду, ни плыть, а медленно, нагнувшись, набрать воды ладонью и смочить сперва руки, потом – грудь и живот, затем – голову и ноги. После таких процедур можно медленно входить в воду, присесть и окунуться, а потом – плавать и купаться. Также он меня наставлял, чтобы я никогда не прыгал в воду и не нырял в незнакомом месте. Так учил его мой дедушка, папа его, а дедушку наставлял в этом его отец. Поэтому я одной из задач отца считал и считаю, особенно после издевательств кацапов на водоеме надо мною, что отцу нужно как можно раньше научить плавать своих детей. Научить плавать детей – это 1 1 6


строго родительский долг и обязанность, чтобы не потерять своих детей при купании на водоемах, да и самому умение плавать никогда не повредит. Народная мудрость гласит: «На Бога надейся, да сам не плошай!». Были и другие соседи, с кем дружил и игрался. Вверху, через дом справа, жил Ленька Шибанык, у него была мама, брат, старше его лет на десять-двенадцать, и старая бабушка. Отца у них тоже не было. Вот старший брат и забил Леньку – по лбу щелчками. Он имел такую вредную привычку, что постоянно бил младшего братишку по лбу. Оттягивал одной рукой два пальца другой руки, положенной на голову, отпускал и больно бил. Поэтому Ленька и был подавленный, забитый, простой по поступкам, немного, как сегодня сказали бы, шизнутый. Напротив их дома жили бедные-бедные узбеки, у них было много детей: старшая дочь – моя сверстница, братик, а остальные – мал мала меньше. Они были исключительно простые люди. Отец работал на железной дороге. Весь дом представлял собой большую комнату с двумя окнами, двери которой открывались в коридор-пристройку, а там – на улицу. Когда я заходил к ним, то от мочи малышей схватывало дыхание. Узбеки – так их называли. Редко помню, когда их называли по имени. В их хозяйстве были козы, от молока их имели пропитание. В огороде у них рос горох, семена которого они привезли из Узбекистана, акклиматизировавшись, они давали хороший урожай. Особенность этого горошка в том, что он обильно плодоносил по две горошинки в стручке. Дети нас угощали этим сытным и сладким горохом во все периоды его созревания. Неподалеку от места, где находилась грядка с горохом, рос красный крыжовник, тоже привезенный и посаженный около дома. Маму узбеков называли Мария, она была абсолютно глухой. По прошествии многих лет, когда я приехал к отцу в гости, Мария принесла родителям банку красного крыжовника. Мне он очень понравился, поэтому я взял 1 1 7


несколько ягодок и привез домой в Подмосковье, раздавил ягоды на газету, высушил семена, которые посадил осенью на огороде, по весне они проросли и выросли большие кусты, которые приносили мелкие плоды пушистого красного крыжовника. Эти плоды, из-за мелкотни их, не любила собирать моя жена Галина, но для меня эти плоды крыжовника являлись напоминанием моей прожитой жизни в Жмеринке, в голодном и босоногом сиротстве. Но все это было потом – и ребята, и крыжовник… А возвращаясь ко времени 1952 года, могу сказать, что больше всего я любил проводить время с моим другом, у которой не было отца, Таней, и ее подружками, которые жили по соседству. К осени отец определил меня в начальную школу, где я и учился во втором и третьем классе. Школа была недалеко от дома, в районе ТЭЦ. Это было одноэтажное здание с большим двором, уборной (туалетом) на улице, разделенным на две части: для девочек и для мальчиков. В моем классе учились Танина подружка Лида – конопатенькая, с заплетенными косичками. Она мне нравилась как девочка по своему характеру. В моем же классе учился сын директора вагонного завода Майданюк. Как звать по имени одноклассника, не помню, но прозывали его Майдан (в переводе с украинского на русский язык – «площадь»). Этот Майдан был переросток, выкормленный как поросенок и крепыш, выше всех ростом, носил школьную форму серого цвета с кожаным поясом и пряжкой с эмблемой (два перекрещивающихся дубовых листа) поверх гимнастерки (как у солдат), фуражку с околышем и той же эмблемой. Такую форму имели едва ли не единицы на весь город. Видя, что мы с Лидой и другими ребятами ходим из школы вместе (а он «претендовал на руку и сердце Лиды»), подговорил сверстников своего района и из других классов, чтобы меня избили. Когда мы все вышли из школы, то вся эта ватага бросилась на меня и стала избивать портфелями по голове, 1 1 8


били ногами и кулаками, в озверелости своей они стали меня забивать. Не знаю, чем бы все это преступление закончилось, но милость, на мое счастье, пришла от женщины, которая шла, в обеденный перерыв, домой. Увидев все это зверство, разогнала всех, подняла меня, отряхнула мою одежду от грязи и успокоила меня. «Соперник» более не приставал ко мне. Кто-то, очевидно, провел с ним воспитательную работу, возможно, что эта женщина пришла в школу и рассказала обо всем, либо узнала, что это сын директора завода организовал избиение, и рассказала родителям. А для меня Майдан больше не существовал. Я на него не обижался, но и не заискивал и не искал с ним дружбы. Его в классе, для меня, не было. А мы как ходили из школы все вместе, так и продолжали ходить, потому что мы жили на одной улице. Будучи взрослым, когда я проходил мимо дома, где жила Лида, видел, как у нее появился малыш, как всегда молчаливая мама Лиды игралась во дворе со своим внуком, вспоминал наше детство и то избиение от ревнивого «соперника» по классу и его друзей. «БРАТ КСЯНЯ» Очевидно, в послевоенные годы в Жмеринку приехала семья Бровских: старая мать, ее муж и их дети. Дочь Ксеня была замужем за Михаилом. Кто по родословию были родными, а кто вошел в семью, не могу знать, но они любили Господа, у них часто собирались на богослужения и на молитвенные общения. Жили они по улице Межировской, ближе к окраине города. У дяди Миши и тети Ксени были две дочери. Мария была старшей, темноволосой, а ее младшая сестра – русоволосенькая, но имя ее я уже не помню. Бывало, что я ночевал у них, игрался с девочками. Играли в добрые и хорошие игры. Помню, что я сделал в огороде из подручного материала домик-шалаш, где 1 1 9


постелили какую-то подстилку и дружно игрались втроем. Помню, как ушли в вечность родители, приезд родного брата Василия, а также арест и ссылку в лагеря дяди Миши, а потом и его возвращение из заключения. По характеру он был тихим, также тихо говорил и проповедовал. За активную позицию в семье и в церкви сестру Ксеню в церкви называли «брат Ксяня». Она и их семья, с приходом в церковь Жмеринки, внесла противостояние, раздоры и разделения. Они стояли в своем понимании Евангелия Христа, поэтому в борьбе за лидерство постоянно вносили в ряды церкви смуту. От их «семейного взгляда» постоянно лихорадило церковь. Характер у «брата Ксяни» был напористый, мягко стелящий, с повадками лисы. У нее была неисправимая привычка: «все и о всех знать». Она умела расставлять силкиловушки с елейностью голоска. «Стелила мягко, да спать было жѐстко». Все эти «способности» употреблялись для достижения поставленной цели и в утверждение своего лидирующего начала, как сказали бы политики – своего «status quo». Однажды тетя Ксеня позвала меня, увидев на улице, чтобы я обязательно пришел вечером к ним домой, чтобы помыть меня. Прибежал я к ним домой, с Жатвенной улицы на Межировскую, а это по времени всего семь – девять минут. Уже было темно, так как забегался, но вспомнил, что нужно прийти. Пришел и увидел на полу тазы и кастрюли с водой. Девочек своих она помыла и сразу же приступила ко мне, попросила раздеться и с материнской заботой и жалостью, любовью ко мне, стала наливать воду в таз, где я уже стоял. Батюшки! Тело мое от сухости и грязи стало шипеть – с таким шумом вода впитывалась в мои ноги. Помыла меня, вытерла и была поражена израненностью моего тела, особенно ног. Все тело было в «цыпках», то есть микротрещинах продольной формы. Я ведь бегал босиком, где только мог и где только не мог, там ступали мои ноги. 1 2 0


Я любил доброту тети Ксени и видел, что это она делала не только как христианка, а как женщина-мать. Я относился к ней со всей открытою душою и когда был и юношей, и когда было мне за сорок пять лет, когда Бог явил ко мне милость Свою – спас меня из ада, где до этого я «жил» и прозябал. Но эти события были потом, а тогда, вспоминаю, проснулся, никого не было дома, а только я и ее девочки. Входные двери были закрыты на внутренний дверной замок. Походил, поразмыслил и осмотрел весь дом, чтобы найти способ, как выйти из него. Окна были закрыты наглухо, но выход пришел неожиданно быстро. Посмотрел на потолок, в котором был квадратный люк для выхода на чердак, лестницы не было, но одна из дверей открывалась так, что по ней можно было пролезть через люк, а там и на чердак. Так и сделал. Девочки держали дверь, а я ухватился руками за двери, стал на ручку ее, затем, босиком, упираясь о дверь, цепляясь руками, все выше и выше, мне удалось сесть на них. Затем уперся плечами в люк, открыл его и пролез на чердак. В этом я проявил смелость и решительность, потому что имел тренировку лазить по деревьям як мавпа (обезьянка). С чердака – на крышу, а оттуда спрыгнул на землю. Вот так я и сбежал из «заключения» - «за закрытую дверь», на свободу. Через много лет Мария, будучи многодетной матерью, после Богослужения в церкви Жмеринка, куда я пришел, подошла ко мне, поприветствовалась и напомнила мне, как я совершил побег из их дома, с детской радостью и смехом вспоминая, как мама Ксеня пришла, а меня и след простыл – сбежал! КОЛЯДКИ На Украине во времена моего детства была в ходу традиция, пришедшая с давних времен: ходить по хатам поздно вечером на Рождество Христово и колядовать. 1 2 1


Собиралась молодежь и подростки группами – порою, до пятнадцати - двадцати человек. Предварительно готовились, по-своему, к празднику: брали гарбуз (кабачок = тыкву), срезали часть шляпки, вычищали семечки и делали его пустотелым. Затем вырезали прорези «глаз», «носа», «рта с зубами», насаживали гарбуз на толстый шест, внутрь его ставилась большая парафиновая зажженная свеча. Такое тыквенное пугало закрывали предварительно срезанной крышкой и поднимали вверх, над головами. Помимо этого делалась большая звезда, которая делалась как ящичек: тыльная сторона – из фанеры, а передняя часть – из раздвижных стекол. Звезду также крепили на шест, внутри звезды делались рисунки на тему Рождества Иисуса Христа, либо вставляли иконку и несколько зажженных коротких свечек. На звезду, обшитую красной тканью, закрепляли яркие шелковые разноцветные ленточки. Вся ватага поднимала эти атрибуты над головой и с шумом и весельем шла по хатам. Хором декламировали: «Ко-ля! Ко-ля! Ко-ля-дын! Я у ба-а-ть-кы о-ды-ы-н! Дай-тэ, ти-и-т-ку, пы-ро-жок! А, вы, дять-ку, гро-о-ши! Бу-де-тэ хо-ро-о-ши!» Затем делалась короткая пауза – для того, чтобы хозяева поднялись и вышли с подарками, и кричали: «добрый вэ-эчир, вам!». Выходили, как правило, хозяева и давали деньги и угощение. Деньги клали за стекло звезды. И так – от хаты к хате. Небо темное и ярко-звездное, свет луны, хруст под ногами морозного снега, радостное и всеобще-возбужденное состояние веселия и смеха от прибауток и присказок. Но если по каким-либо причинам хозяева не выходили, тогда всем хором, повторяющееся: «Добрый вэчир, вам! Добрый вэчир, вам!»… - после чего хозяева выходили и давали гостинцы. А если в хате жили люди, которые не 1 2 2


выходили, то вся толпа кричала еще громче, да так, чтобы слышно было как можно дальше: «Грудку каши, - а далее народное выражение, приблизительно такого содержания, -: Наложив кучу мами вашей! И подносили гарбузовое пугало к окну, затем быстро убегали, чтобы не приключилось зла со стороны хозяев. А чтобы все проходящие или проезжающие на телегах на следующий день знали, какой человек проживает в этом доме, то, убегая, снимали с петель ворота и уносили далеко от дома. А некоторые более дерзновенные соучастники колядования через некоторое время возвращались, снимали штаны и накладывали кучи… («грудки каши») под двери дома. Это всѐ схватывалось морозом, и утром хозяева не могли выйти из дома, на виду соседей и проезжающих, под всеобщий смех. Конечно, не всегда делались такие проказы, в физическом смысле, по большей части все ограничивалось криком колядки «Грудку каши», а уж ворота-то снимались обязательно! На праздник Рождества Христова в той местности, где я родился и проживал, делали кутью из пшеницы. Вкуснейшая вещь, скажу я вам! А делали кутью так: в специальной толкушке (довбне) толкли длинной колотушкой, похожей на биту, пшеницу, очищая от шелухи. Довбню делали из крепких пород дерева, а чаще она переходила из поколения в поколение, высотою порядка семидесяти сантиметров, из двух желобообразных половинок, которые прикладывали вырезами друг к дружке и скрепляли обручами из металла. Это была работа плотника и кузнеца. Но я видел, что в качестве довбни люди использовали танковые или артиллерийские отстрелянные гильзы от снарядов, ведь прошла война и этого «добра» хватало везде – бери и используй для доброго. Довбню ставили вертикально, отверствием вверх, низ был закрыт, а вверху отверстие, куда вставлялась колотушка. Колотушку делали меньшего диаметра и так, чтобы, вставив в довбню, был кольцевой зазор между колотушкой и корпусом довбни, что позволяло засыпанной пшенице перемещаться при обработке 1 2 3


зерна колотушкой. Отбитую от шелухи пшеницу провеивали на ветру и засыпали в кастрюлю, заливали водой на ночь. После этого набухшую пшеницу засыпали в казанок, накрывали крышкой и ставили в русскую печь, чтобы хорошо проварилась. Пока зерно варилось в русской печи, брали заранее замоченный мак, аналогично пшенице, и высыпали в макитру – глиняный полусферообразный горшок. Садились на пол, зажимали ее между ногами и макогоном перетирали мак до состояния макового молока, при этом добавляли сахар, который помогал лучше перетираться маку, и маковое молоко становилось сладким, да так, чтобы губы «склеивались». Макогоном (от слова «мак» и «гнать») делали вращательные движения сверху вниз, подобно как мотоциклист в цирке ездит по круговой арене: то вверх по вертикальной стенке, то – вниз, а затем вверх и снова вниз, до тех пор, пока не перетрется мак до состояния жидкости. Маковое молоко имело бело-серый цвет и было очень вкусным. Макогон также использовался вместо толкушки для сваренного картофеля и для протирки чеснока в макитре. Отваренное зерно пшеницы хорошо промывали и ставили для остывания. Холодное, хорошо сыпучее, разваристое зерно засыпали в холодное маковое молоко, куда добавлялись и очищенные грецкие орехи, а затем выставляли на морозную веранду. От мороза эта смесь не замерзает. Подают эту пищу к столу холодной, кушаешь ее и наесться не можешь. Вкус-но-ти-ща! Так вот, еще одна особенность этой пищи. Пшеница, попадая в желудок, не разваривается, а, очистившись в человеческом естестве, выходит с потугой, обильным урожаем. Такое впечатление, что в желудке она еще разбухла больше. Так шутники-то и накладывали эту «грудку каши» хозяевам, отказавшимся открывать дверь и одаривать их подарками. Можно только представить себе замерзшую, под дверью, кучу типа современного, усердно рекламируемого торта «Панчо». 1 2 4


В такой Рождественский вечер ходили по улице Межировской и зашли к соседям Бровских, в дом из глины, побеленный и покрытый толем, в лучшем случае – рубер��идом. Хозяева, как и все, были бедными, у них еще и не было денег сделать забор вокруг своего дома, не то, что ворот и калитки. Проколядовали и заглянули в окно звездой и тыквенным пугалом. Вышла на зов хозяйка и сказала: «Заходите в хату». Толпа этого не ожидала, а втолкнули меня, а сами остались на улице. Когда я зашел, то увидел сидящих за праздничным столом нестарых и молодых людей. Все с добротой смотрели на меня, а я – на них. Хата освещалась двумя керосиновыми лампами. Один из сидящих за столом, его поддержали все, сказал: «Проколядуй!» На это я громко и напевно спел колядку: «Коля, Коля, Колядын! Я у батькы одын, Дайте, титку, пырожок, А, вы, дятьку, гроши, Будэтэ хо-ро-ши!» Они все развеселились, довольные, давали мне в карманы и руки, что могли, ведь на улице ждала толпа пацанов, с которыми надо было поделиться угощением. Знаете, мои дорогие, как сейчас я в той хате, декламирую громко колядку, все радуются, а затем задают мне вопрос: чей ты и кто? И понял я и они, что колядка-то про меня: «Я у батькы одын»… Тогда я чуть было, вместо веселья праздничного, не зарыдал. А вот пишу и плачу, потому что это прошло болью через мое сердечко. Почему я, манюхонький мальчик, шустрый пацаненок, одетый в фуфайку навырост, шапку не по размеру, в больших сапогах, аж носки загибались, оказался с толпой таких же бедных сверстников и старших подростков в Рождественскую ночь на улице, а не с отцом в служении? Не знаю, это грустно… Не сужу, просто констатирую факт. Не оставляйте детей, когда идете в служение Богу, берите, по возможности, с собой, не жалейте, не идите у 1 2 5


Адама на поводу, а поступайте по духу. И да благословит вас Господь! И детей ваших и детей детей ваших, до пришествия Господа нашего Иисуса Христа! Кстати, вспоминая дальнейшие дни, до ухода от отца, я мало помню себя соучастником богослужений. А на старый Новый год, с тринадцатого января на четырнадцатое, который в народе празднуется и по сей день, то есть по старому стилю летоисчисления от Рождества Иисуса Христа, ходили щедровать. Осмелюсь и здесь пояснить это слово, по моему разумению. Так как я слаб в языкознании, «щедровать» - глагол, действие, от слов «щедрый, благий», то есть ходить и пропевать «щедривкы» (укр.), значит: «желать щедрого, благого» и получать в ответ щедрые вознаграждения. Начало одной щедривкы: «Ще-дрык, вэ-дрык, ще-дры-вонь-ко! Пры-лэ-ти-ла лас-ти-вонь-ко!…» Вот такими слогами и выкрикивалась-пропевалась эта щедривка. Но щедровать мне не приходилось, однако я любил слушать групповое мирное щедрование, разносящееся то в одном, то в другом месте окраины моего города, в ночи. Однажды я был свидетелем такого щедрования. Находясь на чердаке у Бровских, лежал на сене и выглядывал в открытый люк сверху, глядя на молодежь окраины, пришедшую поздравить соседей. Почему я находился на чердаке в январскую ночь, не помню. ЖЕНИТЬБА ОТЦА Пришел, наконец, и 1953 год. Я писал, что это – год смерти диктатора и антихриста Сталина И.В. (пятого марта). А также, что я запомнил из моего детства, в августе этого года состоялась свадьба моего отца, Благородного Геннадия Никифоровича, 9.07.22 года рождения, который женился на молодой, рослой, полногрудой, с большим выразительным лицом и длинными волосами, заплетенными в косу, христианке из села Лыткинци, Жмеринского района, 1 2 6


Винницкой области, 25.02.31 года рождения, ушедшей, впоследствии, в вечность 25 марта 2005 года. Откуда видно, что прожили они совместно 52 года. Еѐ имя – Семидобрая Нина Васильевна; что любопытно, в том селе половина жителей носило эту фамилию. Но это произошло для меня не внезапно, так как однажды отец находился дома с одним единоверцем-другом, и всю ночь разговаривали по душам. Разговор был весьма исповедального характера, но я всю ночь абсолютно не спал, а слушал, о чем они откровенничали друг перед другом. Я только прикрыл рукою свое лицо и делал вид, что сплю. В ту ночь я много услышал тайного, многое забылось. Пришло время, и папа стал мне говорить, так потихоньку, а не хочу ли я, чтобы у нас была мама и как это будет хорошо для нас всех. Ревности у меня никакой не было, так как я знал, что у меня есть родная мама, что она живет в Молдавии, что я ее очень люблю. Но родную маму я не имел и не знал, как мать. Вот я и дал отцу свое согласие. Затем произошла встреча на улице Межировской, в доме одной женщины, я там бывал, но редко, где тетя Нина снимала комнату. Мы зашли с отцом в гости, затем куда-то сходили, она мне купила мороженое. Затем пошли в село Лыткинци – через поля, лес, где и жила тетя Нина с мамой и своими сестрами Верой и Аней раньше. А пути туда – более двенадцати километров. Запомнился мне этот дом, крытый соломой. Под стрехой, на улице, висела длинная деревянная лестница, сухая кукуруза. В домике было темно, маленькие оконца. В огороде, справа, метрах в сорока пяти, росли большие груши глэки, а под ними стояли три немецких танка-«тигра». Всю войну в селе стояли немецкие воинские части, эсесовцы, ведь под Винницей, рукой подать, находилась совершенно секретная ставка Гитлера, «Верфольф». Немцы делали «зачистки» вокруг Винницы, а также и в Лыткинцях. События развивались по установленному порядку, на оккупированной территории. Вывели, от мала до велика, жителей села, а это женщины, 1 2 7


дети, старики. Вывели в поле на расстрел. С одной стороны – односельчане, с другой, по фронту, пулеметчики и автоматчики. Командовал карательной группой офицер. Вышел он вперед и зачитал приказ, через переводчика, что они подлежат уничтожению. Только он не успел дать команду на уничтожение, так как вперед от толпы сельчан вышла сестра во Христе, подняла руку к небу и громко начала говорить, исполнившись Духа Святого, на немецком языке. Офицер отменил расстрел. Приказал подвести эту женщину и стал говорить к ней по-немецки, но, видя, что она не понимает, позвал переводчика и тот перевел сказанное ею для капитана. Она назвала его по имени, фамилии, все его данные, как зовут жену, кто она, имена трех детей и данные их рождения. Назвала город, номер дома, улицу и сообщила, что его семья в этот момент делает. А потом, от имени Бога, Христа Иисуса, предупредила, что, если он расстреляет сельчан и стоящих здесь христиан, то с войны он не вернется. Офицеру было сказано, как будет уничтожена его семья. Но если оставит всех живыми, то и он, и его семья будут живы безвредно и Господь защитит его и его семью, и что после войны они будут жить долго и хорошо. Переводчик все перевел, познакомился с ней и этот офицер. Он вынул фотографию и показал ей жену и своих детей, затем все рассказал ей, что оно так и есть, как ей открыл Господь. Узнав, что она – христианка веры евангельской, сказал, что оставляет в живых еѐ и ее единоверцев. Она вернулась к односельчанам и все рассказала, что Господь дарует всем христианам жизнь. После ее рассказа все пали на колени и стали просить прощения у Бога, во имя Иисуса Христа, и благодарить, что Он даровал всем спасение от расстрела. Видя эту ситуацию, офицер дал команду всем солдатам построиться и увести подразделение, отменил расстрел. Так село и все, кто в нем жили во время войны, остались живыми. А немецкие солдаты расположились в хатах 1 2 8


сельчан. Также на постое находились танкисты и в хате Семидобрых. Когда наступали наши войска, то немцы бежали, оставив и те «тигры» в огороде, под глэками, снаряды, солярку и все прочее. Потом, в 1956 году, когда мне пришлось жить у родной тетки моей мачехи тети Гани и ее мужа Ивана всю золотую осень, то я внимательно разглядел, что немецких касок в селе было множество и разных форм. Их развешивали на столбы заборов, чтобы не гнили столбы, из них кормили собак по своим оскуделым дворам, а также использовали и для других нужд. Я находил и наши каски, пробитые пулями, в огородах, ржавые уже, а немецкие каски были новехонькие, как со склада, из-за качества стали и качественной обработки. Окопы в огородах, гильзы и все остальное, времен войны, я не трогал, так как был послушен тете Гане и ее мужу Ивану. Трофеи не трогал и ничего фронтового не искал, чтобы не взорваться и не погибнуть, а кто проявлял любопытство, тех давным-давно уже нет, а иные стали калеками. А в танках я любил лазить, вращать башню, водить стволом и, вообще, для мальчишки там много любопытного, и не только мальчишки. Был у Семидобрых сосед, инвалид и пьяница, который часто требовал самогона. Выколачивал и добивался своего этот нечестивец таким способом: демонстративно брал снаряд, заряжал в ствол пушки танка и наводил ствол на хатку. Затем высовывался и кричал, что считает до трех, а «на счет три» разнесет хату в пух и прах. До счета ―три‖ должны согласиться нести бутылку самогона. Мать и три ее дочки бежали к ―танкисту-пушкарю‖ и ―любимому‖ соседу, обещали, что достанут эту злоклятую муть, затем бежали по селу, находили и несли. Так как не было спасу от этого супостата и никакой власти на него, поэтому молились Господу, уповая на Его власть и защиту, просили у Бога прощения, что несут самогон. Пришло время и не стало этого соседа – Господь прибрал его. А танки потом куда-то угнали, оставив стволы пушек под теми грушами, я их не 1 2 9


видел, но мой младший брат по отцу, Витя, мне рассказал, где они лежат. Витя родился в 1956 году. Что могу сказать наперед, как написано в Библии (Откр.9,12): ―Одно горе прошло, вот, идут за ним еще два горя‖. Дано мне было в этой жизни иметь отца и мачеху, а также отчима и мать. Опишу повествовательно и эти события, если Господь позволит и даст мне время. Не хотел бы в кратком виде делать свои выводы, пусть читающий видит и разумеет, что такое хорошо и что такое плохо. Оглядываясь назад, задумываясь о смысле жизни, я, будучи молодым человеком, как-то для себя сделал определение: что у меня не было детства и юности, я сразу был погружен во взрослую жизнь, а только были какие-то просветы прошедшего времени… Свадьба отца Геннадия и тети Нины, я так называл ее, состоялась в конце лета - начале осени, в доме тети Ани, сестры Нины, и дяди Коли, ее мужа. Дядя Коля был фронтовик, вернулся с войны живым и здоровым, женился на тете Ане. Он был добрый сельский трудяга, хороший мастер-плотник и специалист по изготовлению художественных работ, по украшению изделий из дерева. Дядя Коля вырезал и чеканил очень красивые узоры с удивительной аккуратностью и легкостью. После женитьбы они купили дом по соседству с нами, где мы жили с отцом. Дом был просторный и светлый, с большими окнами, в несколько комнат. Сарай, двор, хороший участок земли, забор, добротное хозяйство, по сравнению с тем, в чем жил я раньше и где мы жили с отцом. Бракосочетание проходило на улице, во дворе у дома, при ярком солнце. Пришли верующие и мирские соседи. На память того дня кто-то сделал фотографию, где я сидел в кустах цветов с девочками, дочками хозяев дома. Помню, что служитель задал вопрос – громко, перед всеми присутствующими: ―Нина, будешь любить это дитя, которое у Геннадия?‖. Она ответила громко: ―Буду любить‖. 1 3 0


У тети Ани было две девочки: Катя и Лариса, немного моложе меня. Третья сестра, Вера, тоже проживала в доме, с семьей тети Ани, потому что мама их умерла, и они продали дом в селе, с усадьбою, где стояли танки, и стали жить в городе. Как им это удалось, не знаю, потому, что из сел никого не отпускали. У сельчан даже не было паспортов, так советская власть заботилась о развитии села и их жителях, где за дармовую, на трудодни, трудились, как рабы, до упаду. Только с Божьей помощью и, очевидно, через соответствующее вознаграждение. ―За все отвечает серебро‖, - так мы читаем в Библии. Стали мы жить вместе. Папа и тетя Нина спали на широкой железной кровати, которая у нас была, а мне стелили кожушок на мазанном глиной, жѐлтого цвета, полу. Шло время, появилась кровать и у меня. Затем стали строить пристройку к комнате, которая впоследствии стала кухней, но это было потом, не в 1953 году, а летом 1954 года. Завели одну козу, прошло время - приобрели вторую, затем их стало три. Появившиеся от них козлята заполнили комнату, в которой мы жили. Удивительные создания эти козлята: через час от роду уже стоят на ногах, а через дватри часа бегают, к вечеру - резвятся, прыгают на кровать, с кровати – на стол, со стола – на шкаф. Я любил смотреть на них, как они шалят, гладил нежную и ласковую шерсть. Когда козлята подрастали, в доме появлялось мясо, подстилки у кроватей, телогрейки. А козье молоко пили с еще редким на столе дома хлебом. Мне поручили пасти коз в долине, рвать траву, которую я таскал большими мешками, утрамбованную моими кулачками так плотно, что трудно было вытряхивать ее из мешка. Это занятие было для меня привычным делом. Однажды, нарвав очередной мешок травы, присел отдохнуть, а по дороге проходили тетя Катя и тетя Оля, с которыми мы жили в землянке, они подошли, поприветствовались, поговорили. После этого я решил идти дальше, они и решили помочь мне поднять мешок на плечи, потому что я попросил мне 1 3 1


подсобить. Каково же было их удивление, что мешок такой тяжелый, потому что одна из них с большим усилием помогла мне положить его на спину, а я пошел к дому, где жила семья Благородных. Я легко срезал траву и серпом, и подсекал ладонью руки. Рывком с резким разворотом, трава была зажата в ладони. Делал это быстро и привычно ловко, спешил с мешком домой, чтобы еще и погулять. А козы завели и соседи – узбеки, у Леньки ―Шибыныка‖ была коза с длинными рогами, он катался на ней так, что это было настоящим издевательством. Старший брат издевался над ним, забив его щелбанами. Коза претерпевала соответствующие страдания от своего пастуха и давала молоко с кровью. Борька Ошкодер тоже пас коз со мною. Корова была не по карману, а коза была кормилицей: молоко, сметана, кожа, мясо. Молоко даже продавали соседям. Кто не имел дела с козами, тому трудно понять многое. Скажу, что это весьма брыкливые, непокорные и хитрющие твари. Я часто вижу пожилых людей, которые пасут от двадцати и более коз. Сидит старушка и вяжет, а они пасутся рядом с ней. Я пас коз в долине, примыкающей к городу одним краем, а другим – к селу Михайловке, а также на полях после покоса хлеба, на стерне. Сядешь с такими же пастухами играть в ножички или другие игры, а твоя коза в это время несется галопом в огороды с проросшим картофелем или на поле с озимым или яровым хлебом. Приходилось бежать к ней, ругать ее, а она, как ни в чем не бывало, опускает свою мордочку и мирно щиплет траву, которая под ее ногами. Трава густая, обильная и сочная, с рядом бегущим прохладным журчащим ручьем. ―Чего же тебе, коза, еще надо?!‖, - а она только увидела, что ты за ней не смотришь – галопом в ―запретную зону‖. Это надо было претерпеть. И бить-то ее, кроме мордочки, жующей жвачку, некуда – позвоночник, провисший дугою живот, под ним большое вымя, между корячистыми ногами 1 3 2


с копытами, сзади – задранный куцый хвостик, которым трясет, высыпая мелкими окатышами, наподобие округлой фасоли, где ей хочется. Спереди – тонкие ноги, голова на тонкой и упругой шее. Вот так стоишь, смотришь и думаешь: ―Куда же ее отлупить?‖, - а в руках-то хворостины нет. Приходилось лупцевать ладонями – только по морде. Ведь по остальным местам – жалко! Бьешь ее по морде и выговариваешь, а она, в ответ, только бэкает и уворачивается, а то и – на дыбы, и на тебя же рогами, в прыжке, поднимаясь на задние ноги, становясь выше тебя ростом и с маху: ―Бац!‖. Но это меня не так пугало, как раззадоривало и озлобляло ее бунтующее поведение. Я смело бросался на козу, хватал ее за рога и с силой прижимал их к земле, да еще с выворотом шеи. Так и смирял, но мне это стоило физических и эмоциональных переживаний, злости и нервозности. Когда подходило время вести коз на пастбище, то они уже стояли у загороди и дружно ожидали своего освобождения, чтобы идти в долину. Однажды я открыл загородь, предварительно распахнул и калитку на улицу, козы одна за другой выскакивали и бежали на улицу. Пока я шел, чтобы закрыть загородь, предполагая, что все козы, как всегда, должны быть на улице, то, не успев закрыть загородь, оглянулся и увидел… что одна из них уже съедала саженец молодой яблоньки. А со временем, точно так же, эта же вредина сгрызла хорошо привившийся побег колированной, редкого сорта черешни, они тонкие прутья благородных дерев очень любят. Начиная грызть от места среза, до последнего листочка на верхушке. Ветка, как на поточном станке, поступательно поглощается этой тварью. В те времена почту разносила почтальон, оставляя ее между штакетинами забора, если не успел ее забрать, то – ―знай, парень!‖, коза ее съест, поднявшись на задние ноги, ухватывая своей зубастой мордочкой и быстро пережѐвывая. А все эти события, в поступках коз, отражались в моих эмоциях и дальнейших переживаниях. Ведь за все их 1 3 3


проказы приходилось отвечать моей заднице и спине, если и не голове. Времена были голодные, на работе отцу зарплату давали весьма маленькую, поэтому молоко пили с ограничением, его нужно было продавать. Запомнил совет моего отца, на основании Библии (читай в Притчах 27 главы, 26-27 стихи), что, если будут трудные времена, голодно, то он советовал завести коз, через них будет приходить благословение и прокорм. Слава Богу! Что Господь милует и благословляет нас, без коз. Размышляя о своем прошлом, как пас коз, невольно вспомнил что-то радостное: а ведь и Давида Господь провел через пастбище, и Моисея, и других героев веры, хотя я недостоин и ногтя на их мизинце, но, по Его великой милости, я - Божий и слава Ему за это! Помню, как тетя Нина, а я ее мамой упорно называть не хотел, да и не мог, в ответ на мою просьбу, говорила: ―Я тебе не тетя, а мама, тетя не дает‖. Мне было трудно ее назвать мамой, но под прессингом ее настойчивости и измора, я через силу своего сознания и совести, с болью, выдавил из себя это слово ―мама‖. От мамы Нины у меня осталась привычка правильно одевать носки. Вместо слова ―вот‖, она говорила: ―гондзе‖. Так, шутя, во мне, до сего дня, осталась привычка говорить, в своем кругу ближних, ―гондзе‖, конечно, без насмешки, без всякого зла, но с юмором. Как-то пришел отец на обед, и я оказался в это время дома. Сели за стол. Папа на торце стола слева, я – справа, а мама Нина между нами и ко мне ближе. Налила в миски супу, я быстро съел. Папа сказал: ―Нина, налей ему еще‖. Она покорно налила, а сама, под столом, протянув руку, прикрываясь клеенкой, которая покрывала стол, чтобы не видел отец, с силой и злостью ухватила своими большими пальцами мою кожу на животе, стиснула и стала сильно крутить, а сама, сквозь зубы не шевеля губами, шѐпотом, чтобы не слышал отец: ―Прорва, прорва‖…, - продолжая усиливать боль моему телу. 1 3 4


Удивляюсь, что отец, сидящий рядом, ничего этого не видел и не слышал. Но я, мужественно, делал вид, что ничего не происходит, претерпевал сильную боль, продолжал уплетать из тарелки. Папа еще не съел своей первой тарелки супа, посмотрел на меня и говорит: ―Женя, ты еще хочешь?‖, - а я, то ли от молчаливого упорства и обиды на ―маму‖ Нину, то ли от того, что действительно хотел есть, ответил: ―Хочу еще‖. Он и говорит: ―Нина, налей ему еще‖. Она послушно еще налила, я продолжаю есть, а она с ненавистью, еще больнее и сильнее, ухватила мою тонкую кожу на ребрах, стала еще ревностнее крутить щипками и змеино, сквозь зубы шипела: ―Прорва, прорва, прорва‖… Я первым из людей раскусил, точнее, вкусил, ее ―любовь‖ ко мне, которую она обещала при бракосочетании. Стал уходить из дома, куда глаза глядят, а отец разыскивал и приводил назад. Шло время. Как у всех людей: работа, дом, заботы, дети, школа. Потихоньку приступили к стройке части дома, за лето и осень 1954 года была пристроена комната с печью, в простенок, а печь в первой комнате, где начинали жить, разобрали и настелили полы. Затем пристроили коридор и подпол – погреб, с люком в полу. Наступило 5 декабря 1954 года, в этот день родился мой братик, Олежек. Родился он в родильном отделении железнодорожной больницы, которая находилась в получасе ходьбы от дома. Когда мы пришли в больницу, то мама Нина показала нам в окно рожденного ею малютку. Я, как увидел его, так и полюбил моего братика. Пришли мы с отцом домой, зашли друзья из церкви – поздравить с рожденным сыночком, а в доме нетоплено, отец почистил печь от шлака, подготовил растопку, затопил дровами, засыпал древесную тырсу, печь дала тепло, а меня послал в сарай за углем. Пришел я в сарай, сел на уголь и стал набирать в ведро тот уголь, который поручил мне папа, а сам под впечатлением посещения больницы и от увиденного 1 3 5


братика, стал размышлять о грядущих заботах в семье. Вдруг меня осенило, что теперь мне будет еще хуже, потому что вся забота будет о малыше, и меня в этом доме больше и любить-то не будут. За этими мыслями я и заплакал и грязной рукой стал вытирать слезы. Зашел в сарай отец и в возмущении мне говорит: ―Что ты так долго, тебя хорошо посылать за смертью!?‖ (это было его любимое выражение по отношению ко мне). Но увидел, что я горько плачу и, поняв, после расспросов, мои тревоги, стал меня успокаивать и утешать. Но плач мой оказался ―в руку‖, как говорят в народе. Помню, что дело было зимой. Мама Нина сказала: ―Иди и принеси воды из колодца‖ и дала мне не маленькое, а пятнадцатилитровое ведро. ―Да неси полным‖. До колодца – меньше двадцати метров, колодец, сделанный из дубовых досок жѐлобом находился за сараем. Для меня это было весьма тяжело, когда нес ведро, то вода плюхалась на мою одежду, разливалась, а от нее были постоянные нарекания, что я несу так мало. Такие упреки повторялись постоянно. Тогда я не выдержал такой несправедливости, оставил ведро и, в чем был одет, ушел в зиму. В слезах, обидах, как говорят военные, ушел ―по азимуту‖, куда глаза глядят. Была ранняя весна, на полях – плотный снег по пояс. Подходила ночь. «Где спать?»,- тревожила жизненно важная мысль. Уже стемнело, хмурые тучи надвинулись с запада, со стороны леса и села Михайловки, покрыли собою небо над селом, долиною, окраиной и быстро накрыли город. Решение принято! В двух километрах от околицы, через долину, на возвышенности – поле, где прошедшим летом росла пшеница. Хлеб лежал в закромах, а скирды соломы остались на поле. Вот одна из них и стала моим местом пристанища на ночь, Только необходимо было перейти по плотному насту снега, лежащему на поле, впитавшему влагу и укрепившемуся морозом, но все-таки проламывающемуся под тяжестью моего тела. Шаг за шагом, вперед – к скирде, делая передышки, добрался до места моего ночлега. Теперь 1 3 6


осталось потрудиться, прорыть нору, да поглубже, в скирду, стал вынимать плотно лежащую, под собственным весом скирды, солому. Идея, созревшая в моей маленькой голове, была такова: рыть нору прямо метра два. Затем повернуть направо (буквой «г»), но так, чтобы продольная часть норы, вдоль скирды, была такова, чтобы я свободно мог спать вытянувшись, а вход забить, поплотнее, соломой, чтобы холод не проникал снаружи. Трудиться пришлось упорно и настойчиво. Много пыли, но помещение для ночлега вырыл хорошее. Забил вход соломой, лег и быстро, утомленный и разогревшийся, заснул. Просыпался не от холода, а от того, что по моему худому, голодному и усталому телу ползали мыши. Когда выспался, сразу же пришла мысль: «А где взять пищу?». Вылез я из своего временного убежища, замаскировал вход и пошел в лесопосадку, где росли дикие груши и яблоньки. Может быть, мол, под листьями найду что-нибудь. Та лесопосадка находится недалеко от Дома Молитвы, который построили после тех событий, лет через тридцать пять - сорок. Она пролегает от переезда, который рядом с табачной фабрикой, вдоль железной дороги, до пятого километра от Жмеринки. А так как была ранняя весна, то вокруг деревьев и кустов снег подтаял, что создало впечатление темных островков среди обильного снежного покрова. На этих-то островках, под листьями, и лежали белоснежные яблочки, опавшие осенью с дерев. По вкусу они терпко-кисло-горькие, холоднющие – аж зубы ломит, поэтому я клал их за пазуху – для оттаивания – и, согретые, грыз и с усилием заглатывал. Но любящий Бог уготовал мне милость Свою и на этом месте. Проходя от дерева к дереву по влажному снегу, в промокшей обувке, не спеша, передвигаясь, вдруг, под очередной яблонькой-дичкой, на оттаявшем островке, я увидел сложенные в квадратик двадцать пять рублей!!! Радуясь, но боясь ещѐ поверить окончательно, я поднял и развернул купюру, если так можно было ее назвать. Сколько на этом месте пролежали эти деньги, только Бог 1 3 7


знал. Как они сюда попали? Только можно было предполагать. Но факт есть факт: деньги у меня. Чтобы не порвать, я осторожно развернул купюру, отвернувшись от ветра, чтобы не вырвало и не разорвало силою его порыва. Двадцатипятирублевка (четвертак) напоминала ветхий носовой платок: мягкая, как ткань с потертостями на изгибах, но целехонькая. Я положил деньги на ладонь, они свисали по краям ее, а другой рукой пошире расстегнул верхнюю одежду и рубаху, осторожно прилепил на свою худую грудь, чтобы высохли, затем аккуратно застегнулся, проверил себя, чтобы не потерять находку, стал по своим же следам выбираться из лесопосадки. Это было целое состояние для любой семьи! А для пропитания, в моей бродячей жизни, это было большим сокровищем. Тут же созрел план: нужно идти в самую дешевую рабочую столовую. Такая была в паровозном депо, где полный обед: борщ, второе из двух котлет с гарниром, компот или чай, хлеб стоили около трех рублей. Я это знал, потому что туда частенько забегал, по делу и без дела. (Как говорил про себя петух, гонясь за курицей: ―Не догоню, так хоть согреюсь‖). Как решил, так и поступил – обед тогда был у меня царский! Домой я сам не возвращался. Путешествовал до тех пор, пока отец меня не встретит, на путях моего блуждания. А ходил я где только мог, куда глядели глаза и куда вели ноги: от одного края города до другого, а то и, цепляясь за поручни вагона товарного эшелона, ехал до того места, пока он не останавливался, а затем добирался обратно в город, как пешком, так и товарняками и пассажирскими поездами. Приехал на один из полустанков, где кратковременно останавливались поезда. Неподалеку впереди – железнодорожный мост через реку Южный Буг, а рядом, в километре-полуторах от него вправо, я это знал – овраги, поросшие диким шиповником. Вот и топал я по мокрому весеннему снегу к ним, чтобы поесть промороженные плоды, 1 3 8


выдавливая из них красно-оранжевую съедобную кашицу, ягодку за ягодкой, что и было для меня пищей, ведь я и добирался в это место, чтобы покушать. А когда наелся, продрог и промок, пошел назад, чтобы найти тепло и дождаться поезда, едущего в сторону Жмеринки. В те времена на полустанках находились дежурные. Видя меня в таком состоянии, добрая душа, под каким-то предлогом остановил проходящий пассажирский поезд, чтобы я сел на него, передал меня проводнику вагона, чтобы я благополучно доехал до Жмеринки. Но, боясь, чтобы проводник не передал меня в милицию, на подъезде к вокзалу, где замедлялся ход эшелона, я открыл двери тамбура и спрыгнул со ступенек и – был таков!. Таких путешествий и хождений у меня было все больше и больше, так как происходило взаимное ожесточение: меня к отцу и мачехе и их - ко мне, соответственно. До этого отец меня никогда не бил, а тут стал избивать с изуверством, с выдумкой экзекуций. То ремнями, то розгами, а потом где-то услышал совет: вязал толстую веревку узлами, замачивал в бочке с водой, приготовляя для избиений. Бил до тех пор, пока сам не приходил в изнурение и отчаяние, бросал орудия наказания и пытки и оставлял меня. Но ненадолго. Мама Нина жаловалась на меня, а он действовал, с увещаниями. ―Женя, ��чись хорошо, куплю то и то‖. В школу я перестал ходить, так как обстановка в «стране лагеря социализма» и вокруг нее была сложной, вокруг нас – империалисты, готовые идти на нас войной, на нашу Родину социализма и самого справедливого на земле строя, а возглавляют этот поход империалисты США. Все это я вычитывал в газетах, на которые заставляли подписываться каждую семью, для ―политической грамотности населения‖. В ответ на эту информацию я тревожился ―за судьбы мира‖ на земле, да и мира я не видел в семье, в которой рос. Решил сформировать партизанский отряд (который я и 1 3 9


―сформировал‖ в дальнейшем), чтобы воевать за справедливость и мир, против всех врагов. Утром уходил «в школу» с портфелем, делал кругаля в другую сторону, зарывал портфель в снег, а сам уходил гулять. Так как рядом была воинская часть, то шел к солдатам, а там, смотришь, может быть, дадут и покушать – миску разваристой армейской каши, приправленной натуральной тушенкой. Но такое бывало не часто, а изредка. Бывало, что усадят чистить картошку, а потом за труд и дадут поесть. Вечером, под видом, что иду со школы, присаживался под деревом, переписывал старое задание, но под новым номером и новой датой. Аналогично и с домашним заданием. Описывать все это меркантильно и весьма, но по сути, как говорила завуч школы: ―Когда нет Жени Благородного в школе, для нас наступает праздник школы‖. В пятом классе я за весь учебный год ―находился в школе‖, может быть, месяц, от силы – полтора. А в самой большой четверти, максимум – неделю. Это не так смешно, как грустно. Ведь это был кричащий протест, что что-то не так! Нужно менять понимание вещей! Нужно меняться самим и, помимо молитвы, совершать покаяния. Ситуация особенно усугубилась, когда в ночь с 31 декабря 1955 года на 1 января 1956 года мама Нина родила второго братика, Витю, крикливого и худенького. Меня часто оставляли нянчить и Олежека и Витю, порою, надолго. Маляш грудной, хотел, чтобы его все время носили. Как положил, то – крик до посинения и задыхания. Но только брал на руки – переставал «давать концерты». Поэтому я злился и от усталости, и от всей обстановки. К сожалению, еще и бил малютку – по заднице. Но потом мне становилось его жалко, и я снова брал Витеньку на руки, носил, гладил и ласкал его, пока он не утихал, засыпая на руках. Умел я и пеленать, и закутывать, и все остальное, что было делать потребное по уходу за малышами. Малыши были погодки. Братики подросли, уже не только ползали, но стали играть и бегать. 1 4 0


Что однажды я натворил, не помню. Пришли старшие сестры мамы Нины – Вера и Аня. Аня руководила моим наказанием. Завели меня в комнату, насыпали на пол гороху, каменной соли и поставили меня на колени. Потом повелели поднять руки над головой и дали в руки кастрюлю литров на восемь, чтобы я ее держал над головой, не касаясь головы, а кастрюлю заполнили водою и так, чтобы, при ослаблении одной из рук, при наклоне, вода проливалась на меня. При пролитии доливали и заставляли руки держать вытянутыми. Мало того, на ручки кастрюли положили вилки и острые ножи, для того, если ослабею и наклоню руки, чтобы они падали и кололи мое тело. Если что-то делал не по их требованиям, стегали ремнем, особенно усердствовала Аня, а Вера стояла сбоку. Все это рождало во мне отчуждение от отца и мачехи, все более и более. Я стал как волчонок: в доме – избиения, а выйдешь на улицу – дразнят ―штунда‖, и не только сверстники, но и взрослые. Перемирия в семье были непродолжительными. Прошло много лет, как-то с отцом мы говорили о прошлой жизни. Были взаимные упреки, то ―удары‖ словами. Он часто при встречах любил подчеркивать особую любовь мамы Нины, хвалил их христианскую жизнь. Я много не говорил, но привел ему некоторые примеры, в частности, события, произошедшие со мною, наказания, проведенные тетей Аней и Верой (а за закрытыми дверями находилась их младшая сестра Нина, моя, значит, мама)… И папа умолк, не веря, что это могло быть. Но уже будучи женатым, имея Денисочку, мы прилетели из Москвы самолетом в Винницу (кстати, билет стоил 22 рубля, при моем денежном довольствии майора в 220-240 рублей), чтобы потом проехать местным поездом в Жмеринку к отцу. Отец встретил нас в аэропорту, привез к дяде Коле и тете Ане и их деткам, с ними проживали, совместно, тетя Вера и ее муж, дядя Толя. Дом был достаточно большой и просторный, в одном из частных районов областного центра. Мы там ночевали, беседовали, 1 4 1


сидели вместе за столом. Об этих событиях у нас остались фотографии на память, которые я сделал своим фотоаппаратом. Потом я, тетя Аня и тетя Вера, думаю, что специально, пошли со мною, да и наша остановка в их доме, очевидно, была продумана заранее. Когда мы шли по улице, то тетя Аня пошла рядом со мною, а тетя Вера пошла вперед. Тетя Аня со слезами просила у меня прощения. Я и до того ее простил. Я любил ее, она была очень доброй женщиной, а сейчас – тем более, потому что в этом совершалось Божье действие со стороны ее, но я подобного никогда не слышал от ее сестер. Это было еще в Жмеринке, когда тетя Аня и Вера жили по соседству на нижней, через речушку, улице. Вспоминаю, что я пришел, а никого не было, кроме тети Веры, в доме. У нее сильно болел живот, она ушла в свою комнату и легла в свою постель, охая и ахая. Затем позвала меня и сказала, что уже не может терпеть боль, поэтому попросила меня поставить банку на живот. Показала мне на банку с большим горлышком, емкостью 250 миллиграмм по объему. По ее указанию я протер банку, взял щепку размером в карандаш, намотал на нее вату, смочил в спирте, поджег ватку, горящую голубым огнем, поднес к банке, перевернутой горловиной вниз, которую я держал в левой руке, а маленьким факелом быстро окунулся в банку, но продержал ее там более положенного. Потом приложил к ее животу. Раскрасневшаяся кожа стала втягиваться в банку вместе с содержимым живота. Тѐтя Вера терпела, сколько могла, но потом стала сильно кричать: ―Ой, Женя, сними ее!‖. А как снимешь ее, если она присосалась вмертвую?! Я был мальчишкой без страха. Стоял и смотрел на развивающееся событие, пытался сорвать банку, просунуть палец под горлышко, чтобы отделить банку от всосавшегося живота и впустить воздух в нее, но тщетно. Тогда тетя Вера закричала: ―Женя, сделай хоть что-нибудь!… Бей банку!‖ Я побежал на кухню, взял деревянную скалку, которой раскатывают тесто, 1 4 2


и сразу скажу, что удачно. Так как одним ударом бабахнул по банке и она – разлетелась в разные стороны, ничуть не повредив телу. Тѐтя Вера лежала в изнеможении и без сил, я аккуратно собрал все осколки в мусорное ведро. Так Господь явил Свою милость к тете Вере, через меня. Я был не злопамятный, быстро прощал и забывал негативное, сделанное по отношению ко мне, но что-то, как видите, и вспомнил. Я был ребенком, не знал ни причин, ни следствий. Но Бог что-то говорил к тете Вере, в моем присутствии, когда никого в доме не было. Дядя Коля со своей семьей, очевидно, пошел в свое родное село, в котором я был с ними раньше. А ходили мы, когда он и тетя Аня решили пожениться. Идти туда было долго и утомительно, по шоссейной дороге, построенной пленными немцами после войны. Запомнился конфуз, который я допустил при входе в дом родителей, ляпнув своими устами, как старик, что-то, от чего молодые сильно покраснели, а мама дяди Коли молчаливо смутилась от моей открытости. Тетя Аня потом тайком угрожающе помахала мне указательным пальцем, когда мы шли обратно. Она мне сказала, что я ―полиз попэрэк батькы в пэкло‖. Находясь как-то в многодневных бедствиях «путешествиях», я пришел к своей бабушке Поле, а так как мы давно не виделись, то беседовали с ней о своих жизненных обстоятельствах и заботах, задавая друг другу разные вопросы. Жила она на старости лет очень бедно, но дала мне пять рублей и сказала, чтобы я пошел и купил себе на рубль мороженое, на один рубль сходил в кино (кино я любил сызмальства), а три рубля чтобы я принес ей назад – на хлеб, потому что у нее это были последние деньги. От радости и благодарности за такую заботу я побежал в город со всех ног, уже минут через двенадцать стоял у клуба, зашел в холл, где купил мороженое и билет в кино. Просмотрел я кинофильм, вышел и соблазнился теми деньгами, которые я обязан был отнести бабушке. Я 1 4 3


проел те три рубля и к бабушке не пошел. После этого я к ней очень долго не приходил, так как было стыдно за свой бесчестный поступок. Прошло достаточно много времени, пожалуй, около двух лет. Все идет своим чередом, как говорят философы – «по спирали». Было лето, я снова находился в очередном «странствовании по мукам». Поздно ночью пришел к своей бабушке, не зная, как она все это время жила. Сел напротив ее дома, с краю бугра-обочины. Сидел в свисавших ветках куста – голодный, усталый, в стыде за те три рубля, из-за которых не мог войти во двор дома, где родился. А не ведал я, что бабушка сидела одиноко, в своих раздумьях, на ступеньках веранды крыльца. Я же, от всего пережитого, горько плакал. Она услышала мой плач и спросила: «Кто там плачет, что случилось?» А я взахлеб, рыдая, ответил: «Бабушка, это я, Женя». Она подошла ко мне с лаской и тревогой, успокаивая и спрашивая, что случилось. Я ответил, что мне стыдно за свой поступок, что проел те три рубля, которые обещал принести. Она же только прижала меня к себе, гладила, утешала и ответила: «Я все уже давно позабыла, пережилось, что старое ворошить?». Отец, в страданиях, везде меня разыскивал и, конечно, в доме бабушки. Я, как услышал, что он идет и ищет меня, юркнул в темень сада, в вишнячок, проросший на холмике, где был тайный выход и вход в подземелье к дому, а потом быстро пролез под забором. Бежал в кромешной тьме Батумского переулка, выскочил на улицу Кавказскую и залег у дома крестной, в кустиках, растущих между тропкой у забора и улицей. Отец, бежавший за мною, не мог видеть меня, я перехитрил его, лежал, а сердечко билось в груди от всего: от бега, от страха, от горя, от всего переживаемого, как у воробья, которого приходилось ловить и держать в руке. По прошествии времени, встретил меня отец и привел домой. Летом, весной и осенью я пас коз, помогал по дому, бегал и гулял с пацанами. 1 4 4


СОСНЫ - ЕЛКИ - ТУЯ Прошла страшная война, везде были ее следы, но больше всего – могил, особенно у вокзала, в центре города и других местах. Могилы, могилы, могилы, братские захоронения воинов, павших в боях за свою землю. К десятилетию Победы в Великой Отечественной войне Правительство СССР решило создать мемориальные кладбища, куда сносились и привозились останки известных и безызвестных воинов. Это событие было всенародным, везде раскапывали могилы, останки перекладывались в специальные ящики и перевозились на мемориальные кладбища, где поставили памятники, огородили добротными заборами, рассадили много деревьев и кустарников. А в школе был брошен клич: «От каждого класса – по венку!». А где брать елки и сосны? Их вокруг Жмеринки очень мало. Я и сказал учительнице: «Отпустите с уроков, дайте еще двух помощников, я знаю, где растут сосны. Ветки принесем в мешках». На следующий день было солнечно, пригревало, скоро – день Победы. Мы пошли с хлопцами пешком. Ходу было километров семь. Пришли в Браилов, где когда-то, в своем поместье, любил отдыхать всемирно известный русский композитор Петр Ильич Чайковский, а в нескольких километрах от его имения была сосновая роща, насажанная когда-то рукою человека, рядом с Южным Бугом. Деревья были высокие, никто из моих помощников залезть на деревья не мог. Тогда я разделся, разулся и быстро залез на одну из сосен. Начал сламывать ветки, сбрасывал их внизу стоящим ребятам, которые усердно укладывали их в мешки. Нарвали два мешка. Вот здесь бы и остановиться, завязать мешки и идти поскорее в школу, где нас ждала учительница, переживая за нас. Ведь ожидался, от класса, самый красивый венок во всей школе, а может быть и в 1 4 5


городе. Проблема в том, что хотелось очень есть, а рядом, метрах в пятидесяти – гусиная ферма. Посоветовались и решили, что поймаем гуся, убьем, облепим глиной, сделаем костер, запечем, разобьем запекшуюся глину, а весь гусь будет очищенный и запеченный, в собственном соку – готов! Раздирай и ешь! План был мой, очевидно, воображению ребят представился большой гусь, пышущий и пахучий, потому они поддержали мою идею. Решили подбить гуся большой и толстой палкой, валявшейся под сосной. Обломили сухие ветки, получилась хоть и корявая, но увесистая дубина. Не произвели должной разведки – сразу же «в бой!». Да, гусей было много. Бросили, гуси тревожно раскричались, выскочил сторож, да еще с берданкой. Когда палкой стали забивать гуся, прозвучал выстрел в воздух. Мы все бросили и стали тикать что есть силы. Бросили и мешки с сосновыми ветками, заготовленные для переноски. Один из мешков я затянул своим ремешком, чтобы удобно было нести. Пришли в школу, рассказали какую-то небылицу… Венок был сделан из бумажных цветов, созданных руками одноклассников. Что любопытно, это был первый опыт с венком, а через много лет, уже в Молдавии, был второй опыт по доставанию редкой елки для венка, тоже от класса, когда умер директор школы. Учились мы в девятом классе. Директор был таким, что мы не замечали его «плохости» и командноруководящей деятельности по отношению к нам, школьникам. У нас он не преподавал, о нем все отзывались хорошо, а учителя, поникнув, понимали, что их постигла утрата. Решили гроб с прахом его поставить на втором этаже школы, в коридоре, который более напоминал плац. В этом месте всегда выстраивалась школа по классам. На праздники проводились пионерские линейки. Также это был, своего рода, зал, куда выносили из классов стулья и располагали их рядами, с проходами по бокам и в центре, 1 4 6


направленными в сторону небольшой сцены – достаточной для того, чтобы там разместился класс. С фасада были расположены щиты от пола до потолка с высказываниями коммунистических вождей. Нарисовал эти стенды с текстами известный бессарабский художник. Они напоминали учащимся, что в науке нет широкой столбовой дороги, а надобно карабкаться выше и выше…(К.Маркс), а справа – слова В. И. Ленина. Вот, в один из дней, дней траурной скорби по ушедшем в вечность директоре школы, решили выставить гроб с умершим. Дело было ближе к весне, хотя в ту зиму насыпало хорошо снегу, что довольно редко для солнечной Молдавии. Классный руководитель собрала наш класс и сказала, что нужно нам сделать венок не только от класса, но и от школы, я вызвался быть старшим в доставке еловых веток. А нужно отметить, что в юго-восточной части Молдавии, достаточно жаркой летом, фактически елки не растут. Но я знал, что если поехать первым рабочим поездом на север, порядка под сто километров от Бессарабской, то там начинались чудом оставшиеся от вырубания молдавские Кодры, то есть лес. Хотя по-молдавски «лес» переводится, как «педуре», а Кодры - они и есть Кодры, как в России, тайга – она и есть тайга. Когда-то в Бессарабской, в конце пятидесятых годов прошлого столетия, был добрый обычай. На 1 Мая и День железнодорожника (первое воскресение августа) утром от станции отправлялся бесплатный пассажирский эшелон с буфетами для всех желающих. А выезжали семьями, компаниями, организациями на лоно природы, где проводились маевки – отдых в Кодрах, как ныне сказали бы: «пикники». В Кодрах под ветвистыми большими деревьями располагали буфеты, а на полянах люди отдыхали, дыша свежим лесным воздухом, что благодатно сказывалось на настроении и бодрости. В буфетах продавалось мороженое, ситро, пиво, охлажденное в деревянных бочках, 1 4 7


наполненных водою со льдом. Молдавия без вина – не Молдавия. На розлив и в больших литровых бутылках продавали красное, белое, розовое столовое и полусладкое вино. Пирожки, булочки, печенье, фрукты, овощи, арбузы, дыни. Играл духовой оркестр, расположившийся в тенечке. Люди лежали на мягкой пахучей траве и отдыхали. Было хорошо и празднично. Поэтому в один из праздников я приметил, что в сторонке стоял домик егеря, возможно - лесника. Рядом было домашнее хозяйство, сараи, скотина, домашняя птица, колодец с холодной и вкусной водой. Молдавия вся располагается на минеральных источниках, хотя есть и свои, достаточно серьезные, проблемы с питьевой водой. В той местности залегали известковые ракушечные камни. Это приводило к тому, что вода внезапно исчезала, просочившись, уходила в глубины земли, находя там свои пустоты. Парадоксально и то, что на высоких холмах, где располагались поля, сады и виноградники, местами сочилась вода многими пятнами из грунта, испарялась, и образовывались солончаки. Земля становилась бесплодной, но сюда пригоняли стада овец, коров, для того, чтобы они лизали необходимую для их жизни соль. Отдыхая в Кодрах, я приходил к дому егеря и пил холодную воду из большого кованого металлического ведра, затертого руками постояльцев и гостей до блеска. Ведро постоянно было привязано к длинной палке большого «гусака – журавля», расположенного рядом с колодцем. На противоположном конце «журавля» висели большие известковые камни, притороченные толстой проволокой к деревянному длинному коромыслу – для противовеса ведру, которое периодически опускали в колодец, обложенный таким же известковым ракушечником. Так вот, рядом, метрах в двенадцати от колодца, за колючей изгородью росли те самые высокие развесистые ели. Вся усадьба была окружена двойным забором из 1 4 8


колючей проволоки, очевидно, от зверей, которые водились в тех местах, вплоть до медведей. Но как показало время, не только от зверей, но и от людей. Вот к этим елям нас пять человек и поехало утром на рабочем поезде в сторону Кодр, где под присмотром лесничего росли эти прекрасные ели. Поезд ехал медленно, двигался, как каруца, запряженная парой старых и усталых быков, буквально, останавливался у «каждого столба», по причине того, что Молдавия – густонаселенная страна, иди в любом направлении три-пять километров – и наткнешься на большое село, окруженное полями, садами и виноградниками. Приехали на пустынное место, все вокруг - в снегу и безмолвно. К елкам на усадьбе нужно было идти полтора – два километра. Чтобы нас не заметили, мы зашли в Кодры, а потом потихоньку, в колонну по одному, след в след и шаг за шагом, в снегу по колени, приблизились к проволочному заграждению. Говорили шѐпотом. Прочистили проход к елкам и стали ломать ветки и складывать в мешки. То ли кто из нас громко заговорил, что хозяйские собаки услышали, то ли ветром донесло чужие запахи. Одним словом, выскочил мужик и с грозной руганью бросился по снегу в нашу сторону, чтобы отстоять елки, а мы бросились наутек по тем следам, по которым пришли, скорость нашего побега была большой, поэтому мы быстро скрылись далеко в заснеженном лесу. Уроки браиловского похода, когда я был в четвертом классе, 1955 года, не прошли даром. Мы мешки с наломанными ветками не бросили, а унесли с собой. Но, к нашей грусти и неудовольствию, мы видели, что веток мало, не то что на два, но и на один хороший венок не хватало. Поезд возвращался на Бессарабскую в темноте, благо, что темнело рано. Приехали на свою станцию голодные, но веселые, смеясь над собой и над своими приключениями, подтрунивая, дружески, друг над другом. 1 4 9


А как же быть с зеленью для венков? Отступать было нельзя, так как на второй день мы должны были привезти елки, а девчонки делали обручи на венки и бумажные цветы. Наша задача – елки и связать их на обручи. Мы с ребятами «были полны решимости выполнить для нас задачу любым образом». А было уже поздно, скоро выключится и освещение в окнах. Вот я и предложил ободрать у одной хозяйки тоже зелѐную туйку высотою до двух метров. Это было в центре, на улице Ленина (тогда все улицы, в любом городе, в центре, назывались так). Мы подошли к забору, рядом с которым росла красавица туя, стали обламывать ветки, что оказалось непростой задачей, так как туя неохотно отдавала свои гибкие ветки, тем более, что ни у кого из нас не было ножа. Но мы работали споро и быстро, приспособились и утрамбовали свои мешки до полноты. Мешки занесли ко мне домой, на улицу Маяковского и, утрудившись от забот дня, пошли спать, но предварительно договорились, что соберемся у меня утром, чтобы нести тяжелые мешки с зелеными ветками. Утром собрались все. Я предложил сделать маскировку веток туи еловыми ветвями. Снизу уложить тую, а поверх – пышный лапник елки. Оказалось, что наша предосторожность была не напрасной, потому что хозяйка, обнаружив ободранную туйку, пошла в школу искать обидчиков. Довольные и отдохнувшие, дружно пошли с мешками в школу. Как только переступили порог школы, навстречу – разъяренная сквернословящая хозяйка вечнозеленого деревца, бросилась к нам, а за ней – взволнованные учителя. Она бросилась ко мне, идущему первым с мешком. Я ее спокойно остановил, «взял себя в руки» и вежливо открыл ей мешок, затем – второй. Она вынула одну ветку елки, затем вторую, третью в одном мешке, затем во втором – результат тот же: «только елки». Она в ярости хотела рыться дальше, но я строго остановил женщину и сказал: «Что это за подозрения?! Все ветки привезены издалека!». 1 5 0


Она же, красная, сконфуженная и злая, «не попросив прощения», ушла из школы. А гроб уже стоял в зале, на втором этаже. У этой женщины было две девочки, милые, хорошенькие и тихие, заканчивали школу, одна из них шла на золотую медаль. Но мать их, злая и необузданная, пришла ко гробу, и из-за любимой туи проклинала покойника, всю школу, всех учителей, не думая о судьбах выпускниц – своих детей. Покойник этого не заслуживал, да и все остальные. Потом мы вошли в класс, а за нами, обруганные, учителя и классный руководитель, посмотреть, что же там за елки? Каково же было их удивление, когда я высыпал из полных мешков ветки туи, а еловых-то – ―кот наплакал‖. Тогда учителя, в этот скорбный день, тихо засмеялись и сказали: ―Молодцы, что обобрали! Она заслужила еще большего‖. Самое волнительное было в том, что дочери этой женщины учились у покойного директора, он был их классным руководителем. Венки получились пышные, вперемешку: елка – туя – туя и снова елка – туя – туя… Украсили цветами, которые сделали одноклассницы. Пока ребята помогали вязать венки, я подписал красные ленты краской из зубного порошка, разведенного на молоке, с соответствующим текстом. Мы, искренне, рассказали тогда в классе, почему нам пришлось покуситься на туйку. Мне больше никто ничего не говорил, а все, кто знал историю с туей, молчали. Похоронила школа своего некогда доброго директора ―честь по чести‖. КОНЬКИ Вернемся же снова в Жмеринку, к моей жизни и моим жизненным приключениям и проблемам. Было бы совершенно несправедливо говорить, что в семейной педагогике, помимо коз, забот по дому или еще чего - либо, отец не искал, по-своему, доброго решения. Было это зимой, горка – напротив дома. Все катались на санках, у 1 5 1


кого они были. Катающаяся детвора, разогнавшись на санках, часто влетала в наш двор через калитку, хотя ее и закрывали. Ее выбивали. Дом наш находился на ―Т‖образном перекрестке, а наклонная улица упиралась в Жатвенную улицу, напротив нашего дома. Разогнавшиеся санки влетали, с ездоками, во двор до сарая, а летом текущая вода, при грозе и весеннем таянии снега, текла в наш двор. Я запомнил, как сделал себе ―коньки‖. Материалом для них я взял деревянные обрезки полукруглых досок-пятидесяток, которые отец привозил с вагонно-ремонтного завода вместе с тырсой (опилками), для топки печи. По центру дуги проделал жѐлоб и вложил толстый провод, каким скручивали столбы для электропроводки, загнул на стороне, куда ставилась нога, забил гвоздями. Ногу ставил на диаметральную часть полукруга, привязывал к обуви веревками, которые протянул через дырки, проделанные в деревяшках. Кататься на таких коньках было невозможно, потому что была не линия соприкосновения скользящей проволоки по укатанной горке, а была только точка касания. Когда я вышел на горку и решил проехаться вниз, то, балансируя, ―катания‖ не получил, потому что сразу же грохнулся, да так, что больше экспериментировать не стал – снял и больше коньками не пользовался. Отец, очевидно, заметил мои ―коньки‖ из деревяшек и, при всей материальной трудности, купил «с рук» коньки ―ласточка‖ на ботинках. Радость была пребольшая. Одел я ботинки с ласточками и пошел кататься по улице. Ноги были неустойчивы в голеностопах, так как я плохо и неплотно затянул шнурки. Отдыхал, стоя в снегу, а потом – вперед! Решил «проехать» к бабушке, показать ей мои коньки. Пошел по улицам, через железную дорогу, до Долинской, где находился дом моей первой учительницы и ее дочери, которая преподавала мне английский язык, мимо православной церкви, а там еще немного и – по переулку, где жила бабушка Поля. Пришел к ней очень усталый и 1 5 2


измотанный, от ломоты в суставах. «Накатался вволю», да так утрудился от такого катания, что еле-еле поднялся по лесенке веранды, вошел в дом и бухнулся на стул. Поговорили, повидались, а дальше снова нужно было «ехать» и «кататься» в сторону Жатвенной. Вошел я в хату, снял обувь с коньками «ласточка» и больше никогда, НИ-КО-ГДА! не одевал их и не катался. Только когда был женатым, после учебы в академии, в январе 1976 года, дали мне отпуск, как молодому капитану, не имеющему детей (ребенок умер после родов 19 августа в г.Харькове). Вот там мы с Галей одели коньки на ботинках «дудыши», так их называли у нас на Украине. Но при этом был добрый и разумный совет человека, дававшего нам коньки напрокат: «Посильнее затяните шнурки и обвяжите голеностопы». Мы катались на льду, довольно неплохо, подгибали ноги в коленях, по совету, и даже получили похвалу от мужчины, допускавшего нас на каток. Правда, падали, но были довольны, что катались, хотя неловко и неумело, ободренные словами со стороны. Это нас укрепило, потом мы приходили на каток не один раз, даже пытались делать «пируэты». Желание кататься, как по зимней и скользкой дороге, возникло у меня: «А почему бы ни сделать тележку на подшипниках, как санки, и не покататься с горки летом»? Помыслил и приступил к осуществлению своего замысла. Долго разыскивал подшипники, нашел подходящие доски от ящика, сбил щит, к нему прибил оси из брусков, заранее остругав, и набил на них подшипники. Система управления, по моему разумению, возлагалась на мое тело. Я буду изгибать туловище и ноги то в одну сторону, то в другую, и мои санки-каталки будут ехать туда, куда захочу. Этого я так ожидал, наподобие как когда катался на санках зимой. Для испытания и катания я избрал Межировскую улицу, Она была накатана машинами, хотя и редкими, телегами в упряжках лошадей. Принес я свои санки-каталки, поставил на землю, уперся руками посредине, согнувшись, помчался 1 5 3


вперед и вниз, быстро лег, ожидая быстро ускоряющегося катания, но не тут-то было. На дороге оказался шлак, который постоянно выбрасывали хозяева на дорогу, чтобы не было после дождя болота, он попал в подшипники, которые сразу же заклинили и я, по инерции, полетел вперед, а санки остались позади меня. Протерся лицом по земле, усыпанной шлаком, порезав все лицо, как стеклом: по лбу, носу, щеке, уху. Испытания окончилось неудачей. Я понял, что больше летних санок делать не буду. Идея летних санок как родилась, так и, вместе с неудачей, умерла. Это сегодня можно пойти на мусорку и найти выброшенные детские коляски с колесами, а во времена моего детства такого не было. Когда я пришел домой и посмотрел в зеркало - увидел порезы моего лица, разной глубины, сочившуюся кровь с сильным ощущением боли. Отмечу, что в годы моего детского времени жизни школ по селам, особенно, и не было. Поэтому ребята, девчонки ходили пешком к городским школам, порою до десяти километров в одну сторону. Пацаны ускоряли свой приход. Одевали, точнее, привязывали к валенкам, коньки и ехали по укатанной автомобилями и санями дороге. Сколько же погибло ребят на этих дорогах, по той причине, что они делали крючки, длиною до метра, с одной стороны, где ручка, одевали петлю на кисть руки, а крючком цеплялись за борт автомобиля. Цеплялись в том месте, где водитель их не мог видеть, неслись со скоростью грузовика, скользя коньками по дороге. Но, ближе к весне, на дороге появлялись места, где укатанного снега и льда не было, появлялись проталины, попадая на них, уцепившийся, из-за резкого торможения, падал, выламывал, в лучшем случае, руку, а то и погибал. Если успевал отцепиться и маневрировал, перепрыгивал через темные места, отпрыгивал в сторону, тогда оставался живым. Но часто такие «гонщики» становились инвалидами. Редко кто из них «соблюдал технику безопасности», если так можно сказать, но такие 1 5 4


оставались живыми. Это была трагедия для семей мирного послевоенного времени, приходившая в дома и школы. Так как у многих из нас не было коньков, а хотелось кататься с горки, поэтому из арматурной и гладкой толстой проволоки делали «козлы». Прутья арматуры перевозили на железнодорожных платформах. Мы залезали на них, вытаскивали из связок, сбрасывали с вагонов, спрыгивали на ходу движущегося эшелона, брали свою добычу и убегали подальше от свидетелей. Длинную арматурину сгибали дугой посредине, а затем торчащие концы загибали вновь, параллельно один другому. Это делалось быстро и легко, вставляли арматурину между столбом и штакетником забора. Так получались санки, на полозья становились ногами, а за согнутую часть, на уровне пояса, держались руками. Катались ловко, с маневрами и пируэтами, несясь с горки уверенно, даже прыгали на них с трамплинчиков. Управляли «козлом» и руками, и ногами, и всем телом. Весьма любопытно, что, будучи взрослым, когда мне было уже за сорок лет, я взял у мальчишки такой «козел», но, к моему удивлению, я не смог управлять им, но и времени не было для восстановления утраченного опыта по управлению этим «транспортным средством». При спуске с горки, все втыкался в забор, то слева, то справа. ДЫМОВУХА Жил я рядом с воинской частью, а это давало возможность общаться, прежде всего, с солдатами, бегать по учебным полигонам, которых в части было много. Там стояли учебные башни танков, специальные стрельбища и полосы препятствий. Привлекался к наведению порядка на боевых танках – после летних полигонов, а также находили места складирования противотанковой и противопехотной дымовой завесы. Однажды, играя с мальчишками «в ножички», обнаружили рядом с солдатской курилкой присыпанную дымовую завесу, потому что обратили 1 5 5


внимание, что почва под втыкающимися ножиками не твердая, а очень мягкая. Там раньше находились спецсклады. Попробовали немного этой смеси поджечь и увидели, что она дымит бело-бурым едким дымом. Сообразили, что это «дымовуха». Никому не рассказывая о находке, стали использовать, где хотели, и придумывали способ «боевого» применения, для своих целей. Брали большую газету, сложенную вдвое, делали кулек, заполняли из потаенной ямы «дымовухой», а яму присыпали сверху песком и уходили к своим приключениям. Вот так я и придумал, где «с пользой» применить «дымовуху». Учился я тогда в школе, которая, впоследствии, стала интернатом. Во время большой перемены, а она длилась порядка двадцати и более минут, как правило, после третьего урока, все выбегали на школьный двор и бежали, естественно, в большую школьную уборную. Помещение разделялось на две половины: для мальчиков слева, а для девочек – подальше, справа. Заранее приготовил спички, кулек «дымовухи» нес за пазухой, накинул на себя пальто, чтобы не было видно. Стал у стены туалета, в части «справа», то есть «для девочек», под узкими окнами туалета, расположенными под самой крышей, они же служили и отдушинами. Поджег газету, убедился, что бумага разгорелась и прихватывает «дымовуху», а, значит, сработает надежно, точным броском попал в окошко, и медленно отошел на почтительное расстояние. Стал клубиться дым из окошек, а потом со всех возможных отверствий и входных дверей. Крутой серо-белый дым с желтизной поплыл угрожающим потоком над уборной, все выскакивали оттуда в том виде, в каком кого этот дым застал. Это было «зрелищно»…! Все выскакивали в ужасе, одеваясь на ходу. Ни с кем я не делился воспоминаниями о своем «боевом подвиге и опыте», молчал. Свидетелей моей проделки не оказалось, вот сознаюсь в своем плохом и преступном поступке, а ведь последствия могли быть плачевными. 1 5 6


Практически, никто и никогда не интересовался моей школьной жизнью, что лежит в портфеле, есть ли то, что необходимо. Только тогда, когда приходила учительница пожаловаться отцу о моей низкой успеваемости. Тогда усиливался этот контроль моих тетрадей, заданий, спрашивали: «Как дела в школе?». Мне очень хотелось, чтобы отец был соучастником моей жизни в школе, но он так не думал. Хотя и говорил, порою: «Женя, учись…». Помню, когда очень быстро выучил стихотворение и пошел порадоваться и рассказать его маме Нине, она брезгливо и безразлично отмахнулась от меня, когда я начал рассказывать. Меня это отношение ко мне очень обидело, да и поразило, как она это сделала и с какой гримасой и жестом. А стихотворение было такое: «Я в мае план свой годовой Исполнил в первый раз, А в сентябре – уже второй, Да третий – вот сейчас!… Да что, да как, да как же ты, сумел?! А на загадки я мастак И в разговорах смел!». И так далее и тому подобное. Размышляя, с позиции времени и жизненного опыта, скажу, что внимание к ребенку должно быть естественным, чистым, как мы, например, дышим, а не эпизодическим, когда «прижмет». Попробуйте не дышать, остановитесь, «да потом как-нибудь подышу, когда будет время». Что получится?! Почему же ваши дети, данные вам Господом на время вашего управления, вас обременяют? Ведь дети – весь смысл нашей жизни, в Иисусе! Хочу кричать и плакать, когда смотрю и вижу, что детки ваши вам – помеха, хочется еще помолодиться, «для себя» - для плоти, а не в ответственности перед Христом, для вечности. «Если это знаете, блаженны, когда исполняете», – говорит Господь. «Что посеешь, то и пожнешь» (Галат. 6,7б), здесь я интерпретировал слова Апостола Павла. Сейте «себя» в 1 5 7


детей, с почками проросшими и прогретыми, с молитвою, с делами праведными, с переживаниями, с «поливаниями» и своевременными взрыхлениями, окучиваниями, прорываниями, разумными, «сорняков», а взращивает Бог, как говорит Святое Писание, ведь у Бога плохо не бывает, но помните, что земледелец долго ждет своего плода от трудов своих, от дождя раннего, да и дождя позднего… и получает! И славит Бога! Воздавая Ему, единому, хвалу! Тоже со слезами, но – радости, а не горечи. Учительница, которая учила меня, ревновала о моем состоянии учебы, поэтому пришла и все рассказала отцу о моих проделках и моем отношении к выполнению заданий. Поэтому однажды, когда я только пришел из школы, папа, вежливо и с улыбкой, подозвал меня к себе, опершись на кровать, на которой были положены две большие подушки. Меня эта вежливость, «ласка» и убранность кровати, насторожили, но в послушании подошел к нему. Когда я приблизился, то мий тату, мэнэ схопыв за шыю, нагную мою голову и зажал ее между своими коленями, в последний момент я успел заметить, что он достал толстый ремень из под подушек, и стал меня лупцевать, выговаривая с угрозами и наставлениями, что ему хотелось и не хотелось. Короче, стал вколачивать по моей заднице науку, которая, очевидно скатилась от головы к тому месту. Выбивая ее в сторону моей головы. Что делал я? Да охотно и громкоголосо кричал, как мог, вскрикивал после каждого удара пояса (хотя я был и маленький, худой, но голос мой был громкий, заводной). Когда папа прекратил наказание, то повесил портупею не на привычное место, где зацеплял пряжкой за ручку двери, как он привык править опасную бритву, оттягивая левой рукой ее от двери на себя, плавно перемещая, правой рукой, лезвие опасной бритвы по толстой коже ремня. А повесил перед столом, где мне предстояло делать уроки, чтобы я видел ее перед собой. Открыл мне учебник по арифметике и сказал: «Вот теперь садись и делай уроки 1 5 8


(как в пословице: с корабля да на бал), а я проверю». Дал срок на уроки и добавил, что, если не уложусь в срок, то снова будет бить. Примеры я сделал быстро, а вот задача с бассейном с вытекающей и втекающей водой не получалась никак. Сижу, а в голове кошмарный ужас, в голову ничего не лезет, а решать надо. Истек срок. Пришел отец, как обещал, выяснил, в чем мое претыкание, прочел задачу один раз, другой, помочь ничем мне не смог, пошел к соседу, потом – к другому и так по всей улице, но никто решить не смог. А я, после прочтения задачи несколько раз, понял условие, что требуется. Успокоился, взял и решил, но голова гудела от предстоящего возможного наказания, ведь не вложился же в срок. Сидел, написав решение, последовательно, в черновике. Пришел отец, ��огда уже стало темно, сам возмущался от сложности задачи, что никто из соседей не смог ее тоже решить. Сам он был усталый и морально, и физически, а я – в том же состоянии, но еще с подпухшей задницей и боязнью, что еще сейчас добавят. Остановился за моей спиной, посмотрел мой черновик, посмотрел ответ в конце учебника, убедился, что я решил задачу самостоятельно. Взял мое решение задачи и побежал опять по соседям рассказать, как нужно решать задачу, и что Женик сам ее решил. Пришел, ободренный, глаза блестели, похвалил. Я же все написал в чистовик, сложил в портфель, и была на этом вся ревизия. Потом было уже не до меня. К бабушке я уже стал ходить реже, но изредка забегал. Жизнь моя, как я отмечал, проходила около дома, в поле, в лесу, у воинской части и у железной дороги. Любил стоять и смотреть, как прибывают и отправляются поезда местного и дальнего следования, кататься на платформах вагонов, во время маневров, когда их сортировали по составам для товарных эшелонов из пришедших составов и сталкивали вагоны со специальной горки. Однажды стоял я у железнодорожного полотна и 1 5 9


видел, как на моих глазах столкнулись два паровоза, на большой скорости – лоб в лоб. Один из паровозов был серии «Щ» - щука, а другой серии «Ов» – овечка, построенный еще до революции 1917 года. Паровоз «Ов» был приземистый, длинный, с высокой трубой, у которого тендер, вместе с будкой машиниста, возвышался над котловой частью. Хотя, при приближении паровозов, они один другому подавали тревожные гудки, но не успели сбросить скорость ни один из них. Взрыв был сильный. От страха, что это происходит только на моих глазах, я спрятался за насыпь тех путей, где стоял. Один паровоз залез на другой, котлы взорались, а я остался невредимым, хотя стоял на расстоянии от места трагедии не более тридцати метров. Что трагически любопытно, на этом же месте я был свидетелем еще одного происшествия. Но это произошло уже на пути, где я стоял тогда. Вот какой это был случай. Шел я вдоль железнодорожного полотна, по вытоптанной тропке, по которой ходили и местные жители, и селяне, приходившие в город за покупками. Мимо меня проезжал отправившийся от пассажирского вокзала состав, «зайцы» облепили вагоны снаружи: на тамбурах, под вагонами, а более шустрые ухитрялись залезать на вагоны и сидели на крышах. Утром ехали в город, а вечером возвращались. А на выходные и на праздники ехало народу еще больше – в гости, на рыбалку с рюкзаками и длинными удочками. Тот день, о котором я свидетельствую, был последним для одного из них. «Зайцев» было много, но все сидели на тамбурах и под вагонами, а на крыше никого не было. Вдруг я увидел, что из вагона вылез один в фуражке, а за ним гнался милиционер с револьвером в руках и стрелял в воздух. Убегающий удалялся по крыше увереннее и быстрее, видно, что для него это было привычным делом, а милиционер бежал смело, но с осторожностью, периодически нагибался, придерживаясь крыши. Убегающий бежал к концу эшелона, достиг уже последнего вагона, но к горю 1 6 0


его, поперек железной дороги провисал черный скрученный провод полевого телефона полковой связи. Рядом с путями, за забором, находились казармы воинской части, которая располагалась с двух сторон железнодорожных полотен. Проводом его отшвырнуло с вагона, он упал на рельсы и погиб. Милиционер оказался более внимательным, потому что нагибался, понимая, что по пути следования могут быть провода. Был человек – и нет его, убегал от наказания, но несся к своей смерти. Зло оно и есть зло! В конечном итоге – смерть, на вечное осуждение. Оглядываюсь назад и вижу милость Божию по отношению к моей жизни. Слава и благодарность Христу! Построили новые соседи дом, выше дома Леньки Шибыныка, но только выше, участок отстоял от нашего дома всего в три дома. Мы жили внизу, а они построились вверху. На участке был хороший сад, старый дом порушили, а новый выстроили, но только стены, потолок и крышу, крытую толем. Дом строился поэтапно и по возможностям новых хозяев. Когда еще не было потолка, а только потолочные бревна, то мы с пацанами любили играть в разные игры в этом доме. Ребята постарше залезали на бревна, становились на них врастопырку и, спрыгивая, делали сальто, становясь на ноги. Наблюдая за ними, я не понял, как они это делали, но мне нравилось, что они делали кульбит и – снова на ногах! Мне никто не сказал, что нужно, опуская тело вниз, оттолкнуться и, как бы, заворачивать его на разворот. В этом и была хитрость прыжка. Я же залез наверх, расставил ноги на разные бревна, опустил голову, и, к моему несчастью, убрал ноги с бревен и шеей упал на землю, хотя думал, что тоже стану на ноги. Что было со мною дальше – не знаю, очнулся только в больнице, где долго не приходил в себя. Помню, что не мог поднести руку ко рту и не мог шевелиться. Кормили меня ложечкой, а я лежал. 1 6 1


Снова милость Господа простерлась надо мною, ибо я был рожден для Его милости. КОТЛЕТЫ Прошло время, я пришел домой. Папа сказал, что приезжает в гости дедушка Никифор – его отец. Оказали ему гостеприимство, мама Нина омыла ему ноги, вытерла полотенцем. Пока он беседовал с отцом, мама Нина приготовила котлеты из баранины, картошку пюре, накрыла стол для отца, дедушки и меня, а сама села в стороне за столиком, на кухне, тоже поесть. За столом дедушка и отец дружно беседовали. Я быстро уплел свою пищу. Таких котлет я не ел отродясь: ни до того, ни после, такие они были вкусные, пахучие и аппетитные, политые мясной подливкой. Хотя и прожил более шестидесяти лет. Отец мой тоже все съел, а дедушка все оставил на столе, они встали и пошли беседовать в другую комнату. Я же остался за столом один, посмотрел, что дедушка не съел свою порцию и подумал, что он наелся, поэтому решил ему «помочь» – взял и все съел из его тарелки. И ушел от стола. Довольный и сытый, пришел к ним и сел рядом, слушая их беседу. Потом дедушка вернулся на кухню, к столу, где мы принимали пищу, сел за стол, взял свою ложку, чтобы продолжить есть котлету с картошкой, и говорит: «Нина, ты зачем убрала тарелку с котлетой и картошкой. Я оставил, потому что все было очень горячее, а вот вернулся, чтобы завершить трапезу». Уже стемнело на улице, не заметили, как наступили сумерки и в комнате. Включили свет, дедушка за столом, а я стою, в смущении и конфузе сбоку от них. Она и сказала, что ничего не убирала… Тогда я сознался, что все съел, думая, что дедушка закончил кушать и наелся. Тут уже наступил конфуз у всех: у отца, дедушки, мамы Нины, у меня. Ни котлет, ни картошки больше не было, так как она, по своей неопытности, приготовила только на нас четверых. Вот так, дедушка 1 6 2


«угостился» в доме своего сына. «Не солоно хлебавши», как говорит народная пословица. Дедушка никогда не приезжал надолго. Даже общипанную им буханку хлеба он оставлял в своей торбочке, чтобы взять бутылку воды, на следующий же день, и уезжал. Чем он руководствовался, какими соображениями, не знаю, можно только предположить. Ведь ехать от Днепропетровска до Жмеринки и обратно было достаточно долго и далеко. Чтобы приехать, он покупал самый дешевый билет в общий вагон и говорил: «Мне только бы сесть в уголочке, сбоку, у окошка. И я доеду, и спать буду сидя». А в вагоны набивалось людей, «как селедки в бочке». ЛИВЕНЬ Отец дежурил по сменам или уходил рано и приходил, когда особождался от работы. Как-то я проснулся, нужно было собираться и идти в школу, а на улице – сильнющий ливень, лило как из ведра. Олежек и маленький Витя были определены в садик-ясли. Мама Нина и говорит: «Женя, давай побыстрее, так как ты понесешь малышей в садик. А она еще не работала, только устраивалась. Портфель я носил на ремешке, но плотном и крепком. Олега посадил за спину, на свой портфель, он держался за мое тело, а Витю мама Нина помогла посадить мне на плечи, он держался за мою голову, а я обхватил его своими руками «в замок», чтобы он не упал. Мама Нина накрыла нас мешком, сложенным в капюшон, на головку Вити. Мешок прикрывал детей по спинкам. Ливень усиливался и усиливался, дорога была глинистая и скользкая, а я босиком нес их по Жатвенной, свернул на Ударника вниз, а потом – по затяжному тягуну вверх. Вода неслась, перемалывая все на своем пути, вымывала овраг слева и по всей дороге. Я старался не упасть, еле-еле вышел в гору, цепляясь загнутыми пальцами ног за размокшую дорогу. А идти до 1 6 3


садика километра три, негде спрятаться, негде присесть. Устал, но, превозмогая себя, дошел до садика, нигде не упал, понимая, что на плечах малыш Витя, а на портфеле – уставший держаться Олежек. Открыл калитку садика, прошел на веранду, вода лила с нас ручьем на свежеокрашенный светло-коричневой краской сухой деревянный пол. Я ведь все понимал, мне было стыдно перед работниками садика, они, как увидели нас троих, так и ахнули! О полах я вспомнил к тому, что в садик, кроме меня, никто детей своих не принес, там оказались только одни работники детского учреждения, которые помогли снять Витю, затем Олега. Ничего не сказали, но нужно было видеть их лица и глаза… Я же, на мгновение, отдохнул, опустив руки, отдышался, попросил прощения за грязь с моих ног и налитую с нас воду, попрощался и побежал, с мокрым мешком, в школу. О чем думала эт�� молодая мать, христианка, чем она тогда руководствовалась??? Не знаю, но это было. На похоронах мамы Нины Олег вспомнил, как мама несла их двоих в садик под ливнем, накрывшись мешком. Это воспоминание его сильно взволновало – до слез, поэтому он не жалел ничего, чтобы провести ее в последний путь достойно. А отец, после его слов, сказал: «И меня похороните так же, как маму». Но я промолчал, что это не она несла их тогда, а я, их старший брат, которому от роду-то было всего около двенадцати лет. Был я худющий, как щепка, а росточком – самый маленький в классе. Тем более, что нес их голодным, не вкусившим, по утру, ничего. Сложите вес малышей, хотя бы приблизительно, и вы поймете, какое мужество необходимо было проявить мне и каких это потребовало от меня сил, чтобы их донести и не упасть. Но и тогда милость Господа пребывала надо мною, слава Ему! «Женя, - говорил папа, - Вона тебэ так любэ, так любэ, всэ за тэбэ молыться и молыться». 1 6 4


Я согласен, что, если за нас молятся - это уже забота и, скрытое, проявление любви. Сосед-безбожник молиться за тебя не будет. Но нужна «действующая любовь», точнее, написано, чтобы у нас проявлялась «вера, действующая любовью». Мне очень жаль, но все это вело, более, к разрушению, нежели к созиданию и миру.

СИГНАЛЬНЫЕ РАКЕТЫ Как-то я пас коз рядом с воинской частью, а территория ее была огорожена колючим двойным забором, за которым ходил часовой с автоматом. Козы послушно паслись, было мирно и тихо. Воинская часть находилась в летних лагерях, начальства не было, поэтому часовой допускал вольности, садился у стога соломы, допускал нас на пост, а мы были этому рады, садились с ним на солому, в тенечке, и он давал нам разбирать свое оружие, учились, как автомат устроен, как разбирать и собирать, потом мы носили ему яблоки или то, что он просил – купить ли сигарет или бутылку самогона. Я любил дружить больше всего с узбеками, я им доверял больше, чем другим. От абреков и нацменов, как говорили у нас, можно было ожидать всего, я не доверял и славянам, знал, что обманут, либо не знаешь, что выкинут, а узбеки были как дети, как правило, верные слову и зла нам не делали. Однажды я обратил внимание, что из большого кирпичного склада, так же находившегося под охраной, две стены которого не были огорожены, они выходили на пустырь, где мы и пасли свою скотинку, из-под фундамента течет ручеек, стекавший в водоем. Даже был вырыт достаточно глубокий ровик, по которому и вытекала вода. Ров зарос травой. Из любопытства, я пошел по ровику, в котором журчала холодная родниковая вода. 1 6 5


Тогда я стал исследовать обстановку вокруг армейского склада и увидел, что под фундаментом раздолблен был камень и там была большая дыра, настолько, что я прополз по овражку в эту дырку под фундаментом и оказался внутри охраняемого склада. Это был один из складов артвооружения. Я без шума и восклицаний, с легким волнением, стал осматривать содержимое складируемых ящиков, понимал, что если меня увидит часовой, то будет стрелять, так как я оказался в зоне охраняемого поста, потому что на маленьких пластинках, прикрепленных к проволочному забору, было написано: «Стой! Стреляют!». Когда я осмотрелся, то обнаружил на складе ящики с сигнальными ракетами. Они представляли собой картонные трубки длиною до двадцати пяти, а в диаметре около пяти сантиметров. С одной стороны трубка была залита воском, а с другой был алюминиевый колпачок, покрашенный в разные цвета. Я догадался, что это ракеты с разными светящимися зарядами, а количество рисочек, потом я это выяснил на практике, означало, сколько светящихся зарядов будет при выстреле и какого цвета. Чтобы не получилось неприятности, я разумел, что нужно бережно пользоваться ракетами при хранении и обращении с ними. При пуске ракет брал ракетницу в левую руку, а правой спокойно отворачивал алюминиевый колпачок, брал за кольцо указательным пальцем, надежно просунув его в кольцо, затем резко дергал за кольцо, которое закреплялось к прочной веревочке, зажигался запал и ракетница срабатывала – происходил выстрел и со свистом вылетали ракеты вверх, которые зажигались уже в воздухе на большой высоте. По цветам и количеству светящихся ракет я понял обозначение на корпусе ракетницы: число рисок - число ракет, цвет риски – цвет свечения ракеты. Ракеты были самые разные: осветительные и сигнальные, со звуком свиста и без. Вылетало от одной до трех ракет, а реже и больше. Были смешанные: например, один красный, а два желтых, в другой раз – два зеленых и один красная и 1 6 6


так далее. Осветительные ракеты хорошо освещали территорию, хотя находились высоко в небе. По ночам, над Жмеринкой, в разных местах, стали взлетать ракеты, это была моя «работа». Имел я их «вволю», то есть, когда хотел, тогда и пользовался. Прятал от домашних, никому ничего не говорил. Однажды решил пустить ракету, находясь на уроке, во вторую смену, когда наступила ночь, окно было открыто, потому что на улице было тепло. Сел у окна на последней парте, а впереди был весь класс, вынул ракету и пустил ее в окно, когда ученики и не ожидали. Все услышали выстрел и шипение и освещение неба, так никто и не понял, откуда это. Все бросились, вместе с учительницей, смотреть как красиво светились ракеты яркими звездами. Номер мой прошел, но чуть не сорвал урок, пронесло от наказания. Учительнице и детям даже в голову не могло прийти, что «ракетчик» сидит в классе. Но, конспирации ради, я больше этого «подвига» не совершал. Помимо ракет, появились у меня взрывпакеты размером в гранату-«лимонку», обмотанные тканью типа хлопчатобумажной черной изоленты, только сбоку торчал «бикфордов» шнур длиною до восьми сантиметров. Взрывал, где мог, забрасывал подальше от себя. Шел в школу, а в кармане у ме ня лежали спички и пара «штук». Спичками поджигал «бикфордов» шнур. Когда шел из школы, так и «зудело» где-нибудь применить «штуку» (то есть взрывпакет) с «пользой» и эффектом. Стоял один вопрос: «где?». Уже подходил к дому, повернул на Жатвенную улицу, а еще «подвига» не совершил! До дома оставалось порядка пятидесяти метров. У соседей умерла бабушка, окна в доме были открыты нараспашку, никого в комнате не было видно, тогда, недолго думая, поджег шнур взрывпакета, бросил в окно, где стоял гроб покойницы, а сам – дал деру, «подальше от греха», в полном, а не в переносном смысле. Через десяток секунд рванул оглушительный взрыв, нарушив покойную тишину дома 1 6 7


усопшей и осенней ранней ночи, и дым – валом из окон… Внешне успокоился от бега и своего поступка, вошел во двор, а на звук взрыва вышел отец и спросил: «Что это за взрыв?» Я ответил, что не знаю, но отец сказал: «Это не могло произойти без твоего участия». Я молчал, а он больше ничего не говорил. Папы и мамы, бабушки и дедушки! Проверяйте порядок портфелей, смотрите, что лежит у детей в карманах. Будьте в этом постоянны, проверяйте разумно, с любовью, с умением найти повод, чтобы не обидеть подозрениями своего ребенка. Мой пример – подтверждение. Без комментариев. Никогда и никто на улице не говорил о взрыве в доме, где стоял гроб. Не было возмущений, никаких пересудов. Либо родственники покойной куда-то ушли, оставив тело в гробу на трое суток, по обычаю, либо что-то другое. Да и после взрыва никто не выскочил из дома на улицу, не было никаких криков наподобие «караул! взрывають!»… Чем я руководствовался, что подвигло меня на такой поступок? Не знаю. Соседи они были безвредные и тихие, была у них девочка ненамного моложе меня, а вот «сын штунды, такое учудил!?». Впервые сознаюсь в этом поступке, в покаянии. ПУТЧ В ВЕНГРИИ В 1956 году, в Венгрии, состоялся путч, направленный против засилия СССР - в стране и во всех странах «Варшавского Договора». По тревоге был поднят весь полк, это событие не могло составлять тайну, потому что многие местные девушки связали свою жизнь с армейскими офицерами и сверхсрочниками. Выла тревожно сирена, я прибежал в полк, к складу, откуда тягал ракеты, стал помогать солдатам перетаскивать ящики со снарядами «Катюши». Пацанов там, моих сверстников, было уже много, очевидно, дети военнослужащих. Затем мы побежали на воинскую рампу, где происходила погрузка боевой 1 6 8


техники на платформы, а личный состав рассаживался в грузовые и пассажирские вагоны. Там ревели дизилями танки, урчали прерывисто машины, подавались громко и четко команды, распоряжения. Машины затягивали пушки, гаубицы, «Катюши» заезжали на платформы, мы стояли, наблюдая за всеми армейскими делами, и бегали, желая все видеть, но нас прогоняли, чтобы с нами ничего не случилось. Сформированные эшелоны утягивались паровозами, подъезжали новые. Эшелоны уходили на запад. Было тревожно и сумрачно, переживательно и волнительно, слезно… эта атмосфера тревоги передавалась и нам, живущим рядом с полком. Потом, ропотом людским, пришло сообщение, что «дружественные» нам государства мешали продвижению эшелонов. Затем пришло трагическое известие, одевшее в траур многие семьи: в Закарпатье эшелон с новобранцами и личным составом полка пустили под откос. Со временем, в газете «Правда», я увидел замученного офицера нашего полка, которому вложили в руки портрет Ленина, а рядом с фото подробно��ти, на спине вырезали звезду и содрали кожу. Я этого офицера знал и много раз видел раньше. Всему есть начало и конец на этой земле. С Венгрией разделались по всем «правилам», «навели порядок», людей давили нашими танками. Я знал очевидцев тех кровавых и преступных событий, один из них был вратарь (отличный вратарь) футбольной команды из Бессарабской, а другой, в начале девяностых годов, стал членом нашей церкви, в городе Москва. С радостью возвращался на место постоянной дислокации, из Венгрии в Жмеринку, наш полк. Да, он был наш. Мы там росли, бегали, дружили, нас там обманывали и обижали, туда мы бегали в полковой клуб, который находился в бывшем полковом храме, большом, очевидно, в свое время красивом и прекрасном. В клубе показывали, чаще, кино, реже – спектакли полкового театра. На крыше храма, вместо купола, который снесли при советской власти, 1 6 9


сделали площадку, где собирался полковой оркестр со своими сыновьями полка – круглыми сиротами, родители которых погибли в войну. Мы завидовали им, этим маленьким солдатам в аккуратно подогнанной для них форме. Ребята были молчаливые, подтянутые, не по летам строгие и безмолвные, потому что постоянно находились со старшими наставниками-оркестрантами. Ребята играли на духовых инструментах и были барабанщиками. Оркестр играл прекрасно! По всей округе разносилась военная оркестровая музыка во время разводов суточных нарядов и гарнизонного караула. Там я полюбил этих людей, в военной форме, мне было их, часто, жалко и я, уединившись, плакал о них. Полк возвращался с потерями, но с песнями и радостью. Нам солдаты отдавали и каски, и много хлеба, сколько можешь унести. Хлебом были забиты товарные вагоны, крупными буханками «вареной» выпечки армейской полевой кухни. Хлеб был очень вкусным, поры, воздушные, в этом хлебе были размером в горох. Буханки были увеличенные: и толще, и длиннее, и выше. Шустрый народ увозил хлеб тачками, возами, мешками, а я – сколько мог обхватить руками. Дарили губные гармошки и разное снаряжение… Моя улица, на которой мы жили, была улицей, по которой проходили тяжелые танки Т-54 на учения, на стрельбы, а потом возвращались обратно. Когда они проносились, на большом ходу, с ревом дизелей, то стекла в окнах дрожали и звенели, а то и визжали. Такие события происходили и днем, и ночью, и рано утром, и поздно вечером. Послевоенное время – время подъема страны из пепла, но и угарной милитаризации. Через дом на улицах района Угольника, соседствовавшего с полком, жили офицеры со своими семьями. Во дворах днем работали вестовые – солдаты, прикрепленные к семьям офицеров, они кололи дрова, носили воду, помогали стирать белье и 1 7 0


ухаживали за маленькими детками. Одним словом – полк был «наш»! Помню грозные события, это было ближе к вечеру, когда в небе, на запад, сколько глаза глядят, от горизонта до горизонта более часа летели, выстроенные тройками, тяжелые бомбардировщики, а сверху их прикрывали истребители. Буквально, авиационная армада – медленно, на высоте до пяти километров, многотысячными звеньями, летела туда, откуда надвигались ночные облака. В народе говорили, что это – в связи с событиями на Ближнем Востоке, куда сунулись французы, англичане, И еще что-то об Израиле и Египте… Воинствующая обстановка милитаризации, постоянные общегородские учения гражданской обороны, армии, милиции, всех живущих в городе, куда, естественно, привлекались школьники. Повсеместно были благоустроены бомбоубежища: под домами, под школами, организациями, везде были свои бомбоубежища и разные укрытия на случай военных действий. «Империализм грозит нам войной!». Везде висели плакаты с надписями: «Миру – мир!», «Мир победит войну!» и так далее и тому подобное. Во время таких событий, я старался видеть все, убегал из школы в центр города, прятался и наблюдал, как взрываются разные взрывные устройства. Завывали машины с сиренами, бежали в противогазах с носилками санитары… Магазины закрывались, мирная и привычная жизнь города подчинялась суровым законам военного времени. «Как тут не организовать партизанский отряд!? И, вообще, зачем эта учеба!? Все равно – война!», - такие мысли утверждались в моей головке, особенно когда прочитывал газеты, которые, принудительно, заставляли выписывать, всех в Союзе Советских Социалистических Республик… «Я-а-а та-а-ко-ой дру-у-го-ой стра-а-ны-ы-ы не зна-аю-ю-ю, где та-ак во-о-оль-но-о д-ы-ы-ы-шит че-е-ло-о-о-ве-ек…» (музыка Дунаевского!). 1 7 1


Конечно, такие сумрачные времена проходили, и народ занимался своими суетными делами, а мы бегали и играли. Одна из игр, которую мы любили, называлась «игра в пекаря». По весне ходили в лес собирать подснежники, а ближе к лету – в колхозные сады, которые примыкали к окраине города со всех сторон. Чтобы нарвать первых ранних яблок «папировка», приходилось ползти на большое расстояние, чтобы не заметили колхозные сторожа, а мы знали, где росли эти яблони в большом саду, раскинувшемся на десятки гектаров. Когда шла посадка картофеля, то мы все были соучастниками ее посадки в своих семьях. Посадку картошки производили, от скудости, чаще – вырезками с почками, реже – половинками картофеля. Редко кто позволял себе совершать посадку целыми картошками. Только начинало греть солнце, прорастала первая трава, выгоняли пасти коз по окраинам города, недалеко от колхозного сада, рядом с засаженными огородами. Так как вопрос о пище всегда волновал желудок, то вырывали с засаженных огородов часть набухших картошек, пекли в кострах и ели, хотя картошка пропитывалась первыми движениями влаги на рост, но есть еще было можно. ПОДСНЕЖНИКИ Ходил я в лес ранней весной один, за десять - восемь километров от окраины города, искал подснежники, но, когда находил, то рвал их с радостью. Снег местами еще лежал, а цветущие подснежники между деревьями торжествовали, отмечая приход первого лета, то есть весны. Росли они большими полянами, будто залитыми молоком по темно-бурой земле леса, покрытой листвой, опавшей прошлой осенью. Я связывал пучки цветов и насаживал на длинные лозы, срезанные с кустарников. Прутики лоз играли «цветами побежалости», подобно раскаленному металлу – с зеркальным отливом, от голубых и изумрудных 1 7 2


до красных, коричневых и других оттенков цвета. Их я аккуратно складывал в одном месте, а потом этот единый и большой букет из трехлепестковых белых подснежников нес в город. Прутья были такой длины и толщины, чтобы не гнулись под тяжестью букетиков, не более полуметра. Нести было тяжело, тогда я аккуратно клал прутья на плечо так, чтобы не повредились букеты цветов, пахнущие свежестью зелени, пробуждающие надежду на жизнь и грядущее, а вместе с тем – дающие радость и легкость на сердце. Когда приходил в город, то рассудилось, что нужно остановиться у табачной фабрики, где работало много девушек, а по окончании трудового дня они дружной гурьбой выходили из проходной фабрики и, вольно невольно, перед их взором предстоял я с первыми цветами, что вызывало умиление и восторги. Начиналась бойкая распродажа букетов. Все восхищались моей изобретательностью – насаживать букетики на цветные и очень красивые тонкие лозы. Продавал я не дорого, по пятьдесят копеек (булка стоила тридцать копеек, сайка шестьдесят). Цветы разбирали нарасхват. Довольный таким нежданным для себя событием успешной распродажи, нет не торговли, я не торговался, они сами определили такую цену моему усердию – «и дешево, и сердито!» – я, весь продрогший, голодный, в мокрой обуви, довольный результатом похода в лес, шел домой. Так получилось, что букетов было много, хотя девушки их разобрали, но пара букетиков остались у меня. Их я принес домой, поставил в банку с водой и лег спать. Каково же было мое удивление, когда я проснулся: цветы раскрылись во всей красоте и аромате! Напитавшись водой и согревшись теплом комнаты, вызывали восхищение и умиление… Подснежники остались моими любимыми цветами на всю мою жизнь - как позывные любви и доброго пожелания…!!! 1 7 3


Если нет доброго воспитания в семье, приходит плохое «с улицы» (а ныне и от компьютера, сотового телефона, интернета, игровых автоматов…). Когда пас коз, то появились первые опыты самостоятельного курения. Рвали газету, собирали сухие осенние листья, сворачивали цигарки и поджигали, пробовали курить, но задыхались от обильного дыма и кашляли. Также находили брошенные бутылки, вымывали и сдавали их, а на вырученные деньги покупали папиросы «Бокс» (их называли «гвоздиками», потому что они были тонкими в диаметре), а также сигареты «Новые» (половинками) и «Прима». Все это пробовали, потягивали, но, слава Богу, курильщиком не стал. Весной детвора высыпала на улицу, ласковое солнышко грело, расслабляло, желание учиться – и до того нестабильное, падало. Все ожидали конца учебного года и каникул. Играли на деньги в «доцера» и «цоки», у некоторых эти игры называли «игрой биток». Каждый пацан носил в кармане круг-диск, или вылитый из свинца, в крышечке от коробочки из-под обувного крема, или находили шайбы в паровозном депо в ящике металлоломного мусора, рядом с токарной мастерской, либо шли на свалку вагоноремонтного завода и, уже ��очно, не оставались без находки. Игра заключалась в том, что все, у кого были монеты в кармане, договаривались между собой и складывали так называемую «кассу» равными долями монет игроков, в стопочку, по договору. Затем разыгрывали очередность, кто в каком порядке будет бросать «доцер», отмерив расстояние от кучки монет - кассы, отчерчивали на земле черту, из-за которой по очереди и бросали свои «доцеры». Затем подходили и смотрели, а у кого ближе всего лежит «доцер» к «кассе», тот первый и начинал бить своим (и только своим) «доцером» по кучке монет. Все разлетавшиеся стороной «орла» монеты ложились в карман игравшего, а «решкой» - доставались следующему игроку, который бил своим «доцером», стараясь броском 1 7 4


«доцера» их перевернуть с «решки» на «орла». И так по очереди. Если игрок опытный, то при броске «доцера» он делал «цоки», то есть его «доцер», при броске, точно попадал в «кассу», тогда все монеты доставались тому, кто сумел сделать такой точный бросок. У опытных игроков деньги не переводились, потому что они «чувствовали» свой «доцер», подобно игроку в бильярд, владеющему точностью и соразмерностью удара кием по шарам на столе. Как во всякой игре, проявлялось нечестие и даже драки, одни не хотели отдавать свои деньги, рассчитывали, что выиграют, а другие начинали воровать монеты, разбросанные на земле, после «цоки» или после удара «доцером» по одиночным монетам. Пока сосредотачивался для удара на одной монете, другие пытались своровать монетки, лежащие в разных сторонах от места нахождения «кассы». Все зависело от доцера и умения его бросать. Хороший, соразмерный по массе, «доцер», «ложился сам в руку», это придавало уверенности в точном броске. Такой «доцер», также, пытались своровать друг у друга, когда он залетал с перелетом от «кассы» или в сторону, или с недолетом до «кассы». «Доцер» нужно было бросать аккуратно, чтобы он летел параллельно земле, с определенным усердием в броске и опытом, с разворотом «доцера» мизинцем, учитывать расстояние, по договору. Более хитрые, зная свои способности на бросок и точность, как бы непринужденно навязывали свои условия, прежде всего, по установке «расстояния», в шагах, до «кассы». Малоопытные на это соглашались и терпели поражение, теряли свои монеты. Я часто был победителем, но все претерпел, как от сверстников, так и от поражения, наносимого «проходимцами», случайными и опытными шулерами - игроками, подвизающимися играть с детворой у школ. Когда нас собиралось человек шесть или восемь, то играли в «пекаря». У каждого была палка, длиною до метра, «облюбованная» каждым в отдельности по мере сил и 1 7 5


роста. Находили полкирпича, который укладывали на ровном месте на земле, на кирпич клали пустую консервную банку, отмеряли пять-шесть шагов от кирпича, а затем еще, в сторону удаления от него, такое же расстояние. Все уходили за дальнюю линию, бросали вертикально палку и, по договору, один из игроков ловил ее рукой, а другие, в азарте, бросались и обхватывали палку одной рукой, ниже кисти держащего палку. Кто был последний, тот и был пекарь, то есть ему надлежало дежурить у банки. Затем и начиналась игра. По очередности, бросали палки, стремясь сбить банку с кирпича. Розыгрыш очередности проводили и по-другому: бросали палки с конца носка, держа палку одной рукой, а на носок обувки ставили палку другим концом, затем отшвыривали палку ногой в сторону банки. У кого палка лежала ближе всего к банке, тот бросал первым, а у кого она лежала дальше всех, тот становился «пекарем». Если кто не сбивал банку, то дружно бежали разобрать свои палки, лежащие вокруг банки на кирпиче. Задача пекаря: коснуться концом своей палки игрока и как можно быстрее сбить банку подальше от кирпича, но если он этого не сделает, то это, изловчившись, сделают игроки, бросавшие и поднявшие свои палки. «Пекарь», сбивший банку, дает возможность всем разобрать свои палки, а тот, кого коснулся «пекарь», сам уже становится новым «пекарем». Он торопился бежать за сбитой банкой, ставил на кирпич и старался защищать банку, не дать и взять свои палки противникам, а старался коснуться своей палкой любого игрока и сбить банку как можно дальше, потому что он этим особождается от «пекарства». Игра принимала свой азарт: игроки желали помочь своим коллегам забрать свои палки, лежащие вокруг банки с кирпичом, окружали пекаря, стоящего над банкой, а он, как фехтовальщик, вращаясь юлой то в одну, то в другую сторону, сражался за банку, но и старался коснуться соперника и сбить банку раньше, чем это сделают игроки. 1 7 6


Вся игра – в активном движении. Наконец, банку сбивали, и все, стремглав, бежали за линию, куда пекарю хода не было. И так игра продолжалась «до упаду». От банки оставалось одно воспоминание – вся измятая и приплюснутая от ударов игроков. Ближняя линия к банке служила для разрешения спора, когда никто не мог сбить банку от дальней линии, а также, когда пекарь утомлялся стоять в обороне и ему не удавалось подловить соперника. Также играли «в городки». В эту игру играла вся страна. Городошники проводили чемпионаты города, края, области, республики и СССР. На ровных площадках, усыпанных мелкой гарью, как песком, рисовался белой краской (или мелом) или «выцарапывался» в земле попавшимся под руку предметом квадрат метр на метр, внутри которого выставляли разные фигуры из деревянных цилиндриков, в диаметре близком к черенку лопаты, длиною до двадцати сантиметров. Фигурки из цилиндриков, которые располагались в квадрате, назывались: пушка, колодец, рак, закрытый конверт, открытый конверт, артиллерия… Игрок получал три или пять палок того же диаметра, что и городки, длиною до одного метра. Бросали игроки палки поочередно. От квадрата также проводилась дальняя и ближняя линия. Игра начиналась от дальней линии. Игрок старался с одного броска выбить из квадрата всю фигуру, то есть городки. Если у него это получалось, то он переходил к ближней линии, в квадрат устанавливались городки новой конфигурации, он оставшимися палками старался выбить городки из квадрата. При неудаче игру начинал следующий игрок. Игроков могло быть несколько человек. Первый, кто заканчивал выбивать фигуры городков, оказывался победителем. Все просто, но в этой простоте была и своя сложность. Не все могли так бросать свои палки удачно, промахивались, «мазали» мимо фигур, либо бросали палку в сторону. Собравшиеся наблюдатели либо поддерживали, либо осмеивали соперника, чтобы в нем нарушилось внутреннее 1 7 7


равновесие спокойствия, чтобы он «вышел из себя», тогда игра совершалась с ошибками, но это позволялось только дворовым командам. На соревнованиях высокого уровня соблюдалась тишина, потому что назначался всегда судья, в задачу которого входило наблюдать, как падает палка, не делает ли игрок-городошник «переступа» линии, от которой бросает. Судья выбирался и дворовыми командами, задачей его являлось соблюдение установленных правил игры. Были мастера спорта, кандидаты в мастера спорта, спортсмены первого, второго и третьего разрядов по городошному виду спорта – это те, которые с одного броска палки выбивали самые сложные фигуры даже с завязанными глазами. Я отмечал выше о любимой игре ребят «в ножички». Игра была эффективной, если в игре участвовало двое или, максимум, трое игроков. У каждого мальчишки в кармане лежал любимый им складной ножичек. Игроки, по договору, чертили на земле большой круг, разыгрывали, кто будет первым, вторым и третьим. Ножик бросали рукой – стоя, с колена – сидя. Бросали с рук, пальцев, локтя, плеча, головы, зубов и так далее (как договаривались). Если ножик втыкался в круг, то по этой линии «отрезалась» часть круга победителю. Борьба шла за территорию, кто быстрее и больше выбьет площади при прохождении вышеперечисленных бросков. Умело бросавший нож старался «отвоевать» занятую территорию противника внутри круга. В эту игру играли, когда пасли коз, когда было тепло. Так короталось время на пастбище. Но козы, в это время, «делали свои выводы»: если игроки увлекались («Зачем они пришли на пастбище?»,- с позиции козы), то, наблюдая за своими пастухами, бежали в запретные зоны для пастбища. Их добычей становились всходы молодой пшеницы и ржи или побеги молодого картофеля. «ОХОТНИКИ» 1 7 8


Помню, как впервые пригнал я коз в долину на пастбище. Бывалые пастухи-пацаны мне и говорят: давай играть «в охотника». И добросовестно рассказали: вот «кустик» – один пастух, вот «собаки» – другие пастухи, вот «зайчик» – один пастух, вот «охотники» - оставшиеся пастухи. И мирно предложили: «Ты кем хочешь быть? Не знаешь? Ну ладно, давай ты будешь «зайчиком». Началась игра. Я - «заяц», убегал, «собаки» догоняли, «охотники» делали вид, что стреляют. «Собаки» старались меня догнать, а задача «зайца», в минуту опасности и усталости, спрятаться в кустик, где сидел пастух – «кустик». «Кустик» мирно сидел на корточках. Всюду зелень, козы, разбредшись, паслись, а мы бегали с шумом, играли в «охотника». Бегал я, убегал от «охотников» и «собак», наконец, очень устал, вот-вот догонят, тогда я быстренько сел в «кустик», который любезно раздвинул свои колени. Я сел на траву, опершись на колени «кустика», чтобы отдышаться и отдохнуть, а затем снова, как я думал, бежать. Чтобы за мною гонялись и свора «собак» и «охотников», чтобы умело уворачиваться от них. Но не тутто было, «собаки» схватили меня за ноги, а «охотники» ухватились за руки и с рыком и криком - смехом, «рвали меня на части», тягали туда и сюда по земле, где заранее было выбрано место, куда обильно навалила корова своего «свежака» – помета. Этот помет заранее незаметно от меня присыпали обильно травой, над которым и сел «кустик». Смеху!!! Все падали, хватаясь от смеха за животы, от удачно проделанной уловки и моего вида-конфуза: спина и штаны, на заднице – все мокрые, да еще протертые зеленью и вонючим пометом коровяка… Скажу заранее, что все выстирывается, а сок травы – нет. Жаль штаны и рубаху. Разделся я донага и стал купаться в холоднющем родниковом ручье, протекающем по долине, выстирал рубаху, затем – штаны, с примесью глины. Чтобы отстирать, все прополоскал, выкрутил, одел на себя. Все выветрилось и высохло на мне, прошел день - повел коз домой. 1 7 9


На другой день та же компания хлопцев разыграла надо мною продолжение игры «в охотников». Один из них прикинулся, что пришел впервые пасти козы, как и я вчера. Его «уговаривают» быть «зайчиком», а мне предложили быть «кустиком». Я-то уже научен: что-что, а «зайчиком» уже – ни-ни. Вот сейчас, предвкушаю, посмеемся над новеньким «зайчиком». Нашли кучу свежего и жидкого коровьего помета, я нарвал травы, присыпал, затем присел над ним, так как я согласился быть «кустиком». Началась игра. «Зайчик» убегал, «собаки» догоняли и гавкали, «охотники» стреляли. Бегал, бегал «зайчик», а потом подбежал ко мне, а я предвкушал, что сейчас-то я раздвину ноги, «зайчик» спрячется в «кустик» и смеху-то будет, но все неожиданно меняется. «Зайчик» схватил меня за две ноги и рывком посадил на заднее место в, мною же выбранную и подготовленную, кучку коровяка (!?). «Собаки» бросились и ухватили меня за мои руки и стали тереть по земле всем моим телом со смехом, еще большей силы и надрывности, чем вчера. Я понял: меня обвели вокруг пальца дважды, и стал смеяться вместе со всеми. Снова разделся, залез в ручей, помылся, постирался, все выкрутил, надел на себя, закончился очередной день, все разошлись, каждый погнал свое стадо по своим домам. Помню, что праздник Пасхи в ту весну был ранним, погода была холодной, пасмурной и слякотной. Пошли мы с пацанами по хатам поздравлять: «Христос воскрес! Христос воскрес! Христос воскрес!», а нам открывали на стук двери и отвечали: «Воистину воскрес!!!» И, как всегда, давали разные угощения. В этом районе Угольника проживала, в основном, беднота, но, чтобы охотнее нас угощали, я положил в карманы фуфайки гранаты «лимонка» с новыми запалами-взрывателями, с красными кольцами-чеками. Карманы нарочито оттопырил, чтобы гранаты бросались в глаза – как бы между прочим. Гранаты, на самом деле, были пустопорожними, но запалы – боевые. 1 8 0


Подошли к очередной хатке, постучались, вышел мужчина, который встал с постели в ночном белье, мы его поздравили (!?), а у него перехватило дыхание от того, что он увидел у нас боевые гранаты «лимонки». Он быстро ответил: «Воистину воскрес!», вбежал в свою хату, ухватил свою «щедроту», отдал и срывающимся голосом стал просить, чтобы мы поскорее отошли от его хатынки. «Эффект устрашения» сработал. По осени в Винницкой области начинался сбор урожая сахарной свеклы. Эшелоны со свеклой шли один за другим, на низких платформах везли белого цвета плотные корнеплоды. Мы с пацанами шли в лесополосу и срубали достаточно толстую жердину дерева длиною до четырех метров. Привязывали к утолщенной части веревку, а тонкий конец – в вырытую ямку около железнодорожного полотна, по которому проходили эшелоны со свеклой. И делали это так, чтобы жердь тяжелой частью падала на вагон со свеклой. Когда вагоны мелькали мимо нас, то жердь за веревку подтягивали, чтобы она не упала между вагонами. Опускали на свеклу, поднимали, когда подходила сцепка между вагонами… Свекла ссыпалась на землю, эшелон проходил, мы начинали собирать свеклу в мешки. Оттаскивали и прятали в бурьян, а ночью переносили в дом к бабке, которая и покупала ее у нас для того, чтобы гнать самогонку. Бабуля «щедро» давала нам один рубль за мешок и всегда приговаривала: «Несите еще». Мы и старались заработать, прибыль делили поровну между соучастниками «труда». Видя нашу прыть, находились такие люди, которые, как бы между прочим, говорили: «Вот, если бы достать доску пятидесятку или сороковку, то дал бы и десять рублей». Смысл запроса-намека нам был понятен. Когда наступал вечер и темнело, мы шли к железной дороге, цеплялись, на ходу поезда, за вагоны с досками, залазили, раскручивали проволоку, вытаскивали доски и сбрасывали вдоль полотна железной дороги. Это было нелегко, потому что доски 1 8 1


упаковывались достаточно плотно, а проволока была толстой, что требовало усилий и расторопности, потому что эшелон приближался к станции, где в вагонах находиться было и небезопасно, так как могла увидеть ведомственная охрана на железной дороге. Сбрасывая доски, старались запомнить места, где и куда сбрасывали. Бывало и такое, что доска падала и ломалась, то есть «товар» портился, потом спрыгивали, при подъезде к станции, и шли разыскивать доски, находили, стаскивали в одно место, припрятывали, а затем переносили заказчику, который делал двери, рамы для окон и другие нужные вещи по дому. Получив «большую зарплату», делились между собою и шли по домам. Тратили деньги на конфеты, мороженое, съестное, а было нам – только по одиннадцать-двенадцать лет. Где были родители? Чем занимались? При всей семейственности, был недосмотр, который вел нас к распутству и преступлениям. Но и здесь я вижу милость Божью ко мне, сколько раз мог погибнуть, травмироваться, стать инвалидом. ШКОЛЬНАЯ СТОЛОВАЯ Пришел день, когда в школе организовали бесплатное питание: котлета, гарнир, хлеб, бутерброд или булочка, чай или кофе, кефир или какао. Отвели для этого между колоннами уголок, где поставили столики на четырех учащихся. На большой переменке подводили нас учителя по классам, строили в колонну по одному и, в тесноте прохода, запускали по одному. Зашел, сел, поел и, по команде, все вставали и, также гуськом, выходили. Не успели выйти – а рядом запускали другую колонну учеников. Но все, буквально, врывались, поэтому никакого организованного контроля не могло быть. Заметив такую ситуацию, я быстро сориентировался, что есть возможность, в сутолоке, развернувшись, опять сесть за столик в другом 1 8 2


месте, чтобы не видели одноклассники, да и официантки, которые спешили скорее накормить всех из младших классов за время переменки и не сорвать расписания занятий школы. После второй порции – уже насытился, поэтому спокойно выходил, организованно, со всеми выходящими из столовой. Но пришло время, и организаторы увидели, что обедов не хватает, да остаются те, кому ничего не достается. Вроде бы, все правильно, а недостача. Очевидно, что таких, как я, оказалось немало. Время-то было тяжелое, бедное, голодное, босоногое. И стали кормить строго по спискам и талонам. Нет талона – нет обеда! А напряженность в семье, где я рос, нарастала. Все больший разрыв происходил у меня с моим отцом и мамой Ниной. Да! Я был в хате, но уже чувствовал, что я – не их. ФЕСТИВАЛЬ Настало теплое лето 1956 года – это год Фестиваля молодежи и студентов всего мира. Фестиваль проводился в городе Москве – столице Родины, а через Жмеринку проезжали эшелон за эшелоном с молодежью разных стран. Вокзал огородили деревянным забором высотою до четырех метров из фугованных досок, гладких и чистых. Милиция стояла на всех местах, чтобы и «муха не пролетела», но, живя с детства у железной дороги, видя эти заборы и посты охраны, я находил лазейки и пролезал на перрон. Вид у меня был «не из праздничных»: грязный, замурзаный, босоногий… Поезда с участниками международного фестиваля на станции Жмеринка останавливались на долгое время, потому что на нашей станции менялись паровозы: доливалась в котлы паровозов и вагонов вода, дозаправлялись сжатым воздухом тормозные системы эшелонов, поэтому времени для общения с гостями было достаточно. 1 8 3


Меня удивляли их холеные лица, сытый и самодовольный вид, качество одежды. Ехали рослые югославы, другие, о которых я и знать не мог. Они выходили из вагонов в шортах в клеточку, шляпах, женщины – в брюках… Гуляли по перрону, давали автографы, гостинцы, значки... но мне мало что доставалось, потому, что к ним «бросались в любви» в объятия другие, более хитрые и шустрые, которые надеялись получить от гостей что-нибудь и более ценное. Видя, что так происходит постоянно, я раздобыл в доме бабушки старую открытку с видом пейзажа знаменитого художника, вытер ее, подтер резинкой и принес с собою, рассчитывая, что дам в подарок открытку, а мне дадут что-нибудь взамен, хотя бы значок, который напоминал цветок из пяти лепестков разных цветов, а внутри его – глобус, на котором – Кремль, по периметру написано было: «Международный фестиваль, Москва, 1956 года». Но мне на моей же открытке, сделали, на незнакомом языке, надпись р��змашистым почерком и вернули мне же. Я был еще больше удивлен. Не ожидал, что твой же подарок тебе же и дарят. Вот это да-а-а!? Я поизумлялся, разглядывая открытку, поднял голову – но увидел только спину того, кто это сделал. Поезд ушел, я открытку порвал и выкинул в урну. Запомнил, как вся Жмеринка, буквально, гудела в разных местах, только и говорили: «Завтра будет проходить поезд с участниками фестиваля из Израиля». Кордон на вокзале был усиленный до чрезвычайности, но я и здесь преуспел, чтобы видеть израильтян. Первую платформу вокзала перегородили прочными сетками, за одну ночь, предшествующую приходу эшелона. Сетка была установлена на металлических каркасах, ячейка сетки была очень маленькой, все было сделано «культурно». Милиция, через одного человека, стояла с двух сторон сетки. Со стороны вокзала находились местные евреи и встречающие – такие, как я, чтобы поглазеть. Подошел поезд, высыпали из вагонов израильтяне, а их не допускали к сетке. Начали 1 8 4


узнавать друг друга, совать свернутые записки через ячейки сетки. Милиция, проявляя усилие, не допускала никого, но поднялся крик, рыдание, слезы, с двух сторон бросились на сетку, пытались сорвать, растащить, завалить ее, но не тутто было, все было сделано «на совесть». Поднялся всеобщий крик: «Фашисты! Фашисты! Фашисты!»… Так как милиция стала применять еще большее усердие в применении силы. Тогда я взобрался на сточную трубу, прикрепленную к стене здания еще с царских времен, вверх, и видел это сверху, поверх голов так, что мне виднелась вся ужасающая картина «гостеприимства» сталинскими наследниками… Эшелон ушел, все стали, впоспешестве, уходить, разбегаться, как бы еще и не загребли, слез и я, шмыгнул и – «бувай таков!». А ведь девиз фестиваля был: «Мир! Равенство! Братство!…». Прошел фестиваль «дружбы народов всего мира», отголоски его доходят к нам и ныне о его «гранях» общения молодежи, но сейчас – не та тема, отгремела музыка, пение песен и маршей, поползли слухи, что много в Москве осталось наших девиц, зараженных от негров и «друзей» народов. А ближе к осени, уже в октябре, по всей стране пошел небывалый грипп. Школы закрывали, везде учили, что нужно есть чеснок, протирать все в доме, общественных организациях, раствором хлорки и карболки, умирали люди, пошли слухи: «шо цэ вид хвэстивалю» (что это от фестиваля), что это они понаносили и нарочно нам оставили. Нация мобилизовывалась исключительностью счастливой жизни в СССР, «а вот враги-империалисты – они нас не сломят». На таком вот фоне внутренней обстановки в стране не помню причин, побудивших меня это сделать, я ушел, в очередной раз, из дома. Шел по шпалам железной дороги довольно далеко, более десяти километров. «Что делать дальше, куда идти?», - размышлял я, а потом пришла мысль, что нужно пойти в село Лыткинци – село, где жила когда-то мама Нина, поэтому 1 8 5


пошел через лес напрямик, по азимуту. Долго блуждал, чуть было не заблудился, вышел на дорогу, которая вела, хоть и косвенно, но в нужном для меня направлении. Благо, что у дороги росли груши, боярышник, поэтому я их собирал и подкреплялся. Наконец, пришел в село. Попал на ту дорогу, где когда-то жила мама Нина, прошел мимо ее дома, дальше, дальше – и пришел к ее тете, уже пожилой, рослой, не худой и не полной, звали ее тетя Ганя, муж ее – добрейший молчаливый и незаметный дедок – дядя Иван. План созрел у меня таков, поясняющий причину моего прихода к ним. План был прост: все люди говорили все, что я выше описал, да еще усилил красками рассказа, что везде – массовый падеж людей, «мруть, як мухы», опасности гриппа, жмеринские новости, а в конце повествования и сказал: «вот, меня, чтоб спасти от смерти, папа и мама Нина отправили к вам в село, а сами, может быть, как и все, помрут». Радиоточки и газэт в хати нэ було, цэ я зрозумив сразу. Меня обласкали, накормили, спать положили на русской печке, на кожушке, а тетя Ганя и дядя Иван спали на кровати. Хатка была чистой, кушать было что, орехов и больших яблок было вволю, вот я и грыз то орехи, то яблоки, то орехи то яблоки, только успевал «бегать до витру», потихоньку отъевшись, стал хорошеть, щечки порозовели. Я у них не бездельничал, трудиться я любил. Ходил в лес и тягал мешками опавшие с деревьев сухие листья, вырубал жерди, ставил их вокруг хаты, сплетал их более тонкими ветками, а между стеной хаты и такой изгородью, сделанной своими руками, от земли до стрехи (то есть до крыши, покрытой соломой) набивал сухими листьями, только проемы окон и дверей оставались нетронутыми. Толщина набивки утеплителя на зиму из листьев была до полуметра. Так делали все. С одной стороны – утепление хатынки, а с другой стороны – подстилка скотинке да корм коровке. Вот эту работу делал я сам. Сколько мешков принес трамбованной листвы (опыт 1 8 6


был – приобретенный на траве)? Не считал, делал, пока не обложил весь дом. Чтобы никто не видел, вставал очень рано, до восхода солнца, шел с топором в лес и тихо подрубал дерево, которое называлось «граб», у самого корня. Особенность произрастания этого дерева была в том, что достаточно было подрубить корень – и все дерево падало, а боковые корни были тонкими, что не доставляло труда. Нагибал граб к земле, отрубал его ветки, верхушку и тянул на плечах по две-три жердины, длиною до шести и более метров, топор засовывал за толстый ремень, который дал мне дядя Иван, которым опоясывался. Особенность древесины граба: плотность и прочность, ствол его ровный без извилин, в диаметре составлял более десятидвенадцати сантиметров (я такие выбирал, чтобы легче и тянуть и употреблять в дело). Так как я лазил по деревьям ловко, «як мавпа» (как обезьянка), то добирался до верхушки граба быстро, цеплялся за макушку дерева, отпрыгивал, своим телом, от ствола в сторону, держась руками за нее, дерево изгибалось дугой, а я опускался, как парашютист, на землю, плавно и мягко. На всякий случай, от неприятностей падения, нагребал сухих листьев большую кучу, куда мог смело прыгать, с головой окунувшись в них, выползал из-под кучи, когда подрубал корень, то оно покорно и медленно ложилось набок, я спрыгивал, дорубал корень и, в считанные минуты, разделывался с деревом, подготавливая его к переноске. Наносил я тогда тете Гане и дяде Ивану целый ворох – большущую кучу. Осень была теплой и золотистой, но после ночных заморозков сперва дружно опадали грецкие орехи, а в один из дней, выйдя утром на двор, увидел, что весь большущий орех осыпал листву. Удивительно!? За одну ночь! Крона осиротела, была пуста, большие желтовато-зеленые листья ореха покрывали землю большим кругом в проекции ее ветвей. Толстый слой листвы воздушно-мягкой шубой покрыл землю, заботливо и нежно, как птица прячет своих 1 8 7


птенцов от непогоды, согревая своим крыльями и теплотой тела своих птенцов. Так и орех отдал свою листву, прекратил свою жизнь, чтобы покрыть и сохранить свои плоды своеобразной шубой… Только оставалось аккуратно сгрести листья в сторону и увидеть тайну сокрытия: плоды его лежали многослойными рядами, один над другим – бери, собирай и неси в дом на русскую печь, чтобы потом благодарно питаться ими всю зиму. Я все это убирал, помогал по дому и огороду, а дяде Ивану помогал шинковать сахарную свеклу для браги на самогон. Засыпал ее в молочный бидон, где приготовлялась брага. После нужного времени для брожения браги, ставили бидон на керогаз, закрывая крышку бидона. На выход из крышки насаживали резиновую трубку, для паров, обмазывали все, для герметизации, тестом с отрубями. Трубку подсоединяли к змеевику, в бочонке с холодной водой, зажигали керогаз, пары браги поднимались вверх по трубке, остывали в змеевике, под воздействием холодной воды, а из выходной трубочки вытекала, сперва, чистейшая жидкость самогона, называемого «перваком». В мою задачу входило отслеживать, чтобы собрать в бутыль первак и спрятать от тети Гани, таково было распоряжение дяди Ивана, а потом подставлять другую емкость. Чтобы в бутыль текла чистая самогонка, в леечку, которую вставлял в бутыль, клал немного ватки, либо марлю, на которой оседали всякие смеси сивухи, оседающие на фильтр, «шо було врэдным для здоровля». Тетя Ганя и дядя Иван отдыхали от дневных забот, а я следил за тем, как горит фитиль керогаза, отбирал нагретую воду от змеевика, по которому проходил пар от браги, в бочонке, наливал холодную. Я был для них доброю находкою, они не могли нахвалиться мною перед соседями. А время шло своим чередом. Пробыл я у них уже более месяца. Вот тетя Ганя и говорит: «Казанок у меня прохудился, схожу в город и куплю, навещу Гэну и Нину», - а у меня наступила страшная на сердце тоска. Что делать вечером в 1 8 8


сельской хате зимой? Урожай убран, скотина накормлена, хата натоплена, дров на всю зиму и более. Поужинали, после чего пригашали керосиновую лампу, как единственный источник освещения, а керосин жалко зря тратить, потому что его продавали только в городе, а в село приезжали редко. А тут новость, что кто-то ходил в город и знакомый «вмэр вид чахоткы» (то есть от туберкулеза). Я ловко и открывал свои «глубокие» медицинские» «навыки» и «знания». Что после больного на земле остается вредная болезнь, которая не пропадает ни от мороза, ни от солнца, а тот знакомый «як раз и ходыв тою дорогою до миста (до города)». Дядя Иван, хлебнув первака, молчал, как партизан на допросе, а инициатива идти «до миста» угасала. «А хто ж хочэ помэрты ранишэ сроку?» (а кто же хочет умирать раньше срока?), «колы наступыв на ту заразу», я и подкреплял эти ужасы массовыми умираниями от гриппа, и тогда тетя Ганя сдавалась и никуда не шла, а старый казанок, в котором была дырка, продолжали затыкать кусочком тряпки, когда варили пищу в русской печи, как тут не вспомнить стихотворение: «А на загадки он мастак И в разговорах смел»… Однажды встал я рано утром, взял топор, подпоясался и пошел в лес. Срубил две жердины граба потолще, а значит и потяжелее, положил на свои плечи и иду назад к дому. А над селом прорезались первые золотистые полоски и снопики яркого солнца, петухи кричат: «Ку-ка-ре-ку-у!», собаки гавкают, как говорил герой романа Шолохова,«брэшуть»…Одним словом, покойно и хорошо – от видимого и сделанного. Подходил уже к дому тети Гани, а мне внутренний голос и говорит: «Женя, глянь вперед, там идет твой папа». Я глянул, а он – метрах в пятидесяти: с велосипедом, подходит, такой грустный и скорбный, к дому тети Гани и дяди Ивана…Молчание, он меня не узнал, так как я был худой, а тут хлопчик идет такой упитанный и 1 8 9


несет на себе жерди…Но вдруг Гэна остановился, а меня как парализовало, тогда отец и сообразил, что это я, Женя… Он подошел ко мне без гнева, скорбный, смиренный, что-то начал говорить, что совершенно случайно пришел в село, так как, когда я, давно, шел по железной дороге, встретил меня соработник отца со своею женою, с велосипедом и урожаем, что мы поздоровались (а я это хорошо помнил), потому что мы знали друг друга… Вот, случайно, зашел на работе разговор, что пропал сын, а тот и вспомнил, что я шел по железной дороге от города, но куда? Отец рассуждал, рассуждал: «Железная дорога шла от города в одну сторону, куда же я мог идти? «Туда»,как сказал сотрудник и показал рукой? Но село Лыткинци были в другой стороне…». Но, чтобы проверить информацию сотрудника шел, без всякой надежды, в «другую» сторону, но в село Лыткинци. Во мне все оборвалось, я бросил грабины со своих плеч и, с помощью отца, затянули во двор, зашли в хату, тут-то и открылся весь мой «ловкий» обман о том, что я был направлен в село, чтобы хоть спасти меня, поахали, посмеялись, погрустили, разошлись. Мы пошли с отцом в Жмеринку, а тетя Ганя и Дядя Иван остались в селе. Больше я их не видел. Прошло много времени, как я узнал, что они давным-давно умерли. Можно было бы еще вокруг этого события писать, о том, как ходил в кино в сельский клуб, как гулял на свадьбе у соседей, как напоили меня там самогоном, как было рвотно и плохо, как еще, еще и еще, но остановлюсь. Когда мы шли, с отцом, в Жмеринку, километр за километром, пришли в одно село, а в сельской лавке продавались лыжи. Отец и купил их мне в подарок, чтобы я катался на них, но они были малы на меня…чуть-чуть выше моей головы, но зиму я на них откатался, потом отец их продал за удачную сумму денег – кому - то из врачей своей организации СЭС – «сан-эпидем-станции». 1 9 0


Шли мы в сторону дома, о чем-то отец меня увещевал, но я слушал и старался понять одно, беспокоившее меня больше всего: «Будет ли он меня избивать, когда прийдем домой?». Но всего я уже и не помню. Снова в школу, но, говоря народным языком, «жизнь дала трещину», не клеилось… Отец, по-своему, старался, перед наступлением зимы принес мне финские армейские лыжи – белые, широкие, загнуты концы, а на них дырочки для тесемки, чтобы можно было делать из них санки, для транспортировки грузов по снегу, зажимы пружинные, обхватывающие всю ступню ноги, трех желобные, с металлическими полосками по краям, обеспечивающими особую прочность и надежность лыж. Лыжи были, конечно, не для пацана, каковым я был, а для взрослого и рослого мужчины, с тяжелым весом. Палок не было, поэтому я ездил с горки, прыгал с трамплинов, ходил по снегу без палок, а это требовало от меня больших сил, что меня сильно физически изматывало. Однажды я пошел на расстояние до нескольких километров от дома, в Михайловский лес. Там катались на лыжах сельские и, незнакомые мне, юноши и подростки, по проложенной и наезженной лыжне, среди деревьев. Лыжня была крутая, с виражами, между деревьями и трамплинами. Назад возвращался через поля и долину, передвигал лыжами еле-еле. Укреплялся мороз, только твердый снежный наст хрустел подо мною, на темном и ярко звездном небе светила большая и яркая луна. За спиной, вдали, оставались лес и село, а на безмолвном снежном поле, отдающем сверкающей синевой снежно-ледяных кристаллов, от лучей светящейся луны, а до дома нужно было еще идти и идти, хотя уже видна была окраина Жмеринки, что придавало мне сил и ободряло. Добрался домой в обледенелой одежде, к 22.00, где волновались о моем отсутствии. 1 9 1


И СНОВА ЕЛКА Подходил Новый год, на улице, недалеко от места, где проживал крестный отец Садовников Фока, жила наша квартальная, которая выполняла общественные обязанности старосты. Дом у них был большой и добротный, хорошая усадьба, надежный забор с воротами и калиткой. Была она женщина не злостная, помогала людям. Несла она свою службу добросовестно, люди ее уважали. Так вот, случайно или нет, но попросила она у меня и хлопцев, которые гуляли со мною, чтобы принесли ей елку большую и красивую, чтобы поставить в доме, а за это пообещала дать десять рублей. Мы все пообещали ей, что такую елку принесем. Стали советоваться, а где такую елку можно срубить. Оказалось, что надо было ехать товарным поездом более десяти километров от города, там, на ходу поезда, спрыгнуть, а потом, с елкой, цепляться, мимо медленно проходящего поезда, за поручни, залазить в вагон или на тамбур и приехать обратно к окраине города поездом, чтобы снова, на ходу, спрыгнуть и идти к дому. Только в том месте, рядом с железной дорогой, росли высокие ели, а неподалеку начинался достаточно большой подъем - тягун, где эшелоны замедляли свой ход, что позволяло уцепиться за поручни вагона и залезть на тамбур товарного эшелона. Чтобы нас не было слышно в лесу, взяли ножовку. Два напарника, которые прельстились «десяткой», пошли со мною (на троих по три рубля, тридцать три копейки), но сами они были ленивцы и трусы, да и верностью они не отличались. Квартальную я уважал, потому что часто слышал в своем доме о ней только доброе. Десятка – хорошо, но я был готов и «за так». Ясное дело, что о своих планах никому из родителей не говорили. Пришли к железной дороге, проходящий поезд ехал на такой скорости, что мы все успели запрыгнуть на тамбур грузового вагона, продувало люто, зима… доехали до нужного «елового» 1 9 2


места, спрыгнули на большом ходу, потому что эшелон скатывал вниз, а дальше, пройдя метров сто по глубокому снегу, сквозь кустарники, пришли к намеченной цели. Елки росли в несколько рядов – высокие, метров по двенадцать и более. Осмотрели верхушку кроны: подходит! Прикинули, что нужна елка высотою метра три с половиною. Мои напарники замерзли, как и я, скуцылись, упали духом, а вечерело, нужно лезть на дерево, но никто из них этого делать не хотел, тогда я, без упреков, полез по ершистой елке вверх. Было холодно и колко… Выше, выше – долез до нужного места, стал пилить с таким расчетом, чтобы спиленная верхушка упала туда, куда надо. А было страшно, так как понимали, что воруем, да и не так легко было ее пилить под собственным весом, да еще и сырое дерево, но я поборол в себе эти трудности холода и разные мысли. Верхушку подтолкнул, чтобы упала удачно, слез, потянули «красавицу» к железнодорожному полотну, ожидая проходящего товарняка. Благо, что ждать пришлось недолго, вот и паровоз, пыхтя натужно парами, проехал мимо, начались вагоны. Но ужас! Не было ни одного вагона с тамбуром. Крикнул пацанам, чтобы цеплялись за скобы любого вагона и лезли вверх. Они бросили елку, уцепились и полезли в вагоны, а я мгновенно принял решение: обвязал ствол елки ремнем, пристегнул к своему телу, ножовку – за пояс с другой стороны, уцепился за поручни вагона и, превозмогая тяжесть ели, тянущей меня вниз, медленно пополз вверх, цепляясь окровавленными и продрогшими пальцами за поручни, подтягиваясь с усилием. И сверх сил, к очередной скобе достиг верхней части открытого, большого, грузового вагона, перевалил в него телом, а потом затянул туда и елку. Вагон был наполнен мелким углем… Отдышался, весь аж промок! Так вскоре и приехали к окраине города, где, отстегнув ель от пояса, сбросил основанием вниз, чтобы не поломалась, а затем, опустившись по скобам вагона вниз, благополучно спрыгнул на морозную землю. Вернулся за 1 9 3


елкой, поднял ее, просунул голову сквозь ветки, положил удобно на плечо и пошел к дому, ободренный успехом. А тут и горе-друзья подоспели и, чем ближе было к дому, тем более пытались забрать елку себе, дескать, это их работа, но я не отдавал своего успеха им. Пришли к дому квартальной уже в темноте. Глянул – а нижняя пушистая ветка-красавица надломилась – от всех обстоятельств, которые с ней произошли после подпилки. Поэтому решили, потому что устали и было уже поздно, занести елку к одному из напарников, к ��оседу квартальной, а назавтра просверлить в стволе дырку и вставить туда эту ветвь, закрепить гвоздем и подвязать медной проволокой так, чтобы было незаметно – для равновесия, гармонии и красоты. Занесли ель в сарай, осторожно, чтобы не повредить другие ветки, поставили ее вертикально. Были удовлетворены успехом и довольны собой, что сделали такой труд и разошлись по домам. Когда шел к дому, то навстречу шел встревоженный отец и родители напарника. Но, видя, что мы целы и невредимы, не стали нас сильно ругать, когда мы сказали для какой нужды отлучались и для кого, то отец успокоился и не стал более ругать, потому что квартальная нашего городского района делала и ему много добра. Конечно, я не говорил о том, куда добирался за елкой и о всех событиях, которые пришлось перетерпеть. Пришли домой, помылся, поел, лег спать, а за окном было – глубоко заполночь. На следующий день собрались, вытащили елку, посмотрели на нее при дневном освещении, посоветовались, как лучше устранить поломку ветки. Пришли к одному выводу, что отламывать и отпиливать низ елки нельзя, потому что пропадет вся красота и пышность, поэтому решили сделать так, как советовались вчера вечером. Сделали елочку по первозданному виду ее, хотя пришлось прооперировать веточку, по всем правилам «мастерства». Елка смотрелась прекрасно, симметрично красивой и пышной, а ремонт наш был почти незаметен, что нас и 1 9 4


вдохновило ее нести в дом квартальной. Встретила она меня радостно и приветливо, что было свойственно ее натуре. Она была довольна, попросила пронести елку в ту комнату, в которую планировала ее поставить, в угол. Когда я поставил елку на указанное место, верхушечка немного подогнулась, а красавица леса, благоухающей красотой и запахом хвои наполнила помещение, чувствовалось ожидание и предвкушение приближающегося мирного и всенародно любимого семейного праздника Нового года. Я молчал, а мои «друзья», от страха, остались за калиткой на улице, ожидая мзды. Хозяйка, как и обещала, отдала мне десять рублей и гостинцы. Когда я вышел, то от радости, что все обошлось, побежали в магазин, что-то купили, разделили поровну заработок и разошлись. По прошествии новогодних праздников, встретил я квартальную, которая, шутя, пожурила меня за вставленную, мастерски, веточку в ствол елки, помахав, в мою сторону, указательным пальцем и пошла по своим делам. Вот, пишу это свидетельство, и пришла мысль: «а ведь часто меня предавали и подставляли мои друзья, уже и во взрослой жизни, за мою простоту и доверчивость, что я ожидаю от людей того же отношения ко мне, которое я располагаю по отношению к ним: бесхитростности, радушия, доверия и верности. Когда меня предавали несколько человек одновременно, они и я это понимали, когда же выговаривал одному из них, другие молчали и делали вид, что ничего не произошло». Но я их прощал, как и тогда, с той елкой, хотя уже знал, кто они на самом деле. Не так часто, как раньше, но думаю, не дай только Бог, если повторится то, что уже было. Начиная от революции: погромы, гражданская война, предатели, подлые люди, доносчики, стукачи. Будут ли снова такие? Прихожу к выводу: пожалуй, не меньше, а более и больше, сам ответ заложен в человеческой сущности и окружающих 1 9 5


обстоятельствах. Мы часто слышим: ―А какой зверь самый страшный на земле?!‖ И, к глубокому сожалению, это – «гомо сапиенс» – человек. ОЧЕРЕДЬ ЗА ХЛЕБОМ Помню, как послали меня стоять в очереди к рабочему магазинчику, который определился в бывшем пассажирском вагоне, положенном на землю, без колес. Ведь магазин был для рабочих вагоноремонтного завода. Кто-то и принял решение: списанный вагон, точнее, половину его, пустить в дело – «и дешево, и сердито». Доработали внутренности его, врезали окно, окошко, все закрывалось, дело было сделано. Пришел я к этому магазину, занял очередь, но, к сожалению, там нашлись более ретивые – они заняли очередь «еще совчерась», на ночь, а я пришел часам к шести утра: Поднявшись в начале шестого, оделся, сумку, деньги с собой, натощак и побежал, а хлеб привезли после двух часов дня. Что тут началось: крик, ругательство, ажиотаж! Толпа (уже не очередь) плотно сдвинулась к оконцу магазина, через которое и велась продажа продуктов. Гнилые люди стасовали толпу и хватали хлеб, те, кто урвал буханку, уже не могли вырваться из той же толпы, которую они же и организовали. Я стоял, так как хлеб купить было невозможно, а хлеба в доме не было несколько дней, поэтому теплилась надежда, но и она терялась, видя все зло, какое совершал человек. Продавщица вышла и объявила: «Все! хлеба не будет. Осталась половинка буханки». Стоял у окошка старик – подошла его очередь, но стоявший рядом верзила вырвал у него хлеб из рук, дедушка отошел и стал плакать. Тут-то и вспомнили о совести… Стали стыдить и судить себя: «Что же это? До чего же мы дошли?». Верзила отдал хлеб старику, попросил у него прощения и у всех оставшихся. Но что творилось до этого? Покаяние того рослого мужчины сгладило и умилостивило всех, нет хлеба, 1 9 6


но наступила справедливость (хотя бы в этом поступке). Мы все разошлись, как-то пережили и это событие голодности. Я вспомнил, что мы проходили практику по труду в деревообрабатывающем цеху вагоноремонтного завода. Один раз в неделю, после пяти вечера, когда все уходили после рабочей смены. Практика длилась до девяти вечера. Нам очень нравилось работать на заводе, потому что доверяли работать на всех станках, на которых работали взрослые. Учили нас на совесть. Помню уроки по особенностям древесины, по технике безопасности. Это было, когда я учился в пятом классе. Но я и сейчас помню некоторые моменты наставлений по особенностям дуба, бука, ели, сосны. Уходили с завода уже поздно. Тот магазинчик в вагоне был закрыт, только дежурное освещение освещало пятачок земли у окошка. А за окном, в витрине, лежала большая копченая, переливающаяся золотизной, селедка, колбаса. Соблазн! Только слюнки во рту, вижу, что стекла окошка закреплены цинковыми треугольничками, вбитыми в рамку окна, замазано замазкой, да еще рассохшейся. Посмотрел с пацанами, а нас оставалось только трое. Темно, тихо, никого… Вынул уголки, сбросил замазку, держащую стекло, отставил его в сторону на небольшой прилавок, который был снаружи, протянул грязную и худенькую ручонку в проделанную дыру, сквозь редкую решетку, находящуюся внутри магазина. Вынул селедку и колбасу – да наутек! Что было силы и прыти, и в радости (что пища в руках) и в страхе (чтобы не поймали). Бежали достаточно долго от места преступления. Уже в кромешной тьме, на известной нам узкой улочке, отдышались и остановились, чувствуя себя в безопасности, разделили унесенное и съели «в один присест». О чем я тогда думал? Да ни о чем, а только о пище, «что хочется есть…». Конечно, это было порочно и плохо, это было преступлением, наказуемо законом, а сколько таких пацанов, как я, оказалось за решеткой? Но Господь явил ко мне милость, сохранил и тогда. 1 9 7


Я снова повторюсь, что у всякого следствия есть причины. Господь сохранил меня от тюрьмы. Но эту тюрьму уже приготовили отец Геннадий и мама Нина. Видя свое поражение в битве за мою душу, они посоветовались и решили сослать меня в колонию. Тогда это было в ходу. Вот и отец, собрал подписи у соседей, заполнил бланки для законного отправления меня, фактически, за решетку, в тюрьму для малолетних. Это было далеко не воспитательное мероприятие, а факт. Школа такую бумагу охотно дала, так как мною никто не занимался. То уходил с уроков, то организовал в школе «карательный» отряд – узурпировали с хлопцами детей, приводя их «к порядку», то разбегался по коридору и прыгал из торцевой двери второго этажа школы на бетонную площадку, увлекая своим примером детей. Да, было и хорошее, я рисовал отлично… К примеру, нужно было нарисовать шкаф, по заданию учителя, а в классе большинство не умело этого сделать. Поэтому дети подходили ко мне, и я рисовал им за поощрение: за булку, за тридцать - сорок копеек. За которые я мог купить себе ту же булочку. Так же рисовал классную стенгазету, пел, очень сильным голосом и красиво, в школьном хоре. На один из государственных праздников, в клубе вагонного завода, наша школьная самодеятельность давала концерт, к которому готовились загодя. Концерт должен был начинаться с хорового пения, где я был главным запевалой, но на дороге к клубу я попался моему отцу. Видя, что я иду в белой рубашке, как и все ребята, он подошѐл ко мне и громко, чтобы все слышали, произнес: «Женя, как же ты оставил больную маму?», взял меня за руку и в отцовском гневе, когда отвел подальше от всех, крутанул ухо так, что помню и сейчас эту боль физическую и духовную, боль обиды на поступки его обмана и несправедливости… Мама Нина была здорова, а в школе у меня шли дела на поправку, после чего все пошло под откос, мое пение закончилось… Приобщился я к чтению 1 9 8


книг. Как-то взял в библиотеке три книги, чтобы научиться лучше читать, потому что имел в этом серьезную проблему. Но отец увидел, что я читаю мирские книги (о войне, о разведчиках, о ребятах) – забрал и, во гневе, швырнул в огонь печи, прикрываясь, в этой ситуации, своим исповеданием в Господа, ничего не предложив взамен, не поговорил, не приласкал, а только доводил температуру наших отношений до испепеляющего огня, подобного тому, что в печи. И это не могло не сыграть своей негативной роли. Проявлялась «ревность» без любящей рассудительности… (о, горе, горе…). Что-то значительное утратилось, когда он женился и появилась у меня мачеха. Я уходил из дому, гулял, искал, что-то делал. Любил тайно ходить в кино – единственная отрада и радостное переживание вместе с героями фильмов. И в этом было не только любопытство, но и утешение. Особенно сопереживал героям фильма «Весна на Заречной улице». Бывало, побегу в Сидаво, где меня использовали для доставки самогона в город. Делали это так. Обвязывали меня грелками, заполненными спиртным домашнего и подпольного производства, а сверху надевали мою большую фуфайку. Я отправлялся в город на конспиративную квартиру, где, за один рубль поощрения, все сдавал под реализацию на местном рынке. Проходил я все посты, расставленные вокруг города, в милицейских засадах. Потому что был городским, а милиция задерживала только сельских мальчишек, и селяне это быстро сообразили. В селе была разработана «система безопасности». Так как Сидаво одним покатым краем выходило в поле к городу, то жители, гнавшие подпольно самогон, условились, что, когда увидят непрошенных гостей – милиционеров, подъезжавших к селу, или начинался обыск по домам в поисках самогонных аппаратов и производства алкоголя, то во дворах поднимались длинные шесты с пучками веток, привязанных на концах их. Это был сигнал для всего села, а сельчане постоянно поглядывали на село, так как одна 1 9 9


часть домов располагалась на покатой местности, а другая половина села - на крутой горе. Все видели друг друга, «как на ладони». Если один поднял шест, то «в мгновении ока» все село уже знало, что идут обыски, поэтому «провалов» было мало. Говоря словами народной пословицы, «что на старуху бывает проруха». Не знаю, к какому случаю это было сказано впервые, но так вышло с моей тетей, которая тогда еще не была старухой, а бодрой и сноровистой колхозницей и заботливой семьянинкой… Так получилось, что увлекшись хозяйством, она прозевала сигнал тревоги. Вышла, глянула, а в сторону ее дома идет милиция с «народными дружинниками» (знаю достоверно, что под эгиду так называемых «дружинников», очень часто милиция привлекала арестованных алкоголиков, которые отсиживали за дебош и пьянку по пятнадцать суток в так называемых тогда «вытрезвителях», где их насильственно привлекали к общественно-полезному труду). Этих «дружинников» брали с условием, что кто обнаружит самогон, аппарат…, то того выпускали на свободу, работать не будет. Да и разрешалось оголодавшим алкашам употреблять «трофеи». Они искали «на совесть», переворачивали все вверх дном. После таких «рейдов» «народных дружин» причинялся немалый материальный ущерб хозяйствам в местах, где селяне прятали «мини-заводы», как сейчас сообщили бы в средствах информации. Так вот! Тетя Маня проявила мгновенную смекалку. Она быстро вбежала в сарай, где стояла бочка с брагой для самогонки, разделась донага и залезла в эту бочку с бражным месивом (благо, что был запас для ее объема тела. Вспомним закон Архимеда: «тело, погруженное в жидкость, выталкивается с силой, равной объему жидкости, выталкиваемой этим телом». Думаю, что она этого закона не знала, но, на глазок, расчеты оказались верными). Когда вошли «члены комиссии», в составе : …, то обнаружили молодую селянку, которая «купалась», омывающей свое 2 0 0


греховное тело. В стыдливости все, попросив прощения, вышли. Хотя «народные дружинники» верно унюхали составляющую преступления, но и сельская смекалка ведь тоже народная, не так ли?! Таким образом, моя тетя, спасла «честь» семьи. Перерыв и обыскав все – «комиссия» ушла (аппарат – то был капитально вмонтирован в «русскую» печь, трубка «готовой продукции» выходила в другом и тщательно замаскированном месте, из которой заполняли, греховной смесью «ракэты» – длинные трех-четырех литровые бутыли). И здесь уместно сказать: «И грех, и смех». ПРИКЛЮЧЕНИЯ Как у всех детей, у меня были свои детские пристрастия. Я собирал этикетки со спичечных коробоков, да и в карманах постоянно что-то лежало. Это было интересно не только мне, но сверстникам. Ловко получалось у меня дело с обменом: «я тебе – ты мне». Как-то в 1954 году я где-то приобрел значок «300 лет воссоединения Украины с Россией». По бокам значка были флаги государств (точнее, братских республик), а в центре значка – изображение памятника Богдану Хмельницкому, восседающему на резвом коне, а булавой указывающему на Москву, в сторону верного и близкого по вере народа России. Вот этот редкий значок я и имел. А одна девочка в классе очень хотела иметь мой значок. Я выменял его у нее на часики, и оказалось, что они были швейцарские да еще и золотые на рубиновых камнях. Такие часики, похожие, продавались в магазинах того времени, но только внешне они были похожими, но не по содержанию. Я, как она показала их мне, понял, что это ―вещь!‖, но сильно загрязненные. Принес домой и отдал их отцу, он их прочистил, промыл (а он был хороший мастер-часовщик, только не знаю, когда он успел таким стать и где 2 0 1


научился). Часики пошли! Потом папа продал их, как роскошь, а деньги пошли на нужды семьи. Обменял, не знаю на что, однажды, боевой дамский пистолет с боекомплектом. Естественно, отцу его не показал, но носил в кармане и сильно сжимал рукой, пистолет ложился прямо в ладонь. До стрельбы дело не дошло, так как кому-то показал, а он доложил об этом учителю физкультуры. Учитель был фронтовиком и молодого возраста. Он нашел время подойти ко мне и без свидетелей, в доверительной обстановке, побеседовал со мной, пистолет я отдал ему. Учитель при мне осмотрел мой трофей, показал, как взводить, как перезаряжать, как ставить на предохранитель, как заряжается обойма. Все осталось ―тэт-а-тэт‖. Не знаю, почему, но мама Нина называла меня ―римским менялой‖, так как без прибытка не оставался, часто что-то приносил. Как-то пришел к моей бабушке, а в доме никого не оказалось. Я пошел в сад, где росла осенняя яблонька ―пепинка‖, залез на яблоню, стал рвать плоды ее, которые были очень пахучими… и увидел на веточке висящую поршневую зелено-перламутровую авторучку (очевидно, непрошенный гость ―угощаяся‖ ее плодами, и не заметил, что она взяла ―плату‖). В радости я взял авторучку, осмотрел и, слезши с яблони, решил, что ее нужно продать. А где? Так в размышлениях и потопал в сторону центра города, где и повстречал ―представителя покупки‖ – пацана, которому ―расписал‖ свой товар по всем видам торговли. Парень так захотел иметь эту ручку, что повел меня к родителям. Жили они недалеко от костела, ручку купила у меня его мама за 20 рублей – это было целое состояние! Это сегодня не понять, что значит авторучка. Тогда все писали перьевыми ручками, макая их, периодически, в чернильницу, которую носили с собой школьники в портфеле или, в связанных ―в сеточку‖, мешочках. Авторучку не всякий мог себе позволить купить, потому что она стоила целого состояния, а народ жил в 2 0 2


послевоенной бедности. На взятые в торгу деньги могла прожить семья целую неделю (!). Конечно, я потратил их на пропитание свое. Допускал я, к сожалению, и мошенничество, как единолично, так и в составе группы. Однажды шел по городу и увидел ―домашнего‖ мальчишку: сверстник, такой, понимаете, ―скрипачок‖ и очкарик, а в руке у него – немецкий трофейный фонарик ―дайман‖-рефлеткор и лампочка – высший класс! Если бы в те времена я позволил себе такое восхищение немецким товаром, то ―десятка‖ была бы обеспечена, и узнал бы, что такое тайга и как растут кедры. Так вот, решение мною было принято практически мгновенно: сдружиться, заговорить. Войти в доверие… и фонарик должен быть моим. Что было и исполнено. Предложил мальчишке большую сумму денег, но нужно было пройти минут десять к дому, ―где я живу‖. Сверстник согласился, а дальше план выстраивался сам собой, между узкими переулками, недалеко от места, где проживала моя бабушка, находился двор, у соседей, куда все заходили брать воду из колодца. Двор был проходным (!?). Вот и весь план, так как мальчишка этого не знал. Я уговорил его дать фонарик, ―чтобы показать родителям и взять условленную сумму‖. Попросил его постоять у калитки, а сам вошел во двор и понесся ―пулей‖ на другую сторону двора ―и бывал таков!‖, а бегал я быстро и далеко. Прошло много времени. Пришел я к бабушке, а она запомнила тот день, точнее вечер, ―как какой-то мальчик бегал по переулку и так кричал и рыдал (как сумасшедший)‖, бабушка и говорит: ―Я сразу поняла, что это было дело рук Женика, но молчала, так как боялась неприятностей‖… Я не помню, что ответил бабушке. Послевоенная жизнь менялась к лучшему. В центре города начали строить комплексный ―П‖-образный пятиэтажный кирпичный дом. Событие это было большим для города. Мы, пацаны, а нас называли ―кашкэтами‖ (порусски ―шкеты‖), дословный перевод на украинском языке 2 0 3


―кашкэт‖ = ―фуражка‖. ‖А ци кашкэты хлопци досужи‖, - что значит: ―а эти шкеты – ребята вездесущие (досужие)‖, ―где чт�� – там и они‖. Вот мы и бегали, смотрели… Я был свидетелем, когда экскаватор рыл яму под фундамент, а из ковша посыпалось золото, точнее золотые монеты, зацепил дубовую бочку, полную золота. Все рабочие бросились в яму, стали хватать, кричать. А экскаваторщик ковш не опускал. Только смотрел на все это событие, прибежала милиция – ―все перешло под контроль государства‖, так как ―все общенародное (и клады) должно принадлежать народу‖, а против Конституции – ―ни – ни‖… Когда дом отстроили, то на углу его повесили первый в городе телефон-автомат, который работал от пятнадцатикопеечной монеты. Люди еще не знали, как им пользоваться. Так вот, этим я, собственно, и воспользовался. В отсек ―возврат монет‖ падали монеты от неправильного пользования телефоном, поэтому ячейка была полностью забита монетами. Я это обнаружил случайно, что свойственно детям, из любопытства, потребности все включать, щупать, нажимать. Открыв ячейку «возврата монет», обнаружил ―клад‖(!), забирал монеты и перекладывал в свой карман. Потом отходил и ―прогуливался‖, подходил снова и вычищал этот маленький сейф. Таких экспертов потом оказалось много и кладезь для меня и моих конкурентов иссяк вовсе. Но уроки с телефоном-автоматом не оказались зряшными. Уже через много лет, когда появились первые автоматы камер хранения, то отсек ―возврата монет‖ не раз выручал меня на вокзалах, когда нужно было закрыть свою ячейку при отсутствии монеты – не мог спрятать свой багаж. На память приходили уроки из детства, и я спокойно протягивал руку к ячейке возврата монет соседних камер и выгребал мне необходимое. А что – же мама Нюся? Она жила с дядей Сашей и Мусей в Бессарабской в семейном общежитии. Женщины и маленькие дети в одной комнате, а мужья – в другой 2 0 4


большой комнате. Эти комнаты напоминали залы ожиданий. Там была большая кухня-зал, в центре стояла большая многоконфорочная плита, которая отапливалась углем. Рядом – столовая, где стояли рядами столы со скамьями. Вот и весь уют пятидесятых годов прошлого века. Туалет (уборная) находился на улице метрах в семидесяти от здания общежития. Конечно, коммунистическая партия побеспокоилась и о спортивном досуге: волейбольная площадка находилась на середине пути к уборной. Но, справедливости ради, метрах в восьмистах построили спортивный стадион, где и гоняли мяч футболисты спортивного общества «Локомотив». А далее, метрах в двухстах, было место летнего отдыха местной детворы и их родителей – большой водоем, называемый в народе: «карьер». Когда-то Бессарабская, до начала 1945 года, была под румынами, а с победой наших войск в прошедшей Отечественной войне, перешла к Молдавии в составе СССР (Союза Советских Социалистических Республик – так называлась наша Родина и страна). Бассарабяска (помолдавски) являлась важным стратегическим пунктом на юго-западе СССР, здесь сходились ветки железнодорожных путей, то есть узел, что и определило приезд сюда многих железнодорожников. Началась, для того времени, большая стойка. В районе «флэмында» – голодная, начали возводить дома на четыре семьи, улица за улицей, приезжие, а это были в основном славяне, не говорили «флэмында», а «фламында». Семѐнов Александр Кириллович работал машинистом на паровозе, Муся ходила в школу на станцию, потому что школу на улице Гоголя еще не достроили. Мама устроилась работать продавцом в продуктовый магазин. Когда мы жили в Жмеринке, уже с мамой Ниной, пришла посылка с конфетами, обувью и одеждой, но отец поговорил со мной и с моего «согласия» все продал, а отдал только конфеты, которые я и поделил на троих: папе, тете Нине, мне… Кстати говоря, тетя Нина, а потом - мама 2 0 5


Нина, очень любила конфеты, я часто, уже потом, замечал, что положит их в карман халата и, втихую, их поедала, прятала их в квартире и брала потихоньку. Чтобы никто не заметил – и употребляла. Я это видел, замечал, но обиды и никаких особых мыслей о ней не имел. Дело шло к лету, картошка стала всходить, начали пропалывать картофельные поля далеко от города. Власти давали земельные участки, по организациям, чтобы люди садили картофель, овощи. Это было значительным подспорьем для населения, которое жило достаточно бедно. В это-то время я ушел, в очередной раз, из дома. Напарником моим был Вовка Алпатов – сосед и сверстник. Ночью отдыхали, уже вдвоем, в том же стогу соломы, где я когда-то «зимовал»… Ходили мы с ним и искали пропитание, да и вообще путешествовали далеко и близко от города… решили пойти в лес, в сторону «пятого километра» от Жмеринки. Прошли мимо полей, на одном из них работала семья – пропалывала от бурьяна проросший картофель. Время было дообеденное, светило ласковое солнце, до леса – уже рукой подать, подошли к опушке, стали искать дикий щавель, чтобы подкрепиться, а так же начавшую созревать землянику. Если со щавелем было сносно, то ягодки еще были зеленые или полу зеленые, горькие и твердые, присел я и стал осматривать, где и что растет. Вдруг моему взору предстал большой заяц, лежащий на животе и тяжело дышавший (живот его то вздувался, то опускался) и торчали большие уши. Мне казалось, что он смотрит на меня, но почему не убегает?! Я подал знак рукой Вовке и показал на зайца, чтобы он заходил осторожно с другой стороны, а сам, как вратарь, бросился вдоль земли и ухватил зайца. Когда же я стал осматривать косого, то увидел, что у него повреждены задние ноги. Зайчище не вырывался, а спокойно лежал у меня на руках. Мы его гладили и стали думать, что с ним делать. До этого кролей мы, у Вовки, забивали и обдирали шкурки. Но мысли забить зайца, да еще и содрать шкурку, чтобы приготовить 2 0 6


себе пищу, не приходили в наш совет (жалко было бедолагу). Решили идти мимо той семьи, работающей на прополке, и громко восклицать, как бы их не видя и радоваться о пойманном зайце (а заяц был достаточно большой). Вот хозяйка, как все женщины-хранительницы семейного очага, сразу сообразила, что зайца нужно у нас купить и предложила 5 рублей (?). Это была смехотворная цена за мясо зайца, еще дышащего у нас на руках (точнее у меня). Она подошла и стала гладить зайца, лежащего на моих руках. Я держал его за передние здоровые ноги и про хворь зайчишки – ни слова, потому что необходимо было его продать. Женщина оставила своих и пошла с нами в город. Когда мы пришли к ее дому, находящемуся около маслозавода, то я приятелю тихо шѐпотом сказал, чтобы он подотстал и ждал меня за углом перекрестка, а мы подошли к калитке ее дома. Я остался, а она прытко и в спешке побежала в дом. Вышла, неся пятирублевку, передала мне, а я переложил зайца ей на руки и еще прытче, чем она, понесся от ее дома, чтобы она не успела разглядеть дефект в желанном зайце. Довольные от сделки, мы пошли покупать пищу. И здесь я вижу милость Бога ко мне, а заодно и к Вовке Алпатову, ведь я был рожден для милости Его. Прошло много лет, уже когда нам было около пятидесяти, мы снова встретились с Вовкой, и я уговорил пойти его на Евангелизационное Богослужение, которое проводилось на том месте, где была воинская часть, где я тягал ракеты осветительные и сигнальные, а также взрывпакеты. Рядом пас коз, драил в водоеме заболоченные гусеницы танков Т – 54. Жизнь Вовки – сплошной кошмар. Он погибал в алкоголе, распалась семья. От всего его поведения – ушел в вечность отец и, плюс ко всему, горе матери – видеть своего сына, потерявшего человеческий облик, увело добрую и маленького росточка женщину, с живыми и сокрушенными глазами, в мир иной и вечный. 2 0 7


По милости Господа, я встретил Вовку, когда он пытался избавиться от губителя – зэлэного змия, был в трезвости, приобрел человеческий лик потому, что жизнь даровала ему случай – он встретил старую знакомую, которая всеми силами пыталась вырвать его из погибели. В ней еще теплилось сэрденько на возможную семейную жизнь с ним, так как видела, что он, Вовка, ее любил и старался «стать человеком». Вот именно в таких обстоятельствах я и пригласил их и ходил вместе с ними в палатку, где проповедовали Христа распятого и грядущего вновь. Там призывали к покаянию, но, как оказалось, Вовка не верил всему в этом месте сказанному, да и мне. Ему казалось, что «я за это получаю от штунд деньги, что я на самом деле не верю в Того, о Ком ему свидетельствовал». Он ходил из любопытства: «А чем все это закончится?» (он мне об этом потом сказал), да и перед подругой показать, что он имеет приятеля детства офицера-подполковника, ведущего добрый образ жизни, который «на равных» имеет общение с ним, а значит и у него все в порядке. Я долго о нем молился. Просил местных христиан не оставлять его, Вовка один-два раза посетил Дом молитвы, а потом стал прятаться на чердаке, когда друзья во Христе приходили к нему со Словом Жизни и добрым намерением – спасти его душу, привести ко Христу. Но он доверился, снова, водке и свой выбор сделал в смерти: наступила белая горячка, умопомрачение и погибель, Вовки Алпатова не стало. Все ближе подхожу к событию, когда я должен был уйти от отца, с которым прожили тягостные времена, частично затронутые мною в этих воспоминаниях, которые, отразились в моем сознании, как я их видел и что осталось в чувствах и памяти, шрамируя мое маленькое сердечко от переживаний, тайных слез, неправд по отношению ко мне и, как отклик на воздействие, отражались в моих поступках, как протест. Как набат: «Вы, что-то со мною не так поступаете. Остановитесь, изменитесь, не концентрируйтесь 2 0 8


только на себе. Удержите меня, помогите мне, я нуждаюсь, как никогда, именно в Вашей любви и попечении». Конечно, я так не думал, но еще раз проведу ту же мысль: «У всякого следствия – есть причины». Мы часто начинаем «воевать» со следствием, не вглядываясь в причины, побудившие следствие. Врач, определивший причины, радуется, так как, воздействуя на них, убирает и следствие – болезнь. Здесь я не становлюсь в позицию ни обвиняемого, ни обвинения кого-либо, ни защиты того десятилетнего «кашкэта», сама жизнь учит этому. Когда же терпение родительское, по отношению ко мне, кончилось, то были собраны все документы и согласования, чтобы меня отправить в тюрьму для малолеток и подростков – колонию. Но, еще раз отмечу, по милости Божией ко мне – этого не произошло… Я написал письмо маме в Молдавию, чтобы она срочно забрала меня к себе, либо меня предадут в колонию (я знал сверстника, который «перевоспитывался» в колонии, кстати, сын одной сестры во Христе, но старше меня не более, чем на два года, мы с ним были хорошо знакомы. Я не помню, что он мне о себе рассказывал, но помню хорошо, что после «перевоспитания» в колонии, он стал заключенным полноценной тюрьмы). Если же мама, писал я ей, не сможет приехать за мной, то я сам, под вагонами товарняков, доберусь к ней в Молдавию! Так проходило время в ожидании: я помогал по дому, пас коз, рвал траву. Запомнилось из детства, как пошли длительные ливневые дожди. Это привело к тому, что ставы в долине, под селом Михайловкой, переполнились водой (дамбы были высокими) и она пошла в обратную сторону (в сторону города) - затопило долину, а потом и огороды, которые были в цвету картофеля. Перестали лить дожди, вода стала медленно сходить, а потом и вовсе потекла только по ручью. В рядках между картофелем осталось много рыбы. 2 0 9


Все с радостью собирали ее – во что могли. Рыбины были большими, по два-три килограмма. Когда же я погнал пасти коз в долину, то в копытцах (следах коров) оставалась водичка, а в ней – карасики, длиною до 15 сантиметров. Я собирал живую рыбу за пазуху, бежал домой, выбрасывал рыбу в железную бочку с дождевой водой, которая и стояла с целью ее сбора и употребления для мытья головы и стирки. В ней батько и вымачивал веревки и сыромятные узкие ремешки, с навязанными узлами, чтобы проводить «воспитательный процесс» через экзекуции, а не наказания, с усердием рубцевал мое худое костистое тело. Маленький Олежек и Витя очень радовались рыбке, которая азартно передвигалась в свежей воде, собранной в бочке. Они ликовали, пытались ее поймать ручонками, хлюпались в воде с не меньшей, а, пожалуй, еще большей радостью. Для них, как и для меня, это событие было впервые в жизни, с той лишь разницей, что я рыбу уже видел. А я бегал челноком туда-сюда, оставив коз на пастбище, за которыми посматривал, когда прибегал, набирал рыбу за пазуху, в штанины и бежал к бочке , все тело пропиталось запахом рабы и было клейким и скользким. Олег и Витя, потом, когда стали уже взрослыми, женатыми и имели детей, как-то сказали мне, что стали рыбаками именно потому, что запомнился им день, как я носил рыбу в бочку. Начали они ловить рыбу на удилища с четырех-пяти лет. А рыбаками они стали знатными. Они знали все водоемы, где и что ловится. У них были нужные знакомства, чтобы ловить рыбу в запретных и охраняемых водоемах, не только в Жмеринке, но во всех селах района и далее. Я видел, как они мастерски и увлеченно умели ловить рыбу на удилища, донки, которые, умело, зашвыривали далеко в гладь воды. Я и Галя, маленький Денис, ели рыбу от их уловов. Рыбаками они были 2 1 0


фанатичными. Это был их любимейший вид отдыха, с пользой для дома. Да, грустно и возмутительно читать о проказах, которые я совершал, но их не скрываю для того, чтобы видеть трагичность всего, когда нет взаимной любви и послушания Богу и друг-другу. Когда я был взрослым юношей-офицером, то приехал к отцу в гости. Пришел Олег и мы пошли в сад, чтобы подстричь друг друга (Витя носил волосы, как у девицы да и Олежек зарос). Сперва я подстриг «под сержанта» Витю, а потом папа стал подстригать Олега, так как ему не понравилось, что я снял «девичью» прическу у Виктора (тогда пошла мода отращивать «под Беста», звезды английского футбола). Мы с Витей отошли в сторону и стали беседовать на взрослые темы о смысле жизни и о Боге. Рядом журчал веселый ручей, невдалеке перекликались иволги, нежно и мягко произнося свое «фиу-фиу», благодатная зелень умиротворяла настроение… Я спросил у Виктора: «Младенцы – грудные дети виновны пред Богом или нет? Любит ли Бог их?». Виктор ответил, что да, любит. «Тогда, - спросил я, - почему же этот Бог лишил меня матери, и я стал сиротой, не познав ни материнской ласки, ни любви?». Витя молчал. Я продолжал атаковать его в том же духе своими «аргументами», разрушая его веру: «За какой такой грех это я был наказан? За что? Почему? В чем моя вина?» - добивал я его. Мне казалось, что в своих доводах, над которыми не один раз размышлял, я был весьма прав и этим загнал брата моего в «угол». Я, к глубокому сожалению, обвинял Бога, был на Него в обиде. Я совершал злое дело в моем брате, в его вере во Христа Иисуса, делал злое в очах Божиих. Пришло время, и трагедия вошла в дом отца и мамы Нины, в церковь Жмеринки, Витя, будучи членом церкви Христовой, «пошел под откос». Семья его распалась, две девочки – Таня и Ниночка – остались сиротами без отца. Виктор ушел в мир хлебать свиные, и не только свиные, 2 1 1


рожки. Я, к глубокому сожалению, был соучастником в его трагедии, говоря свои обиды на Бога, а он, в немощи веры, молчал. Либо уже он был во грехах блуда, а я лишь «подсластил», добавил «ложку дегтя в бочку с медом». Сегодня, по милости Господа, ниспосланной мне, на сорок шестом году жизни, когда Иисус призвал меня и простил все мои грехи – я счастлив, но постоянное мое переживание за брата моего, за Витю: «Господи! Прости его и помилуй его. Помоги ему покаяться»…, - молитва моя за Витю, ведь когда-то он молился о моем спасении, все в руках Господа и в Его воле. Уже под пятьдесят лет моей жизни, мы беседовали с отцом, как наедине, так и в присутствии мамы Нины, и он говорил: «Женя, из вас троих, наших детей, подтверждаю, что ты был самый послушный», - потом он с грустью молчал, молчали все и я, а что говорить? Наломано и переломано дров, буреломов и дровишек, проклятие греха губит человеческую жизнь, ведѐт в ад, но жизнь без надежды и веры ведет к смерти. Благо, что есть еще надежда и вера, дарованная Господом для грешника, которые ведут человека к прощению грехов и спасению души. Будем же тверды и непоколебимы, будем оптимистами в доверии к Господу и благости Его милосердия. Часть 2.

В МОЛДАВИИ

Наступил июнь 1958 года, в тот день я пас коз на территории рядом с полком, недалеко от склада боеприпасов, куда я «нырял» не единожды, чтобы взять то, что хотелось. Время было уже к часам пополудни, тепло, козы мирно щипали травку. Тихо необыкновенно, кроме меня – никого, я прилег на траву, лежал на спине и грелся в ласковых лучах летнего солнышка, ополаскиваемый вездесущим светилом. Уснул, проснулся от того, что муха 2 1 2


садилась на лицо и мягко ползала по нему. Я отмахнулся и продолжал дремать, но опять досужая заинтересовалась моим лицом – щекотанье по лицу, и муха назойливо снова села. Я пробудился, приподнялся на руки и открыл глаза – а это была не муха, а отец, в руке которого была длинная травинка, которою он щекотал меня и которую я принял за муху. Папа сидел на корточках, грустно улыбался и проговорил: «Женя, за тобой приехала мама, она сейчас у бабушки. Поедешь с мамой, чтобы у нее жить или останешься жить с нами в Жмеринке?». Не знаю, как отец об этом узнал, возможно, была телеграмма или предварительное письмо мамы из Молдавии, не знаю, но ято знал и ожидал ее приезда, поэтому сказал, что поеду с мамой. После этого папа сказал, что коз погонит домой, а я могу пойти к маме, что я, в радости, и сделал. Я не пошел, а побежал. Никаких прощаний и никаких напутственных слов, никаких объятий и пожеланий, никаких поцелуев, никаких взаимных высказываний. Я просто встал на ноги, повернулся от отца, пошел по тропке, за склад боеприпасов, а далее – по вытоптанной стежке побежал в сторону угольного склада, чтобы оттуда выйти на Долинскую, мимо землянки, где когда-то жили с отцом, а далее – по Батумскому переулку, в дом бабушки, где и встретил маму в радости и в надежде на лучшее. Когда я выходил от угольного склада мимо магазина к проходу, где когда-то хотел купить плитку шоколада за шестьдесят рублей, дав продавцу старую сторублевку«катеньку», похожую по расцветке и размеру на сто рублей реформы 1947 года. Пробегал и увидел, что в урне для мусора, среди бумаг, копошится группка воробьев, хотя я и спешил, но на мгновение остановился, протянул руку и поймал воробья, а остальные вспорхнули в разные стороны и тревожно разлетелись. Вот тогда-то я почувствовал в своей руке частые и сильные удары сердца воробышка, который «кр��чал», пытался вырваться и кусал мою руку, а я сжимал его так, чтобы и не задушить и чтобы пленник 2 1 3


не сбежал. Я был счастлив во много крат: поймал воробья рукой, впервые в жизни, а тут еще и мама приехала за мной! Пойманный воробей для меня был добрым предзнаменованием, если хотите – к счастью! Посмотрел я на чирикающего бойца-воробья и с любовью выпустил его. Да, очевидно, не зря говорят: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе», ничего страшного, что у меня был воробей, вместо синицы, сойдет. Потом, значительно позже, «в руку», я поймал тоже воробья и тогда это также было «к счастью». Прибежал я к маме в ситцевых, с широкими штанинами, шароварах выгоревшего черного цвета – и более на мне ничего не было. Босой, голопузый, загорелый. Мне, на то время, исполнилось двенадцать лет и семь месяцев отроду. Недолго думая, решили пойти в дом (на Жатвенную, 84), чтобы взять хоть какую-нибудь на меня одежду, документы и вечером, через Одессу, уехать на Бессарабскую. Мы шли, с мамой, назад к отцовскому дому и беседовали, она – моя любимая мама: красивая, в пестром цветастом платье, а я – грязный, загорелый, в своем повседневном бедняцком одеянии… Вскоре подошли к дому. Калитка, дотоле не закрываемая, была закрыта на все возможные запоры и замки. Немного постояли, и я перелез через забор, ловко спрыгнул и открыл все запоры. Такое впечатление, что даже молотком подбиты. Но это препятствие было не для моих рук, поусердствовал и калитку открыл, впустил маму, вошли во двор, но «не тутто было (?!)». Все окна – зашторены, а двери заперты, я искал способ войти в дом, искал ключи, стучал в окна, но было бесполезно: «глухо и безмолвно». Мама и сказала тогда: «Ладно, Женя, пойдем, я тебе куплю что нужно». Мы и ушли, затворив за собою калитку, но я уже не закрывал ее на те запоры, как было. Солнце склонялось к закату. Последние золотистые лучи его скользили по крышам хат, но еще цепко 2 1 4


держались за верхушки яблонь, груш, черешен, освещая завязавшиеся плоды на деревьях, тень удлинялась. Под забором появилась приятная прохлада, гуси возвращались в свои дворы, куры опережали их, только добрейшие дворняги находились еще на улице у своих домов. Людей на улице не было, такое впечатление, что все попрятались по своим хатам, чтобы не видеть моего ухода из отцовского дома (навсегда). То ли эти улицы с заборами и домами пришли во внезапную скорбь, что им не будет хватать меня, что они просто осиротели, в одно мгновение. То ли в природе что-то произошло, как это бывает в период солнечного затмения, правда, там сперва кричат петухи и завывают собаки, а потом – тишина. Что-то наподобие этого происходило с природой. Я, краем глаза, все это замечал. Мне было немного стыдно за поведение отца и мамы Нины, но ничего не говорил маме, а она в молчаливости держала меня за руку и вела к новому этапу моей жизни, где больше не было ни избиваний, ни угроз, ни побоев и экзекуций. Потом, когда мы приехали в Молдавию, то ценным письмом пришла, на адрес, где мы жили (ст. Бессарабская, ул. Маяковского, 12, кв. 4) моя метрика – свидетельство о моем рождении, с исправленным, во второй раз, именем матери: «Анна Никитовна», а до этого отец из «Анна» подделал «Нина». Потом восстановил «Анна», ибо оно так и было, но сообразил заверить в органе ЗАГСе: «Исправленному верить», подпись и печать. Отчество и у мамы Нины и у мамы Ани было одинаковым. Подделку в моем свидетельстве он сделал, чтобы маме Нине иметь субсидию по рождению ребенка, а я, конечно, сделался «первенцем» (?!), Олежек - «второй», Витя – «третий»… Я все это знал, так как папа меня предупредил, чтобы я нигде не проговорился, что «Нина» – моя мачеха. Удивляюсь на те службы, никому не пришло в голову глянуть на день рождения Нины Никитовны, чтобы понять, что она не могла быть моей матерью, к сожалению, эта неправда 2 1 5


повторялась в жизни отца и в дальнейшем. Он пытался получить незаслуженное благо в своих интересах, тем самым согрешал. К сожалению, и пред ближними, пред властью и перед Господом Богом, прежде всего, надеюсь, что все открылось ему, и он покаялся в этом. ПРОЩАЙ, ЖМЕРИНКА А в этот же вечер, попрощавшись с бабушкой, мы с мамой уехали поездом на Одессу. Где мне, босоногому, мама купила обувь и рубашку. В Одессе мы были целый день, а вечером уехали на Бессарабскую, но днем, мы с мамой посетили родную сестру первой жены дяди Саши, Ковалеву Ирину, у которой жила средняя дочь Александра Кирилловича – Люся, залеченная сызмальства врачами, тихая и набожная, как и ее тетка, плохо говорившая, но все разумеющая. Она-то и была под опекунством своей родной тети, но, фактически, тетя Ира сделала ее себе служанкою и рабою. Ковалева Ирина была характера нахрапистого, хитрая, как большинство женщин-одесситок, набожная, до фанатизма, в православии. Потом я бывал у нее не раз, а после смерти матери, с Семеновым Александром Кирилловичем, мы приезжали в Одессу, навещали и ее, решали лечебные дела в клинике Филатова, где Александр Кириллович делал операцию от глаукомы, там же и давали дефицитные лекарства, которыми необходимо было лечить глаза. В Одессе я впервые увидел трамвай и рельсы по городу, привоз (рынок) с галдящими цыганами и жаргонными одесситами. Здесь меня мама учила бодрствовать, чтобы не украли чемодан, а зажимать его пятками, ставя между ногами, а в это время регистрировала билеты. Учила по принципу: «делай, как я», объясняя, к чему это приводит, если не быть бодрствующим. Показывала тихо на воров, снующих туда-сюда: в зале ожидания, у 2 1 6


буфетов, туалетов, касс, где стояли неугасимые очереди, очереди, очереди – характерный признак того времени. Прожил я у мамы Ани (так ее звали в Бессарабской) и дяди Саши, вместе с Мусей, моей сводной сестрой, до конца июня 1964 года. Тогда, в то лето, я поехал поступать в ОВТУ – Одесское Военно-техническое Училище войск ПВО Страны. Прожил я в Бессарабской шесть лет. Запомнил я добрую встречу у Семеновых, так называли их соседи, пришли друзья и сразу же сделали отметку на косяке дверей, в спальную комнату родителей. Отметили мой рост, а рядом написали дату и год, а потом приходили в гости и, периодически, делали мои замеры. А гости в доме Семеновых были постоянно, так как Анька с Сашкой всегда встречали хлебосольно: и стопку, и закуску дадут, поговорят, споют песни разные, а то и «под радиолу» станцуют. Для справки. В радиоприемнике было устройство для проигрывания пластинок из черного пластика, на которой наносились, по спирали, звуковые дорожки с разными песнями. Пластинки везде продавались, они-то и являлись основным источником хранения и воспроизведения звуковой информации. Пластинки были диаметром до тридцати сантиметров, они напоминали чем-то нынешние диски к компьютеру и видеоплееру. Хранились пластинки в бумажных конвертах, разрисованных рекламою, содержанием песен, кто производитель. Проигрыватель находился в верхней части радиоприемника. Диск металлический, покрытый яркой суконной тканью, соразмерный размеру пластинок, на него клали пластинку, а на пластинку опускали головку звукоприемника, который и снимал звуки с вращающейся пластинки, посредством тонкой небольшой стальной или алмазной иглы (потом стали производить и такие). После окончания прослушивания пластинок, проигрыватель закрывался подъемно-опускающейся крышкой. В послевоенное, да и в довоенное, время, пластинки прокручивались на патефонах. Небольшой чемоданчик, в 2 1 7


котором был заводной пружинный механизм, обеспечивающий стабильное и равномерное вращение диска, на который клали пластинки. В отличие от радиоприемника, который был стационарным, то есть находился в квартире (доме), патефон был переносным, а, значит, и слушать мелодии можно было, где угодно. Патефон был легким и прочным чемоданчиком, помещался на коленях. В выдвижном отсеке находились запасные иглы, размером до шестнадцати миллиметров, внутри находился съемный заводной ключ в виде рычага, который легко вращался при заводе пружины. Патефон приводился в готовность в несколько секунд: открывалась крышка, ставилась пластинка, заводилась пружина, снимался стопор вращения, опускалась головка звукоснимателя и из-под крышки патефона доносились звуки ожидаемой мелодии. Механическая звуковая мощность устройства была достаточно большой, проходящие по улице могли без напряжения слышать мелодию, которую прокручивали в доме. Этим и пользовались компании, при своем многолюдстве. Патефон был и у моей бабушки, многие люди в СССР могли себе позволить иметь патефон. И уж, если я обратился к истории, то хочу сообщить, что до патефонов были граммофоны, они появились еще до революции 1917 года, но для усиления звука к чемоданчику придавалась большущая конусообразная труба, разрисованная цветными лаками на различные сюжеты. Граммофон был достаточно дорогим, по сравнению с патефоном. Будучи пацаненком, я видел граммофон в селе Сидаво, но не помню у кого. По приезде в Молдавию, чтобы я окреп, мама купила мне путевку в пионерлагерь, к морю, который назывался «Бугаз». В июле 1958 года я уже был в лагере, но не тот, который уготовляли мне отец и мама Нина, а у моря, в детской здравнице. Но перед тем, как туда попасть, мне нужно было пройти комиссионно медосмотр. Я ходил по разным отделениям, лабораториям. В это время я и 2 1 8


познакомился с Вовой Макаровым, которого и полюбил, за его простоту и честность, с первого взгляда и стали мы с ним друзьями на долгие годы. У него не было отца, но был еще младший брат по фамилии Костенко. Мама их работала продавщицей в той же организации ОРСа, где и моя мама. Семья Володи жила в комнатке, которую снимали на Пушкинской, но по прошествии немногого времени им дали государственную квартиру, у них еще была бабушка. Жили они весьма скромно, если не бедно, но были добрые, гостеприимные и весьма аккуратные и любили чистоту. Характерной чертой Володи была аккуратность, скромность одежды, исключительной чистоты и глажки. Так поступала и учила их мама. Худенькая и маленькая, тянувшая свой обоз жизни. Я никогда не слышал, чтобы они роптали на жизнь, на обстоятельства. К глубокому сожалению, мы позволяем себе это делать часто, чем и вредим себе, если не каемся, ибо это грех. Я любил Володю, мы доверялись друг другу в наших проблемах и переживаниях. Он не был предателем. Последний раз мы виделись с Вовой Макаровым с первого на второе сентября 1989 года. Он разыскал меня, по своим каналам, и приехал ко мне из Киева, где он жил на юбилейной площади 50летия СССР и работал в фирме «Сатурн», занимающейся проблемами создания космического летательного аппарата типа «челнок» («Буран»), совершающего мягкую посадку на землю. На выставке, ранее – ВДНХ, а ныне – ВВЦ этот космический аппарат-самолет можно было, при желании, и посмотреть. Да, этот «экспонат» достижения страны продали за рубеж за традиционные миллионы «зелененьких». «Увы, брат, увы!» Думал, что больше ничего не буду сообщать о Вове, но летом 2006 года, вместе с моим сыном Денисом мы совершили, по милости Божьей, поездку в Украину к Черному морю, заезжали и в Киев. По его настоятельной просьбе я, через справочное бюро, разыскивал Володю. Но мне сообщили, что такого по адресу нет. Мне не хотелось думать, что его уже нет на этой земле, но сейчас я понял, 2 1 9


что назвал оператору не ту площадь. Я назвал 50 лет Жовтня, то есть Октября. Кто знает, может, еще и разыщем друг друга на этой земле. Я, когда-то свидетельствовал ему в письме о Христе и выслал, как моему лучшему другу, Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Мне хотелось бы, чтобы мой Господь стал и его Богом. Осенью нужно было идти в школу. Я думал, что это будет седьмой класс, куда меня и записали, но вскоре пришли документы на школу из Жмеринки, и оказалось, что у меня была переэкзаменовка на осень по русскому языку, чего я не знал. Мне предложили два варианта – сдать экзамен, после недельной подготовки, тогда я могу пойти в седьмой класс, а второе – снова идти в шестой класс. Я выбрал второе, потому что не имел знаний, из-за условий жизни в Жмеринке. Меня и определили в шестой «б» класс, с которым я проучился до конца школы, окончив школу одиннадцати классов, в основном, с отличными оценками, и все выпускные экзамены сдал на «отлично». А вот после Жмеринки у меня, в основном, оценки были тройки, только «отлично» по рисованию, пению, труду и физкультуре. Да, толком, я уже и не помню. С классом я сдружился быстро, учился удовлетворительно. А уже в шестом я стал чемпионом школы по бегу на шестьдесят, а потом – сто метров, и в эстафете «четыре по сто метров». Классным руководителем у нас была преподаватель по физкультуре: высокая, спортивная, конопатенькая молодая женщина лет тридцати двух. Класс был большой, хотя я и переросток, но был меньше всех в классе, а по возрасту опережал одноклассников всего на один год (учился с 1946 годом). Дом (на пересечении ул. Пушкина и ул. Маяковского), в котором жила моя новая семья, был новым и крайним от поля, а дальше рос дикий ковыль, который раскачивался пушистыми метлами – мягкими и нежными, перевитый диким горошком и дурманящим голову запахом своим с горькой полынью и еще чем-то, что уживалось с сильным и 2 2 0


высоким ковылем… Земля сухая и твердая, не было никаких насаждений. Только в старой части Бессарабской росли дикорастущие, но насаженные рукою человека шелковица, белая акация, а по частным усадьбам – абрикосы, жардель и фруктовые деревья. С наступлением ночи Бессарабская погружалась в обволакивающий, пряный запах метиолы. Отовсюду разносилось ночное кваканье лягушек из обильных и вонючих болотистых мест, наполнивших низины местности. Периодически, с циклом рождения, появлялись маленькие серые лягушата. Полчищами, подобно саранче, прыгали, особенно в ночное прохладное время, по всем улицам, огородам, становясь жертвою невнимательности проходящих по своим суетным заботам жизни людей. А также проходящего, тогда еще редкого, автотранспорта: проезжающих телег, запряженных разноцветными и разнопородными жеребцами и кобылами, фыркающих меринов, медленно и натужно шагающих, с мохнатыми ногами, машущими в такт хода головами с кудластыми светлыми гривами. Отмахиваясь своими хвостами от назойливых мух, а особенно жестоких и алчных, до крови, оводов. Изредка, можно было увидеть магера – осла, запряженного в каруцу, а также пару бело-серых быков с подпиленными рогами. Бездождливое, изнурительное, солнечное лето доставляло радость, в основном, детворе и подросткам, которые, подобно уткам и поросятам, купались в мутных водоемах, кишащих лягушками и тьмами головастиков. Все ожидали окончания трудового дня и прохлады вечера и ночи. Но в это-то, как раз, время, начиналось торжество комариного жужжания. Комары назойливо домогались испить крови человеческой, прокусывая кожу, оставляя нестерпимый зуд. Было бы несправедливым забыть и о всепроницающей вони выгребных ям и общественных уборных, построенных у каждого общественного места, государственных и частных домов. Зоны вони прорывались островами между запахами 2 2 1


благовонной метиолы, которая ублажала человека от отходов его жизнедеятельности. Пение-стрекот кузнечиков торжествовал в отголосках квакуш, редком лае собак и пении петухов. Неутомимая мелодия кузнечиков вызывала умиротворение и вздох облегчения от пройденного дня, его забот и зноя, но это утешение настырно и лукаво нарушали комары. Так же, как днем, докучали в домах мухи. Которые врывались в места обитания человека от уборных и выгребных ям, в домах шла, буквально, битва против их проникновения: то вывешивались липучки, то уничтожались самодельными хлопушками, изготовленными из старых подошв обуви и коротких палочек, либо из резины, добытой в автопарках из поврежденных камер. Периодическое гонение мух в домах и квартирах производилось большими полотенцами и простынями, с произнесением, в такт махания, звукового сопровождения: «ш – ш – ш – ш – ш»… При этом, двери открывались нараспашку, сдвигались марлевые шторки и все домочадцы хором махали полотнищами, наступая в сторону выхода, куда, от искусственного ветра, уносились мухи под общехоровое «ш – ш –ш – ш – ш», а те, которые умудрились спрятаться, добивались хлопушками-мухобойками. Работники санэпидемстанции с великим усердием и постоянством проводили обработку мест общего пользования растворами карболки и составляющими хлора. Чего в помине нет в наше просвещенное, со стацфондами и сверхзолотыми запасами «на благо всем нам», время, как нам об этом говорят оплачиваемые идеологические глашатаи во всех средствах массовой информации с назойливым постоянством. Откуда взялись эти золотые запасы? Да от грабежа меня, моих детей и моих внуков. На том же востоке, где запасы нефти служат и народу, богатые шейхи помнят о тех, кто живет с ними рядом, отделяя десятками тысяч долларов на каждого рожденного в своей стране ребенка, гарантируя поддержку государства новому гражданину (???!). 2 2 2


А деревушка Гальяново, находящаяся внутри экспериментального железнодорожного кольца Москвы, не имеет газопровода, где люди отапливают печи дровами (!?) И это-то в наше «космическое» время (от станции Щербинка – рукой подать до этой деревни). На востоке (в том же Иране) бензин для водителей своей страны обходится менее одного доллара в месяц (?!?!), а за рубеж продают по международным ценам. Та же Венесуэла, продает внутри страны бензин, нашими деньгами, по 12 копеек (!!!) за один литр, а в России этоже топливо , для своих сограждан, продается более чем в 200 раз дороже. Россия гарантирует энергетическую безопасность всему миру (возьмем ту же Европу, Китай, Японию), а внутри страны остаются слова песни: «Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек, Я такой другой страны не знаю, где так вольно дышит человек»…Благодарение Богу, что еще дышим, и я вот, так свободно, об этом пишу. Но кроме этих заросших бурьяном полей, вскоре, никого не останется. Деревня вымерла, села значительно опустели. Понятие «малая Родина» для многих из нас уже отсутствует. Остается – уныние и слова той же, ставшей народной, песни: «Поле, русское поле… светит луна или падает снег»… Все это и порождает, прежде всего, терроризм, о котором так смачно говорят в парламентах и которым прикрываются законодатели, принимая нужные им, а не народу, законы. Причина: нарушение социальной справедливости. Обогащение немногих и одн��х в откровенном и бандитском «капитализме», и резкое обнищание большинства – других. Это пролитие крокодиловых слез о высокой смертности трудоспособного населения; о чрезвычайно низкой рождаемости; об отказе многих молодых матерей от рожденных ими детях и многое другое, другое, другое… Одни разговоры, разговоры и разговоры, «а воз и ныне там». Предлагаю проехаться в льготных рейсовых автобусах, по утрам, чтобы увидеть живую философию, как науку. К тому же терроризму 2 2 3


примыкает родной брат его, национализм, направляемые единым и алчным врагом, которого видно по его плодам, которые он совершает по всему лицу земли: умаляя, наполняющие ее народы, бьющиеся за свое самосуществование в этом безбожном мире. Уныние – вектор вниз. Истинное возрождение начинается с возрождения, прежде всего, духа человеческого, который возрождается Спасителем нашим – Иисусом Христом, Богом Всемогущим. В этом нуждаемся все мы, а значит и Россия, земное отечество наше. Возвращаюсь к тому прошлому в моем отрочестве. Старая Бессарабская соединялась мостом из металлоконструкций. Мост длиною до ста метров и шириною до двух с половиной метров, который возвышался над двумя десятками железнодорожных полотен. Мост, с одной стороны, опускался к клубу и невдалеке расположенному рынку и привокзальной площади, а второй частью – в сторону Фламынды, разделяясь на два спуска. Один как бы спускался к частному сектору домов, а второй находился рядом со льдопунктом, где хранился лед, усыпанный древесными опилками толщиною до метра, а далее через проходы-тротуары, впоследствии покрытые асфальтом, выходили на улицы Пушкина и Мира, к тому же частному сектору домов. Люди, живущие на Фламынде, не любили называть улицы их именами, а называли: первая, вторая, третья… десятая, одиннадцатая, начиная от моста и так далее, до заготзерно и пропарки. Они были параллельными одна другой. Постепенно Фламында расстраивалась и поле ковыля пропало и исчезло, хотя не все оно было застроенным, очевидно, что-то нарушилось человеческой деятельностью – строителем социализма, а потом и «общества равных возможностей», коммунизма – общества светлого будущего. Так провозглашал Никита Сергеевич Хрущев – первый из 2 2 4


первых коммунистов СССР, верный ленинец. Тогда мне и нам предстояло еще жить и прожить грядущее. Когда шли с Фламынды через мост, то говорили: «иду на станцию», где были: почта, магазины, аптеки, организации власти, конечно, и клуб с летним кинотеатром на четыреста - пятьсот человек и танцплощадка, где устраивались танцы и по субботам, и по воскресениям, в вечернее время. Я любил стоять на мосту и смотреть, как движутся эшелоны, как приходят и уходят поезда, как происходят маневры вагонов, а также смотреть на постройки Фламынды и мечтать: «Вот бы засадить все садами, чтобы не было видно крыш домов». Мне не хватало красоты зеленой Жмеринки, ее лесов и садов, окружающих город, свою мечту я стал осуществлять у своего дома. Посадил виноград. Достал в разных местах саженцы деревьев: вишни, абрикос, яблонь, персиков, груш, черешен, и все это рассаживал и усердно поливал. Никто меня к этому не понуждал. Я вскапывал землю, рядом с домом, где потом стали садить картошку, огурцы, морковь и свеклу, лук и зелень, все это давалось нелегко, но уже заканчивая школу, я ел из собственного сада: яблоки, персики, а после и груши, вишни, черешни, виноград. Пришло время, и я увидел, что Фламында покрылась садами, улицы – рядами деревьев, у домов росли красные и белые, вьющиеся и кусачие, розы. А насаждение метиолы – ночных фиалок, кануло в лету, и мало кто знал и помнил, что это такое. Какою ночною красотою наполнялась обширная воздушная область округи в восточном благоухании, именно метиола напоминала запах пряного перца и душистого табака, и еще чего-то такого, что не могло, в принципе, произрастать в той местности, а только, где-то далеко, в далекой Индии, родине любимого героя индийских фильмов, Радж Капура. Нет, это было на этой земле, в этом месте! И здесь росли неприметные и невзрачные маленькие светлые цветочки, обладающие великой силой благоухания во тьме, 2 2 5


когда люди этого очень хотели. Когда немногие из живущих трудились, рассаживали и растили, поливали и ухаживали – тогда и был тот памятный аромат, о котором уже забыли и те, кто был соучастником того дела. Пишу, а в мыслях идет параллельно,– как в духовном мире, - да, и во всяком благом деле. Нужно создавать и растить из среды себя, а не из пришельцев, верных делателей продолжения дела, а в семье – детей, дарованных Богом! Иначе может случиться как с метиолой в той местности, где мне пришлось жить подростком и юношей – в Бессарабской (ын Бассарабяскэ). С ОТЧИМОМ Друзья Семенова и их семьи стали и моими хорошими знакомыми и друзьями. Я больше был дружен со старшими, а с их детьми, как правило, нет. Раньше общение людей было проще, открыто. Никто не прятался, ставили столы и накрывали тем, что у кого было. Садились, выпивали, пели песни, разговаривали, вспоминали прошлое: войну, знакомых, редко говорили о политике. Тогда это было «не популярно». Так как помнили еще сталинские времена, репрессии. Я слушал их разговоры, что-то оставалось в моем сознании. Запомнилась одна семья, часто приходившая к нам, где муж во время войны был рядовым солдатом в ограниченном контингенте войск, вместе с американскими и английскими солдатами, в Иране, в ее столице – Тегеране. Он же знал много стихов Есенина. Когда он их начинал читать – умело и страстно, то меня выставляли на веранду, за сторожа, чтобы никто не подслушал или не застал их за этим занятием. Я любил слушать стихи, как некогда, сидя в хате дяди Ивана и тети Насти, бабушкиной сестры, проживавших в одном доме с прадедом моим и прабабушкой в Сидаво, в доме – хатенке, крытой снопами соломы, садились все у стола, поближе к радиоточке, при тусклом свете 2 2 6


керосиновой лампы. Слушали радио спектакли многочасовые, слушали затаенно, тихо дыша и скашливая, и молчаливо сопереживая и плача, от мала до велика, а то и, радуясь справедливости, по отношению к герою, или наоборот. Прошли годы, а это помню, с благодарностью. Времена перестройки и свободного бизнеса вытравили безвозвратно эту добрую традицию наставления народа и воспитания нравственности на классиках народных, которые были знаемы и любимы в народе, а сегодня – убийственность ритмов, бессодержательных песен, лишенных смысла… И крысиная ненависть к мозгу человеческой личности, обкуренному табаком сигарет, алкоголя, наркотиков и сексуальных извращений на фоне терминов, окутавших невидимой мировой паутиной на английском языке и американских имен. Нация вытравливается нагло и безостановочно, со свойственной характеру врага человеческой души – диаволу. Вспоминаю рассказ Александра Кирилловича, когда он работал на Октябрской железной дороге, а жил в деревушке финнов, ушедших в Финляндию, перед самой войной. Когда вывозили эшелоны из Ленинграда, перед блокадой, а крысы массой, в коллонах одна за другой, втискивались в выгоны, через тамбуры, вместе с людьми, влезали и не обращали внимания на людей. Цепочки крыс тянулись со всех сторон к эшелонам. Кто дал знать этим существам о грозящей трагедии городка? Везде еще был мир, музыка, кумачи, люди занимались своим повседневным делом – и добрым, и злым. Этот вопрос оставался безответным, а отмечался как факт. Кто дал команду этой твари на эвакуацию из Ленинграда? Работал потом Семенов А.К., уже после войны, на станции Зима Дальневосточной железной дороги, тогда она называлась по-другому, кажется, К.В.Ж.Д. Работал он вместе с пленными японскими солдатами. Заболел Александр Кириллович язвой желудка – и тяжело. Семья, дети – единственный кормилец, японец его вылечил травами и 2 2 7


растениями тайги и спиртом! Вспоминаю рассказ, как японец выловил большую лягушку, весом до двух килограммов. Он забивал их, сдирал шкуру, выполаскивал, вываривал деликатесное мясо этих лягушек и ел. Лягушки были весьма агрессивными, нападали на человека, цепляясь за шею. Или как в том же районе, где они работали, питались в таежной летней «столовой», это громко сказано. Тайга, длинный деревянный стол, рядом сарай с навесом – кухня. Был один сибиряк, который, после обеда собирал все отходы в ведро, никому их не давал, потом подвешивал это ведро под навесом, пока все там перебродит за несколько дней. Мужик был здоровым, как бурлак с Волги, все перебродившее выпивал, а потом начинал все по-новому От всего виденного многие не выдерживали и убегали. Этих разговоров было множество. Друзья Семеновых, Аньки и Сашки, были люди семейные, работящие, пристрастны к общению, с выпивкой. Хотя это и не была разгульная грязная пьянка, но постоянные компании мешали мне делать уроки. Уже перед окончанием школы, я упрашивал и дядю Сашу и маму, чтобы они шли «гулять» к друзьям, а мне чтобы дали возможность окончить школу, но все оставалось по-старому. Однажды ночью я проснулся и услышал разговор дяди Саши и мамы. Они вздорили, взаимно пререкались, мама его успокаивала, говорила «папочка» игриво и ласково, а он и говорит ей: «Ты зачем привезла мне этого байстрюка?». Это было вскоре по нашем приезде из Жмеринки в Молдавию. Мне это слышать было грустно, но я ничего не мог сделать, а смирялся в новых обстоятельствах моей жизни. Сказать, что я в учебе «срывал звезды с неба» было бы неправильно. Ходил в школу, делал уроки, старался, но особенно не блистал, так как не было во мне заложено базиса школы, когда я учился в Жмеринке. Начались уроки немецкого языка. Учительница была одинокая женщина, 2 2 8


предпенсионного возраста, аккуратно причесанная, даже, посвоему, красивая, но строгая. По немецкому языку у меня не ладилось и, когда в конце первой четверти состоялась контрольная, то я не знал, что и писать… Она мне и сказала строго: «Иди вон из класса и больше на уроки не приходи». Что я покорно и сделал. Я долго гулял во время уроков немецкого, но зимой, очевидно, после нового года, появился учитель – карлик, полиглот, добрый еврей, тихий, вежливый, контактный… звали его Владимир Иосифович. Рассаживал он нас вокруг себя, а сам садился в центре. Меня учил английскому, другого французскому, третьего – еще какому-то языку. При случае, я спросил его: «Сколько Вам лет?». Он только усмехнулся и сказал, что очень давно учился во Франции в знаменитом университете, что у него сохранился еще и диплом, что он помнит французскую революцию. И попросил, чтобы я никому не говорил об этом, что возраст его очень большой… Мама уважала этого учителя и знала его, как человека преклонного возраста. Жена и дочь его тоже были учителями иностранных языков. Окончил я шестой класс и перешел в седьмой. Мы прощались со своей классной руководительницей, а на память нам сделали фотографию всего класса, где я, по шаловству своему, «увековечил» себя на фото особенно, сделав безразличное, безвинное лицо и обняв рукой другого одноклассника, я правой рукой положил фигу однокласснице на плечо, но об этом умолчал, только, уже учась в классе девятом, сознался и показал свою проделку на фотографии, которая была у всех.

РАЗГОВОР С МАМОЙ Запомнился мне, однажды, наш разговор с мамой. Мы были одни. Дядя Саша был в поездке на паровозе, Муся, 2 2 9


моя сводная сестра, где-то отсутствовала. Мы сидели в маленькой кухне за столом, где я делал уроки и любил смотреть в окно, когда проходили люди. С какого-то события мы стали разговаривать с мамой о «взрослой» жизни ее и отца моего, как она жила, где училась, кем работала, как познакомился с ней папа, любила ли она его? На многое она ответила честно, но кем был папа во время войны, почему-то мне соврала, сказав, что он был немецким офицером (!?). Кино-то мы смотрели, поэтому представлял его в офицерской форме, в сапогах, с кобурой, сидел и ее рассказ об отце зарисовал на бумаге. Я спросил ее: «Так ли выглядел он в форме?». Мама ответила кратко, - да! Но если бы он действительно был таковым, то это было бы давным-давно открыто органами, тем более, что он проживал в этом городе с войны. Зачем тогда мама меня обманула? Не знаю. По прошествии времени, я, встретившись с отцом, передал ему наш разговор. Отец возмутился духом и мирно ответил вопросом: «Неужели она это могла сказать?». Но вернемся к разговору с мамой – там, на кухне, в Бессарабской. Я стал говорить об отце и вере в Бога, но мама, особенно, ничего не говорила и сказала: «Он какойто… христосик!», но вложила в это слово интонацию пренебрежения. Я молчал, а потом тихо и взволнованно спросил ее: «Мама, почему ты меня бросила? Хотя бы попросила у меня прощения. Так надо… и я прощу тебя. Я и так простил тебя, потому, что люблю тебя?»… Пауза (долгая), молчание… Потом она ответила мне: «Так тебе и надо»… и… ушла. Я остался один, многое мне, еще более, стало понятно, обидно и тревожно…Я не обижался на маму, но принял тот факт, что я никому не нужен, стал часто размышлять и задумываться о своем будущем, откуда может прийти ко мне помощь и вообще – придет ли она ко мне. Я очень тяжело переживал за тех, кто, по окончании школы, проваливался на вступительных экзаменах. Когда я узнавал 2 3 0


о тех девушках и парнях, которые не поступали, то переживал как личную трагедию. Я понимал, уже в седьмом классе, что скоро грядет самостоятельная жизнь, по окончании школы. Так как я был переросток, то разумел, что могут призвать в армию, где нужно было служить три года, а если призовут на флот, то все пять лет. Что же я буду делать, после службы в армии? Как быть? Я не нужен был в Жмеринке и здесь – тоже. Выбор оставался за мной. Больше, с мамой, я никогда не возвращался к теме ее жизни, с вопросами «что?» и «почему?». Я учился самостоятельно, а по дому инициативно убирал все комнаты и веранду, подметал двор. Мыл полы, стирал, вытряхивал дорожки, вытирал пыль, носил уголь, топил печи, носил воду. За столом, когда кушали, то я боялся взять и есть мясо и масло, колбасу, чтобы досталось больше дяде Саше, я унижался и это стало моим образом поступков. Постепенно все привыкли к этому и говорили всем: «А наш Женька не ест мяса и масла». И самое главное, что я сам утвердился в этом, думал, что я его не люблю, а потому и не ем. Это отложилось во мне на долгие десятилетия и в моей семейной жизни – бедность, которую переживал я в Жмеринке, что-то заложила в моем подсознании. Будучи семейным, я стыдился есть хлеб с маслом, в своей семье. Да! И такое бывает. Это происходило до определенного времени. Когда я уже был курсантом военного училища, и нам дали мясное блюдо с гарниром, то я предложил свое мясо товарищам по столу, но они оказались добрыми парнями, предложили мне попробовать, может я его съем сам. Знаете что произошло? Да! Я его съел, фактически, впервые, в 1964 году, а масло помогли мне употреблять в пищу мои новые друзья во Христе в 1990 году, Бог освободил меня от этого чувства неполноценности после того, как я оказался в гостях у Василия Романюка. Мне было тогда более сорока шести лет, они заметили и вежливо расспросили и поняли, а 2 3 1


когда я ушел, очевидно, семья Романюков, молилась за меня и об этом. Рядом, в квартире номер три нашего дома жили добрые и общительные люди Кокалевские. У них был единственный и запоздалый сын, старше меня с разницей года на два-три. Это был благонравный мальчик, подстать его чутким и внимательным родителям. Недалеко по нашей улице жила замечательная семья Федюшкиных. Все были черноволосыми как смоль – с блестящими волосами. Федюшкины часто бывали у нас дома. У них не было своих детей, поэтому они взяли из детдома мальчишку, немного старше меня. Волосы его были чернющие и кучерявые, как у его приемных родителей. Глаза у всех были темно-карие, до черноты. Мальчик был весьма своенравный и подловатый, до удивления, внешностью похож на своих родителей, которые в нем души не чаяли Как-то плавали на плоту из бревен по водоему, а мы этот водоем называли «карьер», так как когда-то в нем рыли песок. Водоем был большой, с глубокой частью и весьма, а так же и болотисто-мелководной. Дно было песчаное. Там же мы все купались и плавали. Так вот, плавая на плоту в глубоком месте и подплывая к берегу, метров за восемь, Федюшкин столкнул меня, внезапно, в воду – я пошел ко дну и там, под водой, я решил бежать по дну к берегу и делал движения ногами быстро-быстро, что было главной ошибкой, так как я, практически, стоял на месте. Видя, что я еще глубоко в воде, я стал подпрыгивать к поверхности, чтобы глотнуть воздух, но захлебывался, чувствуя, что тону, я пытался, двигаясь к берегу, подпрыгивать и кричать о помощи спасения, но и это не получалось. Я захлебывался у самой поверхности воды. Витя Кокалевский, видя мою ситуацию, поднырнул мне под ноги и под водой поднял меня из воды на воздух, а сам оставался еще под водою. Так он выносил меня 2 3 2


медленно, на своих плечах к берегу и спас. Его крепкое телосложение позволило вынести мое маленькое и худенькое тело на берег. Господь еще раз явил ко мне милость Свою, так как я плавал на мелководье и еще не освоился на водах глубоких. Помня свою ситуацию, уже будучи женатым и имея детей, я делал все, как отец, чтобы мои дети умели плавать, начиная с ванной комнаты, а далее – на водоемах. Трагически окончилась жизнь мальчика Федюшкиных. Будучи дерзким и самолюбивым, он в каком-то общении убил человека и его, впоследствии, расстреляли. А родители, от горя и страданий, уехали из нашей местности. В переулке, недалеко, проживала очень симпатичная мне семья Веретенниковых. Они тоже были друзьями нашего дома. Николай Георгиевич – глава семьи, фронтовик – капитан, инвалид первой группы, прихрамывал на одну ногу. Работал он следователем в уголовном розыске. Жена его – тетя Зоя, очень внимательная и добрая женщина, когда я повзрослел, то много раз бывал у них, в квартире, в центре Кишинева. Эта семья была переведена в столицу Молдавии. Николай Георгиевич достиг по линии своей карьеры больших высот. Он возглавлял Верховный Суд Молдавской ССР. У Веретенниковых были два сына: Александр – старший, но моложе меня, а также Анатолий младший. Жила с ними мама Николая Георгиевича и его бабушка, которая умерла в возрасте более 105-ти лет. Она, на тот момент, была старейшим жителем Кишинева. Я много раз, в своей жизни, бывал в семье Веретенниковых. Они были искренне чисты по отношению ко мне. Я это чувствовал, поэтому им доверял и любил их. Так свободно и покойно я нигде не чувствовал себя, как в этой семье. Такое же чувство свободы и радушия я испытывал в семье моего дяди Володи и его жены Нины, в Жмеринке. Они жили в доме моей бабушки. Стесненным, внутренне, и скованным я был всегда в семье отца 2 3 3


Геннадия и мамы Нины, более раскрепощенным – у мамы Ани и Александра Кирилловича. По мере того, как я подрастал, у меня появилось много друзей. Так сложилось, что двор, у моего дома, был самым любимым местом времяпрепровождения детворы. Сюда приходили мои одноклассники, одноклассницы, соседские подростки. Шумно было до самой глубокой ночи. Дядя Саша с мамой подарили мне баян – мой любимый музыкальный инструмент – и гитару. Дядя Саша очень отлично настраивал гитару и мог сыграть отдельные мелодии, выговаривая музыку струнами. Но это не было его любимым занятием, а только по моей просьбе он показывал, как играть на гитаре и как настраивать. Я долго учился, но играть так и не смог. А на баяне я, в основном, играл азы по самоучителю. Немного учился у цыгана в клубе. Но так и не освоил и баян. А вот любителей поиграть, как на гитаре, так и на баяне, было у меня достаточно - одноклассники и соседи. Мы собирались очень часто, пели под гитару, аккомпанемент баяна, народные песни и песни, которые были популярны в народе. Как-то так сложилось само собой, что я был неформальным заводилой, как сейчас сказали бы, лидером. Хотя у нас было достаточно авторитетных ребят. В школе, начиная после восьмого класса, стали избирать на разные общественные должности, то председателем пионерского отряда, то старостой класса, потом знаменосцем в пионерской дружине и заместителем председателя Совета пионерской дружины, а потом и секретарем комсомольской организации школы. Что интересно, пионерским вожаком – председателем Совета пионерской дружины школы и секретарем комсомольской организации школы я оставался одновременно, вплоть до выпуска из школы. Пока не поступил в военное училище, то постоянно писал комсомольские характеристики всем выпускникам школы. Таков раньше был порядок. Если кто поступал работать или учиться, то нужна была характеристика от комсомольской 2 3 4


организации. При всем том, начиная с шестого класса по выпускной включительно, был редактором классной стенгазеты, которую сам и размалевывал, с одноклассниками, и писал. Так же являлся членом сборной команды класса, школы и района, сборной молодежной команды общества ―Локомотив‖ республики. Был участником молодежных и взрослых спартакиад на первенство Молдавской ССР, а однажды, в составе сборной команды республики, был участником молодежного первенства СССР, которое проводилось в городе Ростове. Но это было потом, а по окончании шестого класса мама снова купила мне путевку в пионерлагерь ―Бугаз‖ (станция Затока – село Затока) у Черного моря, в шестидесяти километрах от Одессы. Это был прекрасный лагерь для детей и молодежи, где кормили отлично и заботились о детях на совесть. Занятия, спорт, купания в море и загорание, но так случалось, к моему удивлению, да и для других, что за несколько дней до окончания смены мне сообщили, что дома что-то случилось, и меня отправили в Бессарабскую, в сопровождении жены директора лагеря. Директором лагеря был завуч нашей школы, по фамилии Сухой, преподаватель физики, потом он стал директором школы. Человек он был нечистоплотный в отношении финансов школы. Это знали все: и учителя, и ученики. Но тогда, в 1959 году, он меня отчислил из лагеря, без причины, без объяснений, а на вечерней линейке лагеря объявил, что отправили за плохую дисциплину. Но как потом выяснилось, у него были амбиции по отношению к моей маме и Семенову А.К. (мама мне это сказала, но не стала объяснять причин). Я знал, что Сухой был человек нечестивый, но его сыновей, сверстников, уважал. Они были хорошие ребята и отличные спортсмены в игровых видах спорта. Впоследствии, они играли на уровне мастеров за сборную республики, как многие наши ребята. В свободные дни лета, помимо лагеря, я ездил на местном поезде, с ребятами, собирать жардели – дикие 2 3 5


абрикосы по посадкам, вдоль железной дороги и полям. Привозили домой полные мешки, теми же поездами. А нарывал я их большими мешками, сушил это все, раскладывая по газетам на раскаленную черепицу сарая, так сушились плоды под палящим солнцем Молдовы. Привозил много, а когда все высыхало, то оказывалось, что все помещается в небольших мешочках. Но зимой, когда варили компот, то благоухание и аромат высушенных жарделей, наполняли все пространство дома приятным и мягким запахом лета. Также вставал весьма рано, брал тяпку и шел на окраину Бессарабской, где люди ездили на поля украинских колхозов за шестьдесят-семьдесят километров от нашего райцентра. Все мы садились в колхозные машины и нас везли на большие поля. Колхозные бригадиры нас записывали, распределяли работу, где мы до позднего вечера трудились на поле по прополке сорняков, а потом везли нас назад к Бессарабской. Приходил домой, купался с пацанами в карьере, отдыхал, а поутру – снова в путь, на поля. Никто нас не кормил, давали только воду. Ездил я добровольно, никто меня не заставлял, а трудился на полях с одним или двумя одноклассниками. Приходилось обрабатывать поля с кукурузой, свеклой и другими насаждениями. Работал целый день голодный. Как-то так сложилось, что я у мамы жил самостоятельной жизнью. Она уходила на работу в шесть часов утра, а приходила очень уставшей после закрытия магазина, к половине одиннадцатого вечера. Семенов А.К. постоянно был в поездках на паровозе, а в свободное время – гулянки – застолья. Работал я в поле сноровисто, привычно. Обгонял, в этой полевой работе, и сельских женщин. Они часто ревновали, что я их обгонял в рядках, проверяли качество работы, но ничего не находили худого. Бригадир обманывал меня и других, начислял копейки: 1 руб 40 коп (1 руб 15 коп) за день тяжелого труда, а делал приписки своим колхозницам, начисляя им, за трудовой день в поле, до 2 2 3 6


руб 80 коп. Это был труд эксплуататорский, но так ―жила‖ вся страна. Время скоротечно, прошло лето и – снова в школу. Мама заботилась о нас с Мусей, чтобы мы имели все: были аккуратно одеты, обуты, чтобы мы имели все к школе. Муся, особенно, была заметно лучше других ухожена, в обновках. А чтобы мне что-то купить, мама шла на обман Семенова А.К., то говорила, ―что купила с рук‖, то ―нашла грязное и постирала, а вещь как новая‖, то попросту новую рубаху пачкала в угольную пыль в сарае, приносила, показывала, стирала, давала мне и я носил. Таких обманов было много. Так как я стал подростком, а значит – расходы. Окончив седьмой класс, я получил выпускной аттестат. Тогда оканчивали школу в седьмом, а потом, кто учился дальше – одиннадцать классов – аттестат зрелости. Седьмой класс я окончил, в основном, с удовлетворительными и, менее, хорошими оценками. Отличные оценки были по рисованию, труду, физкультуре. ВОСПИТАНИЕ ДОВЕРИЕМ Мама снова приобрела мне путевку в пионерлагерь ―Бугаз.‖ Это был поворотный период в моей жизни, к лучшему. В этом лагере меня ―заметила‖ пионервожатая лагеря, она же и старшая пионервожатая нашей школы, Золотарева Мария Николаевна: простая, общительная, старше меня на десять лет, но она всегда мне казалась старшей сверстницей. Она не говорила, но все ее отношение и ко мне, и к другим было по принципу ―ты, мне нужен.‖ Она любила работать с шалопаями вроде меня. Директором лагеря был ее муж – Золатарев Валентин Григорьевич. Он же учитель физкультуры нашей школы, тренер по игровым видам спорта. Эта семья совершила, для меня, многое, к моему добру. Она назначила (через ―выборы‖) меня знаменосцем пионерской дружины. Научила меня нести знамя, выходить из строя, становиться в строй, громко 2 3 7


рапортовать, так как я жил рядом с полком, мне это было понятно, а, особенно, ответственно и волнительно. Я оценил ее доверие ко мне и к поручениям Марии Николаевны и воспитателей я стал относиться ревностно и усердно. Осталась у меня ―пионерская книжка‖, выписанная на Благородного Евгения. При поступлении в лагерь мой вес был уже 57 кг, а при выписке – 58,7 кг. Но главное, что написала воспитатель моего отряда: ―Из всей палаты самый лучший. Лагерный режим выполнял. Был знаменосцем дружины. Участвовал в рыболовном кружке, в хоровом, в кружке «умелые руки». Добросовестно относился ко всем поручениям. Активно принимал участие в лагерной жизни. Может быть хорошим помощником классного руководителя. Аккуратен, подтянут.‖ Подпись. Без фамилии, года. Когда я пришел в школу, после каникул, то на меня обратили доброе и пристальное внимание в школе, в классе, в пионерской организации. Не помню, чтобы кто-то спрашивал мою пионерскую лагерную книжку, чтобы прочесть в школе, например, классный руководитель. Хочу сказать, что значительная часть учителей школы и их детей, в летний период, являлись и членами пионерского лагеря ―Бугаз‖. В лагере был отличный оркестр, из города Кишинева, из ребят-сверстников и старшего возраста. Руководитель оркестра был мужчина, чем-то напоминавший тренера сборной СССР по хоккею – Тарасова. Строгий, но заботливый. Оркестранты слушались его безупречно. Этот оркестр играл высокопрофессионально и исполнял серьезные музыкальные произведения. Я любил тихо сидеть в сторонке и наблюдать за руководителем и его подопечными. Бывало так, что меня не удаляли с репетиций, хотя было строгое правило: на репетициях не должны присутствовать посторонние. Повара так же, в основном, были из столицы. Это были работники Молдавской железной Дороги из организаций, подотчетной ―Дорпрофсожу.‖ 2 3 8


Второй, не менее известный работник лагеря, учитель физкультуры нашей школы, бывший фронтовик – офицер, спортсмен-фехтовальщик, легкоатлет – Шейман Михаил Иосифович. Он тоже летом трудился в лагере. Вот именно в повседневной заботе о лагере он и избрал меня к себе в свою ―рабочую команду‖. Мы дежурили на пляже, устанавливали ограждения на воде и снимали его, были организаторами и активными участников спортивных соревнований. Тем более, что он на меня ―положил‖ свое око, так как во мне определялся спринтер. В восьмом классе я уже был избран во многие общественные организации школы. Доверие ко мне и ответственные поручения были для меня особым воспитательным фактором. Я увидел, что меня искренне ценят, не сюсюкают, что я нужен и поэтому старался делать все доброе в школе и в классе. Для меня это было естественным – делать добро и на совесть. Однажды, после окончания уроков, я пришел домой, поел, сидел на кухне за столом и смотрел в окно. Смотрел в безмолвии и просто наблюдал: одни шли в школу, другие – из школы, потом прошли учителя с портфелями… Что-то произошло во мне внезапное. В моих умозаключениях, при этих наблюдениях, сперва в подсознании, а потом яркой и ошеломляющей мыслью: ‖Значит, так надо в жизни – учиться! только учиться!‖. Меня как кто-то ―огрел‖ по голове, со всего маха, мешком с остатками отрубей, такое чувство, что голова моя даже провалилась между моими плечами, я весь, от неожиданного всплеска переживаний, просто и внезапно сильно промок. После такого осознания, я стал учиться усерднее, отдавал много сил урокам. Не все так просто давалось. Осознание и ответственность пришли, а знаний, из прошлой копилки-то, не было. Так я, шаг за шагом, вскарабкивался на вершину знаний – с трением, потугами и трудностями, потихоньку стал прибавлять и прибавлять в учебе. К удивлению других, да и учителей, стал получать отличные оценки. Меня пытались 2 3 9


подлавливать, в проверке моей подготовки, но увидели, что знания мои стабильные и поступательные, потому что постоянно засиживался допоздна над учебниками и тетрадями. ПОХОД К МОРЮ А в первый день занятий, в восьмом классе, я предложил на следующий год, то есть, после окончания восьмого класса, пойти работать в колхоз и заработать деньги, достать палатки и пойти в турпоход вдоль Днестра к Черному морю. Возможно, я так все увлекательно обрисовал, что весь класс кричал ―ура!‖ и ликовал единогласно. Я сказал: ―Запомните этот день, чтобы потом никто не отказался‖. Для меня идея похода созрела твердо и решительно. Я не забывал об этом, о чем призвал класс. Прошел быстро учебный год – мы окончили восьмой класс и перешли в девятый ―б‖. Буква ―б‖ - это была наша особая гордость. Мы были спортивным и певческим классом. Это был класс лидеров и талантов, шумные и организованные, чемпионы школы, района и республики, но это был класс не гордецов, а единых во многих – как добрых, так и лукавых – делах. Зачитали оценки, радость, что вот все разойдемся до осени, только необходимо отработать трудовую практику при школе: ремонт, покраска парт, мытье. Начали хвататься за портфели, чтобы убежать по домам и рвануть на всех парусах. А я взволнованно наблюдал за всеми и ожидал, что кто-либо возвысит голос о походе, но…‖тишина‖. Голос у меня громкий, поэтому я воспользовался этим и призвал всех присесть. Сели, удивленно смотрят на меня (!?). Тогда я спокойно, с внутренней обидой, но не показывая этого, спросил: ―А как же насчет похода по Днестру?‖ И стал, поименно, спрашивать по очереди: ―Может, не может, почему?‖. А потом пристыдил всех, напомнил об их обещании пойти в поход. Из всего класса, в котором 2 4 0


училось двадцать семь человек, остались верными: Юрка Фомин; Вовка Выходцев; Тоня Блинова; Вовка Симинский; Таня Шишкина и я. А остальные – кто к бабушке, кто в лагерь, то еще куда-то. Но, в большинстве, решили помочь нам заработать деньги, на соседних колхозных полях села Серпневое (Лейпциг), бывшее село, построенное немцами. Директор школы разрешил идти в поход только с учителем. Мы и уговорили молодую и добрую, еще одинокую, учительницу по географии – Людмилу Ивановну, которой было, возможно, до тридцати лет. Чтобы понять то время, нужно принять одно – ничего нигде нет. Сегодня, если имеешь деньги – пошел и купил. А тогда – везде дефицит, везде проблема. В 1961 году найти палатку – большая проблема! Проблема найти рюкзаки, но потихоньку нашли и палатку и рюкзаки. Вставали очень рано, шли прорывать руками свеклу, но где та свекла? В основном – бурьян и бурьян. Но именно за эти гектары свеклы обещали больше всего заплатить. Тяпкой эту работу не сделаешь, а только ручонками и пальчиками, работать целый день на солнцепеке. Пот, загар, кусаются летающие и ползающие твари… Работа – на корточках и на четвереньках. Помог директор школы по приобретению снаряжения и договорился о том, чтобы нам дали опытное поле кукурузы, где рядки садились по принципу: два рядка женской особи семян, через 1,8 метра, а потом – рядок мужской особи семян кукурузы, через 2,1 метра (между женскими рядками). Всего 90 гектар. И мы все это осилили. Палатка была небольшой, всего на три человека, но, при тесноте, могло влезть пять человек. Приобрели карту, уточнили маршрут, упаковали рюкзаки, взяли бидоны, ведра, все необходимое… Людмила Ивановна взяла маршрутный лист: от г. Бендеры до г. Белгород-Днестровский, в конечной точке маршрута – село Затока (станция Бугаз). Бугаз – ―Золотые пески‖, как ходила молва, что это ―поамерикански‖. Но кто так назвал и когда – неизвестно. 2 4 1


Группа из семи человек: старшая – Людмила Ивановна, которую, в присутствии директора школы и учителей, обещали слушать; две девчонки и нас – четверо ―юношей‖. Глубокой ночью доехали пассажирским поездом до станции Бендеры, проходящим поездом из Рени ( на Дунае) – на Кишинев (столицу МССР – Молдавской Советской Социалистической Республики). Так как приехали весьма рано, то не могли идти к Днестру, потому что необходимо было зарегистрировать начало похода в туристической организации и сделать соответствующие отметки в путевом туристическом листе. А это возможно, как и везде, только в начале рабочего времени, с 9.00 утра. Отметились – пошли. Я шел все время впереди, а остальные, отставая, гуськом тянулись за мной. Я задавал, целеустремленно, темп похода, но туристы-ходоки значительно отставали… Так получилось, что меня никто не назначал, но я был казначей, хозяйственник и организатор закупок, привалов, приготовления пищи… Никто не спорил, как-то шло само собой… Прошли мимо Бендерской крепости, которую штурмовали и Суворов, и Кутузов – в прошедшие времена османского ига. Потом прошли по мосту через Днестр, оставив крепость слева и позади себя, сошли к реке. На другом берегу реки – это, пожалуй, было впервые в нашей жизни. Река была многоводной и с быстрым течением, чистой. Мы все искупнулись, ободрились, перекусили, зашли в колхозный сад, который был весьма большим. Охрана еще не бодрствовала, потому что абрикосы только начинали созревать, а груши – того хуже, но мы нарвали всего понемногу, что считали для себя съестным. Потом шли по дороге и грызли сорванное, так и пришли в город Тирасполь, где и остановились на привал в одной из школ города. Сделали отметку, ознакомились с городом и с его историей, а потом дружно уснули на матах школьного спортзала. Так как устали и было много впечатлений. Поутру, подкрепившись, пошли к паромной переправе Тирасполя, через Днестр. Переправились паромом, вдоль 2 4 2


натянутого троса, через реку. Паромщик усердно двигал специальным приспособлением (деревяшкой немного более диаметра троса). Поступательно ―шагая‖ по тросу, паром, по законам физики, покорно плыл поперек течения молдавской реки. Пристали к берегу тихому, заросшему деревьями ―по-дикому‖. Немного пробравшись через заросли, вышли к небольшой, казалось бы, крепости. Ворота заперты, стены – высотой до пятнадцати метров, сквозь бойницы смотрели на нас люди в черном одеянии. Стены выбелены известью. Осмотревшись вокруг – увидели надпись на крепостной стене, сделанной черною краской, аршинного размера: ―Религия – опиум народа.‖ Что это?: Место пустынное. Но откуда-то появился человек, который и уведомил нас, что это мужской монастырь. Прошли пешком Кицканы, потом вышли на грунтовую дорогу, ведущую в сторону Слободзеи, которая находилась на левом берегу Днестра, а мы были еще далеко, по правой стороне реки. К вечеру дошли к лесной местности, которая густо и весело покрывала правобережье. Выбрали место недалеко у обрывистого берега Днестра. Искупались, установили палатку, организовали костер и ужин. Наступила ночь, решили, что я и еще один из напарников будем спать до глубокой ночи, а Людмила И��ановна с девчонками и двумя другими туристами дежурили у костра, так как одновременно все не могли влезть в палатку. Потом нас разбудили и мы поменялись ролями. Заполночь, мы собирали и рубили дрова, поддерживали горящим костер, ожидали рассвета. Начало светать, запели птицы, играло ночное небо переливами цвета. Взошло солнце. Я приготовил завтрак: гречку с тушенкой (сытно), в большом бидоне, литра на четыре, и компот из зеленых абрикос и груш. Все приготовили, расстелили ―стол‖ и на нем горячий завтрак (!). Сделали подъем, все вскупнулись в теплой воде Днестра, позавтракали. Стали делитьтся впечатлениями полученными за ночь. Когда мы с приятелем спали, то к нашей палатке пришли, к костру, местные хлопцы. 2 4 3


Девчонки, особенно, учительница, стали переживать, что ―чужаки‖ станут приставать, так как были немного выпившие. Но в этот момент тревог и терзаний их мыслей, все услышали громкий ―мужской‖ храп из палатки (а это храпел я), гости непрошенные притихли, а потом ретировались восвояси. Все подумали, что это был мой розыгрыш, поэтому усердно хвалили меня за сообразительность. Но признаюсь, что я спал безмятежно и крепко, а храп содействовал моим сноведениям и ―изгнанию‖ незнакомцев. Когда все поели и были довольны, стали собираться в дальнейший путь. Вдруг всех осенило, а где я взял воду на кашу и компот? Я же молчал, так как необходимо было накормить группу, а потом сказал, что внизу из Днестра, но заходил на глубину, чтобы вода была чище… Я не брезгливый, но вот остывшую кашу, где много тушѐнки, и компот больше никто не хотел есть, кроме меня… Все это я добросовестно нес, как ―отец‖ многодетной семьи, чтобы ―детям‖ было что есть, до самого Белгород-Днестровска (!). Посмотрите на карту и вы поймете мою верность и ответственность за всех (шучу), уже в БелгородДнестровском я был вынужден выкинуть эту кашу местным дворнягам, которые благодарно заглотили мое (наше) щедрое молдавское угощение (это была уже Украина, Одесская область). Посоветовавшись, оценили пройденный путь первого дня похода, посмотрели на карту, на извилистость Днестра и порешили, что если мы вздумаем и дальше идти пешком, мы никогда, при нашем времени и возможностях, не дойдем до моря. Решили переправиться паромом в Слободзею, сделать отметку на почте о прохождении маршрута, найти причал, купить билеты на первый теплоход и плыть к лиману. Как посоветовались, так и поступили. Пока живу, никогда не забуду наши мытарства на этом теплоходе. Мы-то не местные. Долго прикидывали: брать нам билеты или не брать, потому что нам показалось, что 2 4 4


билеты на теплоход уж очень дорогие, а потом порешили: ―брать‖, взошли, вместе со всеми, на палубу. Был сезон ранней черешни. Молдаване сорвали плоды лета, загрузили в корзины, плетенные из ивняка, накрыли полотном и зашнуровали бечевкой, чтобы было целостно и недоступно. Корзины такого размера, что мы вдвоем смело могли туда поместиться. Такие корзины тянули по трое-четверо человек, эти люди врывались на теплоход как завсегдатаи, по всей палубе одновременно (наподобие как врывались в окна электричек, едущих из Москвы на периферию, в шестидесятых годах прошлого столетия), как ―голодающие дети Поволжья‖. Места на перегруженном теплоходе от людей и, особенно, корзин, - просто не было. Места, указанные в билетах, очевидно, продавались по шестьвосемь раз. Искать истину, стучать кулаком было, как ныне, негде и не у кого. Забота одна – где пристроиться? Я обшарил весь теплоход, узнал его устройство, залезал под скамьи в трюме, где было так забито людьми, что дышать просто было невозможно, тем более, что молдаване ароматизировали окружающее пространство всем, что было в их хозяйстве, а также взвесями ―дыхания‖ из всех возможных каналов выхода тела (!!!), ―хоть вешай топор‖. Угореть можно! Выползли мы из-под скамей и стали пробираться на верхнюю палубу. А там народу прибавилось с других пристаней. Что делать? Где спать? Наступала ночь. Теплоход мирно двигался натужно по мирной реке. Желающие пить воду опускали бутылки в воду, а до нее, от верхней палубы, полметра и того меньше. Я нашел выход. Оставалось свободным, не занятым никем, место за невысокими поручнями верхней палубы. Это была труба, окаймляющая палубу по ее периметру. Труба была диаметром в три пальца, возвышалась над палубой сантиметров на двадцать пять, а бортик от нее – такого же расстояния. Я снял ремень, привязал, точнее, пристегнул свое тело по поясу, к трубе, лег на выступ палубы, над 2 4 5


водой, для ―надежности‖ обхватил трубу одной рукой и ногами. Руки брал ―в замок‖. ―Крепеж‖ в три точки: руки – грудь; пояс – талия; захват ногами. Так и спал. Мои одноклассники повторили тот же способ лежания и сна. Когда кисти рук утомлялись, то правая рука падала вниз и полоскалась волнами реки. Это был подвиг. Часто вспоминают и охают по старой Советской власти, дескать, ―вот тогда-то был порядок‖. Ответственно говорю, что Советской власти на том теплоходе, не было никогда! И это точно. Туда никогда не ступала ее нога. Это был один из первых уроков подлостей и превратностей жизни, внатуру, а не то, что писали в газетах ―Правда‖, ―Труд‖, ―Известия‖. Приплыли, речники и мореходы сказали бы: ―пришли‖, в известный порт Маяки (ударение на ―я‖), в четвертую стражу ночи, но до рассвета было еще достаточно далеко. Здесь был конец Днестра и начинался БелгородДнестровский лиман. Очумелые, измотанные, усталые, в буквальном смысле ―полупьяные‖, от недосыпа, сошливыползли на берег. Собрались, сориентировались и пошли пешком в сторону Белгород-Днестровска, где сделали основательную остановку на отдых, в очередной школе, там мы ночевали на матах, потом – в какой – то гостинице… Отдыхали, изучали город и знаменитую крепость ―Аккерман‖, по-турецки – ―Белый город‖. Эту крепость когдато брали штурмом Суворов и Кутузов… Посетили музей, купались, катались на теплоходе по лиману к морю, ходили в кино и на рынки. Я же был за повара, организатора питания, инициатора движения, ―банкира‖, кассира, экспедитора, организатора культурной программы. Как-то приготовили ужин, а чашки у нас были разновеликие. Приходилось отслеживать, чтобы самая большая кружка переходила, по очереди, от одного к другому. Вовка Выходцев (мы его прозывали ―Выход‖) заявил: ―Не дашь большую кружку – не буду вообще 2 4 6


ужинать‖. Приходилось, в этом походе, открывать особенности характера каждого. Я терпел его поступки эгоизма. ―Дайте билет в кино с лучшим местом в зале. Не дадите – вообще, не пойду в кино, а пойду куда хочу. Договор у нас был такой, что все везде вместе и один за всех и все за одного. То есть, повиноваться единству и дисциплине большинства. Тогда я, как отец, отчитал его, в присуствии всех, за его поступки. Призвал его к поступкам совести. ―Выход‖ рос паинькой – единственный у родителей сыночек, постоянно подчеркивалась его исключительность и талантливость перед другими. С ним всегда, особенно мама, да и его отец, носилась в семье и в школе. Вовка отлично играл на баяне, прекрасно пел песни, любимые в народе, да и всеми школьниками. Это его и вознесло, признавать второстепенность, или, того хуже – третье, четвертое место, не позволяла его натура, ―воспитание‖, то он не хотел убирать, то он не хотел спать по графику дежурства, то не хотел того, то не хотел другого. Хлопец он был нами уважаемый, как и другие, но это все вылезало из его характера и домашнего воспитания. Учился Вовка на «хорошо» и «отлично» – стабильно. Был хороший спортсмен, как и многие из нас, но личное ЭГО и неразумность, через много лет, привели его к тому, что он был выгнан из института (стал пить и блудить), а спустя некоторое время, после службы в армии, отсидел срок. Когда пришел из заключения, то, несчастный, бравировал словами известного писателя: ―Кто не сидел в тюрьме – тот не мужчина‖. Вот и вся диалектика! Но тогда, в Белгород-Днестровске, мы были туристы и одноклассники, дружные ребята из 9‖б‖ класса. Никто из нас еще и думать не мог о своих судьбах на многие годы вперед. Пробыли мы в городе у лимана долго и с рассчетом остальных дней, чтобы ―намотались‖ дни нашего пешего похода по Днестру. Когда же, по нашим рассчетам, это время подошло, то мы сделали отметку на почте, где нам 2 4 7


ставили обычный почтовый штамп, какие ставят на конверте. Потом пешком, по дороге, от БелгородДнестровска, через Шабо, известного своими садами, виноградниками и винами – в Затоку (Бугаз). В то время пляж был от природы. Застроек, фактически, не было. Доступ к морю – в любом месте, где легко тебе на сердце. Это сейчас оккупировали пляж правдами и неправдами, результатом которого является то, что приехал к месту, где слышно, как шумит морской прибой, а подойти к нему нет возможности, нет проходов, хотя бы узких. Фактически это произошло уже в семидесятых годах, когда я, будучи женат, не смог определиться с отдыхом у моря: все и вся за заборами. К морю можно было подойти далеко от Бугаза. Конечный пункт маршрута: Бендеры – Бугаз. Радостно, рядом море. Пляж большой, песок белый, чистый и мягкий. Поставили палатку метрах в пятидесяти от морской черты. Рядом стояла армейская палатка, в которой жила семья генерал- майора КГБ. Они были замечательными, отзывчивыми и добрыми людьми. Видя, что палатка у нас маленькая, предложили нам двоим спать ночью в их палатке, где спали: жена, отец, дочь и сын – наши сверстники. Мы подружились и проводили время отдыха вместе. Мы ловили крабов. А там их очень много. Варили их в ведре с морской водой. Пищу приготовляли по графику, по двое, чтобы остальные купались и загорали в свободе, не скованные ответственностью за порученное дело. Хозяйственные закупки, расход денег, имеющихся средств, все было за мной – как само собой разумеющееся. Я так же дежурил, как все. Всему, в этой жизни, есть начало и конец. Подошло время окончания отдыха – нужно было возвращаться в Бессарабскую. Я купил толстого шоколада (такого ныне нет) на развес, а также пива ―старопрамен‖ (по тем временам, бутылка пива стоила двадцать пять копеек) – по 2 4 8


две бутылки на каждого – и все, что полагается к, завершающему праздничному столу. Потом все дружно употребили, собрались, упаковались, после этого я сделал отчет по расходу денег… И вознаградил, заранее разложенными, деньгами. По тем временам, достаточно большой суммой – поровну каждому. Это был сюрприз и в радость. Попрощались с добрыми соседями, поблагодарили и сфотографировались на память и ушли на вокзал станции Затока (Бугаз), где купили билеты на проходящий поезд Одесса – Бессарабская, который и привез нас в половине второго ночи к месту нашего проживания. Так закончился первый в истории школы туристический поход. Особая благодарность нашей учительнице, которая была нашим другом и на равных с нами. Никто никогда не слышал от нее никаких упреков, указаний и выраженного руководящего действия. Все мы были, как сверстники. Только сейчас сознаю, что это был педагог с большой буквы, талант педагогического руководства. Помню ее скромной, молчаливой и немногословной, с темными, блестящими искринкой и добрыми глазами, чуткой и отзывчивой. Внешне непривлекательная ликом, Людмила Ивановна была ―Человек!‖ Потом продолжалось наше лето и в Бессарабской, в разных заботах и в спортивных тренировках, сборах на первенство района и республики по легкой атлетике. Старшим тренером и начальником нашей команды был учитель по физкультуре Шейман Михамл Иосифович. Пришли первого сентября в школу. Загорелые, окрепшие, подросшие, красивые. Все друг друга, в удивлении, разглядывали в безмолвии, любуясь друг дружкой, делали неожиданные открытия симпатичности лица и фигур. Проходила неделя, другая, а потом вся школа увозилась на уборку урожая в близлежащих колхозах Украины и Молдавии. Чаще убирали кукурузу, а особенно, виноград – до заморозков. И так – более полутора месяцев. 2 4 9


НАРОДНЫЙ ТЕАТР Как-то неожиданно организовался в школе театр, теперь я разумею, что это был большой труд учительницы по литературе Аллы Лазаревны. Для нашего задора, называли его ―народным‖. Ядром этого театра был наш 9‖б‖ класс – шебутной и шустрый, ―пострел – везде поспел‖ и ребята, и девочки. Ездили мы по разным местам, где показывали свои спектакли: в других школах, в соседнем селе, в шефской воинской части, до которой нужно было добираться, курьерским поездом, больше часа, до станции Березино. Конечно, устраивались спектакли в самой Бессарабке, в клубе, где набивался полный большой зал. Помимо этого, в те времена было традиционно устраивать концерты художественной самодеятельности – и в школах, и на предприятиях, и в городах и селах, и в районах и республиках, по всей стране. Молдавия характерна народным, весьма подвижным и эмоциональным танцем – ―молдовэняска‖, который могут танцевать как небольшая группа, так и тысячи одновременно. Упросили меня стать танцором этого танца. Скажу, что от природы в этом я более ―медведь‖, нежели танцор. Долго репетировал – не получались гармоничные движения под музыку ―молдовэняски‖: там – там – там – там – там – там – там –таа та, та – а - та- та – та – там, там – та… Костюмы, обувь, молдавскую национальную одежду, каракулевые шапки собирали где только могли, но собрали и были красочно одеты, было зрелищно и весело. Напомнился мне случай из прошедшего лета. Администрация клуба полностью, по выходным, отдавала кинотеатр в наше ведение. И это проходило достаточно долго. Я был директор, кто-то кассир, контролер, киномеханик. Убирали зал все вместе (это был ―тихий ужас‖, пришедший одесский еврей сказал бы: ―и где я нахожусь!?‖). Дети и взрослые города так уделывали зал – подобно свинюшнику. Шелуха от мусора, особенно, семечек, 2 5 0


курения, ―ходили‖ тут же и по нужде – как по-малому так и по-великому(!?). А мы дружно убирали, все проветривали. Закрывали. Сдавали выручку и все это ―за просто так‖, ради интереса. Вовка Симинский и две девочкиодноклассницы изучили киноаппаратуру и крутили киноленты. В этом доверии к нам вырабатывалась самостоятельность и ответственность, доброе отношение ко всякому труду. Нас так учили, нас так ориентировали, нас учили патриотизму во всяком деле. И по сей день я люблю труд – источник блага и радости. Прошло после того много времени, мне было за пятьдесят. Богу было угодно, чтобы я был сотрудником Московского Теологического Института (Пятидесятников) Союза ХВЕ России. Я поражался тому страху и, в буквальном смысле, ужасу находившему на молодых христиан, когда нужно было потрудиться, для общего блага института. Я видел поколение молодежи (наши дети, по сути), которые были воспитаны на конфетных даяниях родителей, боящееся труда и неумеющего, а соответственно, и нелюбящего трудиться. Апатия и лень, - вот что противодействует труду. Только развлечения и похоть… вызывают активный интерес. Общество трагически упущенных возможностей (без труда – не выймешь рыбки из пруда). Говоря об этом характерном оттенке нации, я ни в коем случае не хочу давать эту характеристику всем, но, утверждаю, большинству (!?…). Критерий истины – практика, то есть труд. Любить труд – в этом цементирующий компонент ВОСПИТАНИЯ. Труд для общества, для коллектива, для семьи, для нас, а не ―для себя‖. И Библия прямо говорит, что все должны делать в радости, для Иисуса Христа, для Господа. В этом есть истинная свобода сознания и радость. Растите детей сызмальства в труде и трудолюбии, в уповании на Господа и Вседержителя, Христа Иисуса и милости Его. 2 5 1


Уже после сбора винограда, когда во всех школах Молдавии наступил стабильный учебный процесс, прислали в школу, ―с верхов‖, документы и значки ―Турист СССР‖. Все были очень рады и горды такому званию и награде. В срочном, даже излишне поспешном порядке, организовали вечер – отчет о турпоходе. Мне пришлось нарисовать карту маршрута, чтобы она была видна залу. Вечер организовали на традиционном месте – в холле школы второго этажа. Основным докладчиком поручили быть мне, а ребята стали содокладчиками… Вопросы, ответы… Этот вечер побудил всю школу к занятиям общественным туризмом. Как результат: по немногом времени, мы, общим решением класса, решили готовиться к новому походу в Крым. Желающих уже было много. Нужно было собирать средства для похода и деньги. В этом же учебном году нас, ребят, начали готовить на уроках труда по изучению технологии обработки металлов, а также стали преподавать большой институтский курс ―Сопротивление материалов‖. А в Дорожно-технической школе, которая была недалеко от моего дома, мы начали изучать полный курс первого массового производства в СССР тепловоза 2ТЭ – 3. Хорошую школу знаний нам дали на всю нашу перспективу жизни. Я когда-то возмущался и говорил: ―Зачем нам ―это?!‖, но впоследствии мне ―это‖, существенно, помогло в дальнейшей учебе в военных училищах и военной Академии. Я уже говорил об этом. Как тут не вспомнить слова Христа: ―…что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после‖. (Ин. 13,7) Окончили девятый! Пословица говорит: ―Конец – делу венец‖. Радостно – лето впереди, помимо трудовой отработки в школе, соревнований и спортивных сборов, поездки, а это и поход в Крым. Деньги зарабатывали в соседнем колхозе, где пропалывали сорняки большого экспериментального поля кукурузы. Нас это не страшило, многие из ребят подрабатывали на этом труде, как и я. Чтобы успеть обработать поле, пришлось попотеть и потрудиться. Свой 2 5 2


труд я посвятил на благо похода. Но мои родители – мама и дядя Саша, по каким-то причинам отказали мне помочь деньгами на поход, поэтому я не пошел в поход по Крыму. Уже сейчас, размышляя по этому поводу, я предполагаю, что этому могла противодействовать мать одного из моих одноклассников, так как она всегда, явно или неявно, ―ставила мне палки в колеса‖. Думаю, что она могла прийти к родителям и поставить ―ультиматум‖, чтобы мне не разрешили идти в поход. Она всегда ревновала о моем лидерстве. Но это мои предположения. Мама и дядя Саша никогда не были против таких мероприятий. Было ли грустно и обидно? Но я этого не помню. Я принял такое решение спокойно. Нет – значит нет. Занятий хватало… Домашние заботы, работа в колхозе на полях, соревнования по легкой атлетике, поездка в столицу Молдавии – Кишинев, пионерлагерь ―Бугаз‖. Мама старалась для меня и для нас с Мусей. В это лето в нашей семье произошло горькое событие… Муся, моя сводная сестра, сбежала в Башкирию со своим ухажором – Гельмутдиновым Ревгатом Салаватовичем. Гера был старше ее – он стал ее мужем. Там, в Уфе, она родила девочку. По прошествии более года, Муся со своей дочерью, которая уже ходила, приехала из Башкирии без Геры. Ушла от него, так как он гулял и не оказывал к ней должного расположения. Они были зарегистрированы, но грех и норов друг друга развел их. Потом Муся уехала в Бендеры, где сошлась с каким-то мужчиной. Началась новая ―семейная‖ жизнь. Но тут отрезвел и вразумился Гера, понял, что ―наломал дров,‖ приехал в Бендеры, забрал Мусю со своей дочерью и увез в Уфу, где потом у них родился сын и они жили ―доброй‖ семейной жизнью. Видим, что совершает человек, когда нет в жизни его Бога – грех и преступление. Я отмечал уже, что Гера всегда хотел ―значительного‖ от наших родителей, но ему ―этого‖ не давали. Он всегда ругался, особенно против мамы, а по отношению ко мне всегда показывал 2 5 3


свое пренебрежение, превосходство, да и ненависть. О дальнейшей их жизни я, ныне, ничего не знаю, но всегда мирно смотрю на фото, которое сохранил: «Гера, Муся, дочь, сын, отчим – Семенов А.К., мама» и молюсь об их спасении, может, еще живы. СТИЛЯГИ Вспомнил те времена, когда в среде молодежи, от студентов, учившихся в разных ВУЗах СССР, возникло движение ―стиляг,‖ которое пошло по стране, дошло, естественно, и до нас в Бессарабскую. Молодые парни ходили в обуви с толстой подошвой (и где они ее, по тем временам, только доставали), в узких брюках, черных рубахах, поднятых на затылок воротниках, а вместо галстука – шнурки: белого, красного, желтого и другого цвета. Шнурки завязывали свободным узлом на шее, поверх рубахи. Потом появились шнурки с зажимами, вместо узла. Прическа ―кок‖, прилизанная бриалином над ушами. Шею выбривали, ―под канадку‖, вокруг ушей и длинных бакенбард. Рукава рубахи не застегивали, а слегка сворачивали манжеты. Ходили, сутулясь, ―блатной‖ и мягкой походкой. Народ ненавидел стиляг, возмущался их одеянию, поднятым воротникам, ―кокам‖, узким брюкам. Выскакивали со дворов, организаций, смотрели, ругались, поносили словами и зло смеялись, а стиляги все стойко переносили. На танцах начали танцевать ―чарльстон‖, ―буги – вуги‖, потом ―рок-эн-ролл‖. Все это пролезало в среду подрастающего поколения. Такие брюки сузили мне мои одноклассницы, так как занимались в школе на курсах кройки и шитья. Чтобы одеть эти брюки, нужно было лечь на спину и натягивать на свои ноги с большим усилием. Если женский капрон растягивался, то брюки – нет. Как говорили, шутя, что нужно было одевать штанины с мылом. Директор школы лично стоял, с линейкой в руках, на входе школы и замерял ширину брюк внизу, у обуви. Если 2 5 4


ширина была более 22 сантиметров – ―заходи‖, 22 и менее – ‖снять брюки‖ и ―завтра прийти голым‖ (!?), то есть подстриженным ―под нулек‖, с выбритой головой. Такая мера наказания была для нарушителей общественных нравов, само собой в школу не допускался, вызывали родителей, если проявлял строптивость. ВИНОГРАД И ВИНОДЕЛИЕ Любопытно описать сбор винограда. На рядок ставилось по два ученика. Каждый имел ведро (15 л). Один присаживался с одной стороны куста, другой – с противоположной. От куста к кусту, наполнил ведро – в самосвал недалеко стоящей машины, и так целый трудовой день. Перерыв на обед, потом работа продолжалась. Пищу ели какую привозили с собой из дома. Но от винограда вызывалось сильное расстройство желудка, и такое, что лило из внутренностей водой (простите, ―соком‖), сквозняком очищающим. Домой возить виноград запрещалось, а на винограднике ешь сколько угодно. Ведра наши проверялись перед посадкой в грузовую машину. Я нашел выход, предложил ребятам своего класса сшить мешки - рюкзаки из клеенки гладкой стороной вовнутрь, а тканевой наружу. К мешку пришивались лямки (из того, кто что имел). Такие рюкзаки - мешки висели на спине, а ведро пустое – в руке. В процессе работы отбирали отборные ягоды мускатного винограда, которые срывали с редких кустов и высыпали в свои рюкзаки. Дело в том, что мы собирали простые сорта столового винограда, в нашей местности его называли ―европейским‖. Почему так называли, выяснить не было времени. Рюкзаки выглядели как мешки, поэтому никому и не приходило в голову проверять наши ―мешки‖, потому что все усилие контролеров обращалось на пустые ведра и ―пустые‖ руки. Все спешили скорей уехать. А в этом и был весь рассчет мешок за спиной не привлекал внимания. Рюкзаки 2 5 5


приносились ко мне домой, из которых виноград высыпали в большие тазы. Потом я мял их долго руками и это месиво сока и виноградного жмыха сливал в большие, заранее приготовленные бутыли, где хранилось около ста литров виноградного мусса. Потом, после брожения, получалось молодое вино. Бутыль закрывал пробкой, со шлангом из горловины. Шланг опускал в емкость с водой, получался так называемый ―затвор‖ от воздуха. Газы брожения пузырьками выходили по шлангу наружу, через воду, а воздух в бутыль не поступал, что создавало добрые условия для получения молодого вина. К новому году вино становилось пригодным к употреблению, так как переставало играть. Все это я сливал в новые бутыли, а из винных дрожжей и виноградного хмельного жмыха (отжимков винограда) делал еще такое же количество вина, которое заливалось холодной кипяченой водой с добавлением небольшого количества сахара. Процесс повторялся, виноградная игривая жидкость была удивительной, искрящейся – красота! Да и вкус: аппетитно употребляемая, она поражала, как змий, своим укусом, даже сильнее, чем молодое вино. Да, это был грех, но родители это одобряли, так как, традиционно, у всех жителей Молдовы и тех районов Украины, как в сельской местности, так городов и поселков, кто имел свои виноградники, все делали вино, как само собою разумеющееся. Я заметил, что мама и дядя Саша винцо стали подворовывать. Тогда я стал тайно ставить отметины на бутылях, чтобы больше нормы не высасывали через трубку. На Новый год собирались одни одноклассникимальчики у нас дома, а родители уходили к другим , в гости. Употребляли заранее приготовленную пищу и вино своего изготовления. Это было обычным явлением, только не упиваться и не дебоширить. К глубокому сожалению, этот обычай употребления вина без меры – в Молдавии традиция. Пришел в гости – если вышел своими ногами из 2 5 6


двора за калитку хозяина – значит, он плохо угощал, а если выполз на четвереньках – хозяин доволен, так как угощал ―хорошо‖. Вспоминаю, как проходило празднование дня рождения у одноклассника Коли Безъязычного. Папа у Коли был добряк и крепыш, не то украинец, не то болгарин, не то молдаванин, но считал себя украинцем, хотя говорил на всех языках. А украинским – в промежутке. Работал путевым обходчиком на железной дороге. Мама у Николая бала такого же смешанного родословия, простая и добрая женщина – труженица по дому, по хозяйству, ткала красивые национальные ковры из крашеной овечьей шерсти (на черном фоне большие алые розы). Мой одноклассник, Коля, был у них запоздалым, долгожеланным и единственным сыном, в котором они души не чаяли. Жили они на окраине пятой улицы. Имели много овец, которые пасли, по очереди, с соседями… Делали брынзу, вино, хотя и своего большого виноградника у них не было, но погреб у дома был забит большими винными бочками. В честь рождения сына родители, в 1945 году, зарыли в землю большую дубовую бочку вина, таков был обычай. Емкость бочки составляла порядка восьмисот литров вина. А к восемнадцатилетию пригласили друзей, родственников, соседей и сделали обильное угощение. Праздновали с музыкой (трубачи, кларнетисты, баянист, барабанщик, скрипачи). К празднику откопали и вскрыли бочку, где вместо вина – подобное мармеладу, порезали на куски и подавали на тарелках пахучий ―десерт‖, ели его ложками. Вино было крепким, вскоре гости охмелели: танцы, песни, веселье окутанное хмельным. По обычаю, под ноги танцующих поливали землю вином кувшинами и ведрами. Испарения от вина, исходящие от земли, топтанной ногами от гопаков, полек, молдовэняски и других танцев делало свою злую работу в людях. Одни валялись под заборами, другие падали в комнатах, третьи засыпали за праздничным столом, уткнувшись в тарелки с закусками, четвертые 2 5 7


уползали по одиночку и группами. За всем весельем усердно наблюдал охмелевший отец, любивший ―в меру‖ выпить. Кто пытался уйти по-трезвому, того не отпускал и уговаривал, чтобы не позорил перед людьми, чтобы потом не сказали, что плохо угощал. Если же ушел трезвым – враг навсегда. К сожалению, я проходил через такие события. ИСТОРИИ С СОБАКАМИ Хочу сообщить любопытнейшее событие, которое произошло со мною в теплое ночное время летом, в Бессарабке. По привычке, загулялся, поэтому поздно возвращался домой (а ключ от дверей квартиры лежал у меня всегда в кармане). Никто меня не ругал, не выговаривал дома, что я прихожу поздно. Вот такой я был самостоятельный… Семенов – в паровозных поездках, мама очень уставала от работы в магазине, где стояла целый рабочий день на ногах. А я - сам по себе. Так вот, пр��должаю, уже вышел на улицу Маяковского, до дома оставалось метров сто пятьдесят. Глядь, а на тротуаре лежит большая кавказская овчарка у своей, хозяйской, калитки. Я замедлил ход, стал быстро думать: ―Вперед – нападет, назад – побежит за мной. Тот же результат. Резко повернуть влево и на другую сторону – будет тот же результат. Что делать?‖ Я понял, что собаке нужно общение, человеческое участие. Я стал с ней ласково и по– взрослому, не заискивая, беседовать. Рассказывал ей разные истории, говорил о ней, о ее жизни, о своей. А сам медленно приближался и вытянул руки с раскрытыми ладонями. Говорил тихо, мирно, доверчиво, без боязни, так как вспомнил перевод из учебника английского языка: ―Корабль потерпел кораблекрушение, на плоту спаслись мужчина, хозяин собаки и дог. Хозяин собаки умер. На плоту остались: подплывший, так же спасшийся мужчина, который выполз из последних сил на этот же плот, но там 2 5 8


продолжалась трагедия – мертвый хозяин собаки и дог, который рычал и свирипел, глядя на появившегося человека и был готов броситься на пришельца. Разговор с собакой при долгом плавании привел к победе – дружбе дога и мужчины‖. Вот и я не жалел уже того, что нужно было давным-давно спать, а ―попал на эту встречу‖. Мне необходима была только победа. Так как поражение привело бы к тяжелым последствиям. Победа пришла – мы искренне подружились с этим великаном. Я оказался рядом с собакой, которую гладил без боязни и во взаимном доверии. Она потом положила мне свою голову на колено, прижавшись к моей груди. Светало… Когда мы поверили в искренность наших отношений, я попросил у собаки прощения, что нужно уходить, так как наступало утро, я не останавливался в беседе, а продолжал с собакой разговаривать. Попрощался и ушел. Чтобы наша дружба и дальше укреплялась, я больше домой не ходил с той стороны улицы, а делал большой крюк, кварталом выше. Для меня хватило того, что я об этом пишу сейчас, как свидетельство и урок к назиданию. Но думаю, что будет верным и сейчас написать – ведь я был рожден для милости. Чтобы завершить ―собачью‖ тему, опишу еще одно событие, которое произошло со мною несколькими годами позже на Украине, в селе Сидаво, во дворе дома моей тети Мани. Володя Андрюхин, мой дядя, проживал уже один, так как свою бабушку и маму похоронил. Однажды поздним вечером сидел он на ступеньках веранды, отдыхал перед сном. Вдруг услышал скуление собаки, а потом увидел, что она покорно, выбиваясь из сил, ползет к нему на брюхе, прося у него милости на свою жизнь. А жизнь Володи складывалась подобно жизни этого брошенного пса. Пес оказался женского пола, как потом выяснилось. Володя его напоил, накормил, взлелеял, обласкал. Собака была молодой, но большой овчаркой. И стал Володя называть собаку 2 5 9


разными именами, но она всем видом показывала, что имя у нее другое. Когда уже иссякал запас собачьих имен, он назвал ее Дэзей – она обрадовалась, подпрыгнула к нему и стала его облизывать. Так Дэзя стала жить у Володи, благо, что и будка была из камня-ракушечника, где когда-то я спал в ней с Джульбарсом. Прошло время, и Володя был вынужден завести Дэзю в село Сидаво и отдать ее тете Мане, сестре своей. Там был для нее харч и работа по охране хозяйства. Кормили свиней, корову, уток, гусей перепадало и ей. Дэзя, благодарная за то, что она определена на службу, отдавала всю себя делу, на которое ее поставили, она была усердна со всей собачьей верностью. Многие годы Дэзя просидела на крепкой цепи, бегала вдоль толстого провода, длиною метров двенадцать, туда и сюда. Однажды я приехал в Жмеринку и пошел навестить родных в Сидаво (что всегда, неизменно, старался делать). Вот Дэзя меня и встретила со всею строгостью. Прожил я у тети Мани несколько дней, а вижу, что я не завоевал доверия, как свой. Подумал я и решил поступить так: залез, со стороны забора, на столб, где была закреплена, хозяйской рукой, проволока, а Дэзя рвалась, подпрыгивая, и лаяла. Но я продолжал с ней разговаривать и увещевать, что цель моя – благая, именно для нее (а с хозяевами я договорюсь) и пояснял, что сниму провод и освобожу ее от этой обузы и пойдем мы с ней гулять. А точнее, купаться – внизу, на ставке (водоеме). Знаете, сработало! Она поняла мой, точнее наш, замысел, не долго ―думая‖. Я освободил провод и бросил на землю, спрыгнул к собаке, взял цепь в руки, вынул из провода и побежал с Дэзей под гору, она прыгала, подбегала ко мне, облизывала руки, щеки. Когда же прибежали к водоему, то вместе, без страха, бросились в воду. Ликованию Дэзи не было конца, накупавшись и выйдя из воды, она встряхнулась от носа до конца хвоста. Потом мы с ней гуляли, и я с ней беседовал, а затем пошли домой, где она должна была нести свою службу, Дэзя покорно дала вставить кольцо цепи в провод, 2 6 0


я залез снова на столб, все закрепил, как было. Собака стала моим хорошим другом. Помнила меня еще долгие годы, до конца ее дней, пока не возвратилась в свою персть. Мораль: слово, могущее совершить многое, когда говоришь и поступаешь по совести и чистоте, разумно и открыто. Когда твои слова содействуют ко благу – приходит неожиданный ответ и успех. Только поставил многоточие, чтобы прервать свое повествование, как пришел на память случай, снова – с собакой. Уже под пятьдесят, а точнее – в 1997 году, я стал работать в Московском Теологическом Институте, Пятидесятников, находящемся в районе Косино г. Москвы. Я жил в бытовках Церкви Святой Троицы – переживательное и счастливое время. Рано вставал, передавал место нашего церковного общения дежурной и пешком следовал на улицу Оренбургскую к дому 10 ―а‖, где в напряженной обстановке работал завхозом этого Богословского учебного заведения. Однажды пройдя по полю, от церковного участка, вышел на Большую Косинскую, прошел метров пятьдесят, почему-то остановился и оглянулся, а за моей спиной стоял рябой пес с головою теленка, высотою мне по-плечо(!), лапы толстющие. Благодарение Богу! Я мирно и властно сказал: ―Именем Иисуса Христа – отойди.‖ Пес также мирно повернулся и ушел, а я пошел дальше, не оглядываясь, по тропке, в сторону института. Продолжаю ―собачью‖ тему. Проживал я в вагончиках бытовочного комплекса церкви с февраля по сентябрь того же года. Собак в округе было очень много. Они жили под вагончиками рядом строящегося Ново-Косино. Шел я и молился: ―Храни, Господи, и от собак. Аминь.‖ Что сотворил Иисус для меня? Кто-то из членов церкви уехал далеко и безвозвратно и перед этим привел на участок красивую, белую, в черных пятнах, охотничью и породистую собаку. Звали ее Брамс. Она стала любимицей всех членов церкви. Встречала с радостью. Перебирала 2 6 1


лапами и трясла челюстью, как бы выговаривая своей собачьей пастью слова радости и благодарности, что снова всех нас видит. И что вы думаете? Как результат, по моим молитвам, Брамс стал провожать меня к рейсовому автобусу, до которого нужно было идти мимо скопища злых собак. Шел, а Брамс прижимался к моей ноге и строго рычал на них, они и отходили. Однажды, когда Брамс отбежал, я оглянулся и увидел, что он среди дворняг – завсегдатай и дружен с ними. Они его ―уважали‖, а множество собачьей малышни, в радости, прыгали к нему, а он их ласкал. И мне показалось, что Брамс подбежал и стал им ―рассказывать‖: ― Не обижайтесь на меня, что рычу. Это мой друг, человек живет со мною на участке, постоянно молится, чтобы Господь сохранил его от злых псов. Вот я и выполняю, для него, поручение Иисуса! Не трогайте его.‖ Я засмеялся про себя. А Брамс увидел, что я гляжу на него и собак, сделал вид строгого пса и побежал ко мне, прижавшись к ноге, и довел меня к автобусной остановки. А когда было время, я шел в институт на работу пешком, то пес не отставал от меня ни на шаг, получив угощение, бежал назад на участок, а , порою, ни за что, не хотел уходить от меня. Чтобы закончить повествование о Брамсе, засвидетельствую еще об одном случае. На участке церкви жил и работал брат. У него была машина и прицеп. Звали брата – Юрий. Бывало, что, по делам, он отлучался с участка, оставляя бодрствовать Брамса. Уехал, сделал дела, ради которых отлучался, возвращается и видит, что ―церковный сторож‖ несется через поле от Косино, в сторону участка церкви, так как издалека увидел машину Юры, едущую по Большой Косинской. Когда же он въехал на участок и поставил машину, то Брамс, как ни в чем не бывало, традиционно встретил его в радости, но Юра стал журить пса за обман, за то, что он оставил пост и убежал по своим собачьим делам в Косино, где дружился с местными собаками. Пес, видя, что он разоблачен, стал 2 6 2


―казниться и каяться‖ в своем обмане и потере бдительности и в собачьей хитрости. Все, как у людей, но часто люди, живя собачьей жизнью, совершая аналогичные поступки обмана, никогда не хотят, искренне, каяться. Мысли мои ушли из юности бессарабского периода жизни и перелетели на тридцать лет вперед, к московскому периоду жизнедеятельности, но ради повествования, вернемся, в пространстве и времени, назад к событиям моей учебы в школе . А что отец и его семя? Бывало, что я писал письма ―ему‖ и ―им‖, то есть – - отцу и - отцу и маме Нине. Сообщения были редкие, мне никто не писал, а я писал злостные повествования с издевкой, а порою и с угрозами в их адрес. Так как Муся, моя сводная сестра, говорила не ―тетя‖, а ―цець‖. То я, через слово и строку, добивал маму Нину – ―цець Ниной‖, а то и угрозами, что ―вот вырасту, стану прокурором и вас таких, какие вы есть, буду судить и жечь в огне‖. Ненависть и обида к ним, за все прошлое, во мне клокотала. Один раз, под видом, что уезжаем с Мусей в пионерлагерь ―Бугаз‖, по согласованию с мамой, мы поехали в Жмеринку. Она дала нам деньги, купила билеты. Срок нашего отпуска был длиною в месяц. Но дяде Саше об этом не сказала, так как он не отпустил бы нас одних. Жили мы у Володи Андрюхина, моего дяди. Были мы ему и в радость, и обузой. Володя жил очень скромно и бедно. К отцу я не ходил, так как имел к ним ―свое‖ отношение, да и не тянуло меня туда вовсе. Почувствовав самостоятельность, Муся, как весенняя кошка, пошла в разгул. Вскоре появились ―ухажеры‖ во дворе, гуляла ночи напролет. Я и Володя переживали за нее, поэтому стали ее упрашивать: ―Давай, вернемся в Бессарабскую‖. Хозяйкой, и в деньгах, она оказалась плохой, поэтому скоро ―промотались‖ деньги, поэтому она уговорила меня написать письмо, чтобы мама переслала нам определенную сумму на билеты и уехать из Жмеринки. Это был ее обман, я 2 6 3


поверил и написал, получили деньги, а она продолжала жизнь в оргиях. Как-то, разозлившись, от бессилия и отуствия влияния на нее, я пошел в сад, срезал две ветки крыжовника и положил ей под простынь ее кровати, на которой она спала. Это была глубокая ночь. Сделав это, я уснул от усталости, в ожиданиях и переживаниях за нее. Ведь она была мне сестра. Утром проснулся, забыв о своей ―маленькой пакости‖, как сказал бы герой известного советского мультфильма, и ничего не мог понять: Муся упорно молчала, не разговаривала со мной и ―дулась‖ на меня, а я думал: с чего бы это? Потом мы примирились, она вразумилась в своем поведении, и мы уехали назад в Бессарабскую. Муся была эмоциональной, доброй, веселой и хохотушкой. Я любил ее, как свою сестру. Мы часто спали на одной кровати ―вальтом‖ (она – в одну сторону, а я в другую). Она очень любила, чтобы я ей чесал подошву и пятку, так и засыпали. Я благодарен ей, что она, тогда ночью, в Жмеринке, не отхлестала меня, сонного, теми колючими ветками крыжовника. Тогда она проявила благоразумие. Что удивительно, так это то, что эти ветки колючего крыжовника дали ей импульс к благоразумию и скорейшему уезду из города моего рождения. Что же, на самом деле, происходило с ней и в ее голове, знала только она и Бог. Приехали домой здоровыми и невредимыми. Все было мирно, только дядя Саша смеялся над мамой и нами, что ―не смогли провести его вокруг пальца.‖ Обычно письма он никогда не вскрывал. Да и порядок был такой в доме – вскрывает тот, кому они адресованы. Мама бала на работе. А тут почтальон принесла письмо, да еще с радостью и громко: ―Семенов, тебе письмо от детей со Жмеринки‖. Положила конверт, по привычке, на выступы веранды, где мы все любили сидеть, и ушла. ―Как со Жмеринки?‖ - взял да вскрыл. Прочел и понял. что его обманули… Выговорил Аньке, но она нашла свой способ к нему и умилостивила, потом долго смеялись над этим поступком. Конечно, по 2 6 4


уговору с Мусей, я ничего родителям о ее поведении не говорил. А уже, будучи курсантом второго курса военного училища, возврвщался из отпуска, где был у мамы в Бессарабской, и заехал на несколько дней в Жмеринку. Я остановился у отца и мамы Нины, Олежека и Вити. Копали картошку, а в тот год был великий урожай на картофель. Клубни были большие, не охватить двумя ладонями. На поле, где мы убирали урожай, приехали друзья церкви. Там был муж маленькой тети Оли Милка. Она вышла замуж за брата, во Христе, Петра Печеного, отбывавшего большой срок за веру в Бога. Дядя Петр пытался со мною беседовать о Боге и о Христе… Потом мы беседовали с отцом. Тогда я сказал, что так насаживаться, в беседе, нельзя. Нужно тоньше и осторожнее, а не сокрушать перегородки непонимания. Одним из вечерних занятий, которые мы совершали с одноклассниками, девчонками и мальчишками, это походы и лазанья по чужим садам за новым урожаем, так как в округе колхозных садов не было. А садовник я был более опытный среди своих сверстников. Набирал фруктов больше всех, так как знал и понимал, как плоды растут. Бывало, залезем за сливами, никто из группы ничего не нарывал, а у меня – полная пазуха. Рвали яблоки, абрикосы, персики, айву (по – молдавски ―гута‖). Мастером по виноградникам была и моя сестра Муся. Это баловство было для нас чемто наподобие соревнований с азартом и дерзновением, и бездумием. Это был грех, называемый воровством, но о грехе никто не думал. Хотя каждый, все-таки, понимал, на подсознательном уровне, что это зло. Разведку делали днем. Рассматривали все пути подхода и отхода, наличие охраны и собак. Летом я спал во дворе, на раскладушке, под стеной дома или на веранде. Тазы под раскладушкой всегда были полны плодов из чужих садов которые я и уплетал… Так же было и у моих одноклассников: Светки Ложкиной, Томки Колосуниной, соседки – Лариски Павловой, Женьки 2 6 5


Подгорного, Вовки Выходцева, Юрки Фомина, друга моего – Вовки Макарова и других. Отношения в семье были ровными. Я охотно слушался дядю Сашу и маму. Не знаю такого случая, чтобы я был им непослушен. Это было для меня и в понимании, и в совести. ―Они – мои родители, а я их сын‖. Семенов любил и выпивать, и гульнуть… Мама знала о всех его похождениях. Терпела и все сносила, скрытно переживала, периодически делала ―профилактические‖ разборки, но всегда сводила к миру. Как-то я был в доме один, зазвонил телефон, подняв трубку, я узнал какая женщина звонила. Она была пьяная, голос мой не узнала, приняла меня за ―Сашку Семенова‖ и говорила открытым текстом о своем к нему желании. Так я ей по телефону ―сделал профилактику‖: предупредил, что повыворачиваю ноги и так далее и тому подобное. Но не назвал ее по имени. Прошло время, в школе был вечер, где училась и ее дочь, уважаемая девочка в школе, отличная спортсменка и моя сверстница из другого класса. Было много учащихся и родителей, мест всем сидеть не хватало. Я увидел, что она стоит и пошел, нашел стул, принес и попросил ее вежливо, чтобы она села, а сам отошел. Поблагодарив, она присела, но по покрасневшему лицу и ее глазам я понял, что она все правильно поняла. Потом, по истечении некоторого времени, она сказала моей маме, что я у нее хороший сын. Маме же о нашем разговоре с этой блудницей я ничего не говорил. Она была женою большого человека в Бессарабской. Та женщина хорошо поняла мое ―джентльменство‖. Запомнися последний год учебы в одиннадцатом классе и мои размышления о грядущем. В феврале мне исполнилось восемнадцать лет, поэтому из военкомата пришла повестка о том, что мне разрешают закончить школу. На военно-медицинской комиссии меня признали годным к службе подводником в ВМФ (военно-морском флоте). По тем временам, на флоте служили пять лет, а в 2 6 6


других видах Вооруженных Сил СССР - три года. Я и до этого переживал, более своих сверстников, о своем будущем, а в выпускном классе – уже со всеми. Решение созрело твердое – идти в военное училище, которое находилось в Одессе. Усердие в учебе я проявлял не эпизодическое, а работал над уроками добросовестно и упорно. Мне не удавалось писать сочинения по литературе, поэтому я собирал у всех сочинения, которые прошли проверку и были оценены учителями. Я переписывал их на маленькие книжечки – шпаргалки. Таких книжечек, размером в ладонь, у меня было много. Не все разумел я по физике (в решении задач). В этом мне помогал Вовка Симинский. Аналогично, и с задачами по химии, а по математике, во всех ее предметах, я преуспевал более. ТРУДНОРЕШАЕМАЯ ЗАДАЧА Однажды учитель математики, Чубаров Александр Васильевич, объявил, что кто решит задачу по тригонометрии с геометрией на «отлично», тому он поставит итоговую оценку за год «отлично». Это было в конце третьей четверти. Суть задачи была в том, что в конус с высотой «Н», был вписан шар с радиусом «R». Было, дополнительно, что-то сказано в условиях, а в ответной части учебника значилось, что R= 1\3 H. Как решить эту задачу? Я сидел долго. Ответ получил. Был рад. Никому не звонил, решил ли кто и как? Лег спать. Во сне приснилась мне эта задача и ее решение. И то, что мое решение и ответ – является случайностью моего решения, но это было, в корне, неверно. А вот решение этой задачи такое… Я быстро проснулся, вскочил и, еще сонный, прибежал на кухню (где я делал уроки), открыл тетрадь, перечеркнул свое решение, а написал решение верное, пришедшее мне в сновидении… и пошел спать. Утром встал, оделся, пришел на кухню, где оставил тетрадь, учебники и увидел мою тетрадь, в которой мое вчерашнее 2 6 7


решение перечеркнуто, а корявым быстрым почерком написано истинное решение, что R= 1\3 H. Я возмутился: кто смел?…, но вдруг вспомнил ночной сон и что я сам встал, перечеркнул мое первое решение и написал то, которое приснилось. А то, что коряво – потому что спешил, чтобы «донести» сон записью в тетрадь и не забыть решение, поэтому, и было написано коряво. Тогда я успокоился, вырвал лист с неправильным решением, переписал аккуратным почерком новое (прис��ившееся), закрыл тетрадь, собрал портфель и – пошел в школу. На уроке Александр Васильевич спросил, кто решил задачу Тишина, все молчали. Он стал обращаться к классным корифеям математики пофамильно, но они вставали и говорили, что решить не смогли. Я не выскакивал, чтобы не унизить кого-то, так как считал, что я менее всех достоин, потому что класс был очень силен в математике. Учитель повернулся спиной к классу и сказал, что ладно, приступаем к новой теме, и начал писать название темы на доске. Тогда, после паузы, я встал и сказал: «Александр Васильевич! Я решил эту задачу». Он повернулся ко мне, а класс затих, в постыжении, и сказал: «Ты – ы – ы?!… (пауза)… садись!» Он так поступил, чтобы не посрамить «светил» математики класса, потому что кто-то из них «шел на медали». Среди выпускников был и тот, кто вывел математическую формулу, вошедшую в математическую сокровищницу науки СССР. Александр Васильевич не позвал меня к доске, не спросил, как я ее решил, промолчал и сказал «садись!». Теперь уже я был в постыжении и обиде. Он был человек слова, фронтовик, при переходе линии фронта, под Одессой, потерял кисть левой руки. Рука была в кожаном протезе, который он носил в левом кармане пиджака. Оценку «отлично» за год он мне, естественно, не поставил, я заработал ее своим трудом, после уроков никто, повторяю НИ - КТО, не подошел ко мне и не спросил, как нужно решать. И это был класс, который я считал своей семьей. 2 6 8


Скрытая зависть и человеческая гордыня были поддержаны Алексашей (так мы его называли в школе), совершившим предательство самого себя и научившим предавать своих учеников, моих сверстников и друзей-одноклассников. Те, кого я считал верными друзьями, и после, когда готовились к экзаменам, не полюбопытствовали, а как же необходимо решать эту задачу? Ведь она кому-то могла попасть на вступительных экзаменах в ВУЗ. В те шестидесятые годы прошлого столетия был выпущен толстый учебник с задачами и решениями под редакцией Выгодского. Кто его прорешает и поймѐт, тот имел гарантию, что поступит в любой ВУЗ СССР. Но я считал себя недостойным, да и переживание было, а кто поддержит меня финансово, если пойду в институт или Университет? Учебник Выгодского я проштудирорвал весь и повторно. Это соделало меня математиком на всю дальнейшую жизнь. Хотя мне сейчас исполнилось за шестьдесят лет, но я в состоянии решать серьезные задачи по математике, это мне пригодилось впоследствии, о чем я свидетельствовал раньше. ВЫПУСКНОЙ ВЕЧЕР Закончил я школу весьма успешно. Предстоял выпускной вечер, на который пригласили всех родителей выпускников. Стал я приглашать маму и отчима, чтобы они пришли на выпускной вечер, а они дружно стали отказываться. Я заплакал и стал их просить, видя мои слезы, они передумали и пошли. Каково же было их удивление, и мое, когда директор школы, перед всеми учителями, родителями, выпускниками первым назвал мою фамилию! В начале торжественного вечера вызвали моих родителей – маму Аню и отчима Александра Кирилловича и вручили им памятную благодарность, как родителям, за воспитание такого сына. Они опешили, думали, что ослышались, но директор настоятельно пригласил их, 2 6 9


ошалелых от этой новости, под аплодисменты, вручил гербовую тисненную грамоту-благодарность, а потом мне – аттестат зрелости. Семенов А.К., да и мама, не думали обо мне высоко или вообще им некогда было думать обо мне. Но этот выпускной вечер открыл им глаза на меня, особенно, отчиму. Он, как семьянин, серьезно оценил поощрение, данное ему и Аньке, за меня. Ведь по Бессарабской разошлась молва об этом событии, на зависть всему родительскому комитету и тем, чьи дети были почитаемыми столпами и отличниками. Я просто свидетельствую и, видит Бог, что не возвышаюсь в своих прошлых каких-то заслугах и успехах. Так оно было и тогда, в 1964 году. Но Семенов Александр Кириллович, после этого, очень полюбил меня и стал считать меня за сына, а я его стал называть папа. И это было в чистоте помыслов. Времени проживать в Бессарабской осталось совсем немного. Я, в свое время, поехал в райвоенкомат, который находился в Чимишлие, а не в Бессарабской и не в Комрате, где он, до того, был. Никита Сергеевич Хрущев «соединил город с деревней», так глуховатое и нищее селение Чимишлия и стало районным центром. Это было далеко несправедливо, так как вся «движущая сила» находилась в Бессарабке, во всех отношениях. В Чимишлию было добираться весьма неудобно, нужно было ехать курьерским поездом до полустанка Чимишлия, затем – пешком несколько километров до названного городом села Чимишлия. Придя в военкомат, меня направили в райком комсомола, где мне дали открытку с профилем вождя – это было «направление» комсомола меня в армию (!?). Комедия, да и только. В военкомате желающих учиться в ОВТУ – Одесском Военном Техническом Училище, нас набралось пять человек: я, Витька Остапенко, Валерка Задорожный (мои одноклассники), еще один парень и детдомовец – Миша Гофман (круглый сирота, брошенный всеми, где-то была у 2 7 0


него тетя). От рождения детдомовец. Окончил школу, и выбросили в мир. Миша Гофман был очень худой, измученный, как, впоследствии, оказалось – любил философствовать, фантазировать и изобретать. Майор, который оформлял на нас документы, по отношению к Мише «темнил и волынил», тогда я услышал его высказывание, что евреям нечего делать в армии. Так как я хорошо познакомился с Мишей и уже знал его короткую и трагическую жизнь, вызывающую во мне глубокое сочувствие и сопереживание за него, я твердо решил стать на защиту Гофмана. Полный негодования на майора и порядки военкомата, я собрался с мыслями и словами, решительно вошел к подполковнику, военкому, и все рассказал о Мише и о майоре и, немного, пару слов, о себе. Попросил вступиться за Михаила Гофмана – сироту и детдомовца. Военком вознегодовал на подчиненного, вышел. Результат – пакет с проездными, деньгами, на нас, пятерых, вручили мне. Так я был определен руководителем группы абитуриентов в ОВТУ. А в нужный день и время ночи все собрались к отходу поезда и выехали от станции Бессарабская на Одессу. Часть 3 СЛУЖБА В ВООРУЖЕННЫХ СИЛАХ СССР Было тревожно и волнительно, но я погасил в себе эту тревогу. Пошла подготовка к экзаменам, несли службу по внутреннему наряду в казарме, стояли у тумбочки, мыли полы, убирали территорию училища. Рядом со зданием казармы была учебная база закрытого режима. Мне удалось разузнать, а потом и увидеть крылатую ракету ЗРВ ПВО комплекса «С – 75» (средней дальности действия). «Значит, училище – зенитно-ракетных войск противовоздушной обороны!?». Это была первая и важная информация, 2 7 1


которую я, с моими одноклассниками, употребили в своих целях. А делали это просто. Стояла рядом с нами большая группа абитуриентов, человек пятнадцать-двадцать, конкурс был чрезвычайно высоким: девять-десять человек на место, вот я, как бы случайно, со своими одноклассниками «секретничали» и поносили, как могли, что здесь ракетное, а не электроника совсем. За один вечер «секретничали» у нескольких групп и так, чтобы они слышали. Мы, а это я, Витька, Валерка, Мишка Гофман, увидели, что наш способ срабатывал, так как на следующий день собирались и уезжали с училища те, кто нас подслушал, уехало много молодых парней, которые не знали своего желания и не находили ответа на вопрос, а кем быть и где учиться? Конкурс сократился. Мы «работали» аккуратно, чтобы не навлечь гнев командования. Но именно те, кто кичился своим городским происхождением – они и драпанули в первую очередь. Я любил готовиться к экзаменам в кустах, где была заросшая клумба, а вокруг – кустарник в рост человека, изредка подстригаемый курсантами. Круг из зелени, а внутри – мягкая и высокая трава. Тихо и тепло. Я брал тетрадь, учебник, ручку, раздевался и загорал, а в это время, усердно, решал и решал разные математические задачи, не могу объяснить, как, но обо мне пронеслась молва среди поступающих. Поэтому они прибегали ко мне, чтобы я решал им задачи, вначале двое, потом пятеро, а потом и десять человек, очередь стояла длинная. Я не задавался целью считать, но стояло несколько десятков ребят. Особенно, когда шли экзамены по группам. Прибегали – убегали, я решал и давал ответы, как нужно правильно решать, у меня была школа Александра Васильевича Чубарова – моего математика, а также раннее, хотя и запоздалое, понимание ответственности за мою судьбу. Да, а мои одноклассники на экзаменах в военное училище «отдуплились», и их отправили домой. 2 7 2


Они были 1946 года рождения, до призыва в армию им оставался один год, поэтому «разочаровавшись» в армии уехали. Чужие ребята не отходили от меня, чтобы получить помощь в решении задач, а мои одноклассники, сговорившись, «сложили свои крылья», в результате – их отчисление. К слову сказать, Валерка Задорожный подготовился и поступил в 1965 году в Ленинградское топографическое военное училище, а Витя Остапенко, при содействии соседа, который был студентом одесского медицинского института, помог ему «сдать» экзамены в тот же институт. Впоследствии, Виктор стал заслуженным врачом-стоматологом СССР, работал в городе Одесса. Те зубы, которые он мне врачевал, ст��вил пломбы, вызывали восхищение в советское время было очень доброй заботой о людях проводить медосмотр дважды в году, под пристальным контролем командиров. И строго взыскивалось с тех, кто пытался уклоняться от этого обязательного мероприятия. Это было одним из добрых дел того времени. Да и лечили на совесть, бесплатно, помня о клятве Гиппократа, которую давали врачи СССР, после окончания учебных заведений, при получении дипломов. Медкомиссию я прошел успешно. На экзамены шел ободренным, волновался, но был воздержан в чувствах. Гладил брюки, рубаху, пиджак. Аккуратно причесывался, начищал обувь, весь чистенький, на пиджаке – комсомольский значок (красное знамя с «золотым» профилем вождя пролетариата – Ленина). Так учил нас учитель физики, бывший офицер-фронтовик разведчик и воздушный десантник Лев Владимирович (тоже еврей), высокий, плотного телосложения, с седыми волнистыми волосами. Большой юморист и хороший рассказчик, одним словом, интересный и контактный человек. На экзамен, в аудиторию, я входил и представлялся: «Абитуриент Благородный Евгений для сдачи экзамена по математике (физике), прибыл!». После чего предлагали брать билет. Всегда садился за первый стол. Много раз 2 7 3


прочитывал билет, расчерчивал лист на части для вопросов и решения задач. Решал, первым делом, самые легкие, а потом – самый сложный, в конце. Всегда пользовался черновиком, а в чистовик писал ответы вопросов и последовательное решение без помарок, хотя и отвечал устно. Готовился немного времени. Потом подходил к доске. Отчерчивал мелом половину доски. Вверху писал фамилию, имя, номер билета. Доску вымывал, вытирая, до чистоты и контрастности. Писал мелом аккуратно, только «опорные точки» ответа и решения, так учил нас Лев Владимирович, этим и завоевывались симпатии членов комиссии: внешним видом, аккуратностью, безупречностью и выкладыванием материала, по билету, на доске. Члены комиссии только взглядывали на доску и говорили: «Отлично, идите». Доску, с разрешения, я снова вытирал начисто. Оставлял после себя порядок, затем, с разрешения, выходил. Это была «психологическая атака» на комиссию… Так, на «отлично», я сдал все вступительные экзамены, а их было пять или шесть. Только сочинение на вольную тему я списал со своей заранее заготовленной шпаргалке, которую заготовлял еще, будучи учеником школы, в маленькие книжечки. КУРСАНТ ОДЕССКО - ТЕХНИЧЕСКОГО Приказом по училищу, от 4 августа 1964 года, я был зачислен, как поступивший в военное училище. После этого нам выдали военную форму, бывшую в употреблении, но чистую. Дали сапоги, тоже б\у – хорошие, портянки, ремень и головной убор, и отвели в другую казарму, причислив к первой батарее – 112 взводу, то есть «1» - первый курс, «1» – первая батарея, «2» – второй взвод. Командиром батареи был майор Кравцов, командиром взвода – красавец«гренадер» старший лейтенант Генрих Сырицкий, слегка стыдливый, открытый и добрый офицер. Эти два офицера были на своих местах по службе. Они были офицеры 2 7 4


педагоги. Мы их очень уважали и любили, особенно, нашего комбата – майора Кравцова. Это был человек с чистыми и ясными, добрыми очами, среднего роста. Удивительно симпатичный и располагавший к себе офицер. Он был человек чести и совести. С ним было легко, доверительно и просто. Начальником ОВТУ Войск ПВО страны был генералмайор Дуканич. Кубанец. Его очень все боялись – от его заместителей до последнего курсанта и солдата. На торжественном вечере 7 ноября 1964 года, за успехи в учебе: математике и других предметах я был поощрен благодарственной грамотой от начальника нашего училища. Затем меня назначили внештатным преподавателем школьной программы курсантам Кубы, которые учились с нами. В этом же училище учились египтяне, индонезийцы, а до меня – албанцы и иракцы, но это уже особая тема. В противовес начальствующим первой батареи, был у меня старшина батареи Василькевич, сверхсрочник. Службу начинал еще при Жукове Георгие Константиновиче – Министре Обороны СССР, Маршале Советского Союза – Герое Великой Отечественной войны. Первую свою караульную службу наш старшина нес по охране дровяного склада. Это было его свидетельство. Василькевич Василий Лукьянович был среднего роста, худощавый, аккуратно подтянутый. Форма сидела на нем как литая. Чистюля, энергичный. В общем, хороший мужик. Отлично знал Устав и службу. Строевые приемы с оружием выполнял как фокусник: ритмично, четко, быстро и поразительно эффектно. Он был старше нас всех лет на пять, а может быть и больше, сирота, детдомовец. Потом я читал его личное дело, где офицер особого отдела ручался за Василькевича Николая Лукьяновича в том, что видит в нем хорошего человека, и по его ходатайству, он был освобожден из заключения, куда он попал, в своем сиротстве, за преступление. По прошествии времени, жизнь свела его с цирком, работал фокусником, а фокусы делал он 2 7 5


с исключительной ловкостью и на высоком профессиональном уровне и выдумывал новые фокусы, прямо на ходу, имея цепкий наблюдательный глаз и ловкость рук… Старшина был в нашем 112 взводе. Нагрузку в училище он нес большую. Нужно было учиться, как всем нам, и в то же время нести службу старшины батареи – «мать и отец» для подчиненной ему батареи, где первоначально было более 120 человек. Николай Лукьянович был строг, сгибал в «бараний рог». Меня это не касалось. Я сразу понял, что нужно быть послушным – и все будет хорошо. Но его грубость и натиск угнетали меня, в дальнейшем мы были с ним очень дружны, он многое мне попускал, но и наказывал. Как-то получил от него наряд вне очереди, работал по уборке туалета ночью. Впоследствии, когда мы стали офицерами, то, повторяюсь, что наш Василькевич «сидел» в каждом из нас; и это нам, выпускникам военного училища, помогало выполнять службу и подчинять себе людей. Мне бы очень хотелось встретиться с ним, в этой жизни, чтобы поговорить и узнать о его пройденном пути, семье, службе и рассказать о себе и о Христе. Как ни хранят тайны военные, а суть секретов просачивается, так было и у нас. Уже после первых увольнений была принесена весть, что мы больше в Одессе учиться не будем, а всех переведут по разным училищам. Ближе к Новому году эта новость освещалась в тонкостях. Все смеялись, что бабка, продававшая семечки за воротами училища, это все знает. Подойди, купи семечек, поговори – и все секреты она выложит о судьбе военного училища. После каждого увольнения эти новости усиливались. Командиры взводов вылавливали курсантов, после увольнения, и узнавали новости о судьбе училища, кстати, все это были не сплетни, потом все подтвердилось. Опишу, как с наступлением лета 1965 года в момент предстоящих экзаменов по одному из сложнейших предметов мне приснился сон, что я вытянул билет номер 2 7 6


пятнадцать, где я прочел три вопроса и задачу. Так как я учился на отлично, то взводный переживал за всех, а за меня особо, чтобы я получил только «отлично». Он хотел подсмотреть какой-нибудь билет и сказать мне, где он лежит, но не успел. Меня вызвали, по списку, сдавать экзамен. Я сказал: «Товарищ капитан, не беспокойтесь. Мне приснился сон, что я вытяну билет пятнадцать, я знаю все вопросы и задачу, и как ее решать». И я назвал ему вопросы и задачу, а потом зашел. Представился, протянул руку к билету, повернул стороной с текстом билета, посмотрел – билет пятнадцатый. Взводный смотрел в щель на совершение чуда?!? Я без подготовки стал отвечать, решил задачу, получил «отлично». Ведь я же был рожден для милости Господа, но я этого, тогда, не понимал, так же, как с той задачей по тригонометрии с геометрией – о конусе и вписанном шаре. Справедливости ради, не все получалось у меня на «отлично». Начался учебный процесс, после поступления в училище, приняли присягу. Одним из изучаемых предметов был курс по автоделу. Техническая подготовка, правила – «отлично», а вот с вождением автомобиля что-то не ладилось. Старшим по вождению, можно сказать, был «кусок», то есть сверхсрочник, водитель, может быть, он был и хороший, но человек вульгарный и сквернослов. Все время кричал, до истерики, обзывался нецензурной бранью. Его поведение, да еще за рулем, когда вел машину, настолько подавляло и возмущало, что трудно было с ним находить общий язык, а это повторялось день ото дня. Однажды, когда он так распинался в ругани на одном из сложнейших перекрестков Одессы, я решил газануть и врезаться в трамвай – надоел! Аварии не произошло, так как он своевременно переключил педали, но, возможно, понял мои преднамеренные действия и прикусил язык, стал молчать, и я благополучно, вместе с ним, приехал в училище, в парк. Как только остановились и вышли из 2 7 7


кабины, этот «кусок» стал выдавать по максимуму, все, на что он был способен по своей скверноте. А я молчал и затем пошел на занятия… Думал, что никогда не стану водителем и сильно переживал по этому поводу. В ЖИТОМИРСКОМ КРАСНОЗНАМЕННОМ По окончании первого курса, сдачи всех экзаменов с оценками «отлично», в один из выходных дней, а мы все ожидали очередного месячного каникулярного отпуска в августе, нас всех направили в зал училища, где собрался весь личный состав училища. Смотрели две серии киноф��льма «Великая Отечественная». Во время фильма дежурный посыльный по училищу прокричал: «Первая батарея, сбор по тревоге». Мы тихо встали, быстро вышли из зала, построение было на улице перед зданием казармы. На построении нам объявили, чтобы мы срочно собрали все свои вещи и чемоданы, рюкзаки и снова построились, уже было темно. Все быстро построились, молчали. Командир батареи майор Кравцов объявил приказ Министра Обороны о расформировании училища, а нас, как лучших, отправили в Житомирское Краснознаменное Радиотехническое Училище Войск ПВО страны. Заранее скажу, что в ЖРТУ все себя называли, с большевистской хвастливостью, «прославленными». Не меньше и не больше, с момента объявления тревоги и зачитки приказа, мы стали четвертой батареей ЖРТУ (ЖКРТУ, то есть Краснознаменного). Далее строем отправились к автомашинам, на которых нас привезли на вокзал, а далее – по вагонам, с новыми, представленными нам, командирами. Мы, без всяких приключений, приехали в Житомир. Здесь нас ждали грузовики, на которые мы, в беспорядке, а потом повторно – в порядке, сели по своим местам, провели перекличку, и колонна отправилась по городу. Ехали по Житомиру днем. Первое, что все заметили, так это то, что в этом городе военных любят, особенно девицы. Чего нельзя было сказать 2 7 8


об Одессе. Женщины, можно сказать, ненавидели нас, армейцев, а вот мужчины относились к нам с уважением и поддержкой. Я встречал в Одессе таких злыдень, особенно кондукторов автобусов и трамваев, которые выгоняли нашего брата из транспорта, если не было пяти или трех копеек. Даже если возмущенные пассажиры сбрасывали ей целую пригоршню монет, чтобы оплатить проезд курсанта. Очевидно, кто-то «отметился», в свое время, в общении с такими девицами и женщинами, что это стало характерной чертой шумливой и блатной Одессы. Когда мы быстро вошли в жизнь нового училища, то нас отпустили в отпуск сроком на один месяц. Характер нашей батареи отличался от фонового состояния курсантовжитомирцев. С самого начала мы решили проявить себя. По команде старшины мы все выбежали на физзарядку в тельняшках, но это быстро «подправили» отцы-командиры, и мы тельняшки спрятали. Батарея ходила строем громко и четко, так как были длительные тренировки и строевые занятия к параду, а также постоянное прохождение по Одессе (Перекопской дивизии проспекту), когда проходили несколько километров в артучилище на плановую банную помывку, туда и обратно. Батарея пела строем блатные одесские «приличные» песни, эти песни любил слушать, в нашем исполнении, начальник училища генерал-майор Харчиков… Хороший был человек. Он не приказывал, а просил, чтобы мы еще раз прошли строем и спели свои строевые песни. Вскоре генерал умер от рака, и весь город хоронил его с небывалым почетом и благодарственным вниманием, от училища до кладбища, а оно было далеко, стояли курсанты в почетном карауле с карабинами, шеренгами слева и справа от трассы, через пять метров друг от друга «на кра – ул!». Отгуляв отпуск, вновь пошла размеренная и напряженная жизнь военных курсантов. Я продолжал, с усердием, учебу на «отлично». Так как я был определен 2 7 9


оформителем-художником в ленинской комнате батареи, еще с Одессы, то времени на отдых у меня было очень мало, все свободное время, еще с одним курсантом, оформляли стенды, это в СССР любили. Потом, в ЖРТУ, приказом свыше, организовали музей истории Войск ПВО страны и училища. Кроме занятий, мы дневали и ночевали в комнатах музея. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, когда все натужно трудились, нас отправляли в новоиспеченный музей, где нами была проделана гигантская оформительская работа, а плохо – однокашники на нас обижались, считали нас сачками, правда не все, но было, а это была тяжелая и утомительная работа. Приходили в казарму глубокой ночью, да еще и голодные. Но бывало и так, что ребята по взводу брали для нас хлеб и сахар, которые мы уплетали, с благодарностью, за обе щеки, а потом – мгновенный сон. В шесть утра производился подъем. Мое умение рисовать и писать шрифтом вело к тому, что меня выжимали, как только могли. Кто? Политработники, ответственные за создание музея, не зря их не почитали, не любили и ненавидели, особенно, в строевых частях… Острый на язык армеец по этому поводу срифмовал: «Наступил январь холодный, едет в отпуск Ванька – взводный! В небе солнышко парит – едет в отпуск замполит!». Эти «воспитатели» от КПСС, в своей массе: грызли, стучали, строчили, доносили, пилили, вдохновляли и на горбах трудяг выезжали, снимая сливки. Звания и должности получали досрочно, хотя юридически отдел кадров был один, партократы двигали «своих» особо. Такова была система советской власти, которая и создала касту политработников, но говорить так об отдельных людях-политработниках нельзя, что они были «виновниками» в этой системе «строителей коммунизма». Были в среде их разумные и добрые, все прекрасно видящие и понимающие, но, по понятным причинам, молчали (лай не дай, а хвостом 2 8 0


виляй). Могли сказать свое переживание и оценки в истине, но только «тэт-а-тэт». Все мы были «частицами-винтиками и колесиками» этой системы, добровольно служившие ей. «Не хочешь – заставим, не можешь - поможем». Но колесо молоха вращалось в сторону его крушения, но этого еще никто не замечал. Я стал одним из первых, в батарее, кандидатом в КПСС. Учитывая горький опыт одесского училища, а я, по привычке, был прямолинеен. Сверстиникам мои обличения, в открытую, на собраниях не нравились. Я не шушукал, а говорил о всех плохих поступках прямо в глаза. Не заметил, как вокруг меня образовался своеобразный вакуум. Меня стали сторониться и бояться. Стукачом я не был, но факт контакта со сверстниками я стал терять, поэтому, когда в училище объявили конкурс на лучшую самодеятельность подразделения, я вошел в сборную команду батареи, потом дивизиона и училища. Кем же я стал себя представлять? Юмористом и пародистом, в духе Аркадия Райкина – любимца всего народа. Я стал, мгновенно, известен, популярен. Хохмач, который «умел травить», вот этим моментом и ситуацией я и воспользовался, стал разумнее в высказываниях и, вообще, был осторожнее в критике. Люди хотят правды и истины, но, когда это касается в общем, а не персонально их. Правда, то есть истина, как обличение, высказанная в глаза (я видел это не один раз) вызывала взрыв и негодование, атаки открытые и замаскированные, проявляющиеся в тайных поступках, подлых и коварных, не утихающих. Хотя, зачастую, эти люди любили учить той же правде (!?). Да, только мудрость дает совет принимать обличения в свой адрес с благодарностью, и это – верно. ПРИЕМ В ПАРТИЮ 2 8 1


Прошел год кандидатского стажа в члены КПСС, наступило время вступления в ряды партии. Проходил очередной съезд КПСС, поэтому, как тогда говаривали: «воодушевленные очередным решением партии», нас, молодых парней-курсантов, собрали на заседание парткома училища. Было нас около тридцати человек, которых приняли в партию за каких-то пятнадцать минут, я думал, что вызывают по алфавиту, но это было не так. Меня оставили на «закуску». На заседании партийного комитета были от генерала до старшего лейтенанта, в лице ответственного за комсомольскую работу, Метленкова, который представлял собою классический пример партийного комсомольского работника: аккуратного, подтянутого, общительного, разговорчивого, настойчивого организатора и вежливого красавца. Разговор со мною был больше похож на допрос, так, что я промок в своей гимнастерке, как после дождя. Дело в том, что, когда обсуждали мою кандидатуру в партийной организации батареи, я рассказал об отце, что он верующий, ничего не скрывая, понимая, что, если я скрою, то значит, что чего-то боюсь. Я об этом говорил и тогда, когда заслушивали год назад, но, возможно, не обратили внимания на информацию из моей автобиографии, а может, это сделали и сознательно, чтобы за мною наблюдать. А может быть, что в составе нового партийного бюро партии в батарее оказался человек более «бдительный». Долго шел со мною разговор, минут сорок, а потом, пожали руку и единогласно приняли в КПСС. Я облегченно вздохнул и думал, что можно выходить, но ко мне подошел человек в штатском и пригласил в отдельную комнату при парткоме. Он сел за стол и стал, при мне, заполнять «Карточку члена КПСС», где написал своею «бдительною» рукою: отец – рабочий, высота букв была немногим более двух миллиметров, а рядом написал слово «СЕКТАНТ», высота букв была до семнадцати миллиметров, и дал мне 2 8 2


заполненную им карточку для того, чтобы я расписался перьевой ручкой, обмакнув ее в тушь. Предварительно дал опробовать роспись на черновике. Я расписался, как и сейчас ставлю подпись, смысл ее такой «Женя» – три наклонных палочки, а снизу последней - дугу и линия, перечеркивающая их вправо, напоминает букву «Б», а дальше от нее – завитушки, рисочка и точечка. Что значит: «Благородный». Но сотруднику партучета моя подпись не понравилась. Он возмущенно сказал: «Что это за Женя? Нет, напишите «Е» – Евгений Благородный». Что я и сделал. Этот был из «бывших», судя по всему – из «сталинцев». В нем было нечто неприятное и въедливое. Увидев такого, ид��щего навстречу по тротуару, перейдешь на другую сторону улицы. В КПСС я пробыл двадцать три года и шесть месяцев, то есть до того момента, как решил положить партбилет на стол в партучете воинской части, по причине уверования во Христа – Спасителя моего и Бога моего – Всемогущего и Славного, добавлю, по Его великой милости ко мне. Прошло время учебы в военном училище, были сданы государственные экзамены. Многое из армейской жизни того времени можно было бы описать, но дополню это воспоминание еще одним свидетельством. Автоподготовку я сдал успешно, так как старшим машины был молодой человек, по натуре добрый и общительный, совестливый и спокойный, в недалеком прошлом прошедший службу в армии. На практическое вождение он брал чаще всего меня и Сережку Кузнецова. Практика была хорошей. Мы ездили не только по городу, но и по области. При этом помогали решать его личные проблемы жизни, например, что-то и кому-то перевезти, куда-то поехать, навестить старика отца в лесничестве и так далее. Были у меня и водительские конфузы. Однажды вел тягач-трехосник, в зимнее время, а впереди проехала машина, из выхлопной трубы которой повалили плотные 2 8 3


клубы дыма. Этот дым, как дымовая завеса, закрыл мне видимость дороги, а впереди был поворот и мосток, под которым протекала, зимой и летом, журчащая вода. Я ехал медленно, но правым колесом свалился в кювет на начале мостка. Выехали назад благополучно, поругал меня старший машины, а после поставил за вождение того дня «двойку». И я, который имел только «отличные» оценки, соблазнился, как школяр, подправил ее на «тройку».

Сдавал экзамены по вождению и по техподготовке представителям органов ГАИ г. Житомира. Группа, которая сдавала вождение, ездила на легком грузовике «Молотовка» (завода имени Молотова – соратника Сталина, министра (наркома) иностранных дел СССР), а я привык ездить на мощном тягаче «ЗИЛ». Во время экзаменов курсант группы Булат Жолгасбаев, казах, завел машину, правым колесом, в кювет, когда съезжал на обочину, а подошла моя очередь садиться в машину и сдавать инспектору вождение. Я, по привычке, поставил рычаг передачи на вторую скорость и резко повернул влево, нажимая на педаль газа, 2 8 4


чтобы выехать из кювета (обочины), но машина так же резко заглохла. Это была моя ошибка, так как автомобиль был маломощный. В такой ситуации я не был до того, и не понимал причины, по которой глохнет мотор. Повторил действие – и все повторилось вновь… Сгоряча, я выругался – результат: возмущенный моим поведением старший лейтенант ГАИ выгнал меня из кабины. А повторное вождение, по тем временам, разрешалось только через сорок дней (!?), вот тебе и отпуск и «юрьев день». По всем предметам я имел «отличные» оценки, поэтому приказом по училищу я был освобожден от переходных курсовых экзаменов и, в присутствии всего личного состава училища, начальник училища вручил мне отпускной билет и проездные документы и, соответственно, была мне объявлена благодарность за отличную учебу. Это предоставляло мне право на отпуск на пятьдесят дней, вместо положенных тридцати. Вот тебе и «сдал» досрочно вождение. Командир взвода упросил инспектора, а я глубоко каялся и сокрушался за свое поведение, за грубые слова, поэтому мне было разрешено пересдать, по графику, со своим взводом, а значит и на моей машине – ракетном тягаче. Когда пришлось пересдавать, то инспектор выбрал самый тяжелый участок: «крутой подъем, завести машину и тронуться с места». Все прошло отлично, к моей радости и моего взвода, так как мы переживали друг за друга, желая успеха каждому. В 1966 году я получил права на вождение грузовика. Потом, по прошествии более двадцати лет, я «досдавал» экзамены на право вождения легкового автомобиля, когда служил в части после академии (за бутылку спирта, как в народе говорили – «бросил гранату (!)». ВЫПУСК. ЛЕЙТЕНАНТ. По традиции и в соответствии с законоположением о выпускниках, окончивших военное училище на круглые 2 8 5


оценки «отлично» заносили на мраморную Доску Почета, «навечно», в списки выпускников, по годам и золотыми, по цвету, буквами. В день вручения диплома мне была вручена Похвальная грамота Командующего Киевским Военным округом ПВО генерал-полковником Покрышкина, трижды героя Советского Союза, летчика-фронтовика, любимца народа и армии. Это было высшим поощрением. В училище «золотыми» буквами, а для памяти – грамота. Нас, молодых лейтенантов, поздравили, а после все мы, выпускники и приглашенные, преподаватели пошли на банкет, где были подготовлены праздничные столы с закусками и легкой выпивкой, чисто символической… за наш счет. За столами сидели гости, командование и все преподаватели, но, видя, что выпивки на столе мало, мы, по очереди, бегали, перемахнув через забор, в продовольственный магазин училища, где покупали водку и щедро угощали, прежде всего, «гостя», то есть преподавателя. Нас – трое выпускников-лейтенантов, «благодарили» подполковникапреподавателя по партполитподготовке в войсках. Я запомнил его рассуждение: «Мы вас учили всему, как должно быть, а ваша задача – свести свои знания, усилия, чтобы «СЛОВО» и «ДЕЛО» были сведены к одной точке, в условиях, как оно есть». Меня это высказывание привело к удивлению – значит, нас учили «подобию правды». Так как политработник, фактически, открыл нам, по секрету, что в действующей армии - «бардак». И это он продемонстрировал просто и наглядно. Поставил жирную точку на салфетке, а слева и справа от точки горизонтальные стрелки, направленные к этой точке, прибавив, чтобы «слово» сходилось с «делом». Оглядываясь назад, и видя действительность, можно точно сказать, как факт пройденной жизни: НЕ – ПО - ЛУ – ЧИ – ЛОСЬ! То есть соединить «слово» и «дело» к одной точке, потому что оказалось, что «наше дело» неправое и мы «не победили». Помните, что было написано на медали в честь Победы в Великой 2 8 6


Отечественной войне?: «Наше дело правое – мы победили! И тисненый профиль И. В. Сталина - «отца» всех народов. Прав, прав, был мой сосед-фронтовик, Иван Михалыч, когда на мою просьбу: «как бы он охарактеризовал прошедшую войну 1941-1945 годов, одним-двумя словами?», он, подумав немного, ответил: «несправедливость». Ай да молодец! «Не в бровь, а в глаз!». Летом, после отпуска в Молдавии, с заездом в Жмеринку, где я сфотографировался со своими братьями Олегом и Витей, на память, я прибыл служить в войсковую часть 48701, где направили меня в стартовый дивизион. Задачей его было обеспечить успешный старт противоракет, как ранее говаривали: «изделия», в космические высоты, естественно, для уничтожения космической цели атакующего типа, как то: ИСЗ – искусственного спутника земли, и, не дай Бог, МБР – межконтинентальной баллистической ракеты или БР – баллистической ракеты, запущенной с территории вероятного противника. Пишу об этом открыто, потому что все это уже многократно сообщалось и в нашей российской прессе, да еще с картами и условными обозначениями, с описанием в подробностях всех секретов и совсекретов. Да! «Время разбрасывать камни и время собирать камни» гласит Библия. Время изменяет очень многое. Кто мог подумать, из нас, в СССР, что рухнет сверхдержава? Я задал когда-то, себе этот вопрос: «Неужели рухнет СССР?», а были наблюдения и размышления от виденного, от «слова» и «дела» правящей, как сейчас любят говорить, «элиты», и оглянулся, не слышит ли кто мои мысли?... РУХ-НУ-ЛА! РАЗ-ВА-ЛИЛАСЬ!!! Это я увидел, точнее, я получил ответ на заданный себе вопрос, а вопрос-то был из крамольных и судьбоносных для мира на нашей бренной голубой планете. Безбожие! Породило то, что стало! А что еще будет?! С твоей судьбой, твоей семьей, наследием, если не иметь Бога в своем сердце и разуме. Судьба превозносившейся, перед 2 8 7


всем миром, страны – тому подтверждение Библейской истины. Да! И АМИНЬ! Христос – единственная надежда для нас всех в этом суетном мире! СЛУЖБА В ЖУКЛИНО Но, оглядываясь назад, отмечу, что мне очень понравилось место службы и то направление моей службы. Прошло немного времени после выпуска и начала службы в части. По схемам многое изучил. При мне устанавливалась аппаратура, все монтировалось. На боевую позицию стали привозить части техники – пусковые установки… Любопытное и интересное время. Объект был особо закрытый, но, также, как и в училище, мы вскоре узнали перспективу, которая ожидает ПРО СССР, а она располагалась вокруг Москвы. Познакомились сослуживцы с молодыми девицами в Москве, одна из них оказалась дочерью генерала, высокой должности, она случайно подслушала разговор отца с коллегой, а потом и сообщила свои знания лейтенанту. А тот, по секрету – нам, что нашу систему ожидает. Прошло много времени и все, что мы тогда узнали в интимной обстановке, оказалось стратегической правдой. Сегодня об этом знают все, кого это заинтересует, войди в интернет – получишь ответ. Опишу несколько событий из жизни того периода. Первое – это то, что я, буквально с первых дней, почти ежедневно, изучал, начиная с азов школьника, математику и русский язык. Освобождал себя от этих занятий только на выходные, праздники, отпуска, командировки – трудился усердно, к службе относился серьезно и добросовестно. ЦЕЛЬ - ВИРТА, г. ХАРЬКОВ Целью моей жизни было поступление в Академию АРТА – Артиллерийскую Радиотехническую Академию, которая, впоследствии, и была переименована в ВИРТА – 2 8 8


Военную Инженерную Радиотехническую Академию имени Маршала Советского СОЮЗА Говорова Л.А. Нас только в одном заезде, после выпуска из военных учебных заведений в 1967 г., прибыло к месту службы более семиста молодых лейтенантов, не считая выпускников Академий. Это составляло серьезную проблему для того, чтобы поступить в Академию, так как было много желающих учиться дальше. Через несколько месяцев после приезда в часть, меня поставили на капитанскую должность. Курсы переподготовки окончил отлично. Наградили юбилейной медалью в честь 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Эта медаль давалась многим, но далеко не всем. На хорошем счету был и у начальников. Рапорт о направлении на учебу подписали, вплоть до командира части. Но в момент оформления приказа на право откомандирования на поступление и подготовку к вступительным экзаменам в Академию «погорел», по моральным мотивам, мой начальник, его перевели к новому месту службы, а тот, кто стал вместо него, имел свое понимание вещей. Он темнил, лукавил и переподписывать утвержденный командиром части рапорт не хотел. По принципу Троцкого: ни войны, ни мира. Однажды он выпивал в мужской компании с конструкторами и разработчиками боевой техники, на которой я с ними и работал (я выпивать спиртное не любил и туда с ними не пошел), но использовал это событие в своих целях. Переписал рапорт о том, чтобы меня направили на учебу в Академию, уже с его фамилией и новой должностью, подписи вышестоящих командиров я завизировал без проблем, так как они подписывали мой рапорт прежде, а его подпись была в середине. Тексты писал все я, меняя почерка, потому что все, по занятости, куда-то спешат, чтобы не утруждать начальников, а они подписывали с радостью и удовлетворением, помня о прошлом своем решении. Выслушав мою просьбу, подписывали снова мой рапорт. 2 8 9


Я пришел к месту пирушки, где сидел мой новый начальник, тихо вызвал одного из разработчиков боевой техники (а мы с ним дружили, так как много проработали на приемосдаточных испытаниях), он меня весьма уважал, рассказал я ему свое горе и тревоги с рапортом, он взял мой рапорт и сказал, что все для меня сделает на высшем уровне. Подпоив моего нового начальника, подписал у него мой рапорт – и дело было сделано…Вынес, пожал мне руку, пожелал всего доброго, отдал мне рапорт, а я бегом и с радостью занес его в строевую часть, где как раз подготовили документы к приказу командира части о зачислении на право поступления в Академию. По немногом времени, сдав все свои дела по службе, я был откомандирован в г. Харьков для поступления в желанную Академию. Это было нелегко. У меня, точнее, в службе, за которую я отвечал, были сворованы приборы, две штуки. За учет всех приборов отвечал я. Видя, что мне нужно ехать в Академию, использовали этот момент, чтобы я эти приборы восстановил, хотя были конкретные офицеры-виновники, получившие их у меня и допустившие утрату. Я поехал в Москву, обошел все имеющиеся на то время комиссионные магазины, где такие приборы могли продаваться, но и там их не было. Я уже терял надежду, но недалеко от площади Маяковского нашел магазин, где и нашел нужный мне прибор. Он был грязный и невзрачный, приехав в часть, я его аккуратно разобрал, вымыл, почистил, на шкале написал тушью номер утраченного прибора, собрал и проверил на работоспособность. Прибор оказался новехоньким и отличным! Формуляры и нужные учетные документы находились у меня на службе. Ура! Один прибор восстановлен. А второй прибор я обнаружил, совершенно случайно, когда зашел к своему армейскому другу в комнату общежития. Увидел у него на столе прибор, когда же я глянул, по привычке, на номер, то прибор оказался из моей службы моего подразделения. Друг приобрел его у 2 9 0


знакомого, но он отказался мне об этом сказать, у кого. Таким образом, он предал меня второй раз после училища. Конечно, прибор он мне отдал без пререканий. Судя по всему, тот, кто своровал прибор, был офицером моего подразделения, потому что проход на наше здание был режимным, как и в других подразделениях. Вот так, я восстановил учетный список по приборам. Ну? Что скажете: тоже случайность?! Ведь я был рожден для милости! За приборы, за их поверку, за шнуры – за все нужно было рассчитываться различными поощрениями, хотя приборы были сворованы у других офицеров, которые у меня их получили под роспись, но, чтобы с них взыскать деньги, нужно было это все ―высвечивать.‖ Приказ по части об утрате КИП – контрольно-измерительных приборов с боевой техники, а это значит, что нужно проводить расследование с дознанием, но начальники этого делать не хотели, так как получили бы выговор, что могло повлиять на их меркантильные интересы в армейском карьеризме и т.д. и т.п…. Не исключено, что эти приборы были кем-то сворованы с определенной целью, чтобы мне повредить при поступлении в Академию, но и здесь была явлена ко мне милость жизнью, в моих тревогах, переживаниях, поисках. Таких друзей на моем жизненном пути я встречал и далее, но с еще более коварными и подлыми поступками. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ФЛОРЕ Хочу отметить, что служба мне очень нравилась, проблем не испытыва