Issuu on Google+

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ, МОЛОДЁЖИ И СПОРТА УКРАИНЫ ОДЕССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ И.И. МЕЧНИКОВА

Кафедра истории древнего мира и средних веков Кафедра новой и новейшей истории

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Ф и л о с о ф с ко - с о ц и о л о г и ч е с к и й ф а к ул ьт е т Кафедра истории философии

ЭСХАТОС-II: философия истории в контексте идеи «предела»

Одесса ФЛП «Фридман А.С.» 2012


ББК 87.6в7 УДК 130.2:303.686 Рекомендовано к печати решением ученого совета исторического факультета ОНУ имени И.И. Мечникова от 7.02.2012 (Протокол № 5) Рекомендовано к печати решением ученого совета философско-социологического факультета Пермского государственного национального исследовательского университета от 12.12.2011 (Протокол № 4)

Редакционная коллегия: Внутских А.Ю., доктор филос. н., проф. (Пермь) Голубович И.В., доктор филос. н., доцент (Одесса) Дёмин О.Б., доктор ист. н., профессор (Одесса) Довгополова О.А., доктор филос. н., доцент (ответственный редактор) (Одесса) Каменских А.А., канд. филос. н., доцент (Пермь) Попова Т.Н., канд. ист. н., профессор (Одесса) Смынтина Е.В., доктор ист. н., профессор (Одесса) Хмарский В.М., доктор ист. н., профессор (Одесса) Эсхатос-II: философия истории в контексте идеи «предела» : сб. статей. – Одесса : ФЛП «Фридман А.С.», 2012. – 280 с. ISBN 978-966-96181-4-7

В сборнике объединены статьи и материалы, которые были представлены на международном научно-образовательном семинаре «Eschatos: философия истории в предчувствии конца истории» (Одесса, сентябрь-октябрь 2011 г.). В обсуждение были вовлечены историки, философы, культурологи Украины, России, Израиля, Франции, Узбекистана. В сборнике представлены исследования концепций разрыва времени в поздней античности, средневековье и в наше время. Отдельным блоком представлены материалы круглого стола по проблеме «интеллектуальной контрабанды». Семинар и данный сборник посвящены памяти выдающегося одесского историка П.М. Бицилли. Для широкого круга гуманитариев, интересующихся проблемами теоретической истории, философии истории, места исторического знания в современном мире.

В оформлении сборника использованы работы М. Эшера

ISBN 978-966-96181-4-7

© Коллектив авторов, 2012


О к с а н а  Дов г о п ол ов а

“CASUS БИЦИЛЛИ”: ФЕНОМЕН ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КОНТРАБАНДЫ И СУДЬБЫ НАУЧНЫХ ТРАДИЦИЙ Феномен интеллектуальной контрабанды в чистом виде обнаруживается в пространствах с выраженным идеологическим контролем. Контрабанда есть незаконное перебрасывание через границу определенных ценностей. В случае интеллектуальной контрабанды это ценности, запрещенные на данной территории. Для автора этих строк поводом поставить для себя проблему контрабанды послужило осознание присутствия в работах некоторых советских медиевистов элементов концепций, которые пришли на нашу территорию только с падением «железного занавеса». А идея этого круглого стола родилась из размышлений над судьбой теоретического наследия Петра Михайловича Бицилли, замечательного медиевиста, через судьбу которого прошёл разлом 1917 года. Элементы его теории можно обнаружить в контрабандном варианте, в частности, в исследованиях А.Я. Гуревича. Представленные здесь размышления над проблемой контрабандного прочтения текстов П.М. Бицилли обозначают несколько значимых, на взгляд автора этих строк, моментов существования гуманитарных традиций. Во-первых, это осмысление проблемы бытия человека в науке, которая становится особо острой именно в ситуации идеологического контроля и необходимости выбирать, чем мы должны пожертвовать и ради чего. Во-вторых, это исследование «контрабандного остатка» – того, что не смогло пройти через идеологическое сито. В-третьих, обозначение проблемы «сродства» эпох, обнаруживаемое в актуализации сходного направления исследовательского взгляда в разные периоды развития науки. Автор не претендует на исчерпывающий анализ даже одного конкретного случая интеллектуальной контрабанды, задачей данного текста является скорее обозначения сложности и многогранности проблемы  – здесь невозможно абстрагироваться от этической составляющей, оставаясь при этом в поле беспристрастного текстологического анализа. Приступая к анализу контрабанды, рискуешь сдрейфовать либо в сторону публицистики и субъективного видения, либо в гиперкритический анализ под лозунгом «ничего, кроме текста», который в случае рассмотрения контрабанды неизбежно заводит в глухой угол. Говорить на эту тему рискованно, но, вероятно, необходимо, если мы рассчитываем обозначить для самих себя собственное место в пространстве Университета. 203


ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ КОНТРАБАНДА КАК ЭТИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН Почему, собственно, меня интересует контрабанда? Время моего студенчества чуть ли не полностью совпало с годами перестройки, в чём я усматриваю своё особое везение. Университет вошёл в мою жизнь воздухом свободы и надежды, возможностью видеть новые (и старые новые) варианты научных теорий. Возвращение помещённого в «пелену забвения» стало одной из линий переживания науки в эти годы. Думаю, что ощущения, испытанные мной перед каталожным ящиком, в котором вдруг появились карточки с именем Л.П. Карсавина, навсегда дали мне антитоталитарную прививку. Карсавина точно не было в каталоге, я искала его раньше и обнаружила случайно, взяв тот же ящик ради чего-то другого. Как странно и дико было взять в читальном зале неразрезанные книги Л.П.  Карсавина, разрезать порциями, видеть в другой день, что кто-то разрезал ещё часть, испытывая тёплое чувство соратничества по отношению к неизвестному единомышленнику1. Стоит ли объяснять, что сложный узел восхищения вновь обретенной старой литературой и нежелания вновь оказаться в каком-либо варианте пространства с дозированным доступом определил направленность моего переживания феноменов науки и университета? Приношу свои извинения за эту дозу ностальгических воспоминаний, но без них мотивация сосредоточенности на проблеме «контрабанды» будет не столь понятна. Неизбежным в ситуации возвращения старой литературы и публикации книг, известных ранее в лучшем случае по кратким пересказам в реферативных сборниках, оказывается внимание к тем людям, которые ухитрялись создавать дыры в «железном занавесе» и втаскивать в официальное пространство науки нечто не вполне туда помещающееся. Один из смысловых узлов проблемы заключается в том, что контрабанда – процесс драматический. Обнажающий этический мотив. Представим себе ситуацию, в которой мы чётко понимаем, что некоего значимого для нашего направления науки автора использовать нельзя. Как себя вести, когда ломается хребет интеллектуальной традиции, которая для тебя – способ жизни? Не способ получения зарплаты, а способ жизни. Можно громко с кафедры заявить о значимости автора… и быть в лучшем случае исключенным с работы. Не каждый человек способен быть героем, да и сомнителен эффект от геройского поведения в науке. От того, что честного ученого уволят с работы, наука не выигрывает. Можно писать в стол или обсуждать важные проблемы с единомышленниками на кухне. Возмож1

Несколькими годами позже я узнала, кто был этим единомышленником. Не стоит говорить, что мы встретились без малого как родственники. Возможно, был кто-то еще, третий, кто знает.

204


но, но малопродуктивно, особенно когда речь идёт не о публицистике, а, скажем, об исторической науке, где исследуются вполне конкретные проблемы и значимость выводов определяется реакцией научного сообщества. Есть ещё один вариант – проговаривать ценные для меня идеи, не называя источник. «Протаскивать» идею запрещенного автора незаконно, контрабандно. Выбор варианта поведения в любом случае драматичен. С драматизмом первых двух вариантов всё понятно – решимость идти на конфликт с системой всегда чревата проблемами. Третий вариант оказывается наиболее уязвимым в нравственном отношении и при этом внешне наиболее безопасным. Тем не менее, контрабанда ставит человека под удар в любом случае. Во-первых, существует опасность разоблачения – источник контрабанды может быть раскрыт, и «транслятор» наказан. Во-вторых, грамотные собратья по цеху, вероятно, также знакомые с запрещенной проблематикой (особенно этот момент актуален для первых десятилетий существования неблагоприятной ситуации) могут контрабандиста осудить. Плагиат от контрабанды отличается только мотивацией, по внешним признакам действия одинаковы. Либо современники, либо люди из другой идеологической ситуации (географически или хронологически) обязательно осудят контрабандиста за плагиат. Мне бы хотелось сделать акцент на том, что контрабанда может быть не просто способом приспособления к миру, но своего рода интеллектуальным подвигом. Как уже было сказано, нужда в контрабанде возникает тогда, когда для интеллектуала невыносимо не внести в значимое для себя научное поле некий предельно важный, но «нежелательный» элемент. Когда надо придумать, как остаться частью научного сообщества и при этом сделать достоянием других «незаконно�� оцененный контрабандистом опыт. Достаточно напомнить в этом контексте опубликованные под чужой фамилией тексты М.  Бахтина. Для людей, включившихся в этот процесс, ценность развития науки оказывалась приоритетной перед ценностью авторской самореализации, безопасности и т.д. Вывести мысли Бахтина из пространства молчания – вот что важно, а как мы это сделаем, вопрос десятый. Отошлю всех также к осуществлённому Вахтангом Кебуладзе исследованию контрабандных усилий Мераба Мамардашвили1. Для 1

Кебуладзе В. Феноменологические мотивы в «Картезианских размышлениях» Мераба Мамардашвили // Sententiae. – № XIV-XV (2-2008/1-2009). – Вінниця, 2009. – с. 1-11; Kebuladze V. Die phänomenologischen Motive der Cartesianischen Meditationen Merab Mamardashvilis// Phänomenologie als Dialog. Der Einfluss des Ideentransfers zwischen Ost und West auf das phänomenologische Denken Europas. Hg. v. Enrico Sperfeld und PaweB Walczak im Auftrag des Instituts für Philosophie der Universität

205


автора этих строк контуры проблемы контрабанды впервые были очерчены ещё в годы студенчества на историческом факультете размышлением над творчеством А.Я.  Гуревича. Именно в этом контексте мне хотелось бы поделиться несколькими мыслями по поводу «контрабандной» судьбы теоретического наследия П.М. Бицилли. Прежде чем подступиться собственно к рассмотрению заявленной здесь проблемы, позволю себе два замечания, скорее параллельные теме. Интересующийся скорее проблемой развития теоретических традиций, чем феноменом интеллектуальной контрабанды в целом, может их пропустить. Замечание первое. Контрабанда – не столь редкое явление в условиях «сложной» идеологической обстановки. Те, кто хорошо помнит советское время, могут легко назвать множество примеров контрабанды – от рискованных и опасных до относительно легкомысленных. Не могу не поделиться детскими переживаниями по поводу отсутствия в титрах научнопопулярного фильма хоть какой-то информации о поразившей воображение космической мелодии. Увы, только в годы перестройки мне стало понятно, что музыка принадлежала идеологически вредному Pink Floyd. Конечно, его не было в титрах! Таких примеров много. Как не вспомнить и известный вариант контрабанды в жанре критики «буржуазных фальсификаторов». Каждая сфера духовной жизни находит свои формы «перетаскивания ценностей через границу», что даёт свой долговременный эффект. Замечание второе. Какое из поколений, живущих в пространстве с идеологическими ограничениями, начинает ощущать потребность в контрабанде? Свойственна ли она любому моменту существования контролируемого пространства или начинает практиковаться уже родившимися в нём? Очевидно, что проблема невозможности говорить в полный голос по-разному переживается теми, для кого другой ситуации в жизни не было, и теми, кто вынужден был научиться контролировать «тембр голоса». Не каждый был на это способен. Кто-то эмигрировал (как П.М. Бицилли), не будучи готов начать мыслить и говорить иначе. Кто-то замолчал. Достаточно в этой связи вспомнить слова О.А.  Добиаш-Рождественской, сказанные в 1936 г. в ответ на упрёк И.М. Гревса в отступлении от того, что недавно было её научным мировоззрением. Как должна была ощущать себя исследовательница, чтобы заявить учителю о поставленной перед собой задаче «заранее и твёрдо воздерживаться говорить полным голосом»? В том же письме Ольга Антоновна замечает, что сомневается в существовании в науке «свободы и истины», и соглашается, что «отходит от себя Zielona Gоra und des MitOst e.V. Universitätsverlag Zielona Gоra. – 2009, S. 35-43.

206


самой, какой была… скажем, десять лет тому назад… что  – очевидно  – уже и было разрушено необычайным опытом нашей жизни». Для понимания ситуации, в которой ощущали себя интеллектуалы эпохи перелома, значимы слова Добиаш-Рождественской: «Я не верю в абсолютную силу этических санкций»1. Успешная исследовательница, биография которой до сих пор пишется преимущественно «под фанфары», переживала невозможность говорить в полный голос действительно драматически. Были и те, кто верил в возможность перезагрузки своих «домарксистских» убеждений в новую форму. В процессе подготовки круглого стола организаторы всматривались в этом контексте в фигуру А.Ф.  Лосева, в творчестве которого можно в равной мере усматривать и контрабанду (за которую он, собственно, пострадал), и органичное переосмысление, развитие «старых» убеждений. Очень жаль, что мы не смогли детально рассмотреть проблему на круглом столе. Иной модус проблема приобретает для теоретика, сформировавшегося уже после слома старой научной традиции. Для «дореволюционного» теоретика в новых условиях более «естественным» является радикальное решение проблемы существования в науке  – эмиграция или «лишение себя голоса». Сформировавшийся уже в советской ситуации человек живёт изначально в ситуации компромисса, ему всегда необходимо думать, как правильно сказать, чтобы не получить какого-либо обвинения. В данном тексте речь идёт преимущественно об этом варианте. «ПОРТРЕТ БИЦИЛЛИ В КОНТРАБАНДЕ» Нет нужды напоминать, что Пётр Михайлович Бицилли был блистательным одесским медиевистом, который в 1920 году покинул Одессу и через некоторое время стал профессором Софийского университета. Ярко-выраженная антимарксистская позиция историка обусловила «настоятельную рекомендацию» не обращаться к его трудам в советской исторической науке. В обобщающих изданиях по истории отечественной медиевистики П.М. Бицилли именовался «эпигоном буржуазного позитивизма» (юбилейное издание истории Одесского университета 1968), представителем «религиозно-мистического направления» в историографии («Очерках истории исторической науки в СССР»). Справедливости ради, следует заметить, что с шестидесятых годов в советской литературе по1

Комментируя эти слова, Светлана Неретина замечает, что в это время Ольгу Антоновну вызывали к следователю в ГПУ. См.: Неретина  С. Человек в истории (О. А. Добиаш-Рождественская Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие. О. А. Добиаш-Рождественская. История письма в средние века. Руководство к изучению латинской палеографии. В. М. Ершова. О. А. ДобиашРождественская) // Новый мир. - 1989. - № III. – С. 252-256.

207


являются и позитивные ноты в информации о П.М. Бицилли в контексте появления воспоминаний Н.Л. Рубинштейна и О.Л. Вайнштейна1. Заметим на маргиналиях, что труды П.М. Бицилли были доступны и известны – если не в библиотеках, то в частных собраниях. В частности, в Одессе была возможность найти книги историка в букинистических магазинах. Позволю себе в этом контексте заметить, что ценность монографии «Салимбене» в Одессе осознавалась – в букинисте она стоила очень дорого2. Студенты исторического факультета ОНУ впитывали выводы П.М. Бицилли через лекции И.В. Завьяловой. О.Б. Дёмин замечает, что в Одессе линия Бицилли не угасала3, хотя выражалось это скорее в живости проблемной составляющей «Элементов средневековой культуры» и «Салимбене» в учебных курсах, чем в декларации признания значимости историка в неких официальных изданиях. Эти моменты судьбы творческого наследия П.М. Бицилли очерчены здесь с единственной целью – напомнить, что свободные отсылки к идеям историка были, мягко говоря, затруднены в советский период. Ссылки на П.М. Бицилли были точечными. Позволю себе проиллюстрировать уровень «неназывания» П.М. Бицилли примером очерка В.И. Рутенбурга «Автобиография Питти и итальянская литература», помещенном в издании «Хроники» Бонаккорсо Питти4 (серия «Литературные памятники»). Описывая автобиографическую традицию в итальянской литературе, В.И.  Рутенбург касается творения итальянского хрониста XIII  века Салимбене де Адама. Как известно, «Хроника» является объектом исследования блистательной монографии «Салимбене»5, принадлежащей перу П.М. Бицилли. Смысловым центром «Салимбене» является проблема личностного самосознания среднего человека эпохи средневековья, проблема, которая, в частности, была объектом напряженного обсуждения в работах П.М.  Бицилли и Л.П.  Карсавина. В очерке В.И.  Рутенбурга, увидевшем свет в 1972 г., отмечается перекличка литературной автобиографической традиции Салимбене и Бонаккорсо Питти, а также акцентируется появление проблемы среднего уровня культуры в книге Кристиана Бека «Купцы1

См.: Попова Т.Н. Украинский ландшафт бициллиеведения: историографический контекст // Эсхатос: философия истории в предчувствии конца истории. – Одесса, 2011. – С. 20.

2

Демин О.Б. П.М. Бицилли и одесская медиевистика // CURRICULUM VITAE. Сборник научных трудов. – Вып.2: Творчество П.М.Бицилли и феномен гуманитарной традиции Одесского университета. – Одесса, 2010. – С. 58.

3

Там же.

4

Рутенбург В.И. Автобиография Питти и итальянская литература // Бонаккорсо Питти. Хроника. – Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1972. – С. 201–217.

5

Бицилли П.М. Салимбене: Очерки итальянской жизни XIII в. – Одесса, 1916.

208


писатели, деловой мир и гуманизм во Флоренции, 1377–1434» (1967)1. Я намеренно оговорилась, что Хроника Питти была издана в серии «Литературные памятники» - книги этой серии не издавались на скорую руку или непрофессионалами. В.И. Рутенбург не мог не знать книг П.М. Бицилли и Л.П.  Карсавина. Возникает ощущение, что именно поэтому он столь старательно избегает любого намёка на существование в отечественной историографии опыта исследования описываемых им проблем, оформившегося на полстолетия раньше книги К. Бека. В 1972 г. появляется не только очерк В.И. Рутенбурга, но и судьбоносная для советской медиевистики монография Арона Яковлевича Гуревича «Категории средневековой культуры». Как название, так и очень многие содержательные моменты монографий П.М. Бицилли и А.Я. Гуревича не просто перекликаются, но вызывают ощущение очень внятной отсылки. Книга А.Я. Гуревича оказалась знаковой не только для медиевистики, но для всей советской гуманитаристики. Притягательный привкус «школы Анналов», открытие волшебного «другого мира» и «других средних веков», возможность особенного взгляда на историю сквозь повседневность, обыденную жизнь, культуру молчаливого большинства, другой способ мышления – всё это было для отечественного гуманитария не просто очередным шагом в методологии исторической науки, но тем миром, в который хочется погрузиться. Знакомясь с «Категориями средневековой культуры» в студенческие времена, автор этих строк усматривал в книге трансляцию идей школы Анналов, что и обусловило первое осмысление проблемы контрабанды как образца путешествия мысли в пространстве идеологического контроля. Историк действительно транслировал идеи, столь значимые для советского интеллектуального пространства, и закрытые для свободного изучения. Проблема контрабанды у А.Я. Гуревича очертилась по-новому спустя несколько лет, когда автору этих строк случилось положить рядом введения к «Элементам средневековой культуры» и «Категориям средневековой культуры». «Контрабанда Бицилли» оказалась очевидной. Да, я понимаю, это вам не контрабанда Троцкого или Бухарина. Или какогонибудь махрового «буржуазного фальсификатора». В шестидесятые годы, как уже было сказано, появились и ссылки, и первые позитивные черты в образе автора «Элементов…» и «Салимбене». Но я намеренно привела пример очерка В.И.  Рутенбурга, чтобы показать, что ожидать отхода от образа «эпигона буржуазного позитивизма» в 1972 году не приходилось. Как старательно известнейшему ленинградскому историку пришлось об1

Там же. – С. 210.

209


ходить возможность даже непрямой ссылки на дореволюционного исследователя! А.Я. Гуревич был одним из немногих, кто давал в своих работах ссылки на труды П.М. Бицилли (для кого-то имя Бицилли стало известно благодаря ссылкам А.Я. Гуревича) и кто был готов ввести в интеллектуальное пространство советской медиевистики материалы «нежелательного» автора. Для исторического факультета Одесского университета выход «Категорий средневековой культуры» стал катализатором обращения к творчеству П.М. Бицилли (через лекции И.В. Завьяловой), о чём, как уже говорилось, упоминает О.Б. Дёмин1. Сложность обращения к проблеме интеллектуальной контрабанды в том, что её нельзя исследовать «объективно». Ибо зачастую различие между плагиатом и контрабандой лежит только в намерении автора, по результату их различить нельзя. Так дело обстоит, конечно, не только с «контрабандой», но со всяким явлением духовной жизни. Рискну воспользоваться словами самого Петра Михайловича, чтобы оправдать для себя обращение к столь зыбкой с точки зрения «научности» проблемы. «Историк вынужден или отказаться от изучения духовной жизни, ограничиваясь внешними фактами, или отважиться идти до конца»2. Отваживаясь идти до конца, мы вынуждены погружаться на уровень субъективного, уровень интенций. Но, может быть, именно взгляд в сторону «контрабанды» открывает дополнительные ракурсы проблемы развития научных традиций, завязанные на некоторые слабофиксируемые объективными методами субстанции, из которых в значительной мере состоят феномены Науки и Университета. Касаясь случая присутствия идей П.М. Бицилли в творчестве А.Я. Гуревича, автор этих строк предпочитает квалифицировать их как «контрабанду». Здесь мы должны выяснить, насколько феномен контрабанды оказывается действенным в восстановлении традиции. Ведь если мы признали нравственную ценность контрабандиста, готового сохранять обломанную традицию ценой собственной безопасности, не должны ли мы признать, что контрабандист способствует восстановлению поломанного? Готовит почву для возвращения ценности для того времени, когда неблагоприятные условия уйдут? В данном контексте судьба теоретических наработок одесско-петербургской традиции медиевистики первых декад ХХ  века оказывается очень показательной. Повторюсь, осознание феномена «контрабанды» вызвало в авторе этих строк восхищение как попытка поддерживать научную традицию, любым путём вносить в интеллектуальное пространство те элементы, без 1

Дёмин О.Б Указ соч. – С. 58.

2

Бицилли П.М. Очерки теории исторической науки. – Прага, 1925. – С. 122.

210


которых оно рискует выродиться. С точки зрения «экзистенциальной» ни единого сомнения в оправданности и значимости усилий «контрабандистов» не возникает и сейчас. Автор этих строк не испытывает уверенности в собственной готовности избрать именно этот вариант бытия в науке, как и протестные (очень не хотелось бы проверить). Однако прошедшие годы обозначили новые грани проблемы существования научных традиций, которые не мыслились в «перестроечные» времена. Прошло два десятка лет с того момента, когда «всё стало можно» – ушли идеологические рогатки советского образца, стали доступны тексты, источники, исчез «железный занавес». Казалось, что это достаточное условие, чтобы отечественная (в данном случае это слово употребляется в смысле бытия частью одного наследия со всеми плюсами и минусами, без политического подтекста) традиция снова стала нормальной частью «европейской», как это было во времена того же П.М. Бицилли. Но восстановления не произошло. В контексте избранной темы меня интересует судьба тех теоретических наработок, возвращению которых мы так радовались в своё время. Причем не тех, которые ценятся как «предтечи» и изучение которых остаётся уделом узких специалистов. Работы П.М. Бицилли, в частности, не просто современны, а приобретают дополнительную смысловую окраску в контексте развития постмодернистской философии истории (на что уже обращала внимание Т.Н. Попова1, и что обговаривалось на чтениях памяти П.М. Бицилли, проводившихся в ОНУ в 2009 г.). Публикация работ, которые были знакомы нам по контрабандным операциям наших предшественников, не оказываются достаточным условием для перезагрузки традиции. Рискну даже не предположить причину, а попытаться поразмышлять об этом. Первое соприкосновение с текстами П.М. Бицилли в конце восьмидесятых/начале девяностых вызывало у читателя, воспитанного на традиции А.Я. Гуревича/Анналов практически стандартное ощущение дежавю. Мне случалось уже признаваться в том, как я раз за разом заглядывала на титульную страницу «Салимбене», не в силах поверить своим глазам – не могло это быть издано в 1916 году! Почему? Потому что мы многое из этого прочитали в книгах А.Я. Гуревича, будучи уверены, что прикасаемся к достижениям школы Анналов. Те тенденции, которые были заложены в трудах П.М. Бицилли, пришли на нашу территорию в виде совсем других веяний. Мы полагаем, что импульс нашего интереса к среднему человеку, к повседневности, к проблеме автобиографии был задан нам школой Анналов. Зачастую нынешним читателем в книгах П.М. Бицилли прочитывается то, что известно по бо1

Попова Т.Н. Дисциплинарное сообщество историографов на исходе Постмодерна (фрагменты размышлений) // Ейдос. Альманах теорії та історії історичної науки. – Вип. 4. – Київ, 2009. – С. 210-235.

2 11


лее «магистральному» направлению авторитетной французской школы. В результате в работах П.М. Бицилли прочитываются только Анналы. В этом контексте им пренебрегают как историком, якобы лишь наметившим то новое направление в медиевистике, которое было реализовано плеядой блистательных гуманитариев от Марка Блока до Жака Ле Гоффа. На подобные «странные» прочтения в другом контексте обращал внимание М.А. Бирман, рассматривая проблему «Бицилли и евразийство»1. Справедливости ради замечу, что вот этот упорный взгляд «куда-то мимо» актуализировался для меня не в контексте творчества П.М. Бицилли. Пару лет назад я наткнулась на рецензию Светланы Неретиной на книгу о О.А.  Добиаш-Рождественской, опубликованную в «Новом мире» в 1989 году. С. Неретина удивляется, что в монографии В.М. Ершовой2 путь Добиаш-Рождественской в советской науке описан под фанфары. «Будто не было увольнений, невольного предательства, страха, той “великой чересполосицы – инстинкта самосохранения и интеллигентских привычек, научно-исторического мышления и растерянности”, о которых писала Л.Я.  Гинсбург и что не только не умаляет, а скорее просветляет духовный опыт ученого»3. Моё внимание тогда задержало окончание рецензии: «Если бы благополучный перечень заслуг Ольги Антоновны перед нашей исторической наукой вышел до 1985 года, вряд ли кто-либо (и я в том числе) осмелился бы выразить какие-либо претензии к нему – вспомнили, и то слава Богу. Но на дворе, то бишь на титуле книги, год 1988. А это “дистанция огромного размера”, ко многому нас обязывающая, и прежде всего – к освобождению от страха»4. Последняя фраза показалась мне знаковой: в 1989  году казалось, что стоит освободиться от страха – и всё встанет на свои места, истина найдёт себе путь сама. Дочитав рецензию, я поддалась искушению взглянуть на статью о О.А. Добиаш-Рождественской в Википедии, этом всеобщем источнике знаний. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что здесь описывается всё тот же путь под фанфары. 1

Бирман М.А. Две статьи П.М. Бицилли о евразийстве (фрагменты исследования) // CURRICULUM VITAE. Сборник научных трудов. – Вып.2: Творчество П.М.Бицилли и феномен гуманитарной традиции Одесского университета. – Одесса, 2010. – С. 27-34.

2

Ершова  В.М. О.А.  Добиаш-Рождественская.  – Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1988. – 111[2] с.

3

Неретина С. Человек в истории (О. А. Добиаш-Рождественская Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие. О. А. Добиаш-Рождественская. История письма в средние века. Руководство к изучению латинской палеографии. В. М. Ершова. О. А. Добиаш-Рождественская) // Новый мир. - 1989. - № III. – С. 252-256.

4

Там же. – С. 256.

212


Мы освободились от страха… И стали равнодушны к истине? Или просто слишком сильна печать контрабандного прочтения? Говоря о контрабанде, мы в первую очередь задумываемся о нравственном импульсе, толкнувшем человека к решению подставиться под удар ради поддержания жизни науки. И этот первый взгляд оказывается самым важным. Но есть и другая сторона – насколько контрабанда действенна в восстановлении традиции? И ещё – что удаётся пронести через частокол идеологических запретов, а что не проходит и навсегда остаётся вне внимания и понимания вскормленных контрабандой? Ведь очевидно, что «недремлющее око» возможно обманывать только до определённого предела, чем-то неизбежно приходится жертвовать в героической попытке протащить ценность в запрещенное пространство. Что мы имеем «в сухом остатке», говоря о контрабанде П.М. Бицилли? Для А.Я. Гуревича самой актуальной тенденцией была проблематика Школы Анналов. И он воспользовался именно тем, что было созвучно Анналам – проблематику «среднего» человека, теорию повседневности, масштабирование взгляда историка (времена длительной протяженности и микроанализ), внимание к массовым духовным движениям, не обусловленным напрямую действиями гениев. Внимание к источнику второстепенному, «неэталонному», принадлежащему перу не очень образованного человека ­­– то, что прольёт свет на сущность духовной парадигмы. Это мы видим и у анналистов. Вкус к «человечине», интерес к тому, как этот человек думает, видит, чувствует, над чем смеётся и чего боится. Отказ от искушения объяснить отличность средневекового человека от нас исключительно пережитками и т.п., а признание его самостоятельным, предельно отличным от нас существом, предельным Не-Я. «Другие средние века» – это то, о чем писали П.М. Бицилли и Л.П. Карсавин. Для начала ХХ века это было революционно. Их не понимал И.М. Гревс, считал этот интерес ерундой. Внимание к обыденности как условию проникновения во внутренний мир средневекового человека роднит одесского и петербургского медиевистов с наработками Й.  Хёйзинга. В этом смысле П.М.  Бицилли может быть рассмотрен как один из предшественников школы Анналов. Но П.М.  Бицилли не предтеча Анналов. Он шире. Контрабанда не привела его в советскую науку, дошёл лишь маленький фрагмент. И вот в этом контексте возникает законный вопрос – а что же не прошло? И, если мы присмотримся к тому, что не прошло, не появятся ли у нас дополнительные ракурсы видения проблемы развёртывания научных традиций? Не может ли оказаться, что методологическая ценность изучения контрабанды как раз в рассмотрении того остатка, который контрабандным путём не проводится? 213


ЗА ПРЕДЕЛАМИ КОНТРАБАНДЫ Когда внимательно читаешь Бицилли, поражаешься его «несвоевременности». Рискну повторить за Т.Н.  Поповой слова болгарской исследовательницы Т.Н. Галчевой: «…творчество П.М. Бицилли искушает новым прочтением…»1. При этом новое прочтение – не очередной вариант «истории русского первенства» в духе «вот как мы обогнали Анналы». Несвоевременными кажутся не только и не столько отсылки к Анналам. Наше предпонимание концепции П.М. Бицилли, направленное усвоенными через книги А.Я.  Гуревича приёмами в ремесле историка, зачастую натыкается на то, что никак не вписывается в наши ожидания. Автору этих строк представляется в этом контексте, что наиболее очевидным следствием сохранения контрабандного варианта трактовки творчества П.М. Бицилли оказывается очень слабое внимание, уделяемое одной из самых серьёзных работ историка – «Очеркам теории исторической науки». Её пражское издание 1925  г. остаётся единственным, несмотря на многочисленные переиздания «Элементов средневековой культуры», «Салимбене» и других работ историка. Переиздаются работы, в которых легче всего прочитываются Анналы. Читающий «Очерки теории исторической науки» натыкается на многочисленные «несвоевременные» элементы, которые, вероятно, не могли быть замечены ещё пару десятков лет назад, но обрели новое звучание в связи с распространением постмодернисткой парадигмы в философии истории, с актуализацией проблематики сопоставления памяти и истории, реконструкции в историческом исследовании и т.д. Так, в перспективе постструктуралистской и постмодернистской сосредоточенности на проблеме Иного, Не-Я, «различания» особое звучание приобретают отсылки П.М. Бицилли к проблеме радикального различия как основе исторического чувства. Теория «возвышенного исторического опыта» Ф.Р. Анкерсмита кажется рефлексом бициллиевского опыта прочтения проблемы историописания в контексте романтического взгляда на мир. Способ описания гипостазирования коллективных объектов исследования в «Очерках…» удивительно созвучен трактовке понятия «общество» в теории Н. Элиаса. Оба исследователя одинаково решительно заявляют, что единственной непосредственной данностью в наших поисках являются не гипостазированные объекты, а «отношение людей и вещей между собою в пространстве и времени»2. Обращаясь к переживанию истории как трагедии и критике исторического материализма в работах П.М. Бицилли, мы невольно проводим параллель с тезисами «О понятии 1

Цит. по: Попова  Т.Н. Бициллиеведение: Проблемы институциолизации  // CURRICULUM VITAE. Сб. науч. трудов. – Вып.2: Творчество П.М.Бицилли и феномен гуманитарной традиции Одесского университета. – Одесса, 2010. – С. 15.

2

Бицилли П.М. Очерки теории исторической науки. – Прага, 1925. – С. 34.

214


истории» В.  Беньямина, написанными через полтора десятка лет после «Очерков теории исторической науки». В работе П.М. Бицилли проблема исторического знания как реконструкции звучит так, как мы привыкли её слышать с восьмидесятых годов ХХ  века. Фрагменты «Очерков…», посвященные соотношению памяти и истории, мы воспринимаем через «Память, история, забвение» П. Рикёра, отсылающего нас, в свою очередь, к теории современника П.М. Бицилли Мориса Хальбвакса. «Несвоевременным» кажется и использование в «Очерках» термина «габитус»1, распространение которого мы привыкли относить к более позднему времени. Несвоевременностей можно найти очень много, и именно в этом контексте П.М. Бицилли искушает к «новому прочтению». Это не поиск «корней» или «истоков» современных теорий. Мне меньше всего хотелось бы предстать в образе искателя генетических связей. Читая труды П.М. Бицилли, очень внятно чувствуешь, насколько они принадлежат своему времени, откликаются на его вызовы. Историк не был «бессмертным гением», обогнавшим своё время. Через призму текстов Ф.Р. Анкерсмита или П. Рикёра мы видим теорию П.М. Бицилли с неожиданной стороны, видим её оттенённой другими смыслами. И видим, конечно, иначе, чем сам П.М. Бицилли. Концепция автора «Очерков теории исторической науки» принадлежала полностью и абсолютно собственному времени, сформировалась в рамках европейского теоретического «бульона» начала ХХ века. То, что некоторые элементы концепции историка кажутся нам «несвоевременными», связано скорее не с особой гениальностью П.М. Бицилли, а с тем, что мы не вполне отдаём себе отчет в составе теоретической традиции, в которой формировалась его мысль. Рискну предположить, что «странным» кажется именно то, что не «пролезло» через контрабандное сито, которым мы странным образом продолжаем пользоваться. То, что не могло пройти контрабандой, не могло, естественно, восприниматься как существовавшее в отечественной традиции. Мы узнаём эти элементы как пришедшие из другого пространства и в другое время. Отсеивание каких-то моментов концепции П.М. Бицилли оказывается связано со сломами в общеевропейских научных традициях, два из которых пришлись на жизнь историка. О каком едином пространстве идёт речь? Поясню примером из иной, нежели медиевистика, области. В 1874 г. замечательный английский искусствовед Джон Рёскин так объяснил своё решение написать руководство для англи��анина, путешествующего по Италии: «Мне представляется, что моё звание профессора Оксфордского университета обязывает меня не только читать лекции в Оксфорде, но и руководить, насколько это возможно, путешественниками в Италии»2. Оксфордский профессор уверен, что 1

Бицилли П.М. Очерки теории исторической науки. – С. 87.

2

Рёскин Дж. Прогулки по Флоренции. Заметки о христианском искусстве для англий-

215


гуманитарного образования без личного посещения Флоренции просто не бывает, без всяких метафор. Единое европейское пространство было местом коммуникации и, таким образом, местом функционирования некоей общности, способной говорить на «одном языке» (не в лингвистическом, но культурном смысле). Речь идёт, конечно, не о гомогенности, но именно об открытости для «использования». В этом же контексте само собой напрашивается упоминание о поездках во Флоренцию для «вчувствования» студентов петербургского университета под руководством Ивана Михайловича Гревса. Стоит заметить, что книга Дж. Рёскина пользовалась популярностью в России, где была переведена и издана в 1902 году1. В открытом пространстве, демонстрировавшем при этом наличие мощных противоборствующих научных школ, формировался тот интеллектуальный феномен, который мы можем обозначить как петербургскоодесскую традицию медиевистики. Название это предельно условно, автор не ставит здесь задачу выяснения того, можно ли назвать это школой, стоит ли выделять петербургскую и одесскую школы и т.д. Это не является задачей данной разведки. Общность проблематики и методологических подходов позволяет рассматривать в едином исследовании плеяду таких выдающихся медиевистов как П.М. Бицилли, О.А. ДобиашРождественвская, Л.П. Карсавин. Все они в той или иной мере испытали влияние И.М. Гревса и западноевропейской позитивистской историографии, и, будучи наследниками этой традиции, перевели ремесло историка на тот качественно новый уровень, который не может быть выведен генетически ни из позитивизма, ни из любой другой теоретической линии. Историки были включены в образовательные традиции трёх университетов, разбросанных по Европе большим треугольником – Новороссийский– Петербургский–Сорбонна. Ближе всех к центру великой универсалистской истории оказалась О.А. Добиаш-Рождественская, работая в 1908–1911 гг. во французских архивах под руководством Ш.-В. Ланглуа, Ф. Лота и отчасти Э. Лависса. П.М. Бицилли же сформировался и всю жизнь провёл в «межевом» пространстве (позволю себе воспользоваться этим удачным, с моей точки зрения, термином болгарской исследовательницы Галины Петковой2), как до, так и после эмиграции3. Разброс профессиональных ситуаских путешественников. – СПб: Азбука-Классика, 2007. – С. 7. 1

Рёскин Дж. Прогулки по Флоренции. Заметки о христианском искусстве/ пер. Герцык А. ; изд. Л. Ф. Пантелеева. – СПб: Тип. М. Меркушева, 1902. – 179 с.

2

Петкова Г. Литературоведческий проект П.М. Бицилли: между Салимбене и Пушкиным (опыт реканструкции) [Электронный ресурс. Режим доступа: http://liternet.bg/ publish10/gpetkova/proekt_ru.htm#4. Заглавие с экрана]

3

Очень точными для определения специфики научной индивидуальности П.М. Бицилли представляются слова Галины Петковой: «В академической топографии

216


ций не помешал исследователям увидеть некое общее направление развития исторической науки или, пользуясь словами С. Неретиной, вдохнуть новый воздух, тот самый, который вдохнули и их младшие современники, основавшие в 1929  г. школу Анналов1. Каждая из ситуаций имеет свою специфику. Работать в центре европейского исторического позитивизма, столице Российской империи с её преимуществами или в Новороссийском университете с его специфической близостью к новейшим достижениям европейской науки2 - эти различия не создают непреодолимых барьеров в направлении мысли ученых и позволяют с разных сторон подойти к одной и той же проблематике. Равноуровневость профессионализма всех троих, возможно, лучше всего показывает, насколько прозрачным и открытым было университетское пространство Европы. Принадлежность к центру или пребывание в «межевом» пространстве не определяет здесь качества исследовательской подготовки. Научная индивидуальность трёх медиевистов оформилась в тот момент, когда историческая наука была готова к изменению направления исследовательского взгляда. И в тот самый момент, когда это изменение начало находить отражение в их работах, произошёл первый слом европейской университетской традиции. Позволю себе в этом контексте обратиться к исследованию Ярослава Пеликана «Идея Университета»3, в котоБицилли жил всегда на периферии: в Одессе, пока „облик” русской медиевистики определялся петербургской школой Гревса; в Скопье и Софии, пока евразийство перемещалось из Софии в Прагу, а потом в Париж; в Софии, пока формализм и структурализм прорастали в Петрограде и Праге. В этом месте исследователи облегченно подчеркивают медиаторскую роль ученого, но как и куда положить его „межевость” – между эмигрантскими столицами и провинцией или между метрополией и эмиграцией – ведь все эти голоса у Бицилли обладают собственной отдельной партитурностью?» (Петкова Г. Указ. соч.) 1

Неретина С. Указ. соч. – С. 256.

2

Позволю себе здесь сослаться на замечание казанской исследовательницы Л.А. Сыченковой об удачном геополитическом положении Одессы, обусловившем более низкий «градус» идеологического давления империи и наличие «зазора» для проникновения вольного воздуха передовой общественной и гуманитарной мысли Западной Европы. Л.А. Сыченкова замечает: «Одесса, хоть и находилась на окраине Российской империи, но не оказалась на обочине мировой науки. Эта среда закрепила его творческое кредо – привычку к поискам самостоятельных объяснений культурных и исторических феноменов. В его трудах практически не встречаются попытоки подражательности академическим кумирам из Петербурга». См: Сыченкова Л.А. Петр Бицилли – Осип Вайнштейн – Иеремия Иоффе: линия преемственности культурологических идей в советской медиевистике и искусствознании  // CURRICULUM VITAE. Сборник научных трудов.  – Вып.2: Творчество П.М.Бицилли и феномен гуманитарной традиции Одесского университета. – Одесса, 2010. – С. 76.

3

Пелікан Я. Ідея університету. – Київ: Дух і Літера, 2009. - 360 с.

217


ром наличие сломов общих традиций признаётся специфической чертой бытия Университета ХХ века. В контексте проблемы контрабанды и проницаемости идеологических барьеров это момент, мимо которого пройти нельзя – именно сломы и определяют формирование барьеров, в которых контрабандистам придётся искать «дыры». Первый слом определила Первая мировая война. Живое единство европейской научной коммуникации было нарушено. И нарушено, как выяснилось вскоре, безвозвратно. Издавая в 1916 г. монографию «Салимбене», П.М. Бицилли фиксирует разрыв, по его словам, «правильных отношений» с Западом, выразившихся для него в невозможности «добыть для себя ряд весьма важных книг»1. Это начало формирования локальных традиций, появление которых обусловлено уже не спецификой индивидуальных интересов исследовательских групп, но разрушением внятного коммуникативного пространства. Наряду с общеевропейскими сломами, запущенными мировыми войнами, можно зафиксировать локальные, обусловленные формированием идеологических барьеров. Для нашего пространства локальные сломы происходят в 1917 и 1991 гг., фиксируя изменение идеологических рамок, в которых имеет право протекать научная мысль. «Несвоевременные» идеи П.М.  Бицилли рождаются через вписанность в то теоретическое пространство, которое функционировало до слома. И здесь же, как мне кажется, истоки однобокого восприятия автора «Элементов средневековой культуры». Современный исследователь не обращает серьёзного внимания на философскую составляющую трудов П.М. Бицилли, остановившись на утверждении историка о том, что философию истории есть дисциплина ненужная и несвоевременная. Тем не менее, именно в контексте условно «неисторических» отсылок в текстах П.М. Бицилли становятся ясны многие моменты, «искушающие к новому прочтению» в наши дни. Разработки методологии истории у П.М. Бицилли строятся на сложном теоретическом фундаменте, в который оказываются заложены как изощренный инструментарий позитивистской исторической науки XIX в., так и посылы «философии жизни», социологические наработки, способ переживания прошлого, свойственный романтизму. От великой исторической науки XIX в. одесско-петербургская медиевистика унаследовала тщательное изучение вещественной стороны источника, пристальное внимание к автору в контексте нежелания принять его слова на веру, внимание к прочитываемому между строк. От «Историки» Дройзена, через опыт источниковедения французской школы Хартий, «Введения в изучение истории» Ланглуа и Сеньобоса, через опыт созданной после 1864  г. во Франции 1

Бицилли П.М. Салимбене. - С. 369.

218


Школы высших исследований с отделением истории и философии и через «Учебник исторического метода» Э. Бернгейма формировалось то, что в ремесле историка получило название «акрибии»  – ювел��рный подход к описанию и «испытанию» источника1. Генетическая связь между всеми этими точками очевидна. Разве П.М. Бицилли и Л.П. Карсавин всматривались бы так напряженно в личность автора, среднего человека, если бы не титаническая работа позитивистов по отделению объективного от субъективного в тексте? Только позитивисты призывали субъективное отбросить, а П.М. Бицилли и Л.П. Карсавин увидели именно в этом ключ к пониманию эпохи. Говоря об акрибии, стоит оговориться в контексте наших «контрабандных» размышлений, что контрабандист этого принципа придерживаться не может по определению. Тот нравственный аспект, который содержится в сухом требовании быть беспристрастным, оказывается самым уязвимым в пространстве идеологического контроля. Достаточно прозрачно прослеживаются генетические связи в философских источниках теории П.М. Бицилли. Явственно внутреннее сродство теоретических установок П.М.  Бицилли с историческим чувством Ф. Ницше. «В царстве природы жизнь – это процесс, в царстве Истории – трагедия»2. Влияние В. Дильтея трудно переоценить, на него П.М. Бицилли ссылается через строчку. Можно предположить, что именно вхождением историка в дильтеевскую линию рассуждений обусловливается предельно значимая для П.М. Бицилли мысль о неразрывной взаимосвязи автобиографического и исторического сознания. Философия жизни оказывается вплетена в рассуждения о труде историка как художественном процессе. Видение исторического процесса у П.М.  Бицилли в значительной степени формируется в оптике А. Бергсона. Здесь и интуитивизм, и в бергсонианском духе описание жизни природы и жизни духа, определение творчества как центра собственно человеческой жизни. В бергсонианском русле движется переживание историком времени и памяти. Вероятно, в этом контексте не случайны поразительные переклички между Бицилли и Морисом Хальбваксом в трактовке исторической памяти и истории как науки. М. Хальбвакс приблизился к разработке теории коллективной памяти именно в рамках увлечения разработками А. Бергсона. 1

Не оговариваю здесь, что понятие акрибии (от греч. ἀκρίβεια - точность, тщательность, подробность) сложилось изначально в филологии как искусство издания текста с выверенным справочным аппаратом, учитывающим наличие всех версий издаваемого текста и разночтений. В рамках формирования ремесла историка акрибия становится неотъемлемой частью профессии.

2

Бицилли П.М. Очерки теории исторической науки. – С. 282.

219


Значимая для Бицилли проблематика историописания как реконструкции могла оформиться в концепции историка благодаря сложному комплексу влияний марбургского неокантианства. Не отсюда ли идет бициллиев способ интерпретации появления и функционирования символических форм? В том же теоретическом русле оформилась «Философия символических форм» Э. Кассирера. Появление понятия «габитус» на страницах «Очерков теории исторической науки» с определённой долей вероятности могло быть обусловлено знакомством с работами Э.  Гуссерля, в лекциях которого в 19231924 годах понятие габитуса уже использовалось. При этом, скорее всего, понятие использовалось в источниках, перекрытых для нас авторитетом корифеев, сделавших понятие габитуса одним из центральных в своей теории1. П.М. Бицилли упоминает его вскользь, как хорошо известное, чего не было бы при свежем знакомстве. Выяснять вероятные или точно определяемые по ссылкам автора теоретические источники концепции П.М. Бицилли полезно и увлекательно. Но эти генетические связи не объясняют качественного состава продукта, созданного этими историками. В рождении новой теории или нового способа видения проблемы есть нечто, что невозможно объяснить влияниями – качество нового феномена не есть результирующая источников. Как говорил сам П.М. Бицилли, «здесь есть какая-то тайна»2, при этом не декларируя для историка позицию наблюдателя (мол, тайна и тайна, объяснить не можем и усилий тратить не будем), а обозначая те способы достижения истины, которые не связаны только с «позитивным» установлением наличия признака того или иного влияния. Для П.М. Бицилли было важно схватывание способа видения мира, которому предшествует скрупулёзное препарирование каждой детали изучаемой концепции в отдель1

«Первенство» в использовании термина habitus приписывается М. Моссу и Й. Хёйзинга, однако их работы с упоминанием габитуса вышли на несколько лет позже «Очерков…» П.М. Бицилли, который бросает его без пояснений, как понятное. Статья М. Мосса «Техники тела» вышла в 1935, в хёйзинговых публикациях габитус встречается в 1928 г. Из известного мне (отнюдь не претендую на полноту, разведка была очень предварительной) наиболее вероятным источником оказывается Гуссерль, знакомство с лекциями которого тоже очень неочевидно, ибо известно, что понятие габитуса и производных от него («габитуальный», «габитуализация») появляется в лекциях, которые Гуссерль читает в 1923-24 годах и которые выходят потом в восьмом томе Гуссерлианы под заглавием «Первая философия». Я бы не спешила говорить при этом о многовековой традиции использования понятия, что вот ещё Фома Аквинский использовал. Тот же термин «интенциональность», который Гуссерль заимствует у Фомы, в схоластической философии имеет иной смысл. Точно так же и габитус Фомы серьёзно отличается от габитуса Мосса, Элиаса, Бурдьё.

2

Бицилли П.М. Очерки… – С. 256.

220


ности. В этом смысле теория П.М.  Бицилли искушает к использованию её в изучении самой себя. Только разложив концепцию на составляющие и рассмотрев каждую из них отдельно, мы можем пережить этот способ видения истории, причем через переклички с современными концепциями. В контрабандном же прочтении синтез невозможен – тут мы только препарируем, берем элементы и протаскиваем их. Последняя фаза герменевтического круга оказывается невозможной. Говоря о генетических связях и о существовании единого интеллектуального пространства в Европе до первой мировой войны, мы можем понять появление сходных теоретических посылов в разных частях Европы. Авторы могли понятия не иметь о существовании друг друга, но высказывать сходные вещи. Так, в «Очерках теории исторической науки» П.М. Бицилли замечает, что высказал в «Салимбене» мысли, практически совпадающие с представлениями немецкого теоретика культуры Конрада Бурдаха1, ещё не зная о них2. Мы могли бы говорить о влиянии К. Бурдаха на «Очерки», пронизанные уважением к немецкому коллеге3, но не на «Салимбене». Очень примечательные пересечения находим между концепциями П.М.  Бицилли и М.  Хальбвакса. Противопоставление истории, интересующейся в первую очередь различиями, и памятью, выстроенной на целостности, соотнесение автобиографической и исторической памяти очень роднят подходы двух исследователей. Был ли П.М.  Бицилли знаком с работами М. Хальбвакса? Программное сочинение М. Хальбвакса «Социальные рамки памяти» было написано в 1925 г., тогда же, когда и 1

Бурдах  К. Реформация. Ренессанс. Гуманизм/ Пер. с нем.  – М.: РОССПЭН, 2004. – 208 с.

2

Бицилли П.М. Очерки... – С. 309. В примечании к рассуждению о взаимосвязи ренессансных концепций с идеями Иоахима Флорского историк замечает, что глубокие разработки К. Бурдаха («Реформация. Ренессанс. Гуманизм», 1918 г.) укрепили его в предположениях, высказанных ещё в «Салимбене» (1916  г.). Два теоретика разработали один и тот же подход к культуре Ренессанса, значимость которого не исчезла и в наши дни, понятия не имея о существовании друг друга. Готовя текст «Очерков…» (1925  г.), П.М.  Бицилли уже включает разработки К.  Бурдаха в собственную концепцию – живая ткань единой научной среды еще не разорвалась.

3

Здесь находим пересечения не только в подходе к сущности Ренессанса, но и к проблеме рождения духовных феноменов  – они не среднее арифметическое предшествующих тенденций, их происхождение отмечено «тайной». «Здесь есть какая-то тайна» (Бицилли П.М. Очерки…, С. 256). «Подлинный акт возникновения физической и духовной жизни остаётся для человеческих размышлений и мыслей непостижимой тайной» (Бурдах К. Реформация. Ренессанс. Гуманизм, С. 91). Здесь не только совпадение внешней формы высказывания, но и глубинное единство подхода, сущность которого не может быть раскрыта в примечании и заслуживает отдельного рассмотрения.

221


«Очерки теории исторической науки». Это не означает, конечно, невозможности знакомства с более ранними наработками французского социолога, однако, скорее всего, перед нами – тот же случай единого хода мысли в едином интеллектуальном пространстве. Оба исследователя в большей или меньшей степени следовали за А. Бергсоном, размышляя о времени и способах его постижения. Делая шаг в сторону параллелей с Анналами, не лишне напомнить, что М. Хальбвакс был близок с Люсьеном Февром и Марком Блоком и возглавлял в Анналах направление социологии. Интересный узел пересечений и совпадений обозначается при взгляде на варианты описаний интуитивного проникновения в прошлое через второстепенные предметы культуры. У П.М. Бицилли интуиция – это не фантазирование, но глубокое погружение в детали, которое может (не обязательно) вылиться в некий прострел в целостное, схожий с художественным схватыванием1. Это признание не абсолютного субъективизма гуманитарного знания, а творческой природы любого действия: «Интуитивно человеческий дух способен проникать лишь в то, что является продуктом человеческого же духовного творчества. С этой точки зрения... любая историческая метода основывается на интуиции»2. Как не поставить рядом хальбваксово описание «островков прошлого», когда пронизывает ощущение, что ты перенесся на 50-60 лет назад3, или размышление Й.  Хейзинга над природой историографических «озарений», подобных взгляду в просвет между облаками4? Не то ли схватывание целостности описывает П.М. Бицилли, обращаясь к опыту Гердера – «ослепительный блеск целого, внезапно поразивший его на корабле во время его поездки из Риги заграницу, озарил для него отдельные моменты прошлого»5? Взгляд в эту сторону исторического видения продиктован духом времени, есть скорее идея, носящаяся в воздухе, нежели свидетельство знакомства теоретиков с достижениями друг друга. Идеи, носящиеся в воздухе, трудно фиксировать из той позиции, в которой этот воздух вдохнуть уже невозможно. Мы вынуждены фиксировать их вот таким образом  – выявлением всплесков сходных мыслей, скорее – сходного движения мысли. Ареал, на котором мы можем подобные всплески зафиксировать, очерчивает для нас границы проницаемого пространства научной коммуникации. 1

Бицилли П.М. Очерки... – С. 275-277.

2

Там же. – С. 230.

3

Хальбвакс  М. Коллективная и историческая память  // Неприкосновенный запас. – 2005. - №2-3(40-41).

4

См.: Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. – М.: Европа, 2007. – С. 179-181.

5

Бицилли П.М. Очерки... – С. 147.

222


Теоретические наработки П.М. Бицилли принадлежали именно этому пространству европейской университетской традиции, целостность которого была разрушена первой мировой войной, затем революцией 1917  года, второй мировой войной… Сам историк почувствовал начало этого процесса, заметив в «Салимбене» (1916  г.), что «правильные» отношения с Европой нарушены. Идеологическая установка, вытолкнувшая П.М. Бицилли за пределы отечества, окончательно установила барьеры в когда-то едином пространстве. Вот тогда-то, после разрыва пространства, и появляется потребность в контрабанде. Рассматривая контрабандный остаток, которым мы продолжаем пользоваться ныне, видим, насколько небольшая часть концепции П.М. Бицилли прошла через сетку. Именно поэтому некоторые моменты концепции вызывают изумление – мы видим многие проблемы, зафиксированные в работах Бицилли, через призму современного состояния гуманитаристики. Мы получили эти проблемы в момент снятия железного занавеса и в состоянии расцвета. Некие понятия могут становиться знаковыми не в тот момент, когда возникают, а став центральными в некоей авторитетной концепции. Как это было с упоминавшимся уже «габитусом», отсылающим современного читателя в первую очередь к П. Бурдьё или Н. Элиасу, а не Э. Гуссерлю, М. Моссу или Й. Хёйзинга. Работы П.М. Бицилли были выброшены из отечественного гуманитарного пространства в результате слома университетской традиции 1917  года, и возвращены в результате другого слома, связанного с перестроечными преобразованиями. Одновременно полноправными игроками на отечественном гуманитарном поле стали некоторые западные концепции, возникшие уже во второй половине ХХ  века. Ощущение дежавю при чтении книг П.М.  Бицилли создаётся именно этим паралеллизмом – многие мысли историка кажутся предельно несвоевременными. Однако в концепции П.М. Бицилли не появились бы эти «несвоевременные» элементы, если бы они не были частями современного ему научного пространства. Касаясь подобных пересечений, мы затрагиваем ещё один значимый для понимания судеб научных традиций момент. «Духу времени» естественным образом свойственно трансформироваться, отодвигая какие-то идеи на задний план и возвращаясь к ним в другой момент, созвучный ушедшему. Напомню, что получившая серьёзную поддержку в тридцатые годы теория М. Хальбвакса на два-три десятилетия ушла из поля зрения гуманитариев, чтобы вернуться во второй половине ХХ века сразу несколькими импульсами1. Чем обусловлены такие прова1

Теория М. Хальбвакса подтолкнула в равной мере размышления об исторической памяти Й.Х. Йерушалми, разработки в области противопоставления памяти и истории П. Нора, полемические выступления о перегруженности «мест памяти» Ц. То-

223


лы и возвращения? Концепция П.М. Бицилли была изъята из отечественной традиции силовым способом, в результате слома. Но кто знает, не происходило бы в «нормальной» ситуации в последние десятилетия такое же переоткрытие П.М. Бицилли, как в западной традиции это произошло с М. Хальбваксом? Возможно, проблема «поломанного» пространства как раз в том и состоит, что переоткрытие происходит с большим трудом именно в силу уничтожения той необходимой «закваски», которая позволила актуализировать М. Хальбвакса в Европе и США, в силу необходимости в течение десятилетий пользоваться контрабандным остатком недоступной целостной теории. Так или иначе, когда мы рассматриваем эти точки соприкосновения современной проблематики философии истории и теории П.М.  Бицилли, мы задумываемся о типологических пересечениях между этими эпохами, которые позволяют иначе взглянуть на собственное время. Тем самым подтверждая слова самого П.М. Бицилли о том, что историк всматривается в другие эпохи для ответа на вопросы собственного времени. Обозначая эти точки пересечения, мы понимаем, что генетически они не связаны между собой. Даже когда генетические связи видны (как в случае с М.  Хальбваксом, например: видна связь М.  Хальбвакс – П.  Нора; М. Хальбвакс – Й.Х. Йерушалми), это само по себе ничего не объясняет. Мы видим именно типологические пересечения. Это отдельная проблема, которую невозможно рассмотреть в рамках разведки, касающейся контрабандных вариантов использования научных теорий. Мы коснулись её, дабы попытаться очертить возможности исследования феномена интеллектуальной контрабанды «от противного» – через определение того, что контрабандой пройти не может. НЕСКОЛЬКО СЛОВ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ Проблема интеллектуальной контрабанды обрисовалась для автора этих строк изначально в плоскости размышлений над проблемой самоопределения исследователя в условиях идеологического контроля. Феномен интеллектуальной контрабанды нуждается как в теоретическом определении, ибо позволяет взглянуть на ценностные шкалы представителей гуманитарного пространства, так и в рассмотрении конкретных случаев контрабандного поведения. Контрабанда обнажает ситуации выбора, решения: ибо это неизбежно осознание проблемы меньшего зла, поиск среднего пути, попытка сохранить себя и не предать нечто предельно важное. Ценностные шкалы неидентичны даже для представителей единого интеллектуального пространства, и варианты контрабандного поведения дорова, разработки проблемы «работы памяти» П. Рикёра.

224


отправляют нас к тем ценностным констелляциям, в которых значимость обновления научной коммуникации оказывается выше авторского самоопределения. Контрабандист оказывается прагматиком, тестирующим варианты поведения на предмет их продуктивности  – насколько результативным для существования научного пространства могут быть варианты как абсолютного конформизма (лишение себя голоса), так и восстания против существующего стандарта? Насколько далеко я могу зайти в конформном поведении, чтобы контрабандное усилие не было сведено на нет? Насколько далеко я могу зайти, чтобы не быть разоблаченным? Сложность теоретического препарирования феномена контрабанды заключается во внешней схожести с плагиатом. К сожалению, невозможно создать некий безотказный метод дифференцирования этих двух феноменов. В данном контексте единственным способом убедиться именно в контрабандной интенции автора оказывается поведения в условиях снятия барьера. Контрабандист будет стараться раскрыть ранее запрещенный источник максимально полно. Плагиатор постарается не допустить его в открывшееся пространство, опасаясь разоблачения. В данном тексте рассматривался вариант контрабандной деятельности А.Я. Гуревича, который после исчезновения «железного занавеса» предпринял очень серьёзные усилия по «одомашнению» европейских наработок в области медиевистики. Хочется напомнить, что в послесловии к судьбоносному для каждого отечественного медиевиста издании «Цивилизации средневекового Запада» Жака Ле Гоффа (1992) А.Я. Гуревич говорит о своей зависимости от концепции великого французского историка и не скрывает радости от возможности представить читателю то теоретическое звено, без которого невозможно представить современную историческую науку. Автору этих сток неоднократно приходилось слышать обвинения в адрес советского историка, которые, как представляется, меркнут при взгляде на направленность его деятельности в целом. Ставя себе задачей проводить контрабандно наработки школы Анналов, А.Я.  Гуревич в «Категориях средневековой культуры» подхватывает и выводы П.М. Бицилли, создавая тот модус восприятия историка, который оказался доступен советскому читателю. К сожалению, далеко не каждого контрабандиста возможно проверить изменившимися условиями – до снятия барьеров надо элементарно дожить. Это обстоятельство делает исследование феномена интеллектуальной контрабанды продуктивным только в контексте case studies. Тут недостаточно фиксировать сходство идей, важно текстологически показывать наличие заимствования, причём никогда не будучи уверенными в правильности предположения  – то, что не подтверждено ссылкой, не может быть наверняка определено как собственная или воспринятая идея. 225


Исследование контрабанды требует взгляда на материал в достаточно широком контексте. Только имея определённый опыт выделения контрабандной составляющей у различных теоретиков, мы сможем представить себе реальную роль феномена в развитии научных традиций в условиях невозможности говорить в полный голос. В процессе рассмотрения случая контрабанды идей П.М. Бицилли для автора этих строк открылся дополнительный модус видения проблемы. С точки зрения исследования судьбы научных традиций продуктивным оказывается взгляд в сторону элементов, которые невозможно протащить контрабандой. Состав «нерастворяемого» остатка оказывается едва ли не более показательным, чем выявленные в «закрытом» пространстве контрабандные элементы. Предварительно рассмотрение «нерастворяемого» остатка концепции П.М. Бицилли ставит перед исследователем вопросы не только о роли сломов в университетской традиции, но и о периодичности актуализации в гуманитаристике определённых смысловых узлов. Сопоставление потребностей идеологически контролируемого и неторалитарного пространств обнаруживает иногда черты сходства, которые мы не ожидаем увидеть. Так, кривая актуальности проблематики коллективной памяти в европейской и американской интеллектуальной традиции никак не связана с каким-либо идеологическим контролем. Эти моменты также следует учитывать в анализе феномена контрабанды  – не всё, не используемое «контрабандистом», является предельно запретным. Современный интерес к некоторым фрагментам теории П.М. Бицилли, не обнаруживаемым, скажем, в работах А.Я. Гуревича, обусловливается зачастую не сменой идеологического стереотипа, а переориентацией гуманитарного взгляда в более широких масштабах. Исследование как прошедших контрабандой элементов, так и невостребованного контрабандой остатка представляется продуктивным в контексте рассмотрения способов существования научных традиций. В данном тексте сделана попытка обозначить значимость проблематики, наметить направления дальнейших разведок. Богатая и многогранная теория П.М. Бицилли оказывается тем полем, на котором открываются особенно насыщенные перспективы исследований в заявленном направлении. Уровень востребованности наработок историка в современном гуманитарном пространстве открывает возможность оценить роль контрабандных практик для развития научных традиций после исчезновения идеологических барьеров. Удивительно, но чисто теоретическое исследование может оказаться значимым как для осмысления собственного бытия в гуманитаристике, так и для избавления от некоторых иллюзий.


Содержание ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПРЕДЕЛАМ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 I. ИСТОРИЧЕСКИЕ ВАРИАНТЫ ПЕРЕЖИВАНИЯ «ПРЕДЕЛА» Chase M.

Can we escape mortality? Some Neoplatonic and Islamic views on time and eternity . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 10

Алексей Каменских

ТОПОЛОГИЯ ТЕМПОРАЛЬНОСТИ В ПОЗДНЕМ НЕОПЛАТОНИЗМЕ: ЯМВЛИХ, ПРОКЛ, ДАМАСКИЙ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41

Олег Луговой

ИНОСТРАННЫЕ НАЕМНИКИ В ВИЗАНТИИ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ (к вопросу о пришельцах из «запредельного» мира). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 56

Алексей Ткаченко

ПРОБЛЕМА ПРЕРЫВАНИЯ ВРЕМЕНИ В СРЕДНЕВЕКОВОМ СОЗНАНИИ. . . . 68

Евгений Кузьмин

РАББИ ЙОСЕФ АЛЬБО (ок. 1380 – ок. 1444): ЛОГИЧЕСКАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ КОНЦА ИСТОРИИ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 74

Юрий Василенко

«КАТОЛИЧЕСКИЙ АПОКАЛИПСИС»: Х. БАЛЬМЕС И Х. ДОНОСО КОРТЕС О «КОНЦЕ ИСТОРИИ». . . . . . . . . . . . . . . . . 91

II. «ПРЕДЕЛЫ» И «РАЗРЫВЫ» В КАРТИНЕ МИРА ПОСЛЕДНЕГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ Евгений Абдуллаев

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА НУЛЕВЫХ: ЛИТЕРАТУРА «КОНЦА ИСТОРИИ»? Опыт философского приближения к теме. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 108

Ольга Кириллова

ЭЙДОС, ПЕРАС И ЭСХАТОН: АНТИЧНАЯ ТАНАТОЛОГИЯ В КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯХ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 120

Мария Волкова

ЧЕРНОБЫЛЬ: ОБЛИЧИЯ СОВРЕМЕННОГО АПОКАЛИПТИЧЕСКОГО МЕМОРИАЛА. . . . . . 127

Анна Шапиро

ВСЕЛЕННАЯ МЕТРО 2033: ЖИЗНЬ В ПОСТАПОКАЛИПТИЧЕСКОМ МИРЕ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 131

Эдуард Мартынюк, Елена Никитченко

ДАДАИЗАЦИЯ ЭСХАТОЛОГИИ В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 146


III. ФЕНОМЕН ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КОНТРАБАНДЫ: ГУМАНИТАРНЫЕ ТРАДИЦИИ И СИТУАЦИИ «ПРЕДЕЛА» (материалы круглого стола) Владимир Ермоленко

КРИТИКА И КОНТРАБАНДА: ПРОСВЕЩЕНИЕ, РОМАНТИЗМ И МЕТАФОРА ГРАНИЦЫ . . . . . . . . . . . . . . . . . . 164

Вахтанг Кебуладзе

КОНТРАБАНДА РАЗУМА И МЕТИСНЫЙ ЭТОС. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 175

Вадим Менжулин

ФИЛОСОФСКАЯ «КОНТРАБАНДА»: АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЙ, БИОГРАФИЧЕСКИЙ И ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 187

Оксана Довгополова

“CASUS БИЦИЛЛИ”: ФЕНОМЕН ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КОНТРАБАНДЫ И СУДЬБЫ НАУЧНЫХ ТРАДИЦИЙ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 203

IV. ГУМАНИТАРНЫЕ ТРАДИЦИИ: СЛОМЫ, ПРЕДЕЛЫ, ВОССТАНОВЛЕНИЕ СВЯЗЕЙ Марк Найдорф

Событие «предела» в истории и культурологии. . . . . . . . . . . . . . . . . . 228

Екатерина Сурова, Владислав Трофимов

ДИСТАНЦИЯ В ОПЫТЕ КУЛЬТУРЫ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 235

Александр Шарипов

КРИЗИС ЦИВИЛИЗАЦИИ В СВЕТЕ КУЛЬТУРОЛОГИИ И.А. ИЛЬИНА . . . . . . . 253

Инна Голубович

ГЕОРГИЙ ФЛОРОВСКИЙ: «ОДЕССКИЕ НЮАНСЫ» И ТРАДИЦИЯ ПРАВОСЛАВНОГО БОГОСЛОВИЯ В США . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 262

Анна Голубицкая

ЭСХАТОЛОГИЯ Г.В. ФЛОРОВСКОГО. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 267

НАШИ АВТОРЫ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 276


Sb_Eshatos_Oks_Kazus_0