Page 50

50

– ПУБЛИЦИСТИКА, ЭССЕ «Еврейка» — тогда мы еще стеснялись произносить это вслух. Дома ограничивались словами «пятая графа». «Знаешь анекдот про евреев и армян? Армяне, берегите евреев?» А то! С детства! В Одессе вообще говорят на языке анекдотов, и наш дом — не исключение. Продавец усмехнулся в жгучие черные усы — набрал ведро раков: «Дарю!» Бабушка-повар вечером сварила их с какими-то немыслимыми приправами, и простые армянские раки превратились в пищу богов. Нас возили в храмы. Гарни, Герард... И удивительным образом мне больше всего запоминались «разбросанные» по всей Армении каменные кресты — «хачкары». В них было что-то волшебно-магическое, волнующее и притягивающее. Каждый — как магнит. Намоленность, история, традиция. При переездах я сочиняла про них притчи и сказки, разгадывала и придумывала смысл того, что на них написано. Засматривалась на каждый следующий «хачкар», как на новую дверь, ведущую в неведанные пространства. Когда мы приехали в Эчмиадзин, нам повезло — попали на шествие. Священнослужители в черных и фиолетовых одеждах шли в торжественной процессии, которую возглавлял Католикос всех армян Вазген Первый. Молодой муж — в южных и восточных странах — везде свой. Жгучий брюнет с карими глазами в Египте выглядит египтянином, в Грузии — грузином, в Израиле — евреем, в Армении — армянином... Но пока мы еще этого не знаем: никуда не ездили — в СССР все было закрыто. Армения — свадебное путешествие — самая далекая в то время наша поездка. Я светловолосая, и везде потом окружающие будут считать, что ему повезло, в том смысле, что женился на блондинке. Мы стоим рядом в Эчмиадзине, завороженно слушаем, как пение сливается со звоном колоколов, и смотрим на развевающиеся длинные черно-фиолетовые мантии. Эти люди похожи на больших птиц. Католикос проходит мимо нас и вдруг останавливается и подходит. Мне кажется, что все это происходит не со мной, а с какой-то другой девушкой, за которой я наблюдаю со стороны. В это время он что-то вкладывает в мою руку, произносит слова на непонятном языке и идет дальше. Разжимаю кулачок — в ней армянский крест на цепочке. «Хачкарик». Так я сразу же его называю, надеваю на шею и чувствую: снимать не нужно. Даже когда буду ходить в душ. Почему такое действие оказал на меня этот «Хачкарик», объяснить я не могла даже сама себе. Но уже через месяц, когда забеременела, многие мои прежние украшения стали меня раздражать. А «Хачкарик» — никогда. Муж смеялся, что я, как елочка, навешиваю на себя всякие украшения. А я держусь за этот «Хачкарик» на грубой цепочке и не отпускаю его. Удивительно, но у меня много красивых еврейских украшений: «могендовид» — шестиконечная звезда; изысканная и тоненькая золотая подвеска; еврейская буква «Хай»,

что означает «Живи». Они были тогда у нас в редкость — мне привезли их родственники из Израиля в подарок, «первые ласточки» — тогда только разрешили приезжать. Но ношу я только этот «Хачкар». Беременная, я слушаю бесконечные разговоры свекрови о том, что мы могли и не вернуться из свадебной поездки — был риск, что нас похитят или убьют. Смотрю по телевизору частые сюжеты о конфликтах между армянами и азербайджанцами и понимаю, что в ту Армению, где мы были, действительно не приедем больше уже никогда. Слова «разрушения», «восстания», «Нагорный Карабах» не сходят с экранов. Но мы не зацикливаемся на этом. Мы влюблены. У нас будет сын. Нам хорошо в любом мире. Пусть даже в нем гласность и перестройка. Зато рушатся границы. «Хачкарик» хранил меня до самых родов. Но в роддоме пришлось его снять и повесить на спинку кровати — кормить было неудобно. Потом он «перекочевал» на гвоздик в детской дома. А уже через две недели после возвращения домой мы с малышом попали в больницу — он заболел. «Время такое, экология, условия, — ворчала бабушка мужа, по профессии в прошлом педиатр, детский врач — мамочки стали слабыми, дети часто рождаются больными, в роддомах — инфекции». Слова ее оказались правдой. В больнице для новорожденных я встретила почти всех своих новых подруг по роддому. Мы с ними «лежали» в палате, которая находилась в одном конце длиннющего коридора, наши дети — в другой, в противоположной стороне. Мы все время очень хотели спать. Но оставить детей не могли. А в их палате не полежать нормально, не присесть, тем более что сидеть было многим из нас нельзя. В итоге спали по очереди, оставляя одну из нас на дежурстве с крошками. Во время моей первой вахты пришла из соседней детской палаты одна мамочка. Да-да, в больнице мы сразу же лишились своих имен — стали просто мамочками. Так к нам обращались врачи и персонал и, кажется, они не особенно нас любили — мы своими расспросами и приставаниями мешали им выполнять высокую миссию — лечить детей. Мамочка-гостья из другой детской была похожа на голодную волчицу. Ободранная, злая, она все время рыскала глазами. В разговоре постоянно что-то выпытывала. «Есть ли у тебя муж?», «Кем он работает?», «Ты его любишь?» Мне захотелось, чтобы она не только не подходила к моему малышу, но и не трогала его. «Ты куришь?», «Пойдем покурим — нам можно, пока врачи не видят», «Почему не хочешь?», «А ты безмамных видела?» Безмамных я тогда еще только слышала. Они лежали за стенкой и все время непрестанно плакали. Оставленные малыши, да еще и больные. Медсестры к ним практически не подходили. Только во время кормлений — машинально исполнить свои обязанности. И забота о брошенных детях, как нечто само собой разумеющееся, ложилась на других мам, которые лежали в больнице со своими малышами. Расчет

Литературно-художественный журнал "Новый Свет" №1 2018  
Литературно-художественный журнал "Новый Свет" №1 2018  
Advertisement