Page 4

4

– ПРОЗА И так и было. Все они, их «крепость» из суглинка, щепок и хвоинок, их дети в ней, запасы; их муравьиные крылатые цари, их комнатки, их норки, подземные туннели, коридоры, переходы — весь их мир в смертельной близости подошвы детских синеньких сандалий, на кнопках ремешках чуть-чуть запачканных золой. И каждую секунду, приподняв ботинок, я мог передавить с десяток разом или, выхватив любого, сплющить меж пальцев (большим и указательным), превратить в ничто. Да, мысль заворожила. Наклоняясь, я этих дурачков прихватывал по одному, давил и сбрасывал живым под усики и лапки — те продолжали торопливый бег, переползая трупики собратьев. Живые… они не замечали не только дохлых, они по-прежнему не замечали и меня. Того, кто был над ними, так рядом, что захватывало дух. Они и знать не знали про меня, и с этим осознаньем следующая мысль, еще поинтересней первой, захватила. Я вспомнил репродукцию Брюллова «Последний день Помпеи» в развороте маминого «Огонька». Картина эта, всегда меня до ужаса пугая, одновременно с тем притягивала взгляд, и я часами разглядывал под лупой лица погибающих людей, бегущих в ужасе, последние мгновения их, страданья их, понимание, что смерть не минует, так умело вписанное в крик. Мой разум и глаза мои, воображенье разрушали в их спасение всякую надежду. «Помпеи» в тот момент, когда над муравейником я выбирал себе очередную жертву, встала вдруг перед глазами… Везувий — муравейник… люди — муравьи… Я бросился к сараю, отлив в жестянку керосину, спички и газеты захватил в уборной и живо возвратился к старой липе, к своим божественным делам. Пока я выполнял задумку, мурашки продолжали бегать, суетиться, туда-сюда, сюда-туда… Тем временем я раскидал газету у подножья, поверх горы, и даже палкой выкопал в вершине ямку — кратер, керосин налил, но керосин впитался… Зато газеты славно пропитались им. Мурашки между тем тащили кто по трое, кто вшестером свои былинки, палочки, травинки, подобно людям, заняты строительством, и столько были втянуты в процесс, что продолжали копошиться и тогда, когда их дело так отчетливо запахло керосином. Я чиркнул спичкой, в тот же миг навстречу муравьиным ручейкам с горы помчались огненные реки. Мурашки корчились, сворачиваясь в запятые, застывали. Я был потом следами Карла, жил от Неаполя неподалеку, видел этот страшный город, опаленный зноем, где море тем синее, чем белее скалы, разрушенные стены, похожие на лабиринт… Застывшие в потоках лавы скорченные трупы: детей, мужчин и женщин, и собак… Я слышал вечный и безмолвный крик, крик, обращенный к богу, боли о спасенье: себя, детей своих, любви, надежды, веры, жизни… Я видел это в детстве, в тот день, когда был им. Гора погасла, но еще дымилась, слезоточивый

дым… Муравьиные души улетали с ним в небо. Я палкой пепелище ворошил, не находя ни одного живого. «Сами виноваты…» — помню, вслух сказал. Кому? Не знаю. Мне бабушка так часто говорила, что наказаний не бывает без вины. Крушение крошечной вселенной муравьиной, мой маленький Везувий, дело рук моих, доказали лучше всяких — Тот, над нами, существует, есть. Они не видели меня, а мы его не видим. Так деловитая букашка, спеша по человеческой ладони, в ней не подозревает кулака. Уверовав в тот день, по очевидности сравненья, я стал его бояться… нет, я его возненавидел. 2 Я догадался, что умру в тот жаркий летний день на станционной площади, по черным туфлям человека, что впереди нас с бабушкой стоял в отдел кулинарии. От скуки ожиданья вышагивая вдоль прилавка караулом, разглядывая кафеля укладку в поисках монетки, я то и дело натыкался взглядом на эти новенькие лодочки его, с приподнятыми вверх носами. Туфли улыбались: все вещи и предметы имеют настроение, характер, лица. Вот, скажем папин «грустный свитер» мама так и называла: «грустный свитер». Свитер был зеленым и, кажется, гораздо проще было так и называть его, но мы все понимали: «грустный свитер» — как живой и грустный человек. Живые вещи. Помню, как часами просиживал, запершись изнутри шкафной щеколдой (странная щеколда! — неужели кто-то предполагал желающих закрыться изнутри в шкафу? — загадок без ответов полон мир). Дизайнер был шутник? Или паренек с большим «ку-ку» — считал, что вещи тоже имеют полное право запираться от хозяев в шкаф. Всю жизнь не выношу ремонтов, переездов, обновок, мебели и прочего. Врастаю в прошлое, пускаю корни, впрочем, как и оно в меня. В том месте площади, где был когда-то магазин, в каком тот день стояли с бабушкой за человеком в улыбающихся туфлях, не по забывчивости воскрешаю надпись «Гастроном» несуществующей стены, где время обтесало угол дома, перенеся в мою реальность башню из бетона и стекла. Хотя в моей уже, новой, не купишь тот коктейль молочный, что продавался в ней тогда. В моей не купишь, но и в этой тот коктейль не продадут, хотя копейки стоил, десять коп. Тот мальчик в синих шортиках с рисунком красных, желтых и зеленых танков, еще не обтерев салфеткой молока коктейльного со рта, вдруг догадался, что умрет. По черным летним туфлям человека, что в очереди отстоял до нас. Заждавшись ждать и не найдя монетки, я отпросился выйти подождать снаружи, вышел, и остановился на ступенях, поскольку бабушка сказала «далеко не уходи». Стоял, прислушиваясь, как грохочет проходящий скорый, со свистом пролетая наши «Химки». «На море…» — я тогда считал: все поезда, что пролетают мимо нас, идут на море. На ступени вышел человек в веселых туфлях, остановился рядом и сказал:

Литературно-художественный журнал "Новый Свет" №1 2018  
Литературно-художественный журнал "Новый Свет" №1 2018  
Advertisement