Page 7

07

свободное время / размышления

№ 163 (359), пятница 7 сентября 2012

Михаил Угаров: «Одни мои знакомые в обмороке от высказываний других моих знакомых» М

— Ты всерьез увлекся политическим театром? — То, чем мы занимаемся, никакой не политический, а самый что ни на есть психологический театр. Просто в обществе существует некий запрос, а театр его отражает. Отражать реальность — это и есть задача театра. Мы за политику не беремся, а волнуют нас психологические проблемы. — Какие? — Человеческая природа. Ее изменения. Например, все, что связано с Магнитским, — это вопросы сопротивления или несопротивления. Об этом речь идет и в спектакле о Некляеве «Двое в твоем доме». Это ведь висит в воздухе — даже не протест, протеста еще нет, он придет, и то движение будет иметь совсем другой характер. А пока именно сопротивление. Все декабрьские митинги не протестные, а сопротивленческие. — Спектакль про Магнитского — своего рода нравственный суд над теми, из-за кого все случилось: судьями, следователями, врачами. В  финале судью Криворучко, одного из виновников гибели Магнитского, вы поместили в  ад. И все зрители были на вашей стороне. В  следующих спектаклях у  театра позиция уже другая. Что изменилось? — Все-таки разные истории. И Некляев, и девушки из Pussy Riot, к  счастью, живы. Со смертью Магнитского было психологически просто — виновные не понесли наказания, действие не было завершено, справедливость не восторжествовала, естественно, рука театра тянулась его закончить. Этого все хотели. К тому же это был первый открыто публицистический спектакль в нашем театре. Проба. Дань театру традиционному, который в конце нравственный урок выносит. Не жалею, что мы это сделали. Но потом стало интереснее другое. Все спектакли разные по жанру, их объединяет только то, что они прямо связаны с конкретными именами. Спектакль про Магнитского был публицистический. Спектакль про Некляева мы определили как правозащитную комедию, что само по себе может звучать даже обидно для правозащитников. «БерлусПутин»  — это площадной театр, зубоскальство, открыто высмеивающее синьоров. Так что мы двигаемся в  сторону театральности, хотя и не собирались этого делать. — И в отношении Магнитского, и по поводу Некляева позиция общества была единодушной. С Pussy Riot сложилось иначе, разделение прошло сквозь все его слои. На театре это как отразилось? — Театр документальный и театр свидетельский — очень разные, они как дальние родственники. Документальный спектакль про Pussy Riot сделать было невозможно. — Почему? — Объяснить трудно, я это почувствовал. Слишком грандиозный спектакль был в реальности. Именно спектакль. История с Магнитским — тайное действие, которое мы и пресса вытащили наружу. Дело Pussy Riot для нашего театра сегодня не по силам, нет такого инструментария, чтобы вытащить его во вторую реальность. Самый лучший выход — просто свидетельства. Я собрал участников будущего представления (журналисты «Новой газеты», которые вели онлайн-репортаж, три адвоката и Петр Верзилов, муж Нади Толоконниковой), и сказал им: «Откажитесь от профессии, вы сейчас просто люди, наблюдавшие некое действие, и именно об этих своих наблюдениях вы должны рассказать. Просто: видел это, заметил то, обратил внимание вот на что». Нам казалось, что это более честный путь, чем делать обобщения.

МИХАИЛ ГУТЕРМАН

аленький Театр.doc в Трехпрудном давно стал центром притяжения для всех, кто ищет в искусстве жизнь. Но в последнее время его спектакли все чаще стали попадать в новостные сводки — в жизнь вошла политика. Началось со спектакля «Сентябрь.doc» про Беслан, после постановки «Час восемнадцать» про судей Магнитского обращение к политическим проблемам стало постоянным. А недавно во время разовой акции театра, посвященной суду над группой Pussy Riot, православные активисты затеяли скандал. В репертуаре театра есть спектакль «Двое в твоем доме» — о домашнем аресте Владимира Некляева, писателя и кандидата в президенты Белоруссии. Есть социальная сатира «БерлусПутин» — по пьесе лауреата Нобелевской премии по литературе Дарио Фо. О новых героях, задачах театра, манипуляциях и плюрализме с режиссером этих спектаклей, руководителем Театра.doc Михаилом УГАРОВЫМ поговорила Алена СОЛНЦЕВА.

— Вернемся к позиции публики. На действо про суд над Pussy Riot, как известно, пришли даже православные активисты в сопровождении телегруппы НТВ. — Вот это показательно. Постановка была спонтанной, за пару дней объявили состав участников. Народу собралось очень много, просто сносили стены, но все, кто пришел, были сторонниками Pussy Riot. Спустя пару часов после начала действия появилась эта троица, их фамилии известны, и стала требовать: мы вам дали два часа, теперь мы будем говорить! Зал категорически воспротивился. Я был модератором, вел обсуждение и подумал, что, может быть, будет интереснее, если они выскажутся. Предложил дать им слово. Публика обрушилась уже на меня: крики, свистки, хлопки. Так что не получилось никакого плюрализма. Думаю, его и не могло быть. Потому что в театр пришли люди, которые прекрасно знали, куда они идут и что хотят услышать. Это нормально. Не считаю, что нужно было выставлять команды «за» и «против», как на телевидении, чтобы люди орали друг на друга. Пусть кто-то собирает противников и делает такой же свидетельский театр. И на спектакль о Магнитском приходят только те, кто разделяет нашу позицию. Очень редко появляются другие. Однажды пришли два молодых юриста и говорят: а чего вы накинулись, все же по закону. Зал это не воспринимает. Спектакль «Двое в твоем доме» очень хорошо, солидарно принимают у нас, и на Западе — мы с ним много ездили. Но если появляются в зале белорусы, у них возникает протест. Они хотят большей определенности. Хотят, чтобы театр однозначно выступал против Лукашенко. А у нас спектакль про жену Некляева. — Что вообще происходит с людьми? — Мне кажется, все эти митинги и протесты сдвинули людей в сторону большей ответственности. И большей определенности позиций. Опять же вопрос о плюрализме. Раньше мне казалось, что плюрализм — это прекрасно. Но сейчас я задумался: а почему я должен выслушивать сволочей, фашистов и повторять фразу, приписываемую Вольтеру, что, мол, отдам жизнь за ваше мнение. Я — не отдам. — Не за мнение, а за право его высказывать. — Но я не обязан их выслушивать. У  меня есть право повернуться и  уйти. Сейчас происходит размежевание. В том числе и в нашей, скажем так, художественной среде. Половина моих знакомых в обмороке, в ужасе от высказываний других наших знакомых, людей, чье-

му мнению мы привыкли доверять. И вдруг они произносят какие-то идиотские или, того хуже, фашистские речи. У многих это вызывает оторопь. У меня не вызывает. — Почему? — Я себе говорю: вот и хорошо, Миша, тебе дают возможность определиться. Давно пора. У меня пока нет позиции. Есть набор противоречивых взглядов: на политику, на демократию, на нашу жизнь. Но пора уже иметь идеологию. Ты же знаешь, как мы росли — большая задержка была. Но пришло время. Надо взрослеть. — Театр.doc требовал от своих адептов соблюдения так называемой «ноль-позиции»: не суди, не высказывай оценок, слушай, впитывай, понимай. Теперь вы отказались от этого? — Нет. Отказываться от оценок нужно, чтобы зритель, сидя в зале, сам выработал свое суждение. Мы отказываемся от манипуляций, которые возможны и с нашей стороны. Например, в спектакле про Магнитского мы на них пошли сознательно. Но  вообще это нарушение наших принципов, нашей этики — не общечеловеческой, а именно этики нашего театра. Да, раньше я это называл «нольпозицией», но сейчас студентам говорю прямо: надо бороться с манипуляциями. Их сейчас слишком много. И надо вырабатывать противоядие. — Ребята, которые сняли документальный фильм «Зима уходи», — это и твои ученики. В фильме очень заметно, что авторы пытаются передать впечатления от зимних страстей только методом наблюдения, уходят от всякой дидактики. Трудно в молодых людях воспитать такую беспристрастность? — Трудно. Это и для меня трудно. Сейчас набрали новых студентов — это катастрофа, каким насквозь оценочным является их мышление. Но есть простой способ — надо раскрыть скобки. Например, человек говорит: «Я ходил на митинг на Болотной, такие прекрасные добрые лица…» И ты сразу привязываешься и спрашиваешь: «Что такое добрые лица? Означает ли это, что на Поклонной — уроды, а здесь — красивые и нежные?» — «Нет, не означает…» — «А что тогда ты хотел сказать?» Приходится отучать от оценочной фразеологии. Девушка одна заявляет, что смолоду ставила перед собой задачу: главное — быть хорошим человеком. Я чуть со стула не упал: «А вы понимаете, что это слова плохого человека? Хорошему зачем ставить такие задачи?» А девушка не виновата, ей это с детства на уши повесили. Мы первые месяцы занимаемся «трезвлением» — термин я придумал. У Марины Разбежкиной это отлично получается: взять и от-

резвить человека простым вопросом: духовность — это что? Через месяц они увлекаются, начинают сами раскрывать скобки. Это расширяет зрение и позволяет увидеть то, чего они сами не видят. Оценка чем плоха? Она закрывает реальность. — Ты как-то рассказывал, что однажды дал задание студентам описать свое первое свидание, а потом сбивал их вопросами — какая была  погода, во что были одеты и прочее… — Тут же начинается литературщина, скрытое цитирование всего на свете. А спрашиваешь про конкретное — «что на ногах у него было?» — замирают. Семь вопросов, и человек переключается, и ему становится самому интересно: а что действительно было на ногах? Ему же надо эту картинку вынуть из памяти. И он вспоминает: а, кроссовки были. Кинорежиссеру необходимо картинками работать. — Вы с Мариной Разбежкиной пытаетесь обратить взгляд молодого человека с художественными наклонностями на реальность? А студенты сопротивляются? — И человек сопротивляется, а уж реальность-то как сопротивляется! Ведь неизвестно, есть она или нет. — То есть вы занимаетесь формированием нового восприятия? — Да, постановкой взгляда. Меняется иерархия. Это у студентов. С публикой сложнее. У нас разные ожидания. Я прихожу в театр с тем, чтобы меня задело, а задевает, когда жизнь ко мне притягивают. А большинству нужно, чтобы жизнь от них забрали, чтобы их ничего не задевало. — Возможно, потому, что для тебя театр — это и есть жизнь, а для них театр — нечто противоположное, они живут своей грубой жизнью и вовсе не хотят видеть ее и в театре. — Люди, которые кричат: мы устали видеть это в жизни — как правило, жизнь и не видят. У них стоят щитки, они врут, когда кричат, что устали, у них избирательное зрение. Психика защищается. Конечно,

Бэкграунд.doc Михаил Угаров — драматург, режиссер, сценарист. Художественный руководитель Центра драматургии и режиссуры Алексея Казанцева и Михаила Рощина, один из создателей Театра.doc и его худрук, соорганизатор фестиваля молодой драматургии «Любимовка». Как режиссер дебютировал в 2002 году постановкой своей пьесы «Смерть Ильи Ильича» («Облом off») в Центре драматургии и режиссуры. Спектакль получил премию «Гвоздь сезона» (2002/2003 год) и приз зрительских симпатий на «Золотой маске» (2003). Его спектакли идут также в Театре.doc, в театре «Практика», в «Школе современной пьесы», в Et Cetera, в МХТ им. Чехова. Лауреат премии «ТЭФИ» — за сценарий телевизионного фильма «Петербургские тайны». Вместе с режиссером Мариной Разбежкиной преподает в Школе документального кино.

в театре они хотят нездешнюю речь и костюмы XIX века. — Политический театр оказался нужен сегодня, когда у людей возникло желание иметь общественное пространство. Единомышленники хотят собраться вместе, чтобы разделить друг с другом общие чувства и эмоции. Ваш условно «политический» театр существует именно для этого? — Да, люди хотят пережить совместную эмоцию. Коллективно. Мы обсуждали с молодыми драматургами митинг на проспекте Сахарова, где собралось 100 тыс. человек. Это  оказалось для многих эмоциональным потрясением не потому, что там провозглашали протестные лозунги типа «Путин, уходи», а потому, что оказалось — нас много тысяч. Это совсем другой уровень общения. Я все время говорю, что театр нужен для борьбы со страхами и избавления от одиночества. Поэтому к нам приходит однородная публика, приходят те, кто уже разделяет определенные взгляды. — Телевидение, которое последнее время терроризирует зрителей ток-шоу, играет дурную роль, предлагая вместо солидаризации раздрай и разделение. Почему интеллигенция так ненавидит ТВ, хотя еще десять-пятнадцать лет назад у них был роман? Потому что тогда были общие взгляды у тех, кто делал, и у тех, кто смотрел? — Тогда шла солидаризация, все смотрели программу «Взгляд», а сейчас, ты права, ТВ играет очень плохую роль, все эти «гав-гав-гав» работают на разделение. Это не востребовано, но не все гавкающие это осознали. — Видимо, уже осознали. Только таких, которые думают как мы, может, миллион, а других, думающих иначе или вообще не думающих, сто миллионов, но телевидение ведь для масс. Им  и  будет предложена солидарная точка зрения  — митинги оппозиции проплачены госдепом, а евреи-гомосексуалисты готовят заговор. Это нас она не устраивает, а для многих вполне приемлема. Что с другими делать-то? — Для меня это слишком сложно. Я же не общественный деятель. Надо всем дать возможность солидаризации. Но правительство и существует для того, чтобы осуществлять баланс, применять систему компромиссов, а не для того, чтобы проводить свою позицию. Оно  должно внимательно следить за всем, что происходит, и держать равновесие всех групп. Немирович-Данченко говорил, что любой театральный организм — система компромиссов. Какая может быть позиция у президента? Он должен слушать общество и находить компромисс, а не разделять позицию большинства. Иначе он все время будет попадать в тупик. — Ты в прошлом году сам стал руководителем настоящего государственного театра — Центра драматургии и режиссуры Алексея Казанцева и Михаила Рощина — со структурой и штатом. Это уже не независимая дружеская компания, а вполне сложившийся, хотя и не чужой для тебя организм. И тут же пошли конфликты, скандалы, письма трудящихся… Как  ты как условный президент разбираешься с этим маленьким государством? Как учитываешь интересы групп? — Тут понятно, что делать. Быть на стороне людей, что-то производящих. Есть те, кто ничего не производит, десять лет не появляется в театре и очень скандалит, если его хотят перевести на договор. Как с ними солидаризироваться? Они ничего не делают и делать не хотят. Им предлагали, но им проще бузить. Я солидаризируюсь с теми, кто хочет и производит. Там начинаются эстетические разногласия. Одна группа, например, ненавидит все экспериментальные работы, считает их быстро испеченными лабораторными опытами и хочет делать настоящее искусство, которое требует многолетней вдумчивой работы. С  ней уже можно искать компромисс. А с теми, кто ничего не хочет, что делать? Они сейчас активизировались, их — армия, выступают с протестами, защищают русский репертуарный театр — наш дом. А в основе — мелкий корыстный интерес. Это очень трудно. Руководить и управлять — очень сложная вещь. Оказалось, что нужно столько лести… Раньше думал, что начальник главный, он дает указания, а выяснилось, что надо ко всем подлизываться. — Уровень манипуляции опускается до самого примитивного? — Да, и ведутся. Актеры уж точно. — Нет ли соблазна уйти от всех наработанных сложностей и делать простое искусство, которое было бы всем одинаково понятно, зато и сильно действовало бы на всех? — На всех — нет, но на большинство — можно. Я об этом сейчас все время думал и в принципе решил, что на это не пойду.

mn_07_09_2012_N163