Page 12

‘E

№ 15 октябрь 2007

MONOK’E любви все возрасты покорны

“Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как бури вешние полям...” А.С.Пушкин На столе, покрытом пожелтевшей от времени скатертью, лежат три книги Александра Сергеевича Пушкина: «Евгений Онегин», сборник стихотворений 1826-1836 годов и «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». Рядом стоят два стакана крепко заваренного чая с шиповником. Надежда Васильевна сидит рядом и курит толстые старые сигары. Её квартира находится на той же лестничной площадке, что и моя. Часто я прихожу сюда в гости. Когда-то целью таких приходов было покормить кота Семёна, упитанного бело-серого наглеца, с порога лезущего под ноги и ежесекундно вопящего. Теперь же все немного иначе. Несмотря на то, что кот никуда не исчез, я прихожу сюда все чаще, чтобы слушать. Слушать эту женщину, слушать о её жизни. Надежда Васильевна – пенсионер 78 лет. В квартире её безупречный порядок. Как, впрочем, и в голове. Она составляет тесты по налоговому учету для студентов старших курсов, не сплетничает с бабушками на лавочке у подъезда, не смотрит популярные у дам её возраста телепередачи. Она не стыдится грубых слов и плакать от прочитанного. Она всей душой ненавидит туалетные романы, ибо: «Современную прозу возглавили женщины, пишущие детективы. Это несерьезно. Они ведут себя с читателями, как с мужьями: им важнее не понять его, а создать ему настроение». Семья самой Надежды Васильевны была если не идеальна, то, по крайней мере, в шаге от этого идеала. Этим шагом было бы осуществившееся «и умрем в один день». Но судьба распорядилась иначе. А тому, кто не верит в судьбу, могу сказать, что умереть в один день они с мужем могли только в случае неестественной смерти, поскольку в день его отхода в лучший мир в возрасте 84 лет ей исполнилось 48. Такая вот симметрия. Каждая история этой женщины заслуживает публикации в лучшем альманахе, но ей это не надо. А я обещала не рассказывать её истории никому. Но знаете, года два назад она подарила мне коробку с множеством исписанных листов, салфеток и прочих материалов. Подарила, а значит, передала право пользования. К сожалению, я совершенно не умею писать так, чтобы понравилось и прочувствовалось, но я искренне полагаю, что моя скупость слов окупится вашими ощущениями от сказанного и написанного не мною. Я предлагаю вам прочитать некоторые из её писем, из её посланий, дошедших и не дошедших до адресата. Позвольте вашему воображению разыграться и придумать собственную историю, а если захотите, пригласите меня на крепкий чай с шиповником, и я расскажу, чем же все закончилось. «...Ко всему привыкаешь. К чужому запаху, к феврально-весеннему метрополитену. Привыкаешь по ночам не крутиться с боку на бок, чтобы не разбудить спящего рядом, а, просыпаясь в чьих-то объятьях, находить чужой-родной нос в сантиметре от

собственного. Постепенно забываешь вкус своих слёз, но точно помнишь, как солоны губы от слёз того, кто вместе с тобой. Становишься взрослее, чуть серьёзнее, учишься делить себя на три части – мысли, чувства, действия. Привыкаешь быть чьим-то смыслом, сказкой, дыханием, формой дня и ночи, верить неистовому «люблю» и окунаться в него с головой. Множить неприятелей, выбирать цветы и прокладывать незнакомые ранее маршруты. А если вдруг кто-то близкий скажет: «Ты словно стареешь», учишься с улыбкой уводить разговор. Свыкаешься с ежевечерними разговорами, ненаписанными письмами, порванными сценариями прежних желаний, с картонными домиками из правил, принципов и наставлений, с безумно вкусным зелёным чаем, с теплом чужих ладошек, с грёзами о черепичных крышах, с бессмысленностью собственных слов, с поцелуями под лопатку, с расстоянием между городами. И уже совсем не колются буквы, такие необходимые ранее, не пишутся стихи, не считаются дни до встречи с кем-то, когда-то – было ли не было – любимым. Только теплится-теплится-теплится чужое чувство – ко мне чувство, а, значит, моё. И вздыхается как-то – в такт.» Это запись сделана на расклеенном конверте изнутри. После записи нарисован маленький фонарь и большое море, а в углу, поверх рисунка, стоит штамп её губ – давно промасленный след от ярко красной помады: «Давай построим свой город. Настоящий город. Пусть он будет немного похож на Прагу. Только в нем будем мы – я и ты. Без тех, кто третий. И на Челябинск пусть будет похож – немного. Чуть Ленинграда и городов из странных снов. И не снов. И не городов. Давай, давай, давай придумаем город. Без знаков вопроса и прочих глупостей. Пусть там в пруду живут черные лебеди. Красивые черные птицы с изогнутыми шеями, с умным взглядом и умением хранить верность. Пусть они обязательно будут такими, как в сказках – верными лишь одному <...> каналы там будут. Да. С водой. Но без лодок – путь будет много-много мостов. И тёмные переулки. А гдето далеко, на окраине города – море. Настоящее. Мы будем бывать там на выходных. И песок будет и пара пальм. Только каменных утесов не надо – зачем? Там обязательно разбиваются насмерть. Чайки будут. И вороны. И синие птицы, наверное. А может даже – аисты. Только зачем нам аисты?.. мне хочется быть с тобою вдвоём. Я буду сама строить город, ты мне веришь? Доверяй. Он будет красивый. Черепичные крыши. И фонарики – то аллеями, то по одиночке. Давай построим город дождей, похожий на Дублин, где мы никогда не бывали. Там почти всегда будет солнечно, и там будем мы. И смерти не будет. И денег. И королев. И политики. И автомобильных аварий. И сломанных телевизоров. И разбитых губ. И глупых осуждений о том, как же это плохо, когда маленькая девочка с взрослым мужчиной. Давай построим город?» А на обратной стороне приписано: «Я мечтаю чистыми красками. Не смешиваю жёлтый с синим, красный с зелёным… потому что синий и

12

MONOK'E#15  

Газета студентов экономического факультета СПбГУ

MONOK'E#15  

Газета студентов экономического факультета СПбГУ

Advertisement