Page 93

ситься (если не быть специалистом по математической теории игр и конфликта) с утверждением: «Игра – область действия исключительно статистических закономерностей. Правила не закрепощают игру, но дают возможность для множества комбинаций» (С. 112, ср. С. 124). Увы, «закрепощают», коль скоро в игру вносится момент подневольной внешней детерминации. Потому-то для автора «в игре нет случайностей» (С. 127, ср. С. 137). Как нам кажется, грош цена игре, которая сплошь предсказуема. Такая игра – «скука неприличнейшая», как говорит карамазовский черт, записанный «по отделу происшествий», инициатор дьяблерийной событийности и генератор исторической новизны мира. Историко-эстетические экскурсы в книге Т.А. Апинян обстоятельны и академически солидны в полноте привлеченного материала. Главная ценность книги – в тщательно разработанной аспектологии необъятной, по сути, проблемы. Здесь нашлось место и экзотическим поворотам старой темы: метафизика лицедейства и театр сновидений; игра со смертью и «как сыграть любовь»; скоморох и юродивый перед лицом угрюмой серьезности; шулерство, случай, судьба и удача в жизненных играх авантюриста; неомифология в свете своих игровых возможностей; мир как вечная детская творческого человечества. Эти страницы читаются с захватывающим интересом, в них предъявлена хорошо продуманная новая историко-культурная фактология. Игра предстает во всем поведенческом креативном универсализме. Действительно, писатели-мыслители (Ф. Достоевский, Л. Толстой) и наши адепты позитивного знания включали игру в список основных категорий творческой деятельности. Теоретическая эстетика на Западе и в России развивается как игровая по преимуществу; мимо игры не прошел ни один крупный философ и художник-мыслитель ХХ столетия. Игровой в XIX–ХХ веках становится теория социального поведения (с неявной опорой на платоновскую мифологему «люди=куклы» – от «социальной логики» Г. Тарда с ее «законами подражания» до ролевых концепций, социометрии Дж. Морено и «языковых игр» Л. Витгенштейна в мире общения). На этом фоне появление эстетских программ «магического театра» (Г. Гессе, Ф. Сологуб), «монодрамы» (Н. Евреинов), «творческой самоорганизации» (Ф. Степун) и прочих форм «театра для себя» было лишь концептуальным оформлением симптомов повальной эстетической эпидемии жизнетворчества, которой одержим был Серебряный век. Итогом этих усилий стала инверсия банальной формулы «всё – игра» в спасительное для Homo Ludens «игра – это всё».

С этого момента в мире не осталось ничего, что не может быть описано в терминах игры, кроме самой игры: снятие в семантической фактуре термина контрастных значений (серьезное – несерьезное, умное – глупое, трагическое – смешное, «ответственное – безответственное» и т. п.) придало слову «игра» сомнительную репутацию самодостаточного аргумента в широчайшем спектре дискурсивного применения – от возвышенного и даже академического до цинического и демонического. Если мир «развернут» в игре свободного воления Демиурга, то почему же игре не развернуться в человеческом творчестве истории? Здесь, однако, легко впасть в соблазн перед рецептами игрового жития. Не избежала этого греха и Т.А. Апинян. Так излагается кукольная утопия Платона, в которой человек – «это какая-то выдуманная игрушка богов», и, стало быть, «надо жить играя, что же это за игра? Жертвоприношения, песни, пляски...». Вывод автора: «Если бы правительства руководствовались платоновской идеологией! Людям жилось бы легче» (С. 173). Все с точностью до наоборот: в игровом социуме Платона подана модель тоталитарно-казарменной державы. Не о ней ли напоминает реплика Великого инквизитора: «О, мы устроим им жизнь, как детскую игру, с песнями, хором и плясками!» Давно ли мы распевали известный советский шлягер: «Мы будем петь и смеяться, как дети». Так что, вопреки мнению автора монографии, «жить стало лучше, стало веселее» именно в те злопамятные годы, когда «правительство руководствовалось платоновской идеологией»... Анализируя все многообразие трактовок игры мыслителями ХХ века, задаешься вопросом о судьбе этой формы существования в будущем. Вспомним: в попытке понять истоки эстетизованных форм философии Т. Манн изобретает (применительно к Ницше) выражение «игра всерьез», чтобы подчеркнуть угрозу трагедии, что таит в себе избыточно игровая свобода творящего духа. Если дольнее творчество – это «большая сознательная игра, называемая искусством» (М. Пришвин), то в горнем итоге ее мы предстоим открытому и незавершимому будущему, в котором «времени уже не будет» (Откр. 10, 6). Как же быть с игрой, весь пафос которой – в разоблачении омертвевших во времени самозванных форм культуры и в насыщении обитаемого пространства неведомыми ему новыми артефактами, эстетическими иллюзионами и фантазиями, что норовят стать реальностями? Вопрос «Будет ли спасена игра?» – не слишком праздный, поскольку речь идет о спасении культурных ценностей; для того и создано было Г.П. Федотовым так называемое богословие культуры («О Св. Духе в природе и культуре», 1932); его развили С. Франк и Н. Арсеньев. Наши «апока-

липтики» эпохи духовного ренессанса (Н. Бердяев, например) были уверены, что в Иоанновой перспективе эсхатологического финала дольней истории культура обречена, и так ей и надо. Это не слишком далеко от культурофобии позднего Л. Толстого, отрекшегося от своих художественных опытов в пользу «плодов просвещения» – «Азбуки», для яснополянских детей написанной. Думается, что если люди быта и личности творчества перестанут играть, упразднится мировая событийность как таковая. Мировая ткань одрябнет и провиснет в серой мгле мировой бессмыслицы, в слепом кружении мертвых миров. В объятиях бескрылой и беспорывной жизни окажутся бывшие зиждители истории, и первенец Ничто восторжествует. Как тут не понять Ивана Карамазова, который мира, лишенного игры, «не может согласиться принять» и «билет Творцу» намерен «почтительнейше вернуть»? Талантливая книга Т.А. Апинян убеждает: игра не покинет нас на путях бытия и инобытия, коль скоро, как хорошо ею сказано, «в игре, как в зеркале, отражаются константы человеческой культуры» (С. 82). Исследование петербургского философа – не просто монография, посвященная вопросам истории и теории творчества; это и своего рода небольшая проблемная культурологическая энциклопедия, и учебник, который найдет свое место на рабочих полках студентов гуманитарных специальностей и, наконец, просто ярко и взволнованно написанная вещь, которую и писателю не грех полистать. Много или мало для современного читателя? Тем и ценны хорошие книги, что с ними можно вступать в отношения игрового диалога. Пожелаем нашему автору следующих умных сочинений об «игре, мифе, ритуале, сне, искусстве и других». Константин Глебович Исупов, доктор философских наук, профессор кафедры эстетики и этики РГПУ им. А.И. Герцена.

Монография Т.А. Апинян «Игра в пространстве серьезного» (СПб, 2003) награждена: – почетной грамотой по результатам конкурса «Вторая навигация» 2003 года Санкт-Петербургского философского общества в номинации «Разработка классических проблем философии»; – почетной грамотой 7-й Университетской выставки научных достижений, посвященной 300-летию Санкт-Петербурга в номинации «Научная публикация года в области фундаментальных исследований», Российский государственный педагогический университет имени А.И. Герцена.

резензии 91

Di 2006 02  
Di 2006 02  
Advertisement