Page 1

Михаил Логинов «Битва за страну: после Путина» Издательство «Крылов» Серия «Власть» Тема на форуме «Создатели миров» Аннотация «Я объездил Россию от южных границ до Полярного круга и скажу: страна имеет все шансы жить лучше, чем сейчас. А тот, кто считает, что без Путина Россия не выживет, пусть найдет зелье бессмертия или замолчит». Михаил Логинов, журналист, политтехнолог, писатель. Владимир Путин выпускает в природу диких животных. Дмитрий Медведев руководит «Сколково». Кто же управляет Россией? В Кремле новый президент Михаил Столбов. Ему не передали власть, как в свое время Путину и Медведеву. Он вырвал ее сам в трудной, почти безнадежной борьбе. Теперь перед Столбовым еще более тяжелая задача. Решать проблемы, о которых власть забывала двадцать лет. Восстанавливать промышленность, строить дороги. Прощать врагов и быть беспощадным к друзьям. Вынести удары в спину от самых близких людей. Выстоять в противоборстве с теми, кто лишился власти и стремится вернуть ее себе любой ценой. Победит ли он в этой битве? В битве за страну.


Пролог *** — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью скоропостижно скончался президент России Михаил Викторович Столбов. Диктор — небольшая, блондинистая девушка, немножко сонная, как и положено, для семи утра, прочла «текстовку» на автомате. Дрогнула лишь с последними словами, еще раз склонилась над бумажкой. Было видно, как шевелятся ее губы — читает опять, уже про себя. Поднимает голову, недоуменно оглядывает студию, ожидая то ли подтверждения, то ли опровержения. Его не было. Оператор, похоже, растерялся не меньше. Камера отъехала. В кадре появился студийный работник, замерший в метре от стола ведущей. Потом дернулся, протянул руку, выхватил листок у дикторши, обалдело зашевелил губами. Никто из пассажиров, коротавших время в зале ожидания областного автовокзала, не заметил ступора столичных телевизионщиков. Негромкие разговоры в очереди к кассе, вдоль фанерной стены, и на вытертых сиденьях замерли. Студенты из райцентров, мелкие коммивояжеры, пригородные работники, бабки, приехавшие в облцентр «за правдой», переглядывались, будто сосед мог подтвердить или отменить новость. Дамочка средних лет не заметила, как дрогнул, наклонился стакан с растворимым кофе, и жидкость со злым грибным запахом потекла по белой куртке, закапала на грязный пол. Недоеденный бутерброд закачался в руке — то ли выпадет, то ли нет. Кто-то из пассажиров услышал новость на пороге и так и замер, отворив и не закрыв дверь. Словно не знал, нужно ли теперь брать билет, ехать намеченным маршрутом. Морозный, злобный ветер прорвался в зал, обдал жгучей, беспощадной волной, от которой трясет даже в толстой шубе. — Господи. Убили, — прошептала бабуся в пуховом платке. Пассажир на пороге будто услышал новую информацию, шагнул вперед, и дверь звучно захлопнулась за его спиной. Казалось, хлопок двери отозвался в студии. Паралич в прямом эфире прекратился. Кто-то ткнул нужную кнопку, запустил следующий ролик новостной передачи — о фестивале шоколадных пирожных в старинном бельгийском городке.


*** С начала этого года Джульетта взяла дурную привычку — будить именно Славку. Собаченция понимала: утренней прогулки проще всего добиться от него. — Мне же ко второму уроку, — вяло возмутился Славка, когда животное стянуло на пол одеяло. Но Джулька уже оттащила одеяло к порогу. Чтобы его вернуть, пришлось прочапать босыми ногами по прохладному ламинату, а как тут не проснуться? — Слав, погуляй, — донесся заспанный мамин голос. Конечно, можно возмутиться, покачать права — чего это и в среду гулял два раза, и вчера три раза гулял, и сегодня должен? Но Славке хватило ума сообразить: качать права придется лишь перед Джулькой. Так безопасней. Мама, сколько не проси, встанет лишь за пять минут до подъема папы. И сразу поспешит хлопотать на кухню, готовить завтрак. Папа с Нового года стал нервным и злым. На маму кричит, Славку обещает пришибить, Джульке однажды дал пендель. Бывало, пьяный приходил, еще злее злого — мама молила, пока не уснет, даже в сортир мимо кабинета не ходить, на балконе пописать, коль невтерпеж. Так что папа утром Джульку не выведет. И мама не погуляет, пока не чмокнет папу в прихожей и пожелает удачи в «проклятом департаменте», как с прошлого декабря говорит папа. Поэтому брать поводок и идти во двор — Славке. Он вздохнул, оделся, вышел в коридор. Заглянул на кухню — подсластить утреннюю невзгоду шоколадным трюфелем. Телик светился без звука. На папу нынче не угодишь, то озвереет на передачу, то рявкнет: «Чего выключила?! Я должен знать, когда пора сушить сухари!». На автомате Славка взял пульт, добавил громкость. Шли новости. — ….которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ»… Славка слушал секунд десять. Потом кинул на стол неразвернутый трюфель и, забыв положить пульт, помчался будить отца. — Папа, папа, знаешь какая новость? Папа открыл глаза. Хотел рыкнуть, но то ли недостаточно проснулся, то ли заинтересовался восторженным тоном сына. — Ну? — Столбов УМЕР!!! — Чего врешь? — Сказали в новостях. Славкин интерес объяснялся легко. С декабря папа терроризировал семью, повторяя: «Из-за этого Столбова жизни никому не стало, сваливать надо из


департамента, пока не сел». Маму так и не отвез на Новый год на Бали, Славику не купил нормальный скейт. Славка еле успел отскочить от кровати. Папа отшвырнул одеяло и быстрее, чем Славка за Джулькой, рванул на кухню, к телевизору. — Пап, так ты теперь доску купишь? — крикнул вслед Славка. *** Фатима открыла дверь коленом медленно и осторожно: если чай разольется, свекровь Асият рассердится. Переступила порог, осторожно ногой прикрыла дверь, та захлопнулась с мягким, войлочным звуком. — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью… Фатима вздрогнула. По ярко-красной эмали покатились несколько бурых капель. Все же удержала, дошла до стола перед диваном, поставила. Оставалось надеяться — свекровь, из-за новости, не заметит оплошность невестки. Так и случилось. Свекровь — ноги поджаты, голова откинута на две подушки, — глядела в экран, на безмолвный переполох в студии. — Мать, это правда? — спросила Фатима. Свекровь чуть помолчала, для авторитета. — Аллах сенсокла. Столбов сказал, что теперь по телевизору врать не будут. Значит, правда. Фатима стояла у стола. Сесть без разрешения свекрови она не решалась. — Хороший был начальник, — произнесла Мадина. Взяла мобилу, ткнула кнопку. — Мурат, привет. Ты не замерз в Саратове? Новость слышал? Президент Столбов умер, да будет Аллах к нему милостив. Это плохая новость. Недаром говорят: хороший начальник всегда умирает рано. Немножко подождала, хлебнула чаю — не остывать же — и продолжила: — Мурат, ты помнишь, весной надо достроить дом и сделать новый коровник? Нанимать людей дорого. Будешь возвращаться, привези уруса. Когда возьмешь у него паспорт, проверь, не женат ли он — женатых иногда ищут. Построим коровник, найдем другую работу. Не бойся, когда советует мать. Если урусы найдут и выберут такого президента, как Столбов, ты вернешь ему паспорт и отвезешь обратно. Но второго Столбова урусы не найдут. ***


— Май дарлинг, плиз, не срывай путешествие! Вылет в одиннадцать, впереди у нас и регистрация, и таможня, и чертова безопасность на входе, а кроме этих радостей еще и пробки. — Кисик, мы успеем! Мы же мастера объезжать пробки. Ну что сделает одна минута?! Я только гляну по «Евроньюсу» на погоду в Швейцарии. Ну, пжалста… Кисик, он же Антоша, хотел возразить супруге, что объезжать пробки, да еще под непрерывное ворчание: «Разве мы еще не опоздали?» придется именно ему. А также хотел сказать, что погоду в горнолыжных краях можно узнать и по мобильному инету, миновав пробочные и полицейско-пропускные мучения. Но смолчал. Супруга заскочила в гостиную, щелк-щелк пультом. Уже хотела перейти на «Евроньюс»… — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью… — Кисик, ты знаешь, твой Столбов умер? Антоша попросил оставить шуточки, но все же сбросил на пол сумку, прошагал к ящику. Супруга, оскорбленная недоверием, прибавила громкости. Беззвучная студия убедила его — не шутка. — Почему это «мой Столбов»? — наконец произнес Антоша по принципу «хоть что-то да надо ответить». — Ну, он же у тебя в ящике маячил всю осень, — сказала супруга. — А помнишь, как у нас вечер пропал: ты сказал, что тебя Янек на митинг тащит, будто Столбова из прокуратуры не выпускают, и будут какие-то народные гуляния по Кутузовскому проспекту? — Ну, было такое, — растерянно сказал Антоша, типа, «кто в детстве не марихуанил?» — Вот теперь-то что будет? «В этом маленьком и уютном городке за двести пятьдесят лет родилось более трехсот рецептов пирожных, созданных на основе молочного и горького шоколада…» — Что будет? — переспросила жена. — На самолет опоздаем, вот что будет. Путин, Медведев, Столбов — одно и то же. Давай, шевелись. Антоша вздохнул, выключили телек и поспешил к дверям. Сколько бы минут они не потеряют по вине майдарлинг, но все равно, если опоздают и не улетят, полторы тысячи сгинувших евро — бронь горнолыжного отеля — будут исключительно его виной. Как иначе? ***


Три литра пива — лучший будильник. Только поднимает он на ноги и если надо тебе вставать, и если не надо. Лешка-Марат за дружеской болтовней завел этот будильник еще с ночи, перед сном толком не разрядил. Потому и поднялся без пяти семь. Доплелся до санузла, порадовал организм. Заодно, чтобы лишний раз не ходить, плеснул воды на лицо. Убедился — не рванет, и вывалился в коридор. — Какой козерог не вырубил телек? — бормотнул сам себе. В этом безадресном вопросе была избирательная придирчивость. Если уж перечислять претензии к козерогам, то они много чего натворили: не закрыли кран, просыпали пепел на пол и колбасную нарезку, утопили хабарики в кружках с чаем. Не дорисовали плакат «Нет православно-державному фашизму!». Сбили с подоконника на пол цветок, заветрили хлеб, окатили линолеум пивом и не подтерли. Чего еще ждать от товарищей по «Левому Альянсу»? Но Лешка-Марат прикопался именно к телевизору. Подошел, задумался, что же делать: выключить или дать звук? В программе были новости, потому выбрал второе. — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью… — А повторить… — растерянно произнес Лешка-Марат. Но студия была растерянна еще больше, чем он. Началась гнусная буржуазная реклама — какие-то шоколадные пирожные. Лешка-Марат не слушал. Он развернулся и, едва не поскользнувшись в пивной луже, влетел в единственную гостиную-столовую-спальню московской однокомнатки. — Доброе утро, камрады. Фюрер сдох! Ответом был несогласованный храп. Впрочем, минуту спустя, он прервался полусонным вопросом: — Звездишь опять? — Восстаньте, павшие рабы, и посмотрите зомбоящик, — возмущенно ответил Лешка-Марат. Ответом было ворчливое несогласие: пусть и сдох, но разве это повод будить в семь утра! Лешка-Марат лечь уже не мог, а потому начал словесно тормошить товарищей по Левому Альянсу. Обошелся без пафоса и патетики, просто задал сугубо практический вопрос: — Камрады, а как теперь быть с плакатом: «Нет фашизму, нет Столбову!». Переписывать?


— Успокойся, — отозвалась Энни (зараза, предпочла разделить одеяло с Рафиком, а не с ним). Столбова нет — столбовщина осталась… — …А значит, ей мы сегодня и дадим звездюлей на Пушке, — договорил Рафик. — Лады, выспимся, и на площадь. Устроим, мля, панихиду буржуазному режиму. В знак согласия Энн вытащила ногу из под одеяла и трижды махнула ею в воздухе. *** — Давай, красавчик, не тормози. Катай явку с повинной, говори, что мобилу обменял на косяк или посеял с пьяных глаз. Тогда условный срок, ну еще ущерб компенсируешь. Шесть тонн всего. Нет? Ну, тогда по-плохому. Счас почки помассируем и отдохнуть в камеру отправим. А там такой же пидор, как и ты, только в реальном смысле. Он тебя отцелует на всю свою длину, а мы этот цирк снимем и выложим в инет. И будешь всю жизнь «кукарекать», или под электричку прыгнешь. Хочешь? — Не брал я мобилу. Ну, не брал же… Похмельный, помятый, но ожесточенный парнишка и ментополицаи искренне не понимали друг друга. Мотивация обеих сторон конфликта была простой. Парень и вправду не вытаскивал мобильный телефон из кармана незнакомой ему (и прежде, и даже сейчас) девицы. А менты, обязанные отреагировать на жалобу племяшки районного главы, так и не нашли лучшего кандидата в воры. Куда делась мобила, они догадывались: в туалете клуба «Патайя» из кармана вытащили цыганки. Обкуренная дура не заметила, под таким кайфом могли бы и трусики с нее снять, и отметиться бригадой, а она так и не поняла бы, кем был прекрасный ночной принц. Добыча цыган, считай, провалилась в альтернативную реальность. Их хоть режь, своих не сдадут. Пришлось найти невинного, но уж очень подходящего парня, имевшего неосторожность тусоваться по соседству с дурой и быть ею запомненным — для опознания сойдет. Плюс разные бонусы: в прошлом году десять суток по «административке», и никаких дядей-начальников, да и родня — мать-алкоголичка. Правда, парнишка упертый. Плюнуть бы. Но когда найдешь замену? Да и кто его знает, какие проблемы возникнут с заменой? На первый взгляд парень кажется лох лохом. А потом помусолит мобилу, вызвонит школьного дружбана —


омоновского лейтеху или сестру — секретаршу в суде. Проще этого дожать до признательных показаний. — Шериф, пусти в сортир. Имей совесть. — Ага, — радостно отозвался капитан, — давай вдвоем совесть поимеем, и ты, и я. Я хочу спать, ты — писать. Скажи, что брал, тогда поссышь и напишешь. Нет — никаких пи-пи. — Мужики, — хрипло и зло сказал парень, — я Столбову напишу и вам свистец будет. — Лучше Обаме, — ответил офицер. — Но без энтузиазма. Патовая ситуация затягивалась. Капитан щелкнул ленивчиком. Нехотя засветился экран — каждый день смотрят, а за год пыль не стирали. — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью… Минутный ступор — естественный, утренний ступор умотанных за ночь людей. Прервали его бельгийские пирожные. — Вот тебе и твой Столбов, — с неподдельной грустью сказал товарищ начальник. — Давай, гражданин Петраков, пиши заяву. — А сперва в сортир можно? — хрипло спросил парень. — Не. Кончились твои права, чмошник. Навсегда кончились. Вот ручка, валяй! *** За последние четыре месяца Нина Александровна так и не поняла, радоваться ей, или бояться. С одной стороны, ее муж Игорь Витальевич помолодел, да так, что поднимался на третий этаж быстрее, чем прежде сходил по лестнице. Но при этом Игорь Витальевич в день выпивал кофе больше, чем прежде за неделю. Главное же, Нина Александровна понимала: нового разочарования восьмидесятитрехлетний супруг не перенесет. Игорь Витальевич был областной знаменитостью: профессор математики и ректор вуза, Герой соцтруда, гениальный специалист по логистике, когда это слово не было известно. При советской власти его заслуги признавались, но самые главные идеи не вписывались в планы, спускаемые Москвой в область. В начале 90-х, когда плановая экономика ушла в прошлое вместе с коммунистами, Игорь Витальевич разработал проект построения капитализма в одном отдельном Заокском районе на три года раньше, чем в остальной России. Под написание проекта удалось получить грант Сороса, работа заняла первое место на каком-то конкурсе и была опубликована в самом прогрессивном экономическом журнале. Но устроитель конкурса разорился, журнал закрылся, а


глава района проиграл выборы и его преемник не мог понять, в чем личная экономическая выгода Игоря Витальевича? Настали нулевые. Появились национальные проекты, согласно программе развитию области, в районе учредили бизнес-инкубатор. Игорь Витальевич переработал проект, с учетом новых реалий, предложил директору инкубатора, смекалистому молодогвардейцу. Проект получил первое место на конкурсе «Инновации молодых», директор вошел в «тысячу» кадрового президентского резерва, уехал в Москву. Игорь Витальевич пристал с проектом к новому главе района, но тот так и не понял, откуда должны прийти деньги для распила и кто прикроет в случае осечки и, главное, какая в этом личная заинтересованность автора? Когда президентом стал Столбов, проект ожил снова. Теперь он был уже не бумажным, но электронным, с графикой, анимацией, даже оригинальным звуком. Но суть осталась прежней. Заокский район становился производственнотуристическим кластером. Возрожденный мебельный комбинат производил плиты из сорных пород дерева, растущих поблизости; здесь же из плит делались разборные элементы одноэтажных домов. Эти дома получала бы молодежь, согласившаяся остаться работать в районе — на домостроительном комбинате, на стекольном заводе, на мясокомбинате и окрестных аграрных комплексах. Зачем ютиться в съемном московском углу, если здесь сразу дают двухкомнатную квартиру со всеми коммунальными удобствами? Учитывая специфику нынешнего времени, Игорь Витальевич изначально сделал главным объектом кластера не мясокомбинат, не мебельную фабрику, а реабилитационный центр — лечить наркоманов, игроманов и, конечно же, алкашей всех возрастов. Нина Александровна взглянула на часы. Муж, как всегда, встал в пять пятнадцать, сварил кофе и сел за работу. В семь он захочет новую порцию черного напитка — самому бы в этом центре полечиться! Лучше уж она заварит его сама, будет не такой крепчак. Голубые язычки лизали днище турки, бурое крошево не спешило вздыматься пеной. Нина Александровна включила телевизор. — И вот новость, которая только что поступила в нашу редакцию. По сообщению радиостанции «Ньюс-ФМ», сегодня ночью… Нина Александровна простояла минуту в легком оцепенении. Вовремя сняла турку с конфорки, отставила. На цыпочках подошла к комнате мужа. Оттуда доносилась журчащая музыка — звуковое сопровождение ролика о родниковой воде в новых домах: «А из крана будет литься вода, которую в Москве не купишь в пластиковой упаковке».


Жена вернулась на кухню. Взяла турку и аккуратно вылила кофе в раковину. Струйка крепкого аромата повисла в воздухе тихим укором. К мужу подошла не сразу. Пусть еще немного помечтает. *** — Так что доброе утро, покойничек, — закончила рассказ Татьяна. — Мне показаться в новостях, или хватит опровержения? — спросил Столбов, сладко зевнув. — Придется показаться, — вздохнула Татьяна. Новый лидер страны распорядился будить его лишь в случае вооруженного переворота или вторжения неприятельской армии на территорию России. Известие о собственной смерти не относилось ни к одной из двух причин. Поэтому Татьяна дождалась семи тридцати — времени сегодняшней утренней побудки. Сама она, как обычно, встала за час до Столбова. Узнала главную утреннюю новость. Успела понервничать и посмеяться. И вернулась в кремлевскую спальню своего супруга, правителя всея Руси. *** В залах кофейни «Большая турка» увидеть сообщение о смерти Столбова, равно как и опровержение этой неудачной шутки, было невозможно. На одном огромном и двух маленьких экранах все 24 часа шли «Симпсоны». В промежутках — короткие ролики, рекламирующие сеть кофеен. И все. Для любителей совместить эспрессо с утренними новостями существуют ноутбуки и айфоны. Тот, кто пьет в России натуральный кофе, верит в телевизоре только Симпсонам. В дальнем зале, подальше от стойки и экранов, сидели двое мужчин. Их не интересовали ни новости, ни мультфильмы, а только кофе. Одного — даблэспрессо, второго — «двойная турка», фирменный напиток заведения. Уголок, выбранный неторопливой парой, был темен, с настольной лампой, позволявшей разглядеть меню и счет, но не лица. Именно это и распалило любопытство официантки Айгуль: с чего бы в такую рань забиться в темень? Вдобавок, посетители явно знали важную особенность этого уголка: если резко свернуть от порога, то в объектив наблюдательной камеры не попадешь. Говорили кофеманы негромко. Не шепотом, но расслышать их можно было, лишь присев за столик, придвинувшись. — Начнем с резюме или портфолио? — сказал любитель эспрессо.


— С резюме, — кивнул любитель турецкого кофе. — Раз мы встретились, оно должно быть вам известно по нескольким позициям. — Вашу биографию со стажерского периода я не отслеживал, — сказал Эспрессо. — Если брать последние три года, то вот мои предположения, в произвольной хронологии. Михаил Ильичев, директор Верхнеозерского ГОКа. Ислам Исханов, отставной глава МВД, второй «кошелек» на Северном Кавказе. Федор Пинский, бывший директор холдинга «Столичный рассвет», инфаркт, утонул в бассейне собственной виллы в Севилье. Иван Шепитько, депутат Верховной Рады, погиб на охоте. Сергей Ляхов, экс-губернатор, автокатастрофа. Людмила Трубицына, крот в правлении ЗАО «Северстрой», убита в подъезде, разбойное нападение. Турок чуть сдвинул уголки рта. То ли удивление, то ли интересное воспоминание. Не разберешь. — Хорватский генерал Марко Радулович, застрелен в Париже. Григорий Сахаров, мэр Северомайска, нефтяная столица Заполярья — турнир по минифутболу, инфаркт в раздевалке. Вдова хозяина десяти казино Софико Горганадзе — самоубийство за сутки до вступления в наследство пятью миллиардами. Достаточно? Турок отхлебнул кофе, поставил чашку, развел руками, скупо улыбнулся. — Пропустили один эпизод. Да, еще, Ляхов разбился сам. Он и на просеке мог устроить «Формулу-1», так что финишировать вверх колесами, с летальным исходом, ему было на роду написано. А так — удивили. Клиенты редко называют половину списка. Знание наша профессия? — В том числе, — ответил Эспрессо и, в свою очередь, слегка улыбнулся. — К делу? — Да. Мои принципы просты. Все, что полагается в моей сфере, кроме экспресс-услуг вроде «работа должна быть сделана завтра». Этого не делаю. Безопасность заказчика и, что важнее, мою личную безопасность в авральном режиме не обеспечить. Эспрессо кивнул — понятно. — Называется объект. Не позже чем через семьдесят два часа я даю ответ и называю цену. В нее входят мой гонорар и технические расходы. Предоплата должна быть стопроцентной. Если дополнительных пожеланий нет, сценарий работы определяю сам. Иногда отказываю, не удивляйтесь. — Гарантии выполнения? — быстро спросил Эспрессо. — Никаких, — сказал Турок после маленького глотка со дна чашки. — Тот, кто работал со мной, просто знает, что я не срываю заказы. Всё. Эспрессо кивнул: принято. Продолжил:


— Дополнительное пожелание есть, и оно будет оговорено сразу. Объект отслеживается, но отработан должен быть по первому требованию. — Предельный срок — сорок восемь часов. Кроме того, в случае отработки по первому требованию естественность вероятна, но не гарантирована. Эспрессо удерживал уже пустую чашку. С ответом медлил, будто придумывал новые условия. Айгуль не знала, как разогнать утреннюю скуку. До конца смены полтора часа, а новых посетителей нет, и не отдохнешь в подсобке. По закону всемирного везения, первым вошедшим посетителем окажется проверяющий инспектор. Прощай, премия, а без нее — зарплата не зарплата. Именно скука и потянула ее в очередной раз к двум кофеманам в дальнем зале, назначившим деловую встречу в половине восьмого утра. Судя по отдельным словам, говорили они о чем-то весьма интересном. Жаль, не курили, а значит, пепельницу не поменяешь. Дважды спрашивала, не хотят ли еще чего-нибудь заказать. Принесла пластиковый указатель с рассказом про коктейльную акцию с десяти вечера. Решила обновить салфетки, хотя сама понимала нечестность повода: менять было нечего. Подошла… — Хорошо, — сказал любитель эспрессо. — Что же касается естественности… Его собеседник поднял голову. Взглянул на Айгуль. Лицо она не запомнила. Не заметила, не разглядела. Взгляд не дал и крошки шанса проявить наблюдательность. Взгляд самой Айгуль был схвачен и скомкан. На миг исчезло сегодняшнее утро. Вместо него вспомнилась глухая осень позапрошлого года, вечерняя смена, десять вечера, аллея — срез через угол лесопарка от дома к остановке. Мягкие шаги за спиной. Тошнотворный, парализующий страх — шея окаменела, не повернуть. Внезапный бег за спиной вместо шага и отстраненная мысль: хищник рванулся, не уйти. Ноги, единственная живая часть тела, вдруг побежали сами, протопали тридцать метров, вынесли к тускло освещенной остановке, где — редкость для такого часа — толпились люди. Шаги сзади затихли, голова смогла обернуться, и глаза увидели силуэт, резко свернувший в кусты. Потом узнала: той осенью в этом районе были убиты и ограблены две девушки. В тот вечер смерть посмотрела ей в глаза. Другая смерть, другой человек. Гораздо опаснее того ночного охотника. И уши донесли до мозга короткий, безусловный приказ: — Больше не подходи. Поняла?


Айгуль, кажется, кивнула. И, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть, выбралась из дальнего зала. Подошла к освещенной стойке бара, под привычные тупые шутки бармена Пашки — пусть. Сейчас барная стойка стала той самой людной остановкой, где можно отдышаться и понять: смерть осталась в стороне. — …Что же касается естественности, — продолжил любитель эспрессо, — то такой задачи перед вами, скорее всего, не будет. Наоборот, отработка объекта должна пройти максимально показательно. Лучше всего вариант хорвата. — Хорошо, — ответил Турок, — буду ждать окончательную информацию об объекте. — А вам приходится одновременно работать по нескольким заказам? — спросил Эспрессо, вглядываясь в сторону ушедшей любопытной официантки. — Да, — то ли сказал, то ли кивнул Турок. — Мой объект должен стать вашей основной работой. Совместительство исключено. — Можно и так. Гонорар в этом случае увеличивается, сами понимаете. Эспрессо развел руками: сам понимаю. — Договорились, — сказал Турок, выцедив остатки кофе. — Жду объект. В ответ — согласие, сумма и счет. — Договорились. Успехов, — сказал Эспрессо. Сунул под невостребованную пепельницу две бумажки, встал, поспешил к выходу. Его партнер поставил чашку на стол. Взглянул, убедился, что оставлено достаточно, и неторопливо поднялся… В правилах «Большой турки» было четко оговорено: над душой у платящего клиента не стоять, но непременно проверять счет, пока не вышел. Пусть. Айгуль приготовилась сама заплатить за две чашки кофе. Это проще, чем еще раз приблизиться к человеку-смерти. А тот уже удалялся. На пути к двери приостановился напротив бара. Айгуль обмерла: лишь бы голову не поднял, не посмотрел на нее. Обошлось. Шаги ускорились. Хлопнула дверь, и смерть вышла из кофейни. Часть 1 Глава 1 *** 7.55


— Если человек жив, он должен встать… О, уже встал, — констатировала Татьяна. Столбов и вправду уже встал. Заправил кровать с армейской сноровкой. Отвернулся к красному углу, минут на пять нырнул в молитву. Проснулся окончательно, поспешил в ванную комнату. Кремлевское жилье выбирали вместе, в начале января, когда окончательно решили — президент будет жить прямо в Кремле. За пышностью апартаментов новый лидер не гнался: лишь бы удобно, компактно. Остановились на 14-м корпусе: не пафосное, техническое здание 30-х годов, и уж никак не дворец. Управделами президента, оставшийся от прежней власти, начал мудро объяснять, почему такой переезд если и возможен, то лишь через месяц. Ремонт, спецсвязь, еще какие-то стандарты безопасности. Столбов на это: — Позову парнишек из зимовецкого головного офиса — в три дня все отремонтируют и установят. Вам поучиться, заодно к новому начальству привыкнуть. Управдельцы проглотили жгучие матюги, установили все, что нужно, за четыре дня, без зимовецких конкурентов. Так Столбов получил жилище, которое хотел. Из ванной вышел бритый, посвежевший и сухой — велел установить сильный фей, обдувать все тело разом, экономить минуту. Спортзал сегодня не планировал, обошелся короткой гимнастикой: настроить дыхалку, проверить суставы, понять, не затаилась ли какая-то боль, что подгадит среди дня, в час самого ответственного официального приема. За приседаниями и застала Татьяна. — Много ли некрологов прислали в пресс-службу? — выпрямляясь, проговорил Столбов. — Пока нет, но звонков изрядно. Сначала со всех телестанций, теперь — губернаторы. — Поздновато встают, — проворчал Столбов, дотянувшись напряженными ладонями до пальцев ноги. — Зачет, — одобрительно кивнула Татьяна. — Сколько раз так можешь? — Рекорд не нужен, профилактика большой трудовой мозоли. — Столбов откинулся, застыл, вглядываясь в потолок. — Будет исследован источник шуточки? — Телестудия взяла с ФМ-станции. Станция — с ЖЖ-комьюнити, на двадцать участников. То ли маргиналы, то ли вообще боты — пока неясно. ТВ сослалось на радио, а вот радийщики хотя и сказали лично мне, что новость из инета, но я


слушала запись, ссылки нет. Может, сами это комьюнити и завели. Исследовать глубже уже не мое дело. — И ты это все за час накопала? — спросил Столбов, хрустко отжимаясь на пальцах от стены. — За час с четвертью, — уточнила Татьяна с легким придыхом. Сама поддалась наглядному примеру, начала что-то делать из комплекса упражнений для беременных. — И не столько я, сколько пресс-служба. Это было правдой. Татьяна по-прежнему числилась пресс-секретарем Столбова. Как сделалась прошлым летом главной по связям со СМИ при Северозападном полпредстве, так и перешла на ту же должность. Только сначала лидера партии «Вера», потом лидера страны. Работа хлопотливая, нервная, иногда приходится бегать и торчать возле экрана. Уже шестой месяц беременности, пора бы от тревожных трудов отказаться. Найти замену нетрудно, кандидатов на такую должность больше, чем на саму президентскую. Но отрешить себя от работы пока не хотела, присматривалась к замам. Дала себе зарок до начала апреля выбрать замену и уйти в декрет… …Если, конечно, на другой день после своей отставки не шарахнет такой информационный гиньоль. Тут уж, позабыв обо всех врачебных рекомендациях, помчишься в информационный центр, отслеживать работу коллег. — С радийщиком понятно, — сказал Столбов. Зарядку он уже закончил, надевал тугую майку. Татьяна запомнила это качество еще с прошлой осени, когда, начали регулярно вставать из одной постели: до последнего момента оставаться в домашней, мягкой, ненавязчивой одежде. Правда, и треники, и фланелевая рубаха смотрелись на нем строже, подтянутей, чем офисная униформа на ином менеджере. — А барышня — телевизионный диктор, инфаркт не поймала? — Надеюсь, нет. Но звонила, плакалась… — Пригласи от ее телеканала на стодневное интервью. Пусть увидит, что жив. Да и комплекса не останется. А во что переходит комплекс вины — сама знаешь. Татьяна кивнула. Спорить не стала, лишний раз задумалась о главном событии следующей недели — интервью, посвященном ста дням работы нового лидера России. Чтобы не грузить Столбова задумчивым видом, вернулась к главной теме сегодняшнего утра. — Если человек жив и встал, то должен есть. Завтрак уже готов. Сам знаешь, в Кремле работают не по телевизионным новостям, а по внутреннему распорядку. ***


8.45 Завтрак был действительно готов. Кремлевская обслуга, сколько ни ругай ее работу на больших приемах, исполняла камердинерские обязанности в лучших традициях официантов старой школы: своевременно, безупречно, незаметно. Стараниями Татьяны завтрак лидера страны напоминал идеальный европейский отель: кефиры-йогурты, свежий сок трех видов, барный кофейный аппарат, чтобы не тревожить персонал из-за лишней порции капучино. Думала, что Столбов рассердится на такое барство, но он одобрил. Завтрак — заправка перед дневными трудами, пусть будет царским. Это ужину положено быть попроще, без намека на шведский стол. Кстати, новый хозяин Кремля немедленно ввел новое правило: государственное спиртное — только на официальных приемах. Во всех остальных случаях, если есть потребность развлечься виски или родной, беленькой — пожалуйте, за свой счет. О том, как в Кремль для вечерних выпивок привозят водку в авоськах, один только «Московский комсомолец» публикнул три карикатуры, а в инете можно было найти десяток демотиваторов. Завтрак длился почти полчаса. Дополнительным блюдом стала оперативная сводка — основные события ночи и утра, плюс обобщения по вчерашнему дню. Пять-семь листов бумаги. Не то чтобы новый лидер был завзятым традиционалистом и не одобрил бы электронный планшет, но сама Татьяна понимала важный психологический нюанс: новость на бумаге всегда смотрится серьезнее, чем новость на экране. В дни журналистской юности она, думала, будто где-то в Москве есть некое правительственное информагентство — невидимая часть ИТАР-ТАСС. Вот оно-то все знает и снабжает руководящие органы подлинной информацией, тайными сводками, горькой или безвкусной правдой, без примеси желтизны, предвзятости и скрытых интересов. Нет, не существует засекреченного источника самой правдивой правды, так же как и волшебной кремлевской таблетки, исцеляющей гайморит и диарею за один прием. И в купленной олигархом газете, и в ведомственном аналитическом отделе сидят живые люди, и свои причины ошибаться и врать есть у всех. Поэтому в сводку входили и новости из президентской администрации, и информационных агентств, не важно, государственных или частных, а также из электронных газет. Некоторые были выделены красным или зеленым шрифтом. Когда эта привычка только-только вошла в обиход нового хозяина Кремля, Татьяна следила, чтобы Столбов перед тем, как взять в руки листы, выпивал активированный уголь. Каждый раз напоминала бессмертные слова профессора


Преображенского о том, что нельзя читать советские газеты перед едой, каждый раз вздыхала — увы, к царям совет не относится. Столбов читал новости в тишине, отхлебывая крепчайший кофе, запивал молоком из бурой глиняной кружки. Лицо — бесстрастное, лишь иногда чуть слышно хмыкнет да губы сдвинутся в секундной злой усмешке, мол, предвидел такой оборот. И очень редко улыбался без злости. Татьяна вполглаза смотрела за ним, угадывала, до какой новости дошел Михаил Викторович. Кредитный рейтинг России, по версии Блумберга, на той же позиции, что в январе — спасибо, не падаем дальше. Хуже с рейтингом самого президента: если верить «Леваде», ушел вниз на семь процентов за прошедший месяц. Глава финансовой группы «Аристарх» вернулся в Москву из Лондона — тут Столбов усмехнулся особо зло. Два месяца назад едва ли не в буквальном смысле отряхнул прах родины со своих элитных подошв. Оказалось, поторопился. Не нужен он Британии ни как новый подданный Ее Величества, ни как русский беженец. Затянувшийся зимний грипп пошел на спад, в школах отменен карантин — приятно, но лучше бы пораньше. Синоптики дружно согласны с тем, что зима была долгой, зато весна окажется жаркой до аномалии. Столбов отложил лист, отхлебнул кофе, спросил: — Ты была в Малоозерске? — Только проездом, — ответила Татьяна, подливая апельсиновый сок, — задержаться без повода не захотелось. Она поняла, до какой новости дочитал Столбов. В Малоозерске — Приволжский округ — обанкротился Станкостроительный завод, градообразующее предприятие, между прочим. К этой новости, подчеркнутой красным шрифтом, прилагалась короткая справка. Восемьдесят тысяч населения, пять процентов официальной безработицы, со скрытой — пятнадцать. Теперь, если завод закроет ворота, без дела останется треть города. Печальную историю завода Столбов помнил в общих чертах. Станкострой еле пережил 90-е, барахтался в нулевые, завалился в кризис 2008. Добрый экс-премьер не позволил обанкротить завод по легкой схеме. Сам не присутствовал, ручку не протягивал, просто грозно рыкнул через приволжского полпреда, а тот заставил областной банк выдать кредит полуживому предприятию. Путин ушел, рыкнуть некому, и завод гикнулся. — Ладно, — сказал Столбов. Татьяна поняла: к несчастному Малоозерску он еще вернется. Не отрывая глаз от листа, нашел на столе плюшку, откусил. Это значило — пошли международные новости. Они хороши как напоминание — где-то есть свои


проблемы. Война в Северной Африке продолжается, уже давно не нужная ни участникам, ни дальним заинтересованным лицам, но никто не хочет признаться, что ее начал, а значит и завершить ее не может никто. На ближайших выборах в Европарламент почти четверть голосов светит новой партии «Рассвет Европы»; победному маршу не мешает даже то, что захлебнувшийся злобой левый сектор называет партию «фашистской». По ту сторону Атлантики намечаются проблемы у лидера региональной нефтяной державы Уго Чавеса: проиграл муниципальные выборы, большие города знать его не хотят, а армия — в нейтралитете. Китай планирует новый железнодорожный путь в Европу, через Гоби и Среднюю Азию; сильный конкурент Транссибу. — Без нас не обойтись, — заметил Столбов, заедая кофе вяленым персиком. — Если решили взяться всерьез, позвонят из Пекина. Дальше — происшествия. Спасибо, что сегодня не на первых позициях в новостях. Хотя радоваться нечему. В Ставропольском крае на переезде товарняк смял «Фольксваген» времен канцлера Коля; шофер был пьян, переезд — без шлагбаума. Три трупа. Приговор в городе Афанасьевске по изнасилованию и убийству: еще в 2004 году пропали три девятиклашки, нашли их только сейчас, оказалось — надругались, убили, закопали дворовые же ребята, тоже малолетки. Один сейчас сидит, остальные — взрослые, законопослушные граждане. Раз были несовершеннолетние, то применен срок давности: освободили в зале суда, отпустили домой предаваться мукам совести. Из областного центра в Афанасьевск переброшен ОМОН — не случилось бы линчевания. Столбов отставил чашку, быстро черкнул на листе резолюцию, зло сказал Татьяне: — Значит, десять лет никто девчонок не искал, пока строители не наткнулись… Узнать, кто начальник РУВД. Тут же гнать с позором. На пенсии — прошерстить. Если просто ленивый дурак — одно. А если еще и хапал… Историю — на коллегию МВД. Напомнить: если пропали детишки-подростки, уголовное дело заводить сразу, по статье «убийство». Больше мороки, зато быстрее найдутся. — И еще: оперативно исключать из базы, если нашлись, — добавила Татьяна. — История была с двоюродным племянником. В десятом классе учился, загулял с друзьями, папа добился, чтобы объявили всероссийский розыск. Он домой вернулся, а через полгода менты остановили, пробили по базе — ага, попался. Вытащили его из спецприемника через две недели, он потерял пять кило в весе и три зуба, но честь сохранил. — В смысле, очко? — уточнил Столбов. — Молодец.


Новости закончились. Последняя была из цикла «ребятам о зверятах»: председатель Всемирного фонда «Обитаемая планета» Владимир Путин чипировал самку ладожской нерпы по кличке Альдога и выпустил в родное озеро. Столбов слегка улыбнулся, улыбнулась и Татьяна. Вспомнили, как в декабре бывший лидер России решал свою судьбу. От поста посла в Германии отказался. Столбов понял — не хочет быть под начальством. Срочно зарегистрировали самый богатый и могущественный природоохранный фонд с генеральной задачей — восстановление и возрождение исчезающих и исчезнувших популяций. — Понятно, — сказал Столбов, откладывая листы. — Идем ко дну и как всегда с оркестром. Передай в аналитическую группу, там пометки и поручения. Внеочередные дела не объявились? — Есть, — ответила Татьяна, заметив про себя, что по-прежнему работает и пресс-секретаршей, и секретаршей вообще. — Телефонный разговор с китайским генсеком. В Пекине готовы к разговору после десяти вечера по Москве. — Хорошо. Еще. — Декабристы просят о встрече. Хоть на полчаса. — Сегодня для них «окна» нет, — ответил чуть помрачневший Столбов. — На послезавтра. И пусть подготовят повестку дня — напишут, что хотят обсудить. — Миш, сам же знаешь, ничего они не напишут, — вздохнула Татьяна. — Все их просьбы не письменные и не телефонные. «Декабристами» называлась определенная категория соратников нового лидера — бизнесменов, спонсоров победы. Само собой, в этот неофициальный клуб вошли не прикормленные олигархи прежней системы, выделившие новой партии деньги прошлой осенью, по кремлевской разнарядке, а те, кто сделал ставку на Столбова отчаянно и отпето, до заранее собранного тюремного пакета, если Кремль начнет сажать столбовцев. Эти вот Минины, рискнувшие судьбой и кошельком, встретились в середине декабря, выпили напитков по своему вкусу и создали «Декабрьский клуб». Председателем его стал, конечно же, Луцкий — король цветных металлов, первым предложивший деньги на кампанию Столбова, первым их давший. …Кстати, выяснилось, что в аппарате президентской администрации действительно был список на арест лидеров и спонсоров партии «Вера». Среди олигархов Луцкий значился первым. Теперь он требовал очередной встречи. Новый президент прекрасно понимал, для чего. И откладывал разговор — все равно ничего нового не сказать. Столбов допил апельсиновый сок, сам же и нацедил в кружку ручной выжималкой. Сперва поставили электрическую, но когда узнал — есть


механическая, велел заменить. С одной стороны, маленькое полезное физическое упражнение… «С другой — сброс негатива», — подумала Татьяна. Обступили злые мысли, тряхнул головой, положил сразу два крупных цитруса, выжал ручку до мелкой прожилки на лбу, и хряп-хряп, закапал сок. — Танюха, — сказал он, обтирая губы, — тебя в школе к директору вызывали? — Бывало. Я до шестого проходила по категории «оторва-пацан», а в седьмом как-то сразу стала оторва-барышня. — Тряслась? — Немножко. Наш дирибас — Иван Борисович Шестун, дядей был строгим и солидным. Идешь к нему с хиханьками, а в приемной сразу станешь девочкойидеалом, себя в зеркале не узнаешь. — Вот. А я, заметь, через полчаса встречаюсь не с одним директором, а с двадцатью директорами директоров. Татьяна вздохнула: да, впереди рабочая коллегия Минобрнауки. Официальный день начался. *** 11.05 Директора директоров смотрелись жалко и растерянно. Напоминали они учеников тепличной гимназии на выездном уроке ОБЖ. Или, скажем по-старому, НВП. Вывез их за город пожилой педагог, майор запаса — провести урок патриотизма на свежем воздухе, рассказать про героев прежних баталий. И объявил марш-бросок на двадцать километров по пересеченной местности — оврагам, болотцам, густой сорной зеленке. Кадровых обновлений в верхушке Минобрнауки пока не произошло. Появилась пара замов — из провинциальных лицеев, но они держались скромно, напоминали стажеров, дело которых приглядеться, а потом уж впрячься в гуж. С остальным руководством было так: Столбов навестил педагогическое министерство сразу после победы — так было и с прочими учреждениями. Созвал начальствующих, сказал: — Знаю, что вы все гребли, как рабы на галерах. Думаете, власть сменилась, значит, можно весло бросить? Не торопитесь, дорогие мои, хорошие, помучайтесь еще немножко. К тем, кто чует за собой грешки — гребля-то бывает не только галерной, а еще и карманной, это относится особо. Честным трудом искупить можно почти все. Иной раз вспыхивали обидой: не заслужили! Было так и у педагогов.


Столбов с улыбкой извинялся, предлагал обиженному высокому чинуше остаться для персонального разговора. Беседа на двоих, с двумя бумажками: декларацией о доходах за последние три года и справкой, именуемой «фактическая собственность». Упоминались в ней не только заработки, автомобили, квадратные метры и гектары самого чиновника, но и собственность дальних родственников и близких друзей. С лаконичным приложением, доказывающим, что эти люди ну никак не могли за последние три года позволить себе трехкомнатные апартаменты на Бульварном кольце или скромную латифундию в Краснодарском крае, на берегу Черного моря. Обиды испарялись, разговор прекращался. Сегодня среди присутствующих были двое участников такого вот безрадостного разговора. Они тряслись душой, заражая коллег нервозностью. Рабочая коллегия, проходившая в Сенатском дворце Кремля, была, по сути, домашним заданием. Оно называлось «Концепция среднего образования в России до 2025 года». Министерские чины делали «домашку», как в забытые школьные годы: перезванивались с коллегами из других министерств, разве что не списывали. Пытались понять, как угодить новому хозяину Кремля. Написали и сегодня принесли на суд. Началась презентация. Доклад — пять минут, минутный перебор — уже навязчивый колокольчик от модератора, выступай хоть министр. Минута на вопросы-ответы. Все ждали вопросов от Столбова, но он молчал. И поднимался следующий оратор. Доклады чем-то напоминали сушеные соевые комья, из которых можно сделать хоть псевдотворог, хоть псевдосыр, хоть псевдобифштекс. Констатировался глубокий, и даже катастрофический упадок. Вяло ругали предшественников: отсталую советскую школу, развал образования в лихие 90-е, и продолжение развала в вороватые нулевые. Когда кто-то по второму кругу заявил о преодолении тяжкого наследия ельцинизма и путинизма, Столбов взглянул на оратора с такой злой ухмылкой, что докладчик уложился в четыре минуты. Дальше было про сохраненные традиции, про лучшее в отечественной педагогике, про лучшее, взятое из международного опыта, но при этом и про нежелательность непродуманных экспериментов… Тут Столбов прервал выступающего. — Это смотря какие эксперименты, — улыбнулся он. — Дурные эксперименты не нужны никому, а вот умные — очень даже нужны. Ответ — молчание. Оратор взглянул на президента, уловил короткий кивок, правильно понял и сел.


— Спасибо, — сказал Столбов. — Относится ко всем. Ваше видение концепции я уже понял и с проектом знаком. Не только знаком. Успел отдать его на рецензию и даже получить результаты. Аудитория — дяденьки в строгих костюмах, чиновные дамы со строгими прическами — взглянули с настороженным недоумением: что за рецензенты? Иностранные? — Кто они? Ваши коллеги, — Столбов, казалось, услышал непроизнесенный вопрос. — Я дал распоряжение рекорам. Кто такие рекоры, надеюсь, знаете? Несколько секунд длилось суетливое переглядывание, взгляды-намеки. Мол, я знаю, конечно, но знать не начальское дело, пусть выступят подчиненные. «Мы-то знаем, — казалось, говорили подчиненные, — но отвечать дело начальства». — Это региональные координаторы, проводящие на местах политику нового руководства, — наконец сказала дамочка, с вольной, можно сказать, игривой прической. Столбов кивнул. — Можно и так. Рекоры — это, в общем-то, обычные люди, которые за последние двадцать лет не спились и не свалили за рубеж, но смогли что-то сберечь или создать, без воровства и прямой связи с ОПГ. Таких вот людей я нахожу или мне находят. И я ставлю им тяжелую и неблагодарную задачу: проследить, чтобы в регионах, а также и в Москве, мои реформы проходили без саботажа, воровства и обычного маразма. — Понятно. И вы отдали проект на рецензирование этим комиссарам? — спросил невысокий, молодой, но капитально лысый зам. Столбов пристально посмотрел на него, оценивая в полном смысле слова. Костюмчик от Маррини за полторы тысячи евро. Запонки, каждая стоимостью в костюм выпускного бала сельской школы. Часики, Тиссо-эксклюзив, продолжим сравнение — трехмесячный фонд зарплаты районной средней школы. Даже имя вспомнил — Иван Сорин. Компромата — лет на пять. А ведь смельчак. Не стал прибедняться, не стал отсиживаться. Надо попробовать его сохранить, дерзость понадобится. — Не им. Я, когда общался с рекорами, кто помоложе, спрашивал впечатление от школы. Кто-то говорил: «Вышел за порог и забыл поскорее». Кто-то: «Всему обязан Сергею Иванычу». Я выясняю, кто этот Иваныч — учитель или директор. Учитель — ладно, если директор — уже интереснее. Школьный директор — губернатор в миниатюре. Ему и балбесов довести до последнего звонка, и здание содержать, и с родителями объясняться. Да еще вытерпеть все реформы и инициативы вашего министерства. А это все равно что выжить под монгольским игом или фашистской оккупацией.


Последние слова Столбов произнес без улыбки. Резко хлестнул, так, что минобразовцы вздрогнули, уперлись взглядами в стол. Сорин незаметно сел. — Так вот, — с прежней мягкостью произнес Столбов, — я поручал узнать, сколько у этого директора за последние годы из школы выпущено состоявшихся людей. Тех, кто устроился в фонды менять бумажки на бумажки, не рассматривал. А руководителей в реальном секторе. И когда две недели назад таких вот директоров средней школы, выпускающих качественный продукт, набралось десять человек, все они фельдъегерской почтой получили проект вашей концепции. С моей личной просьбой: внести свои поправки, чтобы получить школу, за выпускников которой не должно быть стыдно. Ни мне, ни вам. Секретарша раздала бумажные папки. Кто-то сразу сунул в них нос, кто-то глядел с тревогой, не раскрывая. Так бедный, но понтоватый подросток, пригласив подружку вместо фаст-фуда в ресторан, робеет раскрыть книжицу счета. — Директора, как я и предполагал, оказались людьми деловыми, — продолжил Столбов, — за неделю откликнулись все. Люди они разные. Тут и директор московской языковой гимназии, которую в прошлом году чуть было ваша братия не закрыла за излишнюю элитарность. Точнее, — Столбов опять хлестнул взглядом и фразой, — за то, что никакая элита там не учится, сами знаете, элита учит детей в Англии. Тут и директор районной школы, о которой просто забыли. Ну, ученики бывшие помнили, потому она и выжила. Но мысли у этих разных директоров примерно схожие. И взгляд на российскую школу, точнее, на смысл ее реформирования, у них одинаков. Пауза. Столбов опять посмотрел на педагогический генштаб, ожидая то ли вопросов, то ли возражений. Но в ответных взглядах читались лишь раздраженная усталость и неслышные реплики… Сколько этих самых реформ было… Опять за старое, то есть за новое… Неужели непонятно, что в этой стране, с этим народом не то, что ничего не построить, но ничего не перестроить… Сохранить бы, и то вряд ли. И все-таки под пеплом усталости и страха (кто из присутствующих не воровал, не пилил?) тлел уголек интереса. Поэтому, не дожидаясь окончания президентской речи, заглядывали в папки. — А цель, дорогие мои, хорошие, наша общая цель вот какая: выпускать ученика с хорошими базовыми знаниями. Умеющего работать головой, а также не стыдящегося работать руками. Школа, в которой настоящего умника определят годам к двенадцати и дадут ему такое образование, будто он родился в вашей семье, Иван Анатольевич, — взглянул на Сорина, тот от неожиданности вздрогнул, уронил папку на пол, — а если ученик, наоборот, учиться не хочет, то сориентируют его на хорошую, честную физическую работу. Всех до


одиннадцатого класса тащить не будем. Это так, генеральная цель, а конкретных идей много. Уже прочли? Дамочка с вольной прической, успевшая пролистать треть плана, подняла глаза на Столбова. — Михаил Викторович, это же революция! — Нет, — улыбнулся Столбов (лучше бы хмурился!). — Революция в образовании кончились. Это контрреволюция. Да, вот еще: у двоих здесь присутствующих дети учатся в Англии. Сейчас март. Первого сентября они пойдут в российскую школу. Если сами не выберете — подскажу, где в порядке и со знаниями, и с безопасностью. Если не пойдут, то родители — сами на выход. Шефповар, который боится обедать в своем ресторане, увольняется и топает в пирожковую. *** 13.15 Финляндия — северная соседка России, но климат там мягче. Наш март еще зимний месяц, а здесь, в садике возле виллы, и газон освободился от снега, и травка пошла в рост. Впрочем, солидные мужчины, собравшиеся на просторной веранде, думали не о весне, но о таком прозаическом деле, как собственная безопасность. — Андрей Васильич, нехорошо! Опоздать на час — не по пацански. Мы уже начали думать, будто вас перехватили агенты столбовской гэбни. — Не думали, — грубо ответил Андрей Васильич, мужчина средних лет, в кожаном плаще и кожаном меховом кепи. — если бы подумали, что меня арестовали, то сейчас наперегонки чесали бы в хельсинкский аэропорт. — Ну, не знаю, как товарищи по несчастью, а я, Васильич, в вашей стойкости не сомневаюсь, — продолжил ехидный наезд пожилой господин в костюме от Бриони, не очень гармонировавшем с беседой на веранде. Его кислая ухмылка, вдумчиво презрительный взгляд и сноровка носить костюм напоминали, что бывших парторгов, как и бывших шпионов, не бывает. — Все равно, почему опоздали на час? — Гребаная граница, — рыкнул Васильич. — Я изначально заложил, что с финской стороны придется задержаться, думал, хоть нашу пролечу. Буй вам! Полтора часа проторчал в общей очереди. Будто пол России решило съепаться от Столбова в Финляндию. — Не будем выдавать мечты за реальность, — желчно заявил дяденька, по возрасту вполне способный считаться старейшиной собрания. — Россия пока от


Столбова не бежит, просто Андрюша сам убедился: на границе бывают пробки. Ято, когда понял, что больше по мидовскому списку не проехать, не стал выеживаться и езжу только жэде — быстро и уютно. Давай, Андрюша, садись и калякай о делах наших скорбных. — Да не скорбных — прискорбных, — зло сказал Андрей Васильич. — Я новости привез. — Какие? — Плохие. Других сейчас не бывает… Почтенное общество вздохнуло. Надо же: еще полгода назад считали, что страна под ними. А теперь на родине даже и встретиться не решились. Как оппозиция царских времен, поехали в Финляндию, посовещаться. Жило-было садоводство «Мельница». Название — простое и хорошее, чего же спрашивать, что означает? Все равно, товарищи-садоводы спрашивали у местных краеведов, почему озеро зовут Мельничным? Те отвечали: на реке, что в озеро впадает, в финские времена стояла мельница. А по другой версии, эта речка-озеро имеет какое-то отношение к волшебной мельнице Сампо, что способна намолоть всякое добро и обогатить обладателя. Вторая версия оснований не имела, но по практике так и вышло. Вроде бы, обычное садоводство, ну, пусть элитное, пусть родилось в 90-е, когда у всех машины, потому и в стороне от железных дорог. Однако в нулевые годы оказалось, что каждый член садоводства, если он не последний лох и если парился в баньке с председателем, да кушал шашлычки в его же компании, устроился на зависть миллионерам 90-х, купившим виллы на Кипре. А дело в том, что председатель «Мельницы», с конца тех же 90-х, жил и работал в Москве. Ценил он в людях больше всего надежность, верность обязательствам, причем не всегда озвученным. Поэтому партнеры по садоводству устроились так, как бывает в сказках, про внезапно обретенных покойных дядях-миллиардерах. С той только существенной разницей, что дядька оставил миллиард, а тут миллиарды росли на миллиарде. «Мельница» превратилась в закрытый клуб близких людей. Кто качал нефть, кто ее транспортировал, кто строил терминал для перекачки, кто стал директором банка, финансировавшего все эти операции. И никаких проблем, никаких преград, никаких проверок и претензий. Только небо, только ветер, только счастье впереди… Потом настала та самая злосчастная осень, когда небо посерело, ветер переменился, а счастье — сдулось. Бывший председатель кооператива и бывший президент, теперь же и бывший премьер, устроил импровизированное собрание «Мельницы». Объяснил, что со Столбовым он говорил, и тот, приватно,


подтвердил свои публичные обещания: никаких посадок, никаких личных репрессий. Но неприкосновенность постов и капиталов не гарантируется. «Мы побежденные, — признал он, — торговаться нет смысла. Вам удачи, и имейте в виду, теперь я забочусь только о диких животных». Само собой, в такую подляну судьбы поверить непросто. Была встреча со Столбовым. Тот шутил, смеялся, переспрашивал: «Так вы тогда, в декабре, хотели меня ликвидировать?» Потом сказал совершенно серьезно: — Давайте-ка определимся. Или вы считаете, что ваша собственность вполне законна и выдержит любой аудит. А также уголовное расследование. Или я считаю вас не жуликами и мошенниками, а просто людьми, которым очень повезло. Вроде, нашли клад. Что полагается за найденный и сданный клад? Правильно, двадцать пять процентов. Вот столько и можно оставить себе. Публично каяться не надо, просто вернуть три четверти. Это мне придется каяться перед избирателями, почему вам столько оставил. На раздумье — полгода. Что потом? Теряем и деньги, и свободу. Был март. Шел четвертый месяц ультиматума. *** — Что вы успели обсудить без меня? — спросил Васильич. — Ничего серьезного, — ответил «Бриони», — только Николаич рассказал подробности своего общения с Евросоюзом. — Можно повторить для опоздавших? — Да и повторять нечего! Как говорил Козьма Прутков, «какая рифма на слово Европа, надо спрашивать у Бутенопа». Так вот, тля, я понял, на это слово только одна русская рифма есть! После встречи со старым моим дружбаном, княземпарламентарием… — С Францем Карловичем, что ли? — лениво спросил «Бриони», мудрецвсезнайка. — С ним самым, — ответил Николаич, дядька лет сорока, с лысиной Котовского и усами Буденного. — С Францем фон Гогенлоэ. В роду одни крестоносцы и паладины, помнит прадедов до десятого колена. Такого уже учить ничему не надо, так и рождается весь воспитанный, политесный. Министр хороших манер! Я понял, для чего эти манеры и политесы. Для разводки! Общество потребовало уточнений. — Я на этот раз его просто прижал. Уже без намеков, прямо говорю: «Вы председатель парламентской комиссии. Если сделка будет успешной, вы гарантируете, что не будет никаких расследований, мол, откуда денежки в нашу


экономику?». Он: «Надеюсь, но гарантировать не могу». Я ему: «Давай, как взрослые люди — сколько и кому надо занести?». Он: «Гарантии все равно не будет». Я чуть не ору: «В несчастную, депрессивную экономику вашей депрессивной страны будет вложено двадцать миллиарда евро! Не понимаете?!». А этот фон руками разводит: мол, все понимаем, да я только «за», если бы все только от меня зависело… — А ведь когда в две тысячи десятом его назначили почетным директором «Вест-нафты» — синекура на триста тысяч евро в месяц, он сумел объяснить, что именно от него очень многое зависит, — ехидно заметил Бриони. — Вот именно! Мало триста тысяч в месяц. Как только его ни обхаживали! Понятное дело: экс-министр, не последнее рыло в своей партии, ко всем имеет подход. Чего ему ни дарили: и Кандинского, и саблю из Златоуста — со справками на вывоз пришлось натрахаться. Я еще в позапрошлом году принимал его у себя на Валдае, в баньке парились. Я ему по пьяни предлагал: хошь, прямо сейчас поедем, медведя застрелим? Хошь, прямо сейчас девку борзыми затравим, как у Достоевского? — У Достоевского был мальчик, — уточнил Бриони. — Какая, нах, разница? А он лежал на полке, мудями к потолку, и хохотал: «Русэкзотик». Целовались потом, разве что не трахнулись. А теперь: «Если бы только от меня зависело». Надо было эту Европу в сорок пятом всю до Атлантики вы. бать, а потом еще раз. — Время упущено, — вздохнул Бриони, явный модератор заседания. — Ладно, грустные новости с Запада понятны. Нас там никогда не любили. Любили только наши деньги. Васильич, какие ваши плохие вести с Родины? Васильич неторопливо, почти без матюгов, рассказал о своих переговорах в новой президентской администрации. А переговоры шли на ту же тему, что и с коварным европейцем, потомком паладинов. От имени всей «Мельницы» Васильич прощупал почву: можно ли договориться? Внести какую-нибудь сумму в какой-нибудь новый фонд, этак миллиарда три евро. Пообещать слушаться, рулить бизнесом так, как скажет координатор от новой власти. А если скажет: уйди с площадки, то уйти по-хорошему, продав бизнес за честную цену, как когдато Абрамович. Плюс — полная лояльность, никакого политического блудняка. Взамен — забыть, сколько денег осталось у «Мельницы». Разве не разумно? Собеседник ответил: да, разумно. Но все равно шансов на вариант нет. Столбов как решил — 25 процентов, так и стоит на своем, без компромисса. И все козыри у него — данные о собственности «Мельницы», не утаишь. Еще раз предложил согласиться на четверть, даже удивился: у вас же, в среднем, пять миллиардов у. е. на человека. Ну останется один миллиард, все равно — мечта Остапа Бендера.


— Я даже материться не стал, — вздохнул Васильич, — просто его спросил: а ты сам мог бы за месяц все свое имущество сложить, продать и оставить себе четверть? Он только и ответил: у вас было четыре месяца. Минута была наполнена матерными междометиями и проклятиями. Кто-то молчал, верно, подсчитывал, как он сможет из всей своей собственности за месяц выкроить четверть. Когда собрание приумолкло, парторг-бриони не спросил даже, утвердительно заметил: — Выходит, уважаемые товарищи по несчастью, как ни крути, а вариант остается только один. Плохой, некрасивый, опасный вариант, лучше которого мы ничего не найдем. — Отставка под Шопена? — спросил кто-то. Бриони кивнул: пусть люди свои, пусть территория перепроверена на предмет «жучков», есть вещи, о которых вслух не надо. — Слушайте, а почему его тогда… ну, когда он только лез в Кремль? — спросил Николаич, не самый богатый и знатный член клуба. Потому и не присутствовавший на нервных совещаниях прошлой осени. Бриони ответил не сразу. — Это сказать легко. На деле — не так. Всегда есть страх — отдача замучает. И потом, честно говоря, казалось — пронесет. Не псих, не отморозок, никого в Гаагский трибунал не сдаст. Сам насосется, друзей насосет и успокоится. А он и вправду отморозок. — За месяц-то успеем? — спросил Николаич. Бриони пожал плечами: как получится. — Еще вопрос можно? — продолжил неугомонный Николаич. — Если наше уважаемое собрание прошлой осенью, простите, бзднуло решить проблему, когда он был обычный гражданин, лидер непонятной партии, то сейчас-то, когда у него в кармане и ФСО, и ФСБ, и сам-то он живет в Кремле… Не маловаты ли шансы? — И да, и нет, — философски заметил бывший парторг. — Тогда, дурацкой прошлой осенью, вокруг него была стена понадежней кремлевской. Толпа фанатов, готовых за него сдохнуть. Причем — без кавычек. Реальных психов и отморозков, рвавшихся во власть. Скажу по небольшому секрету: и «казачка» заслать пытались, и перекупить тех, кто поближе к телу. Не вышло. Засуетились поздно, а там у них такой уже драйв пошел — до власти рукой достать. Под таким наркозом человек предложения не воспринимает. — А сейчас?


— А сейчас, по скромным, отрывочным сведениям, прежнего монолита уже нет. Власть взята, наркоз прошел. Столбов пока еще никого в миллионеры не произвел и не планирует, поле для торга открыто. Вот сейчас-то, может, и сдадут. *** 15.00 «„Вертушка" комфортной не бывает», — в очередной раз подумал Столбов. Эту нехитрую истину, рожденную еще в Афгане, он проверял неоднократно. Вертолет может быть маленьким или большим, нашим или импортным, наследием советских времен или изящной штучкой прошлогоднего выпуска. Все равно самый комфортный вертолет — это самолет. Но взлетно-посадочной полосы под аэропланы в Кремле не было. Поэтому до «Шереметьево-2» приходилось добираться вертолетом. Там ждала канцлер Германии. Вообще-то, госпожа Канцлер летела в Китай, и остановка в России была для нее отклонением от маршрута. Значит, есть о чем поговорить. В переговорные апартаменты Столбов прибыл за пять минут до приземления гостьи. Внутреннюю комнату недавно обновили, избавили от прежнего державного пафоса: к чему он на неофициальной встрече? Аэропорт — это аэропорт; гул постоянно взлетающих самолетов не давал расслабиться, кресло — изящная реплика мебели времен барокко — казалась сиденьем в зале ожидания, а в мозгу пиликал звоночек: не на твой ли рейс объявили регистрацию? Канцлер объявилась со спецназовским проворством, минут через десять после посадки. Неофициальный визит церемоний не предполагал, но все же Столбов отметил: торопится, время даром не теряет. Встречались они впервые. Без переводчика не обошлось. Пусть российский лидер и подтянул свой английский, все равно с толмачом проще, беседа не застопорится от необходимости найти нужное слово. Секретных тем сегодня не предполагалось. Гостья предложила беседовать стоя, Столбов согласился. Ей лететь еще добрую половину Евразии, насидеться успеет. Началось с комплиментов. — Ваша борьба с коррупцией оказалась большим, чем разговоры, — с улыбкой сказала она. — На днях я побывала на съезде Восточной инвестиционной палаты. Говорят, что в России что-то изменилось. Гранды, хозяева автомобильных концернов и производители труб ничего не заметили, зато бизнесмены поменьше — довольны. Они всегда были откровенны: чтобы в любой российской области был успех, необходимо браться за дело, если на открытие проекта можно


пригласить губернатора и начальника ФСБ. Да и то такое сопровождение спасало от побор только на этапе создания проекта. Когда завод начинал работать, приходилось предусмотреть фонд для взятка. Теперь вице-президент палаты герр Шмидт сказал, что можно вкладывать деньги, даже не пригласив на открытие губернатора. — Бизнес доволен и готов вкладываться? — спросил Столбов. — Герр Шмидт — старый лис бизнеса, — продолжила канцлер, уже без улыбки. — Он впервые оказался в России, еще когда Брежнев начал продавать газ в Западную Европу. Поверьте, он знает русского чиновника так, что может читать лекции молодым русским бизнесменам. Он считает: ваши чиновники ждут. Они хотят понять, насколько вы опасны. Точно так же они ждали три года, когда пришел Путин. Потом они поняли, что новый президент опасен только для строптивых олигархов. — Может быть, мне кого-нибудь расстрелять? — развел руками Столбов. Переводчик на миг запнулся, но Столбов кивнул — валяй дословно. Канцлер — почти советский человек, шутку поймет. — Я на пути в страну, где эта мера общественного порицания применяется довольно часто, — ответила канцлер. — Коррупцию в Китае не вывели, но, конечно, она не такая наглая, как мне жаловались те, кто работает с Россией. Кстати, в Китае на вас мне тоже будут жаловаться. — На наш скромный протекционизм? — спросил Столбов. — Да, на него. Не скрою, для меня лично он оказался большим сюрпризом, чем ваша борьба с коррупцией. Вы решили поиграть в закрытый рынок? — Что поделать, — ответил Столбов, — я же обещал, что ВТО нашей промышленности вредить не должно. Германии как раз грех жаловаться: вы производите то, чего Россия не делает сама, а таким товарам — зеленый свет со спецсигналом. Китай, да… Автомобили — пожалуйста, наш автопром им пока не конкурент. А вот с текстильными товарами другая ситуация. Нам нужно спасти свою промышленность. Официантка принесла крепкий кофе с мелкими крендельками — изящный повод сменить тему разговора. — Хотя бы в Китае на меня не будут жаловаться по поводу Бурбура? — спросил Столбов, прихлебывая кофе. — В Китае не будут, — улыбнулась канцлер, но тут же продолжила без улыбки: — Я тоже не хочу жаловаться, но очень бы хотела узнать, почему вы предоставили убежище диктатору, свергнутому своим народом? «Эк фразочку-то загнула, будто меморандум зачитала», — подумал Столбов. И ответил так:


— Все просто. Это наш сукин сын, а мы в ответе за всех кого приручили, даже за сукиного сына. Мы его когда-то кормили: оружие, кредиты, он голосовал за нас в ООН. Так что теперь мы отвечаем за его жизнь. Да, мы его вывезли на самолете в Россию и не выдадим по любой повестке. Считайте наше поведение сталинским коварством. Или, напротив, традицией нации Толстого и Достоевского — призываем милость к падшему. Как вам удобно, так и считайте. Канцлер молчала, только кивала. Не в знак согласия, а констатировала: я услышала. — А вы не боитесь, что отношения с его страной разорваны навсегда? — Нет. Революционный энтузиазм пройдет, и его буйный народ поймет, какую услугу мы ему оказали. Сейчас бы его расстреляли, и у всей нации возник бы комплекс Чаушеску. Пусть подождут лет десять. Может, опять захотят выбрать в президенты. Или не выбрать. Но с трупом вариантов меньше, его можно только торжественно перезахоронить. Канцлер помолчала. Допила кофе. — А если завтра такая же история случится с Уго Чавесом? — наконец спросила она. — И его примем, — беспечно ответил Столбов. — Если он не направится в Китай. Ведь китайцы вложили в Венесуэлу в три раза больше, чем мы. — Пекин его не примет, — без тени улыбки сказала канцлер. — Китай для этого достаточно прагматичная страна. — Россия тоже. У нас своя национальная модель прагматизма. Скользкую тему оставили. Поговорили о культуре, о будущих фестивалях. На прощание Столбов спросил гостью: — Правильно ли я понял — вы спросили про Барбура и Чавеса по поручению всего ЕС? — Да. Считайте, это был вопрос от Европы. — А как относятся в Европе ко мне? Вообще, ко всему, что произошло у нас с прошлого декабря? Канцлер помолчала. А потом улыбнулась совсем искренне и неофициально. — Как ваши чиновники и наши бизнесмены вместе взятые: боятся и надеются. Кроме того, я пару раз слышала: «Похоже, мы скоро поймем, чего Россия хочет на самом деле». — Согласны? — Я согласна. Это была не последняя фраза беседы. На прощание канцлер протянула Столбову записку. Ее он прочел лишь в самолете. Текст был русским, написан чернилами, без ошибок:


«Наши спецслужбы предупредили меня: в вашем ближайшем окружении есть предатель. Остерегайтесь». *** 17.00 Статья 18 Конституции Российской Федерации гласит: «Права и свободы гражданина являются непосредственно действующими». Но, как известно, права и свободы действуют сами по себе не чаще, чем машина ездит без шофера. Другое дело, когда есть гражданин, готовый дать правам и свободам непосредственное действие. Таковых граждан в новой, столбовской России оказалось довольно много. Каждый месяц, восемнадцатого числа, они собирались на Пушкинской площади, чтобы заявить на всю страну о своих претензиях к власти. Средство было: по распоряжению правящего режима неподалеку от терпеливого Александра Сергеевича находилась телекамера для трансляции по «России-24». В прошлый раз свобода в прямом эфире кончилась на восьмой минуте — дракой. Сегодня оппозиция вроде бы договорилась и акция в рамках «Стратегии18» должна была пройти мирно. Микрофонное время разделили три главных оппозиционных блока: «Объединенные гражданские силы», «Левый альянс» и «Русский реванш». Хотя «граждан» было существенно больше, но на вчерашнем заседании координационного штаба порядок выступлений разыграли в «камень — ножницы — бумага», в «орлянку» и даже погадали на Конституции. Вышло, что первым к микрофону выходить ОГС, потом левакам, далее — реваншистам. Огээсники возрадовались, реваншисты удовлетворенно заметили: за нами последнее слово, а левые уверенно заявили: после нас вся страна переключит телевизор, все равно никто лучше не скажет. Конечно, были и другие претенденты на микрофон. Но главные оппозиционеры решили оставить политической мелюзге не больше пятнадцати минут. Пусть сама решает: установить очередь или толкаться. До прямого включения оставалось всего ничего. Ни переносных барьеров, ни металлоискателей на площади не было. После смены кремлевской власти столичная мэрия внезапно прозрела: на митингах терактов никогда не бывало и зачем дополнительные барьеры, причем в полном смысле слова? Поэтому народ вольготно толпился в сквере, топтался по еще заснеженному газону. Омоновцы поглядывали на них из припаркованных автобусов: у них был приказ вмешиваться только после начала «большой драки» — ее должны были определить офицеры, внедренные в толпу.


По договоренности с телевизионщиками ни ведущего, ни оператора возле камеры и микрофона не было. Так, считай, шли люди по улице, нашли камеру и давай говорить, что вздумали. Аппаратуру, к слову, брали у коллег с телеканала «Моя планета», рассчитанную на съемки в тайге и джунглях, чтобы аппаратура выжила бы и б медвежьих лапах, и попав в водоворот обезьяньей свадьбы. Прямой эфир начался. Два десятка «гражданских силовиков» выстроили защитный коридор — пусть лидеры спокойно отговорят свои четверть часа. Говорить приходилось прямо в микрофон, и все равно до телезрителей доносились выкрики политически озабоченных граждан, не вошедших в один из трех альянсов: «Где ваша демократия?!». А также: «Где ваша справедливость?!» и «Вы патриоты или пидоры?!». На этом невежливом фоне и начал речь председатель ОГС, молодой политик Слава Мылов. — Здравствуйте! Прежде всего, спасибо тем, кто пришел сегодня на эту площадь. Радостно видеть людей, которым небезразлична судьба гражданского общества. Короткая ораторская пауза. — К сожалению, больше радоваться нечему. Мы поверили в очередной раз. И в очередной раз были обмануты. Что изменилось? Я включаю телевизор и опять вижу Путина. Пусть теперь он не целует девочек в пупок и не бороздит поля на новых комбайнах, а только выпускает диких животных, меня это ну совсем не радует. Он должен не выпускать барсов из вольера, он должен был занять место Ходорковского. Шконка освободилась — пжалста, Владимир Владимирыч! Ладно, с Путиным договоренность. А как с остальными? Когда будет большой и показательный процесс над ворами и мошенниками прежнего режима? Когда?! Реплика сорвала заслуженные аплодисменты. Хлопали и левые, и реваншисты. Что-то одобрительное покрикивали даже не допущенные ораторы. — У меня, как и у многих граждан, есть подозрение, что это неспроста. Путинизм сохранился, только поменял первое лицо. Мы все ждали суда над негодяями и восстановления допутинской политической системы. Вместо этого мы получили царя, который совещается с отставными офицерами и уже скоро произведет их в генералы и фельдмаршалы. Полиция получает новые права, продолжается клерикализация, общество готовится к наступлению на гражданские свободы. Будут закрыты границы с нашими братьями по СНГ! Людей пересчитают, как скот! Наша победа украдена! — Где конструктив?! — донесся чей-то крик.


— Он прост, — повысил голос Слава. — Во-первых, отмена всех политических законов, принятых преступным режимом Путина, после захвата власти в двухтысячном году. Во-вторых, создание переходного общественного правительства, контролирующего нынешнего президента. В него войдут видные политики, экономисты, общественные деятели, способные предложить России модель цивилизованного развития. Если господин Столбов согласится на эти условия, я готов считать себя членом партии «Вера», как прошлой осень. А пока… Слава огляделся, глубоко вздохнул и сказал, пытаясь (неудачно) подражать Станиславскому: — Не верю! Раздались сдержанные аплодисменты. — А поверим мы только при одном условии…. Но условие озвучено не было. Микрофон взял сопредседатель ОГС Андрей Борисович, диссидент с полувековым стажем, сидевший еще при Хрущеве. При Брежневе его покарали психиатрией и выдворили. При Ельцине он вернулся и с тех пор жил в России, критикуя власть со всем запалом праведной ненависти свободного гражданина, живущего в вечно несвободной стране. — У меня принципиальное несогласие с коллегой. Как говорил мудрый Омар Хайям: «Ты лучше голодай, чем, что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало». Сегодня войти в правительство Столбова — это хуже, чем быть вместе с кем попало. Это значит сотрудничать с людьми, на руках которых кровь невинных жителей Афганистана и Северного Кавказа, с людьми, которые гордятся своим советским прошлым. Идти на сотрудничество с такой компанией — не просто сделать ошибку. Это, как говорили у нас на зоне — ссучиться. — Простите, — растерялся Слава, — а как же Ходорковский? Ведь он же согласился… — Ссучился, — радостно констатировал Андрей Борисович. — В тюрьме себя сохранил, а как вышел на волю — пошел на недопустимый компромисс. И это относится к каждому, кто будет сотрудничать с новой властью, не добившись от нее принципиальных условий. — Андрей Борисович, — взмолился Слава, — у меня еще две минуты, потом вы. Однако Андрей Борисович выпустить микрофон уже не мог просто физически. Он сжимал его, как окруженный боец последнюю гранату, и тараторил, будто включил запись: — Российская власть должна морально переродиться. Покаяться за прежние преступления путинизма, ельцинизма, сталинизма и царизма. Только при этом условии сотрудничество с ней не сделает человека нерукопожатным…


Если Слава на словах был почтителен, то его руки действовали по своей программе. Он пощекотал Андрея Борисовича под мышкой, выхватил микрофон. — Уважаемые собравшиеся. Мой уважаемый коллега озвучил… Андрей Борисович и сам вцепился в микрофон. Создался паритет: никто не мог продолжить выступление, оба вежливо боролись. Группа прикрытия, создавшая живой коридор, разделилась. Одни оказались сторонниками Славы, другие — Андрея Борисовича. Осторожно толкая друг друга, граждане пытались разъединить борцов. Разлад в рядах либералов не ускользнул от «Левого альянса». Сначала в рядах старичков и старушек с красными гвоздиками на пальто возник ропот: «Сами не говорят и другим не дают». Потом революционная молодежь решила действовать. Она образовала клин, способный с разбега пробить омоновскую цепь, не то что почти распавшийся ряд либералов. Поэтому Слава, уже уверенный, что микрофон у него в руках, увидел, что переходящим трофеем гласности завладел Сережка Молодцов, агитатор и главарь всей столичной радикальной комсомолии. — Ваше время кончилось! — заорал он так, что проснулись голуби на чердаке киноцентра «Россия». — У нас еще четыре минуты, — возмутился Андрей Борисович. — Ваше время кончилось еще в семнадцатом году! — столь же громко уточнил Молодцов. — Дорогие товарищи, российские трудящиеся, как видите, эти господа так и не смогли решить с девяносто первого года, кто лучше — Гайдар или Явлинский. Что лучше — дикий капитализм или лицемерный социалдемократический обман трудящихся. Именно эти люди привели к власти и Путина, и наемника международно-националистического и олигархического капитала — Столбова. Его задача — приватизировать и продать все, что не было отнято у народа при Ельцине и Путине! Говорить Молодцову было нелегко. Одной рукой он удерживал микрофон, другой — отбивался от окружавших его либералов. Товарищи по партии пытались создать надежное кольцо, но оно то и дело прорывалось объединенными гражданами, тянувшими руки к Молодцову. — Что мы можем делать сейчас? — резко выкрикивал он, размахивая микрофоном. — Очень много. Устраивать забастовки, пикетировать предприятия, на которых особо цинично нарушается Трудовой кодекс. И всегда быть готовыми нанести решительный удар по олигархическому капитализму и его ставленникам в Кремле. Поднимется мускулистая рука рабочего класса… От начала свободного митинга прошло лишь восемь минут, но «Русский реванш» решил, что оппоненты будут делить микрофон целый час. И вмешался. Реваншисты понимали, что им придется прорывать слоеный пирог из либералов и


леваков. Поэтому применили домашнюю заготовку: трое членов «Опричного царства», явившиеся на площадь не только с метлами, но и конные, разогнались и с диким гиком доскакали до микрофона. За ними ударил пехотный клин, правда, застрял в визжащей толпе, прыснувшей в сторону от лошадей. Молодцов не успел договорить про мускулистую руку рабочего класса, как его обожгли арапником, а микрофон оказался у «опричника» — Семена Громова, известного в ЖЖ под ником grom-pogrom. — В Кремле новый царь! — заорал Гром-погром. — Кто он? Гроза-государь или расстрига-самозванец? По делам узнаете их! Столбов, где твои дела? Почему демонские капища на Красной площади не разорены? Почему Русь живет по безбожному календарю и пишет красным алфавитом? Почему сергианство и экуменизм не осуждены? Почему жидовствующие на свободе? Когда начнем экзекуции и депортации? Список претензий был большим, но зачитать до конца его не удалось. Крепкий физически либерал и мускулистый комсомолец сволокли всадника с коня, выкрутили из рук микрофон. После этого к источнику гласности рванулись все. Вырывали микрофон из чужих рук, подносили к губам, но тут же теряли, почти ничего не произнеся. Тот, кто не хотел драки, или не добрался к эпицентру, вдруг забеспокоились и даже начали по мере сил освобождать пространство. К микрофону неспешно и неотвратимо пробивалась арт-группа «Каллы» — «самые чистые художники в навсегда запачканной стране». Судя по пластиковой канистре, в которой плескалось нечто коричневое, они приготовили очередной «каллаж». — Дамы и господа! — громко сказал Светлый Воин — лидер группы, конечно же, в белом плаще. — Сегодня мы совершим символическое прощание с гавнорашкой. Он поднял пульверизатор, направил на толпу. Настала такая тишина, что было слышно, как хлюпнул насос. Гром-погром, так и не сумевший забраться в седло, выхватил из ножен достаточно качественную реплику старинной сабли, с диким ревом оказался возле «калл» и перерубил клинком шланг. — Вандал! — возмутился Светлый Воин. Происшествие стало сигналом для ОМОНа — драться можно, но без холодного оружия. Вздыхая и матерясь, сотрудники вывалились из автобусов и двинулись цепью к толпе. ***


17.30 — Может, это лучше давать в записи? — сказала Татьяна. — Аппетит испортило? — спросил Столбов. — Не без того. Но мы-то ладно, ведь дети увидят. Столбов развел руками. Еще в прошлом декабре, сразу после победы, он обещал свободный микрофон с телекамерой и прямой трансляцией по государственному каналу митинга непарламентской оппозиции. Похоже, из всех обещаний это оказалось самым выполнимым. Хотя — как сказать. Трансляцию пришлось отключить на двадцать пятой минуте, когда свободное выражение политической позиции перешло в кромешную драку. Про аппетит было сказано к месту. Президент только что отобедал. Впереди было едва ли не самое важное дело дня. В графике оно обозначалось как заседание рабочей группы при президенте. Татьяна, знавшая историю, сравнивала эту группу с Избранной радой Ивана Грозного. Или Негласным комитетом Александра I. Совещание без официального статуса. Люди, которым доверяют. Само собой, рабочую группу никто не учреждал. Она стала продолжением заседаний предвыборного штаба. Конечно же, не большого заседания, а его постфинала: все разошлись, кто-то остался на особо важный вопрос. К тогдашним шести людям прибавились еще шестеро. Вот и вся рада. Татьяна тоже была законным участником группы. И оставалась до сих пор. Для себя решила так: «Войду в третий триместр — тогда перестану ходить на совещание». И подумала: «Столько различных отказов запланировано на этот самый триместр: не совещаться, не шариться в инете, не ругаться с мужем — лидером страны. Удастся ли?» *** 17.55. — Только не говорите «привет, покойничек». Утром уже слышал, — сказал Столбов, входя в кабинет. Немногочисленное собрание чуток посмеялось. Максим Николаевич, которого Татьяна называла не иначе как Макс, даже подошел к Столбову, пригляделся, удовлетворенно заявил, что тот отбрасывает тень — значит, не нежить. — Ну, раз все — работаем дальше. Кто там у нас первый. Иван? Давай, огорчай. Совещались за овальным столом — не то, чтобы круглым, но принцип тот же. Поэтому, если не было особо важной темы, говорили по часовой стрелке.


Первым выступал Иван Афанасьев, президентский представитель в Федеральном собрании, а на таких вот собраниях еще и ответственный за статистику. Татьяна подружилась с Иваном Тимофеевичем, или просто Ваней, едва ли не с первого дня сотрудничества со Столбовым. Дело не только в схожести функций: он — аналитик, капитан по информации, она — пресс-секретарь. Иван, как и многие столбовцы, до середины 90-х носил погоны — разведчик, подрывник, с советскими, российскими и афганскими наградами — «Уже не помню, я больше разминировал или грохнул».

Михаил Логинов - Битва за страну. после Путина  

Издательство «Крылов» Серия «Власть» Тема на форуме «Создатели миров» Михаил Логинов «Битва за страну: после Путина» Пролог * * * * * * ***...