Page 1

Гарасева Анна Михайловна

Я жила в самой бесчеловечной стране…

Интерграф Сервис, 1997. - (Семейный архив. XX век)


5ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

Мемуары — самый замечательный способ самовыражения человека, не претерпевший существенных изменений с глубокой древности до наших дней. Как бы ни менялись жизнь, нравы, окружающая среда и представления людей о мире, на склоне лет человек все так же задумывается о смысле прожитого и того, «чему свидетелем он в жизни был». И здесь оказывается, что для любознательного читателя, как и для историка культуры, подлинный интерес представляют мемуары не выдающихся фигур политической или общественной сцены, внимание которых невольно приковано к событиям своей профессиональной жизни, а людей мало или совсем неизвестных, поскольку, не будучи увлечены собственными успехами и карьерой, они обладали возможностью внимательнее рассматривать окружавших их современников и происходившие события. Именно в их записках, дневниках и воспоминаниях нам в подробностях предстает минувшая эпоха, насыщенная множеством мелочей быта, позволяющих воссоздать обстановку и лучше понять поступки, условия жизни, а вместе с тем мысли и чаяния живших тогда людей. К числу таких драгоценных свидетельств принадлежат и мемуары А.М.Гарасевой, позволяющие по новому увидеть российскую жизнь в уходящем уже XX столетии.

-6Анна Михайловна Гарасева родилась 7.12.1902 г. в с.Волынь Рыбновского уезда Рязанской губ., в семье земского учителя Михаила Зосимовича Гарасева и его жены Акилины Дмитриевны Гарасевой. В 1920 г. она окончила 2-ю ступень единой трудовой школы г.Рязани, в 1925 г. — Рязанскую фельдшерскоакушерскую школу. В августе 1925 г. вместе с сестрой Татьяной Михайловной Гарасевой, была арестована в г. Ленинграде как анархо-синдикалистка и решением ОСО ОГПУ от 26.3.26 г. приговорена к 3-м годам заключения в Верхнеуральском политизоляторе с последующей ссылкой в Казахстан (г.Чимкент). Будучи досрочно освобождена в апреле 1930 г., А.М.Гарасева смогла вернуться в Рязань только весной 1932 г. По возвращении она училась в Москве сначала в Геологоразведочном институте, затем на Курсах Большого советского атласа мира; с 1936 по ноябрь 1941 г. работала гравером на Полиграфическом комбинате им. В.М.Молотова, а затем до конца апреля 1942 г. — в военном госпитале, после чего окончательно вернулась в Рязань, где жила все последующие годы, работая до выхода на пенсию (с 1.4.1959 г.) участковой медсестрой в Рязанском областном противотуберкулезном диспансере. Скончалась А.М.Гарасева 11 декабря 1994 г. и похоронена на семейном участке Гарасевых Скорбященского кладбища в Рязани. Казалось бы, о чем может вспомнить человек, проживший такую незаметную, в сущности, жизнь, прошедшую большей своей частью в провинции? Но, как говорила сама А.М.Гарасева, ее всегда интересовала жизнь и встречавшиеся ей люди. Может быть поэтому в середине 60-х гг. судьба преподнесла ей один из


главных подарков: она познакомилась с А.И.Солженицыным, жившим в то время в Рязани, а вскоре знакомство это переросло в тесную дружбу не только с писателем, но и с его рязанской семьей, — дружбу, которая сохранялась

-7вплоть до отъезда его за границу, о чем она рассказывает в заключительной главе своих воспоминаний. Эта встреча и последовавшая за ней дружба наполнили новым содержанием жизнь мемуаристки. Вместе со своей сестрой Т.М.Гарасевой, вторично арестованной в 1936 г. по так называемому «Майкопскому делу» и прошедшей затем многие тюрьмы и Колымские лагеря, А.М.Гарасева на протяжении всей второй половины 60-х гг. активно участвовала в сборе, обработке и хранении материалов для «Архипелага ГУЛАГ», экземпляры рукописи которого хранились в ее доме на Подгорной улице в Рязани. Благодаря ее воспоминаниям мы видим, что именно из рассказов А.М.Гарасевой Солженицын почерпнул сюжет об Ирме Мендель (ч. 1, гл. 1), историю Берты Гандаль, сообщение о прижигании папиросами в Грузинском ГПУ (ч.1, гл. З), упоминание «Майкопского дела» и имя Н.С.Доскаля (ч. 1, гл. 7), историю толстовца Е-ва (ч. 1, гл. 8), борьбу А.М.Гарасевой с уставом внутренней тюрьмы ОПТУ (ч. 1, гл. 12), попытку Ю.Подбельского сохранить документы о Соловецких расстрелах (ч. 1, гл. 12), сведения о сионистах-социалистах (т.6, гл. 1), рассказ о раскулаченных на канале Москва-Волга (ч. 6, гл. 2). Именно в доме Гарасевых Солженицын получил книгу обвинительных речей Крыленко «За пять лет», содержание которой он пересказывает в «Архипелаге ГУЛАГ» (ч.1, гл. 8-9), и только от А.М.Гарасевой он мог услышать историю летчика, просившего в рязанском туберкулезном диспансере «найти у него чтонибудь», чтобы не идти на работу в органы МТБ (ч. 1, гл. 4). «Пусть мы не верили в скорое возвращение свободы, — пишет она в своих воспоминаниях, — но в отношении себя я знаю, что мы делали всё возможное, чтобы приблизить ее, содействовать ее утверждению, содействовать обличению и разрушению этой лживой человеконенавистнической доктрины «всеобщего

-8равенства и счастья» коммунистов, которая создала— казалось бы — вечную и всемогущую империю зла на когда-то прекрасной «одной шестой» части суши нашей планеты, какой была Россия...» С автором этих строк и ее сестрой Т.М.Гарасевой, которая, как выяснилось, в детстве бывала в доме моего деда А.П.Никитина, городского судьи и рязанского общественного деятеля, я познакомился в 1988 г. во время одной из поездок в Рязань, где занимался архивными разысканиями, касавшимися нашей семьи. Сестры жили в новом микрорайоне Дашково-Песочное на окраине современного города, и с их балкончика открывались широкие просторы окской поймы и заливных лугов, прямо по которым, казалось, плыли теплоходы и самоходные баржи. Но они этого уже не видели: зрение угасало, возраст и болезни ограничили свободу их передвижения двумя комнатами этой квартиры,


в которой они жили последние два десятка лет после того, как сломали их старый дом на Подгорной улице. Однако для них сократилось только физическое, а не духовное пространство мира. Они были связаны с ним так же тесно, как десять и двадцать лет назад, не только посредством радиоприемника, телевизора, телефона, газет, но и постоянным общением с многочисленными старыми друзьями и новыми, появлявшимися здесь знакомыми, племянницей, которая регулярно приезжала к теткам из Москвы, наконец, с совсем зеленой молодежью, узнавшей о существовании сестер Гарасевых от других узников ГУЛАГА, из картотеки «Мемориала» и из начавшихся публиковаться воспоминаний политзаключенных. Эти новые визитеры и события, происходившие в стране, зажигали А.М.Гарасеву. Человек экспансивный, требовательный к себе и к окружающим до задиристости, что нашло отражение и в ее воспоминаниях, А.М.Гарасева с юных лет несла в своей душе бунтарское пламя

-9свободы, отказываясь смиряться перед авторитетами и связывать себя какимилибо обязательствами, не вытекавшими из ее личных убеждений. Этот сложный для окружающих характер, достаточно ярко проступающий и в ее записках, она сохранила до конца жизни, полагая своим долгом стоять на защите истины и сомневаться в любом расхожем мнении, на которые столь падка толпа. Энергичная, подвижная, всем интересующаяся, подчеркнуто не обращавшая внимания на свое больное сердце, Анна Михайлова как и прежде любила принимать гостей и сама была живым осколком того удивительно радушного и светлого мира российской провинции, о котором большинство ныне живущих знает только по книгам. Она была умна, памятлива на многое, пережитое и прочитанное, гибка умом, и разговор с ней доставлял собеседнику истинное удовольствие, хотя в любой момент мог перейти в ожесточенный спор. Она «влюблялась» в людей, но точно так же могла вдруг и «разлюбить», если ей казалось, что человек своими поступками или взглядами не отвечает сложившимся у нее о нем представлениям. Как у многих людей ее поколения, обстоятельства сложились так, что всё тепло своего сердца Анна Михайловна вынуждена была отдать сначала больной сестре, с которой находилась в одной камере Верхне-Уральского политизолятора, затем—родителям и семье старшей сестры Л.М.Георгиевич, чтобы после их смерти и возвращения Т.М.Гарасевой сначала из колымских лагерей, а затем из «вечной» ссылки, снова принять ее на свои руки. Похоже, именно от нее, от ее заработка с середины 30-х годов зависела жизнь Гарасевых — и в Рязани, и в Москве, и на далекой Колыме, куда постоянно уходили (если их принимали) посылки и деньги. В этом плане судьба семьи Гарасевых была на редкость типичной для многих миллионов российских семей: одни ее члены

- 10 -


скитались по тюрьмам, ссылкам, лагерям, а другие работали изо всех сил, чтобы поддержать отсутствующих и помочь выжить оставшимся «на воле»... Я намеренно не касаюсь обстоятельств жизни других членов этой большой и дружной семьи, как потому, что все необходимое читатель почерпнет из публикуемых воспоминаний, так и потому, что мемуаристка и мне не считала нужным рассказывать о своих близких. К слову, и писать А.М.Гарасева начала, по собственному признанию, только затем, чтобы разобраться в причинах их первого с сестрой ареста и того, что за ним последовало. До конца своих дней она сохранила безупречную память — в последнем я мог убедиться, сравнивая различные варианты одного и того же сюжета, записанные ею в разное время, и стенограммы наших бесед: хотя между некоторыми записями прошло более десятка лет, цитируемые ею слова собеседников оказывались тождественны. И всё же волновавшие ее вопросы не получили разрешения, и не только потому, что нам уже никогда не узнать действительные причины, двигавшие тем или иным следствием и определявшие судьбы людей: архивноследственные дела — только верхушки пресловутых «айсбергов», растаявших бесследно вместе с теми, кто их создавал и двигал. К тому же, как признается Анна Михайловна, запутывая следователей своими задиристыми ответами, она сама давала им основание видеть нечто там, где ничего не было, провоцируя их на новые фантастические предположения. А что было на самом деле? Сейчас, ознакомившись с документами архивноследственных дел и тем, что вынесла из следствия сама А.М.Гарасева, можно выдвинуть две версии. Согласно первой, ее сестра Т.М.Гарасева, действительно имевшая связи с анархо-синдикалистами Москвы и Ленинграда, помогла группе анархистов

- 11 перейти советско-финскую границу и была выдана анонимным письмом, в результате чего последовал ее арест в мае 1925 г. За отсутствием улик через две недели она была освобождена, и за ней было установлено открытое наблюдение, под которое подпала приехавшая к ней сестра, а также знакомые рязанцы, учившиеся в Ленинграде. В августе 1925 г., после того, как Ленинградское ПТУ получило второе анонимное письмо вместе с похищенным у кого-то письмом Т.М.Гарасевой от 11 января 1925 г., все поднадзорные были арестованы, однако следствие сосредоточилось только на сестрах Гарасевых, тогда как остальные, в том числе их брат С.М.Гарасев, были отпущены. Однако вот что примечательно: имя «анонимщика» было известно Т.М.Гарасевой, и та после ареста даже предлагала сестре назвать его их общему следователю. Почему? Так возникает вторая версия: Т.М.Гарасева в подготовке ухода анархистов за границу не участвовала, а должна была играть роль «козла отпущения», чтобы полностью переключить на себя внимание ОПТУ, которое вынуждено будет ее освободить за отсутствием каких-либо улик. Более того, поскольку о переходе границы анархистами в деле Гарасевых ничего не сказано, и об этом мне известно только из догадок А.М.Гарасевой, можно предположить, что в первом письме анонима (в мемуарах А.М.Гарасева говорит о двух анонимных письмах, тогда как в архивно-следственном деле сестер есть только одно от 12.8.25 г., в


котором упоминается предыдущее, подшитое, по-видимому, к делу о первом аресте Т.М.Гарасевой, которое я не видел) сообщалось не о переходе границы, а о подготовке покушения на Г.Е.Зиновьева. Последнее тем более вероятно, что все допросы вращались именно вокруг предполагаемого теракта, о котором в данном письме ничего не сказано и который должен был представляться сущим вздором

- 12 следователям, если бы не совершенно невероятное стечение обстоятельств. Об этой трагической путанице подробно рассказывает сама А.М. Это ее «подмена» ночью в вагоне, «оболочки для бомб» в чемодане с пирожками, переселение в дом, стоящий напротив дома Зиновьева... Распутать подобный узел можно было, только объяснив все «накладки» и назвав имя анонимного доносителя, которое Т.М.Гарасева сообщила сестре в записке во время следствия. Но здесь заговорила амбиция, обида, в какой-то мере растерянность, а главное — осторожность, в результате чего «отвлекающий маневр», задуманный анархистами, превратился в смертельный капкан для двух молоденьких девушек, одна из которых, к тому же, оказалась тяжело больной туберкулезом... Как известно, начав разбираться с прошлым, остановиться уже трудно. Тем более трудно было остановиться такому эмоциональному, активному человеку, каким была А.М.Гарасева. На протяжении всей долгой жизни ее интересовали события, которые происходили вокруг нее, отклики на эти события, поэтому, когда она сталкивалась с какой-либо официальной ложью, умалчиванием, нарочитым забвением действительности, она снова бралась за тетрадь и карандаш. Сначала появились записи воспоминаний о рязанском земстве, об отце, о событиях революционных лет в Рязани, о рязанских концлагерях и ЧК во главе с «расстрелыциком» Стельмахом, затем о военных годах, о «московской панике» в октябре 1941 г., о похоронах Кирова, об «указниках» и многом другом, что существовало как бы само по себе, но постепенно выстраивалось в определенную временную последовательность. Так стал замыкаться естественный круг повествования — от рязанского детства, через революцию, тюрьмы и ссылку, военную Москву, снова в Рязань военную, послевоенную, современную, чтобы завершиться сдержанным рассказом

- 13 о годах знакомства и сотрудничества с А.И.Солженицыным. К тому времени, когда мы познакомились, А.М.Гарасевой уже было трудно не только писать, но и читать. Что делать с накопившимися записями, она не знала, не считая их заслуживающими публикации по случайности сюжетов, стилистической незавершенности и, как она полагала, отсутствию интереса для стороннего читателя. Но именно в последнем она ошибалась. Знакомясь с ее рукописями, очень скоро я смог почувствовать их внутреннюю связь, определяемую ходом мысли и характером мемуаристки. В ее памяти


возникало, а затем откладывалось на бумагу только то, что продолжало ее интересовать, что требовало оценки, что позволяло ей окунуться в давно минувшее и возвратиться оттуда со множеством подробностей быта эпохи, которые и составляют сюжетную ткань повествования. Именно благодаря им читатель как бы присутствует при показе «туманных картинок» зимой в сельской школе, видит тянущуюся по улицам Рязани обреченную на гибель колонну «заложников», переживает смертельную голодовку в Бутырской тюрьме, ожидает прихода басмачей в Чимкент, разговаривает с «раскулаченными» на трассе канала Москва-Волга, видит затаившуюся Москву во время похорон Кирова, наблюдает картины военного госпиталя, уходит от «наружного наблюдения», приставленного к Солженицыну... Любое проявление жизни, так или иначе отражающееся на судьбах людей, будь то бегство начальства из Москвы в октябре 1941 г., донорство, как средство выживания в годы войны, или ежевечерние путешествия по ночной Москве без пропусков — всё здесь оказывается важным и интересным, поскольку доносит до нас пульс эпохи, который мы ощущаем благодаря множеству незаметных деталей, убеждающих нас в достоверности рассказываемого. Напрасно искать их в других вос-

- 14 -

поминаниях — они сохранились только у А.М.Гарасевой Это и факт дирижаблестроения под руководством У.Нобиле под Москвой в первой половине 30-х гг., и картины массовой гибели казахов в результате коллективизации, и кошмарные сцены спешащих на работу людей, которым за опоздание грозило пять лет лагерей, распродажа жалкого скарба репрессированных перед войной, нашествие уховерток (вероятно, медведок) из вырытых рязанцами на своих огородах «щелей», и многое другое, что читатель сам отметит на страницах этих замечательных мемуаров. Как важны иногда подобные мелочи, показывает следующий пример. Несколько лет назад, знакомясь с архивно-следственными делами репрессированных мистиков в Центральном архиве ФСБ, я разговорился с одним из молодых сотрудников этого ведомства. Последний признался, что излазил всё здание на Лубянской площади, расспрашивая «старожилов», однако так и не нашел никаких следов «ледяных» и «горячих» камер, о которых прочел у Солженицына. Не обнаружил он ничего и в соответствующей литературе, в том числе среди опубликованных у нас и за рубежом воспоминаний бывших сидельцев внутренней тюрьмы ОГПУ-НКВД. Всё это привело его к заключению, что эти камеры писатель выдумал «ради красного словца». И только благодаря знакомству с мемуарами А.М.Гарасевой, я смог объяснить ему технику подобных пыток, тем более, что в самом здании уже давно была снята система амосовского отопления, столь остроумно использовавшаяся в 20-х гг. работниками внутренней тюрьмы ОПТУ. Конечно, интерес и ценность этих уникальных воспоминаний определяют не такие примеры, а то удивительно яркое и емкое представление о жизни в России на протяжении почти всего страшного, кровавого и противоречивого XX века, которое получает читатель. Жизни


- 15 противоречивой, порою кошмарной, но отнюдь не ущербной, несмотря на расстрелы, пытки, лагеря, идеологический пресс, бесчеловечность власти и наличие страшной машины уничтожения, потому что никто, даже в самой тюрьме, как показывает автор, не может отнять у человека свободу совести, свободу мысли, свободу радости и любви — то, что и определяет собственно понятие Человека. И здесь невольно возникает вопрос: а написала бы обо всем этом мемуаристка, если бы не встретила на своем пути Солженицына, не стала одним из многих его помощников, следя, как день за днем рождается его главная книга, которая, в конце концов, повернула в новое русло течение нашей жизни? Естественно, что знакомство, такое тесное и близкое с человеком, жизнь которого в те годы была бесспорным подвигом, должно было пробудить желание собственной активности, определенным образом нацелив на такую работу. Не случайно, по ее словам, все началось с припоминаний о тюрьмах и лагерях, с фактов и событий, которые писатель впитывал, как губка, чтобы потом одной-двумя фразами или развернутым сюжетом ввести в меняющуюся ткань будущей книги. И всё же знакомство с А.М.Гарасевой на протяжении трех с лишним лет позволяет мне с уверенностью ответить: да, писала бы. Это было в ее характере: вспоминать, размышлять и делать выводы, опровергая официальную ложь или санкционированное забвение, бороться за правду, за человека. Наконец, в ней жило исчезающее в наши дни чувство ответственности за память об ушедших, которое всегда отличало русского человека, чтившего самые далекие степени родства и свойства и неукоснительно пополнявшего списки усопших и живых для поминовения их молитвами в храмах... Что же до Солженицына, которого А.М.Гарасева считала «совершенно исключительным явлением XX века», он, по ее словам, всегда останется в памяти только «добрым — домашним! — знакомым,

- 16 с которым мы вели за вечерним чаем или за праздничным столом самые несерьезные разговоры...» Такое, мимоходом оброненное признание оказывается одним из важнейших ключей к пониманию позиции мемуаристки как в ее записках, так и в прожитой жизни, — то редкое в наши дни умение одновременно сохранить близость и подчеркнуть дистанцию, которое дается от природы и вышлифовывается воспитанием. В то же время, это еще и высшая степень независимости, оставляющая за человеком право на свободу суждений, свободу от любого авторитета, каким бы великим он ни казался со стороны. Замечательны слова, которыми А.М.Гарасева заканчивает свои воспоминания и которые уместно здесь привести, потому что они отражают самое существенное в ней самой и в ее мемуарах: «Родители учили нас делать добро всегда, когда это возможно, и с этой заповедью я прошла всю свою жизнь, неизменно встречая в самые трудные минуты людей, которые приходили ко мне на помощь. Мне довелось прожить почти целиком XX век, увидеть торжество свободы, увидеть, как свобода была


растоптана, а ее лозунги стали лозунгами рабства худшего, чем когда-либо видел мир. Я жила в самой бесчеловечной стране на свете, но на каждом шагу встречала людей, которые утверждали мою веру в человека, в свободу личности, в конечное торжество добра и справедливости, людей, которые восстанавливали попранное достоинство человека. И я смогла дожить до таких изменений, о которых еще десять лет назад мы не смели и мечтать, относя возможность их вперед если не на столетия, то на десятки лет, когда нас уже не станет...» Далеко не сразу мне удалось убедить А.М.Гарасеву в безусловной ценности ее воспоминаний и получить разрешение на их обработку и публикацию, однако с категорическим условием: сделать это только после ее смерти. Что было тому причиной — не берусь судить,

- 17 -

однако это условие было мной принято, и со своей стороны А.М. в письмах и во время наших редких встреч старалась ответить с возможной полнотой на уточняющие вопросы и даже дополнить новыми записями переданные мне тетради воспоминаний. События начала 90-х гг. наполняли ее новой энергией. Она признавалась, что хочет «еще пожить, чтобы увидеть, во что выльется свобода, вновь обретенная Россией», но уходили последние силы, отказывало сердце, глаза уже не разбирали строчки книг, и все труднее было принимать молодежь, которая тянулась к двум сестрам, казавшимся им живой связью двух российских революций — той далекой, Февральской, и нынешней, такой же долгожданной и обнадеживающей. Благодаря выданной мне А.М.Гарасевой доверенности на ознакомление с ее архивно-следственным делом, на поиски которого ушло более трех лет, удалось не только уточнить фактологическую основу связанной с этим периодом части воспоминаний, но и выяснить ряд загадочных моментов как в деле сестер Гарасевых, так в некоторых сопутствующих сюжетах, например, в деле Берты Гандаль, суть которого раскрыта мною в комментариях. В приложениях приводятся наиболее содержательные показания A.M. и Т.М. Гарасевых из архивно-следственного дела 1925 г. (Приложение I) и обращения к Верховному Прокурору СССР от Т.М.Гарасевой и А.И.Еловенко, раскрывающие суть «Майкопского дела» 1936-37 гг. (Приложение II). К сожалению, далеко не все имена и события предыдущих и последующих лет могли быть подвергнуты столь же тщательной поверке, особенно в части, касающейся рязанских событий первой четверти нашего века. Остается надеяться, что этот пробел будет восполнен рязанскими историками и краеведами при подготовке следующего издания воспоминаний А.М.Гарасевой, являющихся, как мне представляется, не только выдающимся литера-

- 18 турным и человеческим документом, но и первостепенной важности источником для истории Рязани и Рязанского края в нашем столетии. Пока же я пользуюсь возможностью поблагодарить научного сотрудника Общества «Мемориал» Н.В.Петрова за любезное предоставление мне ряда биографических сведений о деятелях ОГПУ-НКВД для прилагаемого краткого комментария.


*** Готовя к публикации эти мемуары, я видел свою задачу в том, чтобы свести воедино разрозненные записи, найти для каждого сюжета подобающее место, уточнив его изложение по различным вариантам, фонограммам бесед и письмам, сохранив при этом характерный строй речи и особенности литературного стиля мемуаристки. Мне кажется, это удалось сделать. И перечитывая сейчас воспоминания А.М.Гарасевой, я как бы снова слышу ее неповторимый голос, вижу, как она резко вскидывает голову в разговоре, как темпераментно зажигаются ее глаза, когда что-то заденет ее за живое... И тогда я мысленно целую ее красивую старческую руку с россыпью крупной «гречки» на коже, со вспухающими волокнами синих вен, — в благодарность за ту жизнь, которую она прожила рядом с нами и отсветом которой теперь будет одаривать все новых и новых своих читателей. Москва, 1997 г.

1

Андрей Никитин

- 21 -

Село Песочня. Дед Зосима и Кошелевы. Рязанская учительская семинария. Сватовство отца. Село Волынь и его обитатели. Бароны Притвицы. Нравы местного духовенства. Ф.А.Гусевский. П.Н.Притвиц. Реорганизация Волынской школы. Ссудный «банк». Земские учителя. Жизнь сельского учителя

Мой отец Михаил Зосимовнч Гарасев — учитель, земский деятель и кооператор, - родился в крестьянской семье седа Песочня Сапожковского уезда Рязанской губернии.1 Песочня — большое седо с двумя церквами, торговыми лавками и базаром по пятницам, раньше принадлежало Л.П. Кошелеву2, одному из деятелей по освобождению крестьян. Красивый барский дом строился еще по проекту Растрелли. Кроме собственно имения, ему принадлежало здесь еще шестнадцать хуторов, а также крахмальные и винокуренные заводы. Старый Кошелев любил хозяйство и всем распоряжался сам. На хуторах у него жили приказчики и по раз заведенному порядку обязаны были каждое утро являться к барину за получением распоряжений. Тот вставал рано, и мой дед Зосима, бывший приказчиком на хуторе Черная речка, говорил, что когда бы ни приехал, хотя бы в три часа утра, в кабинете Кошелева уже горел свет. При хуторе, которым управлял дед, имелось три сотни десятин земли и большое количество скота. Там дед и жил со своей семьей, а его собственный дом из двух комнат стоял в Песочне пустым. В окрестных лесах и оврагах водилось много волков. Осенними и зимними ночами они подходили к хутору, давая знать о себе долгим протяжным


1 Гарасев Михаил Зосимович (1869-1945). Весь архив семьи Гарасевых передан мемуаристкой в Рязанский государственный историко-архитектурный музейзаповедник. 2 Кошелев Александр Иванович (1806-1883), публицист, общественный деятель. О нем см. обстоятельные статьи В.К. в XVI томе «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» и В.Строева в «Русском биографическом словаре».

- 22 воем. Поэтому дед держал много собак, но особой известностью в округе пользовался его кобель Серый, о котором часто вспоминал отец, — громадная русская овчарка с повадками настоящего волка. За рекой, напротив хутора, находилась деревня. Серый часто отправлялся туда в набег и возвращался с зарезанной овцой. Следом за ним приходили мужики, сообщая: «Серый ваш опять овцу в стаде зарезал». Согласно уговору, дед давал рубль за овцу, а мужикам — на водку, тем дело и кончалось... Случалось и другое. Как-то в село забежал бешеный волк. Его убили, а вскоре какая-то собака странного вида заскочила на хутор к деду и потрепала одного из щенков. Будучи еще мальчиком, щенка этого отец очень любил и часто с ним играл, но на следующий день после собаки тот погрыз отцу руку. Отца повезли к врачам. Прививок от бешенства в России тогда еще не знали, врачи советовали ехать в Париж к Пастеру3, да только, говорили, все равно не успеть... Тогда решили обратиться к знахарям. Один из них, знавший травы, жил верст за шестьдесят от Песочни. И он помог — отец не заболел, хотя щенка пристрелили с явными признаками бешенства. А в это же время в соседней деревне в страшных мучениях умирала молодая женщина, которую искусал тот же бешеный волк, когда она отбивала у него поросенка. Несчастную заперли в пустой сарай, забили окна и двери, наблюдая за ее агонией через дыру в потолке, а потом вместе с сараем сожгли... После смерти старого Кошелева Песоченское имение перешло к его единственному сыну, который постоянно жил в столицах, а сюда наезжал изредка, летом, да и не каждый год, полностью переложив дела на управляющих. Те постоянно менялись, уходили, за два-три года наживая собственные имения и разоряя Песоченское. Один поче-

3 Пастер Луи (1822-1895), французский ученый, основоположник современной микробиологии и иммунологии. С 1885 г. применял метод вакцинации в борьбе с бешенством.

- 23 му-то сводил дубы, другой, наоборот, только дубы и оставлял... Больше прочих урона нанес управляющий-поляк, который не только тащил сам, но и поощрял к тому других. Он завел роскошные оранжереи, а от приказчиков требовал, чтобы те приезжали к нему на паре собственных лошадей с кучером, и если выезд казался ему нехорош, кричал: «Это что за клячи? Вам что, барское добро жалко?!»


Тащить можно было и потому, что, кроме денег, служащие получали жалование еще и натурой — зерном, крупой, маслом и прочим продовольствием — для себя и своего скота. Неожиданно из Петербурга приехал молодой барин. Утром он вызвал к себе нашего деда Зосиму, которого любил и выделял из других приказчиков, обошел с ним все имение, а потом долго стоял на балконе башенки и вздыхал. На следующий день приказал всем служащим выдать по месячному окладу и — уехал. Больше его не видели. Позднее выяснилось, что он проиграл свои дома в Москве и Петербурге, наделал долгов, объявил себя банкротом и уехал заграницу, поселившись где-то под Дрезденом. Он даже не потрудился подсчитать свои долги, которые были покрыты продажей одних только хуторов. Само же Песоченское имение пошло с торгов. Дед наш переехал с хутора в село и ушел на покой. При всеобщем воровстве управляющих денег он не нажил, не было это в его характере, но за долгую службу какие-то небольшие сбережения у него имелись. В прошлом и дед, и бабка были крепостными. Его старший брат по желанию барина был взят в Петербург и, как рассказывал наш отец, стал довольно известным наездником на скачках. Вскоре после своей женитьбы дед Зосима уехал к нему, оставив дома молодую жену, и родные лишь с

- 24 -

большим трудом уговорили его вернуться в Песочню. Может быть, поэтому, повидав немного другую жизнь, дед страдал запоями. Высокий, худощавый, он в обычное время имел вид строгий и сосредоточенный, когда же запивал, то бывал мягок и уступчив, так что вся власть в доме переходила к бабушке, а деньги она и всегда держала в своих руках. После смерти бабушки дед пить бросил. Дочь его была замужем, двое сыновей стали учителями и разъехались, так что он остался совсем один, пристрастившись к церкви, хотя никакой особой религиозностью до этого не отличался: как все, ходил туда по праздникам, а возвратившись, пил особенно крепкий чай. Теперь он проводил свои дни за чтением Библии и других церковных книг, хотя спорить о Боге и о религии, в отличие от своего дяди, не любил. По рассказам, тот был страстным спорщиком, трижды переходил к старообрядцам и возвращался в православие, но за всем тем пользовался уважением обеих церквей. У деда же проявилась другая страсть — странствия по святым местам. Он побывал в Соловках, на Новом Афоне, дважды посетил Иерусалим. Дома у нас долго еще хранились привезенные им оттуда пахнущие кипарисом иконки, плетеные пальмовые листья, кусочки ладана, сложенные в тридцать три ряда свечи с пасхальной заутрени и громадные блестящие шишки ливанского кедра, из которых мы, дети, выковыривали для себя орешки... Дед Зосима отправился было в Иерусалим и в третий раз, но, отъехав недалеко от дома, простудился, получил воспаление легких и, возвратившись, вскоре умер на руках у своей дочери. Что тянуло деда в постоянные странствия по монастырям и святым местам? Вряд ли только религиозное


- 25 чувство. Скорее, та же страсть к передвижениям, за горизонт, что свойственна и птице, и зверю. Поколение деда, в массе неграмотное, знало еще крепостное право, и когда достигало возраста, в котором любой человек пытается осмыслить жизнь свою и других, искало разрешения этих вопросов в единственно доступной сфере — религии. Чтобы увидеть хоть что-то новое, на время забыть ту обстановку, в которой человек живет изо дня в день, люди отправлялись в путешествия по святым местам, представлявшим единственно доступное осмысление самого путешествия, к тому же и затраты на него были не велики. Сейчас трудно представить, но еще во время моего детства в летнее время десятки тысяч богомольцев двигались по российским дорогам к дальним и ближним святыням. У нас под Рязанью особо чтимым считался Богословский монастырь, куда шло много женщин. Для них богомолье было отдыхом. Шли они по лугам, дорога была мягка для босых ног, краснели земляникой древние курганы, заходящее солнце купалось в Оке, над водою с криком носились ласточки. Удивительная красота открывалась вокруг! Сколько новых лиц, рассказов на привалах... А впереди на горе уже поднимаются стены монастыря, кресты его золоченых глав и высокая колокольня, с которой плывет на много верст над Окой гул большого колокола. Там ждут каждого богомольца, каждому, как бы он ни был беден, найдут место по его достатку, каждого накормят и напоят, и каждый сможет отдохнуть, просветлиться душой в храме и уйти отсюда наполненным новой силой, новыми надеждами и примиренностью с жизнью... В Песочне, кроме крестьян, было много духовных, там жили служившие и работавшие в имении, поэтому

- 26 стремление к знаниям ощущалось достаточно сильно. Учителями, кроме отца, стали еще человек десять его односельчан, которые, как и он, окончили рязанскую Александровскую учительскую семинарию. Обучение в ней было бесплатное, учащиеся жили на полном содержании, поэтому желающих учиться было много. В 1885 году, когда поступал отец, на 16 мест было подано 250 заявлений, так что происходил отбор действительно лучших — о взятках тогда и подумать не могли. В семинарии подобрался хороший состав преподавателей. Кроме основных предметов, в программу были включены пение и игра на скрипке, а в семинарском саду практиковались в садоводстве. Поощрялись начала самоуправления — сами же учащиеся контролировали работу кухни, так что у выпускников семинарии оставались о ней только самые лучшие воспоминания. Отец окончил ее в 1889 году и поначалу выбрал место учителя в Парахино 4 — одном из самых глухих углов Рязанской губернии, объяснив это желанием заняться охотой, хотя никогда позже в своей жизни не охотился и не мог убивать животных. Действительной причиной такого выбора стало его неудачное сватовство к нашей матери5. В то время ее семья считалась в Песочне богатой: ее отец снимал хутора, завел маслобойку, имел большой дом


с садом... Был он живым, веселым, любил покутить, но в делах его преследовали неудачи: урожай губили то засуха, то дожди, то вдруг от неосторожности проезжавших сгорал уже убранный хлеб... Дела шли все хуже и хуже, дед хватался то за одно, то за другое, даже решил заняться торговлей и ездил на лошадях в Астрахань за рыбой, но богатства и здесь не нашел. А поскольку он любил угощать и угощаться, то однажды, возвращаясь домой в метель, замерз у плетня собственного дома.

4 Ныне Курловского района Владимирской области. 5 Акилина Дмитриевна Гарасева, урожденная Гаврикова.

- 27 Но все это произошло позднее. В год неудачного сватовства отца семья матери была еще вполне благополучна, и отказали ему, сославшись на возраст невесты — ей было еще только пятнадцать лет. Уехав в Парахино, отец поселился там на постоялом дворе, при котором на втором этаже гостиницы сдавались две или три комнаты. Там он прожил на полном пансионе за 8 рублей в месяц, получая в год 200 рублей учительского жалованья. На следующее лето, приехав в Песочню, он снова посватался к моей матери, и на этот раз дело закончилось свадьбой. Осенью молодые отправились на новое место работы отца в село Насурово. Ехали туда на лошадях более ста верст, везли сундуки с приданым — платьем, ротондой, бельем, периной, одеялом и всем прочим. Обычай давать дочери приданое тогда имел большой смысл. Женщины из богатых семей получали имения, деньги, драгоценности, что делало их менее зависимыми от своих мужей. Семьи же малого достатка могли снабдить молодую женщину только одеждой, поэтому сундуки с платьями были ее единственным достоянием. А жить молодым было совсем не легко. Отцу было 20 лет, матери около 16 лет. Помогать им никто не мог, они были вполне самостоятельны, но отец получал в месяц всего только 20 рублей. Это означало, что к двадцатому числу очередного месяца, когда земство выдавало учителям жалование, на поездку за ним в Рязань у молодых оставался только один рубль. Чтобы хоть как-то поправить семейный бюджет, мать с отцом переплетали школьные книги и старые, уже потрепанные учебники, которые получали через земство. Так за святки им удавалось заработать еще рублей двадцать, а за лето — значительно больше. В Насурове мои родители прожили недолго. Хотя школа стояла рядом с барским домом, общества там не

- 28 -

было никакого. Имение принадлежало Бурмистрову6, сосланному после оправдания Веры Засулич7 в Рязань, однако он в нем не жил, купив только для того, чтобы соответствовать имущественному цензу и пройти гласным в земскую управу. В парке разрешалось гулять, и можно было сходить в гости к местному священнику, чтобы послушать, как играет на рояли попадья. Иных


развлечений не было. Но главное заключалось в другом: большая квартира оказалась настолько холодна, что зимой стены ее покрывались инеем, так что когда родилась первая дочь, Любаша8, пришлось просить о переводе в село Остромирово. Этот выбор тоже оказался неудачен. Школа помещалась в бывшем кабаке, народ был груб, а волостной старшина считал себя в праве контролировать даже личную жизнь учительской семьи. В конце концов, земство предложило отцу перейти в шкоду села Волынь. Это случилось поздней осенью 1894 года. Волынское имение принадлежало баронам фон Притвиц9, а точнее — являлось приданым жены старого барона. Оно было небольшим, и его главное богатство — заливные луга — обычно сдавали в аренду. Дом строили двухэтажным, но когда-то давно ураган снес верхний деревянный этаж, а потом его уже не восстановили. Так и стоял этот белый каменный низкий и длинный дом, нелепость которого скрашивал удивительно живописный парк, разбитый за ним террасами по крутой горе. Каждая такая терраса соединялась с нижней тремя каменными лестницами — широкой средней и узкими боковыми, а прямая центральная аллея, прорезанная на солнечный закат, опускалась вниз, в сумрачный пруд. От этого великолепия ничего теперь не сохранилось. Когда в 1918 году барский дом занял Комитет бедноты, все деревья, в

6 По-видимому, какая-то ошибка: в деле В.И.Засулич персонажа с такой фамилией нет ни среди состава суда, ни среди присяжных, и ни она сама, ни А.Ф.Кони в своих воспоминаниях его не называют. 7 Засулич Вера Ивановна (1849-1919), деятель российского революционного движения. В 1878 г. покушалась на жизнь петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова за издевательства над заключенными революционерами. Судом присяжных 31.3.1878 г. была оправдана. До 1905 г. жила в Швейцарии, после чего вернулась в Россию. К октябрьскому (1917г.) перевороту относилась резко отрицательно. 8 Гарасева Любовь Михайловна, в замужестве — Георгиевич, род. в 1892 г. 9 Притвиц — баронский род, известный в Силезии с 1306 г. Эта линия фон Притвицев происходит от полковника Карла Карловича Притвица, вступившего в русскую службу при Екатерине II и убитого в Финляндии в 1809 г. Существовала еще петербургская ветвь этого рода.

- 29 -

том числе и столетние липы, крестьяне срубили на дрова, затем взорвали белую церковь с высокой колокольней, и на ее месте остались груды щебня и опрокинутые памятники князей Волконских, похороненных двести лет назад возле церковной ограды. Волынь считалась селом небогатым, хотя имелись села и победнее. Земли было мало, она не кормила население, и молодые парни отправлялись на заработки в Рязань, Москву, Питер, а многие там и оставались. Обычный крестьянский двор имел лошадь, корову, свинью, несколько голов овец. Избы крыли


соломой. Работали сами, всей семьей, и за всем, что требовалось для хозяйства, ездили за 18 верст в Рязань. В селе была только одна частная лавка, но ее хозяин, Дмитрий Кондратьевич, был самодур, торговал, когда хотел, и если у него не было настроения, говорил покупателям: «Приходите завтра...» Позволить себе так говорить он мог потому, что был богат, имел много земли, жил в большом доме, имел мельницу-ветрянку и ссужал деньги за большие проценты. Таким же самодуром, к тому же пьяницей, слыл прежний волынский священник отец Никанор, которого мы уже не застали. Его попадья доживала свой век в маленьком домике, почти закрытом осинником и кустами одичавшей сирени, неподалеку от церкви и в стороне от больших, добротных домов церковного причта, расположившихся вокруг площади на краю высокой горы. Об отце Никаноре рассказывали охотно и много. Так, если ему не нравился вдруг ктолибо из уже приглашенных гостей, он открывал дверь в прихожую и говорил ему: «Вот ваши калоши, а вот шляпа!» Будучи же пьян, что случалось часто, он устраивал в доме такие побоища, что проходившие мимо останавливались,

- 30 наблюдая, как из окон домика выскакивали дети и матушка, бежавшие прятаться в осиннике. В ссоре он был и со своими прихожанами уже потому, что в приходе росло множество Никаноров, иногда даже по два в семье. Священник чрезвычайно любил свое имя, давал его крестившимся младенцам, а протестующим родителям грозил: «Не хотите, чтобы ваш сын носил имя моего святого? Ну, тогда и крестить не буду!» Как-то после обедни перед Пасхой он заявил, что при обходе с молебном будет брать не пятьдесят копеек, как раньше, а по два рубля пятьдесят копеек с дома. Когда же прихожане возмутились, отец Никанор приказал запереть церковь и колокольню, так что на Пасху службы не было, и по приходу никто с иконами не ходил. К концу пасхальной недели волынцы поехали с жалобой к архиерею. Дело принимало серьезный оборот — отца Никанора должны были заточить в монастырь для покаяния, но вступились его сыновья, благо у него было четырнадцать детей, а двое старших к тому времени успели стать профессорами Московской духовной академии. Они-то и спасли отца, которому только запретили служить, и свой приход он передал зятю. Впрочем, тот тоже не блистал достоинствами благочестия, главным же его пороком было стяжательство. Многие из волынских крестьян подолгу не жили на селе, их дома стояли заколоченными, но при обходе с иконами отец Павел приказывал записывать их дома, как не заплатившие ему за молебен. Если же кто-либо из вернувшихся отказывался «погашать долг», священник, в свою очередь, отказывался их крестить, венчать или хоронить. Однажды из Москвы вернулась семья, «недоимки», но им требовалось обвен-

- 31 -

отказавшаяся

платить

подобные


чать сына. Обе стороны переругались до того, что попадья обозвала мать жениха неприличным словом. Дело дошло до суда, однако, благодаря земскому начальнику, он не состоялся. Вынужденный венчать, отец Павел приказал найти на чердаке церкви, где хранились старые ризы, самые плохонькие. Свадьба была богатая, в храме горели все паникадила, пел хор, перед церковью стояла тройка, ожидающая молодых, а службу совершали в истрепанных ризах, и дьякон демонстративно во время пения обирал махры со своих рукавов... «Старый барон», как называли на селе фон Притвица, через восемь лет после освобождения крестьян способствовал открытию на селе трехклассной школы и стал ее попечителем. Вначале школа не имела своего помещения, содержала совсем немного учеников, но в 1875 году барон построил для школы отдельный дом и в нем же открыл ссудно-сберегательное товарищество, самое первое в Рязанском уезде, которое просуществовало до революции. Оно было чрезвычайно нужно крестьянам, однако барон сделал большую ошибку, уговорив местного учителя Гусевского оставить ниву просвещения и целиком заняться новым делом. Трудно было сделать более неудачный выбор. Федор Александрович Гусевский никакого понятия о кооперации не имел, к тому же именно в это время некоторые его поступки стали удивлять близких и знакомых. За несколько лет до того Гусевский окончил духовную семинарию и собирался жениться. Невесту он выбирал себе из молоденьких поповен, которых с избытком взращивали окрестные батюшки и матушки, чьи семьи насчитывали иногда до пятнадцати человек детей. Гусевский со своим приятелем и свахой разъезжал по поповским гнездам, находил невесту, получал приданое,

- 32 уговаривался о свадьбе и вдруг за несколько дней до нее отказывался наотрез. Деньги — приданое — он полностью возвращал, а скандал и обиду старались замять, поскольку пострадавшая сторона никак не была заинтересована в огласке, боясь, что о невесте пойдет худая молва. Но Гусевские при этом тоже теряли какую-то сумму, которая черпалась из приданого его сестры, Марии Александровны, учительницы волынской школы, куда перевели и Федора Александровича, и где с ними, ведя их хозяйство, жила их другая сестра, Екатерина Александровна. В результате, Гусевский так и остался холостым. Перейдя на работу в ссудносберегательное товарищество или «банк», как его называли на селе, Гусевский отнесся к новой работе крайне легкомысленно. «Банк» производил свои операции по воскресеньям. К вечеру, когда народ расходился, уставшие члены правления и их глава посылали за выпивкой и закуской. Денег из кассы брали немного, пиры были скромными, и все же через некоторое время ревизия обнаружила нехватку пятидесяти рублей. Старый барон был взбешен. Он уволил Гусевского, а председателем правления назначил приказчика своего главного имения Белые Ключи на Волге, поскольку мужиков он не спрашивал, свободных выборов не признавал, управляя товариществом как собственной вотчиной. Гусевский не перенес полученной встряски, и нервы его совсем сдали. Под каким-то предлогом Мария Александровна повезла брата в Рязань, где жила их


третья замужняя сестра, и там, используя обман, муж сестры положил Гусевского в психиатрическую больницу, чего Федор Александрович ему никогда не простил, как не простил барону своего изгнания. Последнее выражалось

- 33 -

в том, что время от времени он писал на барона длинные жалобы, шел в волостное правление и там, стоя на коленях перед портретом царя, читал их вслух, после чего передавал по инстанции. Вечером, по договоренности с Марией Александровной, волостной старшина приносил эти жалобы ей, тем дело и кончалось. С годами Гусевский стал спокойнее, ненормальность его проявлялась только в мелочах, например, в бесконечном процессе мытья рук или бесконечных сборах в церковь, заканчивавшихся, когда народ уже расходился от обедни. В первые годы революции, из нужды и всем на удивление Федор Александрович несколько лет проработал снова учителем, но что и как он преподавал своим ученикам — сказать трудно... В 1893 году коляску «старого барона» лошади неожиданно понесли с горы и разбили. Волынское имение перешло к его старшему сыну Павлу Николаевичу фон Притвиц. Последний занимал место земского начальника, должность, по его характеру совсем не подходящую. Он был человеком простым, мягким, хозяйственные дела его мало интересовали. Между тем, царское правительство, учреждая должность земских начальников, хотело через них осуществлять контроль над крестьянством, деятельностью земства и земской интеллигенции. Таким же «оком» правительства были задуманы инспектора земских училищ, в обязанность которым вменялось наблюдать даже за личной жизнью подведомственных им служащих. Однако хороший человек и на плохом месте остается хорошим человеком. Помню, в начале века инспектором народных училищ Рязанского уезда был некий Повайло-Швейковский, пользовавшийся огромным уважением и любовью

- 34 учителей, так что при вести о его смерти они тотчас же прекратили занятия и съехались на его похороны. То же можно сказать и о земских начальниках. Когда после революции 1905 года по всей стране шли обыски и аресты, в школу к отцу пришел местный крестьянин. По каким-то своим делам он был у земского начальника, сменившего П.Н.Притвица, и тот попросил его передать отцу записку. В ней сообщалось, что на днях у педагогов соседних с Волынью школ будут произведены обыски. Отец знал, что революционной литературы там было много, поэтому немедленно позвал одного своего приятеля-крестьянина, попросил его съездить в ближайшую из названных в записке школ, дать ее прочитать тамошнему учителю, а саму записку привезти назад. Так и было сделано, и при обысках полиция ничего предосудительного не обнаружила... Но вернусь к старшему сыну «старого барона», которого тот за что-то обошел наследством, оставив ему только Волынское имение, а все остальное разделив


между внуками от другой ветви. Как я уже сказала, Павел Николаевич Притвиц был отзывчивым и добрым человеком, очень скромным в своих привычках, к тому же больным туберкулезом. Небольшой доход от имения и жалование земского начальника с трудом покрывали расходы его жены, которая деревню не любила, предпочитая жить в Петербурге или в Рязани, где у них был свой дом. Волынских крестьян он никогда не притеснял, и дороги из села по большей части проходили по его владениям, что мужикам было выгодно, так как здесь на счету была каждая пядь земли, а «на горах» мог косить каждый, кто захочет, — охранялись только заливные луга.

- 35 -

Мой отец был приглашен учительствовать в Волынь, потому что школа стояла слишком близко к барскому дому, детские крики на переменах беспокоили обитателей усадьбы, и барон, как попечитель, считая, что женщина не может наладить необходимую дисциплину, потребовал поставить во главе школы мужчину. Сельское общество с таким требованием было согласно по другим соображениям: крестьяне хотели завести в волынской церкви хороший хор, и знали, что в других селах регентами были учителя. Поэтому за ведение хора сельское общество соглашалось платить учителю еще 70 рублей в год. Первые впечатления от волынской школы ужаснули отца. Она была маленькой, имела только одну классную комнату, в которой одновременно занимались два педагога, и две совершенно неудобные комнаты для учительских семей. В проходной кухне по ночам спал Ф.А.Гусевский. Поэтому отец решил поселиться на селе, а из предназначенной ему комнаты сделать вторую классную. Барон не возражал, но предложил отцу произвести проверку деятельности ссудносберегательного товарищества, находившегося в том же здании, которое он хотел закрыть, полагая, что за два десятилетия своего существования оно принесло мало пользы крестьянам. В таком случае помещение могло отойти под классы. Взявшись за это дело со свойственной ему энергией, отец сумел доказать барону, что плохо не общество, а его руководство, и согласился кроме школьных обязанностей взять на себя еще и «банк». Все это в первый же год укрепило барона в доверии к отцу и завязало между ними дружеские, если можно так сказать, отношения. Они были очень разными людьми и по положению, и по возрасту, и по темпераменту. Отцу еще не было тридцати, он был удивительно работоспособный человек,

- 36 делавший одновременно споро и ловко десяток дел, притом с удовольствием от своей деятельности, тогда как барону было около пятидесяти лет, он был слаб от болезни и с трудом справлялся с должностью земского начальника. В Волыни он жил по большей части один и зимой очень скучал. Одинокими зимними вечерами, когда в окна нежилых комнат старого дома смотрели только сугробы снега, он шел в школу и там засиживался допоздна. Ему нравился уют маленькой учительской квартиры, освещенной яркой керосиновой лампой«молнией», и скромный вечерний чай, за которым он жаловался моей матери,


что его кухарка обучена готовить только котлеты, поэтому подает их утром, в обед и вечером, а он уже не может их есть и потому всегда голоден... Отца он любил за деятельность, честность, полностью доверял ему, много жертвовал школе, покупая на свои деньги книги, учебные пособия, и при его помощи отец был командирован земством в Московскую губернию на дачу Студенец, где под руководством профессоров Петровско-Разумовской академии прошел курс практического садоводства. Насколько П.Н.Притвиц доверял отцу, свидетельствует тот факт, что он разрешил ему пользоваться своей библиотекой в любое время и даже в свое отсутствие. Отец рассказывал, что в одной из книг нашел старинное, очень любопытное письмо, но взять его не решился, книгу поставил на место, однако спросил о нем барона. Тот кратко ответил, что это предсмертное письмо Рылеева10. Позднее, когда отец снова взял эту книгу, чтобы перечитать и, может быть, переписать письмо, он его уже не нашел, а еще раз спросить об этом Притвица постеснялся. Так судьба письма и осталась неизвестной.

10 Рылеев Кондратий Федорович (1795-1826), участник восстания 14 декабря 1825г.

поэт-декабрист,

активный

- 37 В 1901 году этот Притвиц умер — одиноко, как и жил, в своем кабинете, в пустом доме, от легочного кровотечения. Однако еще за четыре года до своей смерти, на краю села, против старого барского сада он выделил крестьянам Волынской волости землю с условием, чтобы на ней была построена новая школа, а при школе были бы сад, огород и пасека. Задумано так было, чтобы школьники обучались садоводству, а из питомника крестьяне могли бесплатно получать саженцы для своих садов. Насколько это было важно и дальновидно, можно судить по тому, что раньше в нашей местности садов почти не заводили. Большинство крестьян почитало садоводство делом трудным и ненужным, однако едва только при школе вырос и начал плодоносить сад — стали сажать сады и крестьяне. Барон был столь предусмотрителен, что в дарственной оговорил возвращение земли прежнему владельцу или его наследникам в случае закрытия школы, гарантируя ей, таким образом, постоянное существование. Нынешние волынцы учатся в ней и сейчас. Это был тот период деятельности русского земства, когда школы можно было открывать по желанию сельских обществ при условии, что они сами построят и будут содержать здание, тогда как земство брало на себя обеспечение всей учебной части. Школа послужила отправной точкой в общественной деятельности отца. Ей он отдавал тогда все время, все свои силы. Кроме классных занятий, он вел школьный хор, читал лекции для взрослых и детей в сопровождении «туманных картин», т.е. диапозитивов, устраивал любительские спектакли, летом вел практические работы в саду со всеми желающими, а после смерти барона на него легло и заведование школой. Чтобы сдружиться с крестьянами, знать их нужды, он согласился быть и


- 38 регентом в церковном хоре, чем занимался первые несколько лет жизни в Волыни. Отец не принадлежал ни к одной из политических партий, но нелегальную литературу, которую ему давали, читал и прятал на своем большом пчельнике в самом злом улье. Он был убежден, что благие начинания не следует откладывать на будущее, а надо прямо сейчас делать для людей все, что только можешь. Крестьянам же в первую очередь требуется две вещи — просвещение и кооперация. К сожалению, кооперацией почти никто из молодых учителей не занимался, хотя все они говорили о благе народа. И это понятно: любить дальнего приятнее и легче, чем любить ближнего, ежедневно помогая ему. Да и трудно было тогда работать сельскому учителю. На первый взгляд, все было можно и, в то же время, — нельзя. Так, например, можно было читать лекции в школе для детей и взрослых с показом «туманных картин», но текст лекции должен быть проверен и согласован с начальством, отступать от него ни на одно слово было нельзя. Для каждого такого чтения требовалось разрешение Министерства внутренних дел и прокурора Святейшего синода. Поэтому вести систематические занятия на какую-либо тему практически оказывалось невозможным. Постепенно отказался от лекций и отец. А ведь в моей детской памяти осталось: зимний вечер, школа на краю села, класс, в больших окнах виден зимний сад в снегу. На сдвинутых партах сидят взрослые и дети, человек двадцать, может быть больше, и все неотрывно смотрят на стену, где, действительно как в тумане, отступает из России великая армия Наполеона. Слышен голос отца, а в классе тепло и тихо... Еще одно зимнее воспоминание. Наша маленькая квартирка в школе, отец работает за письменным столом,

- 39 потом встает, подходит к окну и зовет нас. Там, за деревьями, которые в один ряд окружают школу, лежит темное заснеженное поле, на котором то вспыхивают, то гаснут зеленые огоньки — волки. Наш белый пес Дружок тихонько скулит в школьной раздевалке. Он боится идти на двор, но сегодня волки так близко подошли к нам, что Дружок останется в доме. Но в памяти живо и другое. Поздняя осень, а, вернее, уже начало зимы 1909 года, потому что везде лежит неглубокий снег. Нас, детей, ночью разбудила какая-то тревога в школе, далекие крики со стороны Пудкова, деревни в полутора километрах от школы, и говор спешащих по дороге людей. Все обитатели школы высыпали на крыльцо, и когда говор затихает, со стороны Пудкова доносятся крики и какой-то хрустящий, почему-то особенно страшный звук... Мария Александровна, стоящая рядом с мамой и Екатериной Александровной, громко вздыхает и крестится. Рядом с отцом стоят его приятели-мужики и уговаривают не ходить в Пудково — все уже кончилось, конокрадов забили... «Звери, звери...» — повторяет отец. Мы знаем, что несколько дней назад в Пудково конокрады увели двух лошадей, и догадываемся, что теперь их поймали, их бьют, и нас впервые охватывает какой-то темный ужас.


В суматохе мама не доглядела, и наш брат вместе с поповскими детьми убежал в Пудково. Вскоре он вернулся и, сидя на печи, весь трясся от нервного озноба, а мама отпаивала его горячим молоком. Дня через три мимо нас из Пудкова провезли два гроба с убитыми. Их провожала довольно большая толпа сумрачных мужиков и баб, в которых я впервые ощутила что-то звериное и тупое, что выплеснулось в последующие годы революции, гражданской войны и в массовом уничтожении людей коммунистами.

- 40 Насколько я помню, дом наш всегда был полон людьми. У отца было много знакомых. В Волынь из соседних школ, иногда и за тридцать верст, приезжали семейные пары, но «к Зосимычу», в основном, ездила молодежь. Собирались до десятка и более человек, заезжая друг за другом зимой или заходя пешком летом. Вечером неожиданно они появлялись в школе. До полуночи, а то и позже, спорили на разные темы — о земстве, литературе, педагогике, но, главным образом, о политике. Взгляды были разные, споры горячие, поэтому шум голосов из нашей квартиры доносился на улицу через сад. Дорога обычно бывала пустынной, но по соседству стоял дом волостного правления, в котором жил писарь, человек неприятный, поэтому наша мама, устав просить — «тише, тише!..» — посылала нас на улицу посмотреть, нет ли там писаря... Донесет! Жили мы очень скромно. В семье росло четверо детей, их надо было учить. Гостей угощали тем, что было. Вряд ли молодежи у нас было сытно, но к чаю всегда было много варенья и меда, а вино подавали для вида, только красное, одну-две рюмки за весь долгий вечер. Гости располагались в большой комнате. Нас, детей, отправляли в маленькую спальню, где мы сидели на большой кровати и, если не играли, то слушали разговоры взрослых через тоненькую перегородку. Наша старшая сестра уже училась в рязанской гимназии, а из оставшихся — меня, брата и другой сестры — самой любопытной была Татьяна11, которая наставительно говорила мне, младшей: «Ничего ты не понимаешь! Знаешь, что такое «столыпинский галстук»? Это веревка, на которой вешают революционеров...» Сейчас я думаю, что и в этих услышанных разговорах начала века тоже заключалось наше воспитание, может

11 Гарасева Татьяна Михайловна (род. 1901 г.). В 1919 г. окончила школу 2-й ступени в Рязани; в 1919-1920 гг. работала в городской библиотеке Рязани; в 1920/1921 г. училась на ф-те общественных наук 1-го МГУ; в 1921-1925 гг. училась в фельдшерско-акушерской школе, после чего переехала в Ленинград. Первый арест— 22.5.25 г., второй—17.8.25 г. по обвинению в принадлежности к анархо-синдикалистскому подполью и подготовке покушения на Г.Е.Зиновьева. Постановлением ОСО КОГПУ от 26.3.26 г. приговорена к 3 годам политизолятора с последующей ссылкой и поражением в правах. В связи с болезнью (туберкулез) досрочно освобождена из Верхнеуральского политизолятора постановлением ОСО КОГПУ от 19.8.27 г. и направлена в


Казахстан, откуда досрочно освобождена в связи с поданным заявлением постановлением ОСО КОГПУ от 26.6.29 г. С 1927 г. замужем за Н.С.Доскаль (1897-1938). С 1929 по 1935 г. работала сотрудником научного зала Всесоюзной библиотеки им. В.И.Ленина в Москве, после чего переехала к мужу в г.Майкоп, где работала в городской библиотеке. Арестована 28.8.36 г. по обвинению в троцкистской и а/с агитации, а позднее — в шпионаже; 6.2.37 г. Специальной судебной коллегией Азово-Черноморского краевого суда приговорена к тюремному заключению сроком на 10 лет; отбывала наказание в тюрьмах гг. Темрюк, Казани и Суздаля, а с 1939 г. — на Колыме в пос. Эльген, где была освобождена 28.7.46 г. с поражением в правах на 5 лет. Вернулась в Рязань в августе 1947 г. Снова арестована 25.11.48 г., решением ОСО при МГБ СССР от 20.1.49 г. сослана на поселение в Красноярский край, где пробыла до октября 1954 г. Реабилитирована 18.3.58 г. До 1995 г. жила в Рязани, затем переехала к дочери брата в Москву.

- 41 быть, закладывались самые важные его основы. Семья — это ведь не только гнездо для выращивания птенцов, но и самая первая социальная ячейка. Центр семьи — это взрослые. А вот что. унаследуют их дети? Ведь мы обладаем только тем, что получаем в наследство от предшествующих времен и поколений, только к этому мы можем приложить еще что-то свое — к «голому месту» ничего не приложишь... И еще одна картинка из того далекого прошлого. Летняя пустая школа. Нет суетни, беготни. Тишина. Классы отдыхают от своих беспокойных обитателей. Теперь в них переселяемся мы из нашей маленькой квартирки. Парты ставятся в углы, одна на другую, комната становится просторнее. Здесь мы спим, здесь наша столовая, как если бы мы выехали на дачу. Огромный школьный двор теперь тоже наш. Отец устраивает нам качели. Но в целом мы пользуемся полной свободой. От нас требуют только, чтобы мы вовремя являлись к обеду и ужину. Мы занимаем крышу и чердак, где в ящиках лежат старые газеты и журналы, с раннего утра отправляемся в дальние странствия большой компанией — на Оку, в луга, в лес, по оврагам. Никто тогда даже не мог подумать, что с нами может что-то случиться, — и время, и люди были другие, к тому же нас охраняла популярность отца. Встречные непременно здоровались с нами, спрашивая: «Как дома?..» Нам давался только один строжайший наказ: если мы заходим к кому-либо напиться или укрыться от дождя — отказываться от угощения и ничего не брать. Отец никаких подношений не принимал. ...Летним вечером я сижу на перилах широкого парадного крыльца школы. Здесь собираются все ее обитатели, только Федор Александрович в одиночестве гуляет по большой дороге. Школа стоит в глубине сада,

- 42 отгороженного от дороги решеткой. От ворот к крыльцу ведет выложенная кирпичом дорожка, по которой прогуливается отец. Справа, за решеткой — цветник, слева — сад, у крыльца — огромная черемуха, покрытая гроздьями черных глянцевых ягод. Мне шесть лет. Внизу на ступеньках, рядом со мной сидит Екатерина Александровна Гусевская. Она кончила свои дела на кухне и тоже пришла отдохнуть. «Споем?» — спрашивает она меня, и мы затягиваем с ней старинную песню:


В деревне мы жили, Метелки вязали, В Москву, в Москву, В Москву отправляли...

Дальше я не помню — песня была очень длинной. Последней выходит на крыльцо наша мама. Звучит тихий разговор, а наверху огромное небо и тысячи сияющих звезд, которых я давно уже теперь не вижу... Из Волыни мы уехали в Рязань, когда пришло время всем нам поступать в гимназию.

2.

- 42 -

Февральская революция в Рязани. Погромы имений. Заложники и первые советские концлагери. А.В.Елагин. Н.П.Соколов. «Великосветская барахолка». Семья Муратовых. «Заговор офицеров». История одного толстовца. Сапожковское восстание. Продотряды. Пирогов и Нежданова в Рязани. Выставки художников. РИНО и Луначарский. М.Спиридонова. Конец Булыгина

Мне было 14 лет, когда произошла Февральская революция — единственно подлинная революция в России, освободившая страну и народ от самодержавия. В нашем доме всегда много читали и говорили на политические темы, собирались и спорили сторонники различных партий, и мы, молодежь, хорошо знали все партийные программы — от крайне правых до крайне левых. В этом плане у нас царила полная свобода мнений и уважение к суждениям других, если они были искрен-

- 43 -

ними. Как я уже писала, отец наш ни в какой партии никогда не состоял, но по своим взглядам и убеждениям, как большинство тогдашнего земства, ближе всего был к правым эсерам. О том, что в Петрограде происходят «беспорядки», мы узнали задолго до того, как в Рязань поступили центральные газеты. Городские власти волновались, это чувствовалось в самой атмосфере городской жизни, а московские газеты, вышедшие 28-го февраля 1917 года, нам принесли только в одиннадцать часов вечера. Помню наше бурное ликование: «Победа!


Революция совершилась!» Мы прикрепили газетные листы булавками к обоям и украсили их красными флажками. На следующее утро брат-гимназист вместе со своими товарищами пошел отбирать шашки у городовых. Я училась в частной женской гимназии Екимецкой, лучшей в городе. Вера Павловна Екимецкая, сторонница партии кадетов, собрала нас в актовом зале и торжественно объявила: «Монархия пала. Теперь у нас республика». В городе был праздник, на улицы вышли толпы людей с красными бантами, красными флагами, всюду слышались радостные восклицания, и люди обнимались, как на Пасхе... Много позже, в 1968 году, слушая ночами западные радиостанции, рассказывающие о событиях в Праге, я со спазмом в горле вспоминала о таком же ликовании на улицах нашего города по поводу долгожданной свободы, и предвидела, что чехи так же не сумеют ее защитить и сохранить, как не сумели сделать это мы в 1917 году. Мы не приняли всерьез большевиков, не поверили, что кто-то сможет эту свободу раздавить, и весь народ— такой народ! — поставить к стенке, сделав пособником кучки негодяев. Ведь выборы в Учредительное собрание

- 44 -

были действительно свободными, их готовили долго. Но именно поэтому сторонники Ленина получили на выборах всего четвертую часть голосов от общего числа, да и то лишь в крупных промышленных городах. Это и заставило их пойти на вооруженный Октябрьский переворот, тотчас же развязав внутренний террор, а затем и все ужасы «построения социализма». Как я сейчас понимаю, трагическими предвестниками дальнейших событий стали участившиеся к осени 1917 года жестокие и бессмысленные погромы дворянских имений по всей России. Это была своего рода репетиция. Где-то я прочла, что в Рязанской губернии было больше всего разгромлено богатых имений — именно разгромлено, сожжено дотла, причем часто с совершенно бессмысленными человеческими жертвами. Не думаю, что рязанские крестьяне были более жестокими, чем в других местах. Скорее всего, они были более темны и дики, отсюда это бессмысленное уничтожение домов, парков, оранжерей, церквей, икон, библиотек, мебели, картин — всего того, что этим самым народом создавалось веками и завещалось последующим поколениям. Но наш народ всегда сам уничтожал свое будущее, и то, что с ним потом произошло, он подготовил своими руками. Поэтому, когда я вспоминаю, что мне довелось увидеть и услышать от людей, переживших гораздо больше меня, я не могу сострадать ему в должной мере. В начале 70-х годов в Солотче я разговорилась с женщиной, пережившей в юности захват их имения. Отец скрывался в городе, в доме оставалась только мать с тремя девочками — старшей, которая мне это рассказывала, и двумя младшими, глухонемыми. В округе уже громили и жгли имения, они тоже ждали погрома со дня на день. Прислуга разбежалась, но иногда из ближней

- 45 -

деревни тайком приходили доброжелатели и сообщали новости. Как-то утром прибежал их бывший кучер с вестью, что собрались мужики нескольких


деревень и должны вот-вот идти на них. Младших девочек он предложил взять к себе, и они с ним ушли, потому что нужно было немедленно уходить. В пустом доме осталась мать со старшей дочерью. Они стояли у окна на втором этаже и видели, как девочки с проводником перешли по мосту за речку, когда на противоположном краю поля показалась черная толпа мужиков. «Было так страшно, — говорила мне собеседница, — и за себя, и за сестер с кучером: ведь сначала те не видели толпы и только потом побежали...» Им повезло — мать с дочерью отпустили в город, не разрешив ничего взять из имения. Уже это было счастьем: больше всего мать боялась, что пришедшие найдут в подвалах вино, перепьются, и тогда от них можно было ожидать любых зверств... Именно так произошло под самой Рязанью в селе Ворском. Перепившиеся мужики сожгли не только барский дом и все постройки, но и управляющего имением Шпилёва, который пытался образумить собравшихся и на первых порах уговорил отпустить находившегося здесь сына владельца и приехавшего к нему врача. Тех отпустили, и они быстро уехали. Когда же Шпилёв начал снова уговаривать мужиков сохранить народное добро и не жечь дом, его схватили, раскачали и бросили в огромный костер. Это я знаю со слов его сына, который был гимназическим приятелем нашего брата... В начале 1918 года еще можно было видеть эти старые дворянские гнёзда, по большей части разграбленные, с выбитыми стеклами, снятыми дверями и взломанными полами. «Свобода» в понятии русского мужика, все равно,

- 46 -

в городе или в деревне, осознавалась им как полная свобода от всяких моральных запретов и гражданских законов, как тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», как о нем писал Пушкин. Хроника жизни России в первые годы после Октября еще никем не написана, да и вряд ли может быть написана. И не только потому, что она страшна. Ужас жизни тех дней и бесчисленные невинные жертвы «красного террора» нельзя ни описать, ни сосчитать. В Рязани есть краеведческий музей, много статей и даже книг написано по истории нашего города, везде висят мемориальные доски, сообщающие о том, что здесь жил такой-то большевик с такого-то года, помещался тот или иной комитет, но нигде нет никакого упоминания или следов о «героической» деятельности ЧК. Там, где она помещалась и «работала», давно перекрашены или снесены дома, подвалы оставшихся зданий не кричат, и лишь когда роют котлован под новый дом и натыкаются на груды скелетов, по городу идет шепоток. Но кто из живых помнит, где и кого расстреливали? По-моему, в Рязани после октябрьского переворота первыми стали арестовывать священников. В городе было много церквей, соборы, три монастыря, много духовных учебных заведений, которые помещались в больших добротных домах. Они стоят и сейчас. В здании Рязанской духовной семинарии находится десантное училище, в епархиальном женском училище — пединститут, в двух других училищах — средние школы... А летом 1918


года в Рязани стали брать «заложников»12. Было их так много, что в городских тюрьмах их не могли разместить и собирали в Первом концентрационном лагере (потом были и другие!), устроенном на окраине города в бывшем женском монастыре. Чекистам

12 «Заложниками», т.е. потенциальными (а в большинстве своем реальными) жертвами советского террора являлись представители всех слоев населения, подлежащие поголовному расстрелу в случае каких-либо антисоветских выступлений или волнений в данном населенном пункте или местности. Институт заложничества, предполагавший беспощадные массовые расстрелы мирного населения, был введен повсеместно в России по прямому указанию В.И.Ленина и повлек за собой десятки и сотни тысяч жертв (см. об этом, напр., Мельгунов С.П. Красный террор в России. М., 1990).

- 47 -

здесь было удобно: вокруг высокие каменные стены, внутри — большая церковь, куда загоняли людей, много помещений — кельи, трапезная, гостиница, с десяток маленьких деревянных домиков, где раньше жили обеспеченные монашки, имевшие свое «хозяйство». Этот городской концлагерь просуществовал долго, и кто только в нем не побывал! Позднее сюда помещали пленных белогвардейцев, заключенных по приговору ревтрибунала, вдов расстрелянных, которые искупали свою «вину» мытьем полов на вокзалах, и просто «бывших людей», как их называли новые нелюди... К концу лета 1918 года, когда городские концлагери и тюрьмы уже не могли всех вместить, «заложников» стали распределять по уездам, направляя на земляные работы. Вместе со всеми отец и мы, три сестры, пошли проводить их на вокзал. Перед монастырем — большая толпа родственников, знакомых и просто сочувствующих. Массивные ворота под аркой наглухо закрыты, охрана и чекисты проходят через узкую калитку. Долго ждем. На велосипеде к монастырю подъезжает заместитель начальника Рязанской ЧК латыш Стельмах, главный расстрельщик, и проходит в калитку. Наконец, заложников выводят. Это старые больные люди, вина которых лишь в том, что они жили при прежней власти. Тех, кого могли в чем-то уличить — в чинах, наградах, происхождении, поступках— давно уже расстреляли. Эти же просто схвачены при облавах и массовых арестах, проводившихся по принципу — чем больше, тем лучше. Главное, чтобы боялись. Заложников долго строят, наконец, они трогаются. Впереди идет Стельмах, опираясь левой рукой на велосипед, а в правой держа наган. По бокам колонны — охрана. Колонна двигается по длинным улицам к вокзалу,

- 48 -

через Старый базар, вдоль земляного вала кремля. В крайнем ряду идет


Александр Васильевич Елагин, старый больной человек, друг нашей семьи. Он из дворян, до революции у него было не имение, а всего только хутор, где он открыл сельскохозяйственную школу для крестьян. Желающие могли обучаться у него бесплатно. Когда у Елагина умер от туберкулеза единственный сын Юрий, причитающуюся ему долю наследства отец пожертвовал на постройку общежития для детей сельских учителей. Сам он работал в земстве, но был в оппозиции к крупному дворянству, на стороне «третьего элемента» земства — учителей, врачей, агрономов. На этой работе он познакомился и подружился с отцом. Теперь его уводят из города. Чуть подальше от него — наш дядя, Василий Дмитриевич Гавриков, брат мамы. Он идет согнувшись, держась руками за низ живота, потому что только что перенес операцию аппендицита. Его вина состоит в том, что у нашего деда, его отца, была когда-то маслобойка. Ни деда, ни маслобойки давно нет, но он попал в «заложники», и больше мы его никогда не увидим. Мы идем долго. Отец потихоньку вытирает слезы. Потом мы отстаем. Заложники сворачивают влево от кремля. Некоторые оглядываются, крестятся на собор... В районах их разместили не в домах, а просто на земле, под открытым небом, за колючей проволокой. Гоняли на тяжелые работы, не считаясь со здоровьем, обессиленных расстреливали, но многие просто умирали сами от отсутствия пищи и тяжелой работы. Дядя умер от заражения крови — из-за непосильной работы разошлись швы после операции... Те, кто дождался освобождения, почти все умерли по возвращении, как это было с Елагиным (он умер на четвертый день после освобож-

- 49 -

дения) и с одиннадцатью нашими знакомыми крестьянами из села Волынь. В концлагерь они попали по решению Комитета бедноты, от которого власти требовали высылать «врагов революции». Но кулак в селе был только один, к нему прибавили дьякона, однако двух человек показалось мало, поэтому остальных крестьян взяли «для числа»... Труднее всего приходилось «служителям культа». Они всю жизнь были на виду, их все знали, поэтому им приходилось не только снимать рясу, а бежать в другие города и менять такие фамилии, как «Вознесенский» или «Воскресенский» на нейтральные. Наши соседи на протяжении нескольких лет четырежды меняли фамилию и — помогло: дети закончили школу, у них были «чистые» анкеты. Бывало довольно часто и другое. До революции в волынской церкви дьячком служил молодой человек Николай Петрович Соколов. Он и внешне не был похож на обычного сельского дьячка, дела своего не любил и утверждал, что он — «прирожденный сибарит». Два его брата служили: один — дворецким у Строганова, другой — камердинером у какого-то высокопоставленного лица. Оба они снабжали Соколова частями туалета своих хозяев, поставляя к тому же воротнички и белые манжеты. Этот Соколов ухаживал за баронессой фон Притвиц, женой сына П.Н.Притвица, который после смерти своего отца унаследовал Волынское имение, а с нашим отцом находился в постоянной вражде. Впрочем, в Волыни мы его почти не видели, летом приезжала только


его жена, с которой сам он не жил. Женитьба молодого барона была достаточно характерной. У тетки новоявленной «баронессы» была большая мастерская, которая обслуживала рязанских модниц, так что была она

- 50 -

дамой с достатком. А кроме этого, она выиграла в лотерею 200 тысяч рублей, и с таким приданым выдала свою племянницу за молодого барона, поскольку у того, кроме титула и небольшого Волынского имения, ничего не было. Однако барон новоявленную баронессу невзлюбил, и сразу после революции, прихватив ее деньги, уехал за границу с ее же горничной. Революция повлияла и на судьбу Николая Петровича Соколова, который решил перебраться со своей семьей в город, чтобы устроиться на какуюнибудь работу, а для этого — вступить в партию. Но и с Богом, который — кто знает? — может быть, и существует, ему ссориться не хотелось, поэтому он отправился к архиерею, в то время еще не арестованному, и изложил свои сомнения и просьбу об отставке. Архиерей был мудр. Он подумал, вздохнул и сказал: «Времена такие... Разрешаю». Соколова в партию, естественно, приняли, поскольку членов в ней было мало, к тому же реклама: ушел из церкви, порвал с Богом! Для антирелигиозной пропаганды Николай Петрович получил бывшее Дворянское собрание, и в его большом Красном зале стал устраивать концерты и лекции. Получил он и квартиру в только что отобранном у бывших владельцев деревянном домике. К тому времени все дома, где жилая площадь была больше 100 квадратных метров, у прежних хозяев отбирали, в них вселяли новые семьи. Так возникали коммунальные квартиры, существующие, как правило, и в настоящее время. Эти коммунальные квартиры всегда ругают изза тесноты, обид, ненависти к соседям, хотя мне представляется, что они сыграли совершенно неоценимую роль, убедив всех нас в совершенной невозможности человеческой жизни в условиях коммунизма... Что касается Николая Петровича, то конец его был печален: в конце 30-х годов кто-то из доброхотов донес,

- 51 -

что он слушал политические анекдоты, и он, будучи арестован, получил приговор — «без права переписки», т.е. был расстрелян. Об этом мне как-то рассказала его жена, с которой мы встретились на улице. Но вернусь к началу. После Октября в Рязани на улицах появились новые люди — те, кто бежал из Москвы, из Петрограда, из других городов, из своих имений в расчете, что здесь их не найдут и не узнают. С той же целью рязанцы из богатых собственников продавали за бесценок свои дома и покупали маленькие домики на окраинных улицах города. В таких попытках «опрощения» встречались и курьезы. Хорошо помню, что когда вечером из приокских лугов возвращалось городское стадо, впереди него шли две великолепные шведские коровы, уведенные из брошенного имения, а рядом с ними шагала их хозяйка, дочь Ермолова, в какой-то куртке, платке и с длинным бичем в руках... Впрочем, тогда все старались завести себе коров,


коз, овец, потому что жить становилось все труднее, требовалось все больше и больше денег, и в городе на Старом базаре, совсем рядом с нами, появилась великосветская барахолка. Там продавали все, что было нужно и не нужно человеку, тем более, что при тогдашних постоянных обысках квартир и домов вещи «выдавали» хозяев. В то же время барахолка была местом горестного развлечения, местом встреч и разговоров. На огромной пыльной площади с утра рассаживались люди, расставляя на ковре или старом одеяле сервизы, самовары, зеркала. Здесь же лежали картины, иконы, ножи и вилки, различные безделушки. Среди разложенного бывали вещи чрезвычайно редкие и ценные, которые, как то обычно случается, уходили за совер-

- 52 -

шенный бесценок. Хозяева сидели за вещами словно в гостях, вели с соседями и знакомыми неспешные салонные разговоры. Говорили тихо, сдержанно и при несуразном предложении покупателя, не понимающего цену вещи, отворачивались с горькой улыбкой. Так просиживали до 5-6 часов вечера, непроданное складывали в корзины и расходились до утра следующего дня. Поскольку мы жили рядом с базаром, некоторые наши знакомые заносили свои вещи к нам, чтобы не таскать их взад и вперед через весь город. Первое время наша семья не нуждалась, но нас, сестер, тянуло на барахолку, и мы под любым предлогом туда бежали, придумывая, что бы такое продать. Однажды мы уговорили маму и продали очень красивый самовар, купленный на выставке. Потом — венчальную икону сестры Любы, которая недавно вышла замуж. И, наконец, пришло время, когда мы стали продавать не для развлечения, а по нужде. Нашу зеленую гостинную мебель мы променяли за девять пудов ржи. Это было богатство, но рожь требовалось еще смолоть. Какой-то предприимчивый человек, живший неподалеку от нас, в подвале своего дома поставил ручные жернова — два каменных круга, один на другом, у верхнего сбоку палка, привязанная к потолку, за которую его можно вращать. Молоть приходилось самим за фунт — 400 граммов — муки. Нам, трем сестрам, молоть эти девять пудов хватило бы на полжизни. Хорошо, что молоть пришлось мало, остальное же отец смолол где-то на настоящей мельнице. К числу трагикомических курьезов того времени можно отнести и неожиданное появление в жизни нашей семьи неких Муратовых, принадлежавших к старому дворянскому роду. Когда-то они были известными

- 53 -

богачами: у них было несколько имений, большой хороший дом в Рязани. Жили они на широкую ногу — устраивали балы, охоты, ни в чем себе не отказывали, но вести хозяйство не умели, разорились вконец и последнее свое имение за полтора года до революции продали Н.И.Родзевичу13, известному в Рязани общественному деятелю, конезаводчику и члену


Государственной Думы. Семья последних Муратовых была небольшой: две дочери, Екатерина Петровна и Вера Петровна, и их брат-неудачник Николай Петрович, который так и не закончил гимназию, ушел из дома и работал машинистом на железной дороге. Женился он на Анюте, двоюродной сестре нашей мамы, причем брак этот Муратовы настолько не признавали, что когда Николай попал в аварию и лежал без денег в больнице, то пришедшей с письмом от него Анюте они выслали через горничную три рубля. Правда, при продаже последнего имения Николаю выделили небольшой хуторок в Александрове... Каково же было наше удивление, когда в 1918 году в нашем доме появилась старуха Муратова и стала доказывать моим родителям, что мы отнюдь с ними не чужие, а весьма близкие родственники, которые должны друг другу помогать. Помогать, естественно, следовало им, так как ЧК арестовала старика Муратова, который не только никакими общественными делами никогда не занимался, но и своих не вел, а теперь доживал последние дни жизни. У нашего же отца было много знакомых во всех советских учреждениях, тем более, что сам он заведовал финансово-материальной частью в ГубОНО и пользовался большим авторитетом в Рязани. В конце концов дело было улажено, и старика Муратова выпустили после того, как та же Анюта снесла какому-то видному чекисту тушку баранчика. «Неподкуп-

13 Родзевич Николай Игнатьевич (1847-1922), юрист, крупный конезаводчик, городской голова в Рязани, затем член Государственной Думы 6-го созыва, а после революции — член правления Главного управления коневодства (ГУКОН).

- 54 -

ные рыцари революции» очень быстро научились брать взятки и принуждать к их даче других, а при обысках без зазрения совести прикарманивали всё, что им нравилось — золотые часы, украшения, цепочки, портсигары, перстни — все это потом появлялось на них, на их женах или на любовницах. Рязань была маленьким городом, скрыть что-либо было трудно, да они, по-моему, и не пытались скрыть своей алчности. После того, как старик Муратов был отпущен, его старшая дочь Екатерина Петровна тотчас же увезла своих родителей в какое-то глухое лесничество, где устроилась на работу счетоводом. Она была очень симпатичной женщиной, но в жизни ей не везло: ее муж, офицер, был убит во время Первой мировой войны, а сын утонул в какой-то яме, полной талой снеговой воды, в том самом лесничестве, куда они уехали. Позднее она вышла замуж за толстовца, которых было много в Рязани, но и он скоро умер. Так она осталась с одной дочерью, вышедшей впоследствии за коммуниста. Тот, как мне рассказывала сама Екатерина Петровна, чуть ли не на следующий день после свадьбы заявил по поводу портрета Льва Толстого: «Не позволю, чтобы у меня в квартире висел портрет какого-то графа! Если он вам дорог — вешайте на кухне!»…


Как-то весной мы поехали в гости к Анюте Муратовой на их хутор в Александрове, оттуда — в их старое имение. Большой трехэтажный дом уцелел, но стоял пустым, его никто не успел занять после Родзевичей, входная дверь за колоннами была забита досками, окна разбиты, рамы выдраны. А по краям подъездной к дому дороги вовсю цвела сирень... Сколько раз потом мне встречались следы этих трагедий фундаментов, кучи земли и кирпича среди

— остатки

- 55 -

зарослей одичавшей сирени, вырубленные подъездные аллеи, угадываемые по пням или двум-трем уцелевшим деревьям, захламленные и засохшие сады, заросшие пруды, развалины церквей и часовен. Все это разрушал наш «русский народ-богоносец», вполне заслуженно расплатившийся за все это последующими годами коллективизации и «колхозного строительства». Страшна была тогда участь всех «бывших» — дворян, духовенства, офицеров, а точнее — всех, кто был призван в армию и кто носил офицерские погоны. Но, в первую очередь, это была трагедия кадрового офицерства — людей узкой специальности и малой образованности, которые оставались не у дел. По мнению новой власти, все они были отпетыми контрреволюционерами. Многих из них сразу же арестовали и расстреляли. Другие устраивались работать в советские учреждения на должность не выше счетовода, стали грузчиками, извозчиками. Чтобы спастись от ареста и выжить, генеральские дочки выходили замуж за пьяниц, крестьян, совслужащих и даже чекистов — если удавалось. Как создавались «дела» пресловутых «контрреволюционных организаций», показывает такой случай. До революции в Рязани, как и во всех губернских городах, существовало Офицерское собрание, по образцу которого созданы и современные Дома офицеров. Там бывали собрания, устраивали музыкальные вечера, проводили банкеты, играли на бильярде. Была хорошая мебель и посуда — все, купленное на средства самих офицеров. Сразу же после Октября эти вещи каким-то образом были оттуда взяты, переправлены в тайные места, поделены и распроданы. А для продажи своих личных вещей, чтобы не носить их на «великосветскую барахолку», бывшие офицеры открыли комиссионный

- 56 магазин. Новые власти дали им хороший, только что отобранный у какого-то купца магазин на Почтовой улице. Вещи продавали, конечно же, за бесценок. Но главное — в это товарищество входили не только офицеры, но и другие лица, оставшиеся без работы. Участников было много, а их список хранился у одного бывшего присяжного поверенного, помогавшего им советами. Возможно, этот присяжный поверенный и был опытным адвокатом, однако он допустил трагическую оплошность: ввиду частых обысков, он спрятал список за картину, висевшую у него в кабинете. Зачем? Для сохранности?


Обнаружить его ничего не стоило, а сам список бывших офицеров наводил на размышления. Я не хочу обвинять адвоката в провокации, но при первом же у него обыске список был обнаружен, все семьдесят два человека арестованы, отправлены в Москву и расстреляны как «крупная контрреволюционная организация» — так сообщили газеты. У большинства погибших остались семьи. Судьбу одних — Акатовых — мы знали. Сначала в эпидемию «испанки» умерла их мать, потом почти сразу же расстреляли их отца, и без родителей остались три сына: Юрий четырнадцати лет, Михаил, и Дмитрий семи лет. В городе начинался голод, родных у них здесь не было. Какое-то время они ходили к нам, мы их подкармливали, хотя голодали сами. Затем старший мальчик поехал в Москву, разыскал дальних родственников и увез к ним братьев. Что с ними стало потом — не знаю. Надеюсь, что они спаслись. Ведь у нас никто не знает, что огромное число беспризорников, с которыми так «гуманно» обращалась ЧК, так о них заботилась, воспитывая в своем духе, были детьми расстрелянных в этой же самой ЧК, после чего им оставалось только идти на улицу!

- 57 -

И еще одна позорная и грустная страница жизни тех лет, о которой не принято вспоминать, поскольку она затрагивает самые основы нашего государства — вербовка сексотов-стукачей из числа бывших офицеров, сломленных голодом, страхом, угрозой расстрела и гибели близких. Они выдавали своих товарищей, родственников, получая за это «иудины деньги» и паёк, так что в прямом смысле слова «жили кровью» людей. Мне рассказывали, что на одной из улиц Рязани «работал» бывший царский офицер. Тихими вечерами, когда люди выходили на лавочки у ворот, этот человек заводил ненужные разговоры и выдал одиннадцать своих соседей как «контрреволюционеров», высказывавшихся непочтительно о советской власти. Перед смертью он созвал соседей и каялся, называя имена выданных им людей... А вот другая история — история нашего знакомого толстовца Ивана Кузьмича Е-ва, который был дружен с Чертковым14, Гусевым15 и Булгаковым16. Впервые его должны были призывать на военную службу в 1912 или 1913 году. По счастью, тогда ему не пришлось заявлять о своем непринятии воинской службы, поскольку из-за плохого сердца он получил отсрочку и в Первую мировую войну работал на железной дороге как специалист, не подлежащий призыву. В 1918 году Е-в работал старшим железнодорожным мастером на большой станции Кочетовка, где в действительности разворачивался сюжет повести А.И.Солженицына «Случай на станции Кречетовка». Е-в отказался подписать революционную присягу, которая заканчивалась словами: «...по первому требованию обязуюсь защищать советскую власть с оружием в руках.» Начальник уговаривал подписать во имя семьи, признаваясь, что сам не сочув-


14 Чертков Владимир Григорьевич (1854-1936), единомышленник Л.Н.Толстого, доверенное лицо и издатель его произведений. 15 Гусев Николай Николаевич (1882-1967), секретарь Л.Н.Толстого в 19071909 гг., автор книг о нем. 16 Булгаков Валентин Федорович (1886-1966), секретарь Л.Н.Толстого в 1910 г., писатель; с 1923 по 1948 г. жил и работал в Праге, затем вернулся в СССР и работал научным сотрудником Музея Л.Н.Толстого в Ясной Поляне.

- 58 -

ствует этой власти, но Иван Кузьмин был тверд. Как начальник ни задерживал бумагу, вскоре он был вынужден переслать ее по начальству. Откуда пришло распоряжение, и Ивана Кузьмича уволили. Это было зимой. Шли метели, заносы, станция была узловая, поэтому для расчистки путей ЧК пригнала «заложников» и заключенных. Ивана Кузьмича вызвали и предложили возглавить эту работу. Он отказался, мотивируя свой отказ тем, что уволен, а главное — что народ пригнан под конвоем. «В этом деле я вам не помощник», — сказал он. На следующее утро его вызвали снова и предложили обеспечить этих людей жильем и питанием. На это он согласился, все выполнил блестяще, но когда работы закончились, отказался принять место заместителя начальника станции, в Кочетовке не остался, а уехал в родную деревню и там занялся сельским хозяйством. Когда объявили поголовную мобилизацию в Красную Армию, Е-в заявил в сельском совете о своих убеждениях. Его не тронули и никуда не сообщили, но при первой же облаве забрали, как дезертира, пригнали в Рязань и поместили в Дашковские казармы. Сопротивление его здесь было пассивным: он не ходил на занятия, не брал в руки оружия и ничего не делал. Это злило комиссара, но с убежденным толстовцем он ничего поделать не мог, кроме как послать его под конвоем в ЧК с сопроводительной запиской, что такой-то «советскую власть не признает и воевать отказывается». ЧК помещалась в здании бывшей гостиницы Штейертов, где пришлось побывать многим из нашей семьи, и где камеры тогда были набиты так, что можно было только стоять. На следующий день Е-ва привели в кабинет, где трое чекистов потрясали перед ним револьверами, угрожая

- 59 -

немедленным расстрелом, но — напрасно. Так он попал в ревтрибунал, где дело его рассматривали в открытом заседании. Вот как он сам это описывал. «Ввели меня в зал, там человек сто сидит. За столом — председатель и два заседателя. Ко мне подошел какой-то старенький и маленький человек, сказал, что он назначен мне в защитники. Я отказался: как-нибудь сам защищусь... Но тот сказал, что все равно будет в зале. Началось

слушание

как

обычно:

«Прошу

встать!»

Я

сижу

в

шапке.


Председатель говорит, что я не подчиняюсь советским законам. Я же ему отвечаю, что это не советский закон, при царе тоже требовали вставать... Один из заседателей начал расспрашивать меня о моих убеждениях, но председатель его сразу же оборвал. Затем другой сказал мне, что, дескать, войну белые начали, мы только защищаемся, вы же нам мешаете. Вот мы вас к Колчаку17отправим, там и проповедуйте... Я отвечаю: «Куда отправите, туда и поеду». Тут уж и прокурор потребовал, чтобы дело передали в обычный суд. А председатель как вскочит: «Ишь какой законник! Мы руководствуемся не законами, а нашей революционной совестью!» Прокурор требует, чтобы его заявление занесли в протокол, его поддерживает защитник, а председатель опять кричит: «Это что за старый дурак? Где его выкопали?» Теперь уже и прокурор, и защитник требуют, чтобы слова председателя занесли в протокол, а тот только отмахивается: «Занесем, занесем! Всех вас занесем!»… А потом увел заседателей в соседнюю комнату, там покричали, вышли и объявляют: «Расстрел». В зале шум, прокурор протестует, а председатель требует от милиции, чтобы она очищала зал... Потом, когда меня вели, конвойные говорили: «Вот вы какой! Все бы такие были,

17 Колчак Александр Васильевич (1873-1920). В 1916-1917 гг. командовал Черноморским флотом, 18.11.1918 г. установил военную диктатуру в Сибири, во время отступления захвачен восставшими чехословаками, выдан большевикам, а последними расстрелян.

- 60 -

никакой войны не было бы...» Потом я узнал, что они вернулись в казарму, созвали митинг и на нем осудили этот приговор...» Но Е-ва спас не митинг, а прокурор, пославший тотчас телеграмму с протестом комиссару юстиции Курскому18, по приказу которого дело было пересмотрено. Поскольку же Иван Кузьмич и в тюрьме занимался пропагандой толстовских идей, то администрация переводила его из родной камеры в другую. 37 дней ему довелось просидеть в камере смертников, и лишь тогда ему объявили, что расстрел заменен 15 годами строгой изоляции. Вскоре и этот приговор заменили условным, поскольку стране нужны были специалисты-дорожники, и Е-ва выпустили. Оттуда, из окна камеры смертников, он дважды видел, как расстреливали людей.19 Вообще в те первые годы чекисты больше всего любили расстреливать в банях, в том числе и в монастырских, — может быть, потому, что там им было легче потом смывать кровь. Но стреляли и в подвалах, и просто в домах. Когда монастырские здания нашего городского концлагеря были переделаны под городское жилье, мне как-то показали плохо оштукатуренную стену, где известка осыпалась, и под ней зияли черные дыры от множества пуль. Е-в видел, как Стельмах, заместитель председателя рязанской ЧК, латыш с черными волосами до плеч, расстреливал двух человек. Он стрелял, спрятавшись за полуоткрытой железной дверью, стрелял плохо, так что те побежали к решетке ворот, трясли ее и пытались убежать. Потом, на том же


дворе, вместе с другими Стельмах расстреливал большую группу осужденных за Сапожковское восстание. Город Сапожок и его уезд расположен на юго-востоке Рязанской губернии. В 1918-1919 годах в окружающих

18 Курский Дмитрий Иванович (1874-1932), партийный и государственный деятель; с августа 1918 по 1928 гг. народный комиссар юстиции РСФСР. 19 Ср. у А.И.Солженицына — «Архипелаг ГУЛАГ», ч. 1, гл.8.

- 61 -

его деревнях полыхали крестьянские восстания, поэтому город был вооружен, на каждой колокольне стояли пулеметы, и отсюда высылали карательные отряды с тем, чтобы за каждого убитого красноармейца сразу же расстреливать десять жителей. Восставшие были плохо организованы и еще хуже вооружены. Против винтовок и пулеметов крестьяне шли с кольями и вилами, в кузницах и мелких мастерских спешно ковали копья и пики — крестьяне бились за свою извечную мечту, за землю. Один из братьев матери, Михаил Дмитриевич Варламов, работал в Песочне — она рядом с Сапожком — механиком на спиртоводочном заводе и снабжал восставших крестьян пиками, которые ковали в мастерской завода. По его словам, в дни, когда завод стал ничьим, администрация решила спустить все запасы спирта в реку: если народ напьется, то с ним уже не справиться. Вода в реке превратилась если не в водку, то в вино, и сбежавшийся народ черпал ее разной посудой и пил прямо из реки до одурения, сколько мог вместить. Многие тут и тонули... Далеко не спокойно происходило подчинение крестьянства новой власти. Мне рассказывали, как на одной из станций неподалеку от Рязани продотрядовцы грузили в вагоны собранный по деревням хлеб. Отбирали тогда всё, до последнего зернышка, поэтому собравшиеся из соседних деревень крестьяне мешали погрузке. С ними, может, и справились бы, но в то время к станции подошел поезд с солдатами, едущими на фронт. Узнав о том, что здесь происходит, они присоединились к крестьянам и с продотрядовцами поступили самым зверским образом: вспороли им животы и насыпали туда зерна. Забитых продотрядовцев в Рязани хоронили торжественно, воздвигли им памятник на набережной, основав, таким образом, почетное Красное кладбище. Позже сюда

- 62 -

положили еще нескольких «заслуженных» человек, среди них — нашего двоюродного брата Анатолия, сына Варламова, отличившегося в раскулачивании, в грабеже церквей и тому подобных геройствах. Умер он в 1932 году от туберкулезного менингита в возрасте 21 года страшно


мучительно, но каким зверем он стал бы к концу 30-х годов, если бы остался в живых? Его похоронили на набережной, а в 1941 году, когда появились новые герои (кладбище было маленькое), старые могилы сравняли бульдозером и сверху положили новых — летчиков. Sic transit...* И все же страшнее всего мне представлялась участь «бывших», обреченных на неизвестность, которая обычно заканчивалась арестом. Сколько может ждать человек свою беду? Многие не выдерживали, бросали всё и уходили из дома в никуда. Помню, как однажды поздним вечером в нашей передней раздался звонок. Пришедший человек жил на соседней улице, с нами близок не был и лишь немного знал мужа нашей старшей сестры Любаши. Помню только его фамилию — Кириллов, и что в недалеком прошлом он был земским начальником. Явился он к нам со странным предложением. Он был одинок, занимал сравнительно большой дом, и его страстью были дорогие и редкие вещи, — короче говоря, он был коллекционером. Теперь же он боялся ареста, заключения, расстрела — всего того, что сулило ему будущее. Но он больше ждать не мог, и решил, бросив всё, уйти из дома. Куда — он и сам не знал. И все же некоторых вещей ему было жаль, он хотел, чтобы они попали в хорошие руки. Поэтому он решил отдать их нам и просил пойти с собой.

* Так проходит [слава мира.] (лат.)

- 63 -

Поколебавшись, Любаша и ее муж Михаил Федорович Георгиевич согласились. Нам, младшим, было тоже интересно пойти, но отец этому воспротивился. Его доводы были убедительны. Он говорил, что, во-первых, нас могут обвинить в воровстве, поскольку вещи ценные, а, во-вторых, — и это гораздо серьезнее — в укрывательстве. Так никто из нас и не пошел. Кириллов ушел от нас в ночь. Дом его на следующий день был разграблен, а сам он, как передавали, умер в другом городе на чьем-то крыльце... И все же, чтобы быть справедливой, я должна сказать, что в те страшные годы, наполненные ужасами расстрелов, зверств, бессмысленных разрушений, голода и холода, о которых ныне живущие не имеют даже отдаленного понятия, тифа, эпидемий «испанки», поголовных арестов, — в те годы была и другая жизнь. Было множество лекций, самых различных, для нас, молодых, безумно интересных; проходили ожесточенные диспуты по самым различным вопросам; было множество выставок; все мы ходили в театры, отмечали всевозможные юбилеи, и эта интеллектуальная жизнь в парализованном городе производила потрясающее впечатление, как если бы на поверхность вырвались скрытые, глубоко запрятанные силы. Люди хотели всё видеть и все знать — всё, кроме тех ужасов, в которых они жили, и от которых зависела их жизнь. Из Москвы, Петрограда, из Киева и других городов в Рязань приезжали первоклассные артисты. Больше всего для города сделал Григорий Пирогов20 из Большого театра, «второй Шаляпин», который и устраивал эти выезды. На рязанской сцене шли лучшие оперы, в Красном зале бывшего


Благородного собрания — концерты и балеты. Пирогов был любимцем города и сам

20 Пирогов Григорий Степанович (1885-1931), артист оперы (бас); в 19171921 гг. солист Большого театра в Москве.

- 64 -

любил Рязань... как собственный дом, в котором можно делать всё, что хочется. Вот один тому пример. Шел «Фауст», пел Зибель, Пирогов ждал в глубине сцены, разглядывая клумбу с цветами, которая на сцене стояла явно косо. Внезапно он подошел к этой клумбе, поправил ее, даже рукой прихлопнул, после того отошел на свое место и снова превратился в Мефистофеля. В тот вечер я сидела в четвертом ряду партера и всё это хорошо видела. А место это я получила в обмен на прекрасное вышитое полотенце, которое выпросила у мамы, — в кассе театра им все восторгались. Тогда мы часто получали билеты не за деньги, а в обмен на вещи, которые артисты потом делили между собой. Другая история с Пироговым в Рязани была связана с приездом к нам Неждановой21, которую он же и привез. Голос у Неждановой был тогда замечательный, такой бывает, как говорят, раз в тысячу лет — серебряная колоратура. Позже я ни у кого такого голоса не слышала, как и не слышала, чтобы об этом говорили. Публика в театре то замирала, то просто орала от восторга. Нежданова много пела на бис, но она боялась за свой голос, а люди в театре хотели слушать ее бесконечно. Выручал Пирогов, который выходил и пел вместо нее. С его голосом можно было петь часами! Моя сестра Татьяна рассказывала, что однажды она слушала в Москве в Колонном зале, как Пирогов пел Беду Проповедника, и на его «Аминь!» хрустальным звоном ответили подвески на люстрах, которые качались и звенели. Публика смотрела вверх, не понимая, что происходит. А в тот раз своим бесконечным бисированием рязанцы довели Нежданову если не до истерики, то до слез. Она рыдала за кулисами, Пирогову это надоело, он вышел на сцену, подошел к рампе и сказал: «Вот мы всё поем и

21 Нежданова Антонина Васильевна (1873-1950), артистка оперы, народная артистка СССР (1936), доктор искусствоведческих наук (1944).

- 65 -

поем вам...» — и вдруг рявкнул: «Хватит! Теперь пойте вы! «Дубинушку»! А я буду запевать. Ну!»… И — запел. Огорошенный зал молчал. Пирогов остановился, прислушался, и снова рявкнул: «Не слышу! Петь всем!» — и снова начал. Наконец, зал нестройно запел, Пирогов подпевал, дирижировал, а в это время Нежданова потихоньку убежала из театра...


На следующий день вся Рязань распевала, подражая Неждановой. Но ей опять не повезло. Когда она уезжала, городская общественность в качестве дара от благодарного города передала ей тушку молодого теленка. Время было голодное, подарок был поистине бесценным. И надо же было случиться, что именно в этот момент из Москвы к перрону подошел поезд, на котором приехала «летучка» — заградительный отряд чекистов, имевший право обирать всех пассажиров до нитки, а при желании, если те пытались что-то сохранить и привезти своим голодным родственникам, еще и расстреливать. Теленка у Неждановой отобрали, хотя рязанские власти всячески уговаривали чекистов. Но те были голодны и неумолимы, так что больше в Рязань Нежданова не приезжала... Кроме артистов, Рязань навещали художники. Традиция была давней — с начала века в Рязани проходили художественные выставки, в которых участвовали не только местные художники, коллекционеры и просто владельцы картин, но художники буквально со всей России — из Москвы, Петербурга, Екатеринбурга, Киева, Харькова и других городов, даже с Кавказа. Теперь в здании губернского отдела народного образования (ГубОНО), в ведении которого находились как учебные заведения, так и театры, библиотеки и музеи, в небольшом уютном зале устраивали выставки, после которых картины продавали, причем не только музею и

- 66 -

учреждениям, но и частным лицам. Помню «Вихрь» Малявина22, «Цветы Севера» Переплетчикова23, «У околицы» Якимченко24. Все эти художники, а среди них и Мешков25, подолгу жили и работали в Рязани до революции. Для Рязанского музея были куплены лучшие вещи с одной из таких выставок, но потом их у нас забрала Москва. Очень много прекрасных и ценных вещей попало в городской музей из окрестных имений — картины, скульптуры, хрусталь, старинная мебель, зеркала, фарфор... Все они куда-то исчезали со временем — то ли уходили в торгсин и за границу, то ли оседали у местных и центральных властей, которые очень быстро почувствовали вкус к красивой жизни, тем более, что для них эта красота ничего не стоила. Так же исчезали целые библиотеки. Я не говорю о книгах, которые вывозили из имений или поступали из реквизированных библиотек частных лиц. Они как бы растворялись. Первоначально их свозили в РИНО — Рязанский институт народного образования, где эти книги, не разобранные, грудами лежали на полу. Возможно, они попали в Воронеж, куда впоследствии перевели этот институт. Но ведь и в городе были хорошие библиотеки, как, например, Городская всесословная библиотека, пополненная книгами из Дворянского собрания. Куда исчезли они? Впрочем, исчезали не только люди и книги, но даже институты, тот же РИНО, которого так не хватает сейчас, чтобы поднять общую образованность. По уставу, возраст студентов РИНО определялся от 17 до 72 лет, принимались туда все желающие, факультет каждый выбирал себе после приема, лекции можно было посещать любые, кто какие захочет, точно также и зачеты


22 Малявин Филипп Андреевич (1869-1940), живописец, член Союза русских художников; с 1922 г. в эмиграции. 23 Переплетчиков Василий Васильевич (1863-1918), живописец, педагог. 24 Якимченко Александр Григорьевич (1878-1928), живописец. 25 Мешков Василий Никитич (1867/68-1946), живописец, народный художник РСФСР (1943).

- 67 -

сдавать — когда кто захочет. Институт должен был готовить не специалистов, а просто образованных людей. Но ни одного выпуска он не дал, потому что, просуществовав около двух лет, был переделан в педагогический институт, а затем переведен в Воронеж. РИНО был бельмом на глазу не только рязанских властей, но и властей вообще. Студенты — а их было около 800 человек— собрались из разных городов, как и преподаватели. Убеждения их были весьма разными, но коммунистов, практически, не было или было столь мало, что их никто нее замечал. С самого начала возникала борьба института с властями: устроили траурный вечер, посвященный 10-летию со дня смерти Льва Толстого, протестовали против арестов своих преподавателей, причем не только рязанских, но добивались освобождения сидевших в концлагере харьковских профессоров... Наконец, когда приехал Луначарский26, сорвали торжественную встречу (пришло только 20 человек, да и те отказались аплодировать наркому), так что разозленный Луначарский нам заявил: «Не воображайте, что в плохие дрожжи мы будем сыпать свою муку...» Ждать пришлось недолго. Сейчас на стене здания, где находился РИНО, сияет мраморная доска, сообщающая, что в таком-то году здесь, в институте, побывал А.В.Луначарский. Забыли только написать, что результатом его приезда было закрытие единственного высшего учебного заведения в Рязани и перевод его в Воронеж. Нынешний педагогический институт был открыт много лет спустя, так сказать, вопреки Луначарскому... Кроме Луначарского, в те годы Рязань посетили и несколько других политических деятелей, впрочем, почти не оставив по себе память. Известный Крыленко27 приезжал на открытие памятника Я.М.Свердлову28, но

26 Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933), государственный партийный деятель, с 1917 по 1929 гг. нарком просвещения.

и

27 Крыленко Николай Васильевич (1885-1938), партийный и государственный деятель; с мая 1918г. председатель Ревтрибунала при ВЦИК.


28 Свердлов Яков Михайлович (1885-1919), государственный и партийный деятель.

- 68 -

было холодно, ноябрь, мела поземка, народу было мало, и речь его никакого впечатления не произвела. А весной этот памятник, сделанный из гипса, от дождей размок и расползся. Гораздо ярче был обставлен приезд знаменитой Марии Спиридоновой29, которая появилась в городе в сопровождении матросов крайне свирепого вида, перетянутых крест-накрест пулеметными лентами, увешанных револьверами и гранатами. Театр, где она выступала, был полон народа, поскольку в городе было много «леваков», т.е. левых эсеров, и митинг закончился шествием большой толпы по улицам с пением революционных песен. Приезжал еще Подвойский30. Для него устроили парад на лугу, почти за нашим домом на Подгорной, так что мы всё видели. Выстроили войска, заиграла музыка, он вышел, и солдаты закричали ему хором: «Каши! Каши! Каши!»… Их плохо кормили, вот они и жаловались. Подвойский повернулся и поскорее уехал.... И еще о судьбе одного человека я должна рассказать, потому что вряд ли о ней кто-нибудь сейчас знает, хотя имя его можно найти во всех учебниках русской истории, повествующих о начале нашего века. Летом 1919 года по настоянию отца мы с Татьяной, сестрой, стали брать уроки английского языка у приехавшей в Рязань англичанки мисс Банзенгер. Новая преподавательница приехала в Рязань вместе с семьей ХвощинскихБулыгиных, бежавших из Петрограда. Хвощинская была падчерицей того самого премьер-министра царского правительства Булыгина31, чье имя носит Булыгинская дума, выборы в которую были сорваны развитием революции 1905 года. У Хвощинской был сын Абрик, который тоже занимался с мисс Банзенгер английским языком: я его сменяла, и он часто просил меня придти пораньше, чтобы сбежать с урока.

29 Спиридонова Мария Александровна (1884-1941), одна из видных деятелей партии левых эсеров. 30 Подвойский Николай Ильич (1880-1948), партийный и государственный деятель; в1918-1919 гг. председатель Высшей военной инспекции РККА, в 1919-1923 гг. начальник Всевобуча и частей особого назначения (ЧОН). 31 Булыгин Александр Григорьевич (1851-1919), в 1881-1887 гг. предводитель дворянства Зарайского уезда Рязанской губ., никогда не был премьер-министром в царском правительстве. В 1905 г. был назначен членом Государственного совета, а с 20 января до середины октября возглавлял Министерство внутренних дел Российской империи; участвовал в разработке положения о первой Государственной думе, как законосовещательном учреждении (так наз. «Булыгинской думы»). В последующем остался членом


Государственного совета, но в его делах принимал весьма малое участие.

- 69 -

Булыгины занимали довольно большую квартиру, но встречала я в ней только самого старика Булыгина, его жену, Хвощинскую и Абрика. Чтобы пройти к англичанке, надо было миновать большую гостиную, коридор, и уже оттуда дверь вела в комнату. Вход в дом был через террасу со двора, и там в креслекачалке обычно сидел Булыгин. Он был парализован, не говорил, но обязательно отвечал наклоном головы на мое приветствие, а в руке держал маленький молитвенник, как я однажды заметила, вверх ногами. Мы всегда с ним раскланивались, и всякий раз он делал попытку чуть-чуть привстать. Англичанка как-то сказала мне, что старик в безнадежном состоянии. Однажды осенью, придя на урок, я увидела, что качалка пуста. В гостиной было много чекистов, некоторые из них сидели на диване. Привыкнув к обыскам, я спокойно шла через комнату, пока один из них не остановил меня, спросив, куда я иду. Я ответила, что на урок. Хвошинская, стоявшая у стены, как мне показалось, на грани полнейшего изнеможения, подтвердила мои слова, и меня пропустили. Абрика у мисс Банзенгер не было, и она тотчас же усадила меня заниматься. Но в голову мне занятия не шли, я сидела у самого окна, выходившего на улицу, видела стоявшую у подъезда пролетку чекистов и совсем не слышала, что мне говорила англичанка. Вдруг на тротуаре появилась группа чекистов. Они волокли несчастного старика Булыгина, как мешок, ноги его волочились по тротуару, затем они бросили его на дно пролетки, сели сами и уехали. Больше мы Булыгина не видели, а его близкие поспешили скрыться из города. Кажется, их отпустили. И только шесть лет спустя, находясь во внутренней тюрьме рязанского ГПУ, от охранников, довольно славных ребят, я узнала, чтостарика Булыгина прямо в арке тюремных ворот расстрелял из нагана все тот же Стельмах...

- 70 З. Обыск и первый арест. Внутренняя тюрьма рязанского ГПУ. П.Ф.Кудрявцев. Расстрелыцик Ерохин и его жена. Экзамены в училище. Под надзором в Ленинград. Вымирающий город. Дом Зиновьева. Второй арест. Ленинградский ДПЗ. Анархисты и анонимки. Загадочное «дело». Иванов и Мессинг. Тюремный быт

Весной 1925 года Татьяна, моя сестра, уехала в Ленинград. Для всех нас ее решение было неожиданным. Она кончала фельдшерско-акушерскую школу в Рязани, где мы обе учились по программе мединститута. Наша школа давно могла стать институтом, но Луначарский помнил, как его встретили студенты РИНО, и противился открытию в Рязани какого бы то ни было высшего учебного заведения, так что и теперешний медицинский институт был открыт в нашем городе только после Второй мировой войны. До этого Татьяна собиралась ехать на Северный Кавказ, в Нальчик. Она уже списалась, там было для нее место, и она собиралась там работать. И вдруг что-то переменилось. Она стала просить, чтобы я ее встречала по вечерам, когда возвращалась с занятий, перестала


выходить из дома, и — внезапно уехала в Ленинград. Случилось это в конце марта или в самом начале апреля. А в ночь на 1-е мая 1925 года, как и у многих рязанцев, у нас в доме был грандиозный обыск. В тот вечер я легла спать довольно рано в нашей общей с Татьяной комнате. Отец в то время заведовал в рязанском ГубОНО финансово-материальной частью. Он был прекрасным финансистом, и в Рязани перед революцией говорили, что быть ему министром финансов. Впрочем, гораздо больше финансов его интересовало кооперативное движение, поскольку он понимал, как оно важно для крестьян, и занимался им в меру своих сил. После революции все это кончилось. Ему едва удалось спасти деньги, вложенные крестьянами в Волынский

- 71 «банк». Узнав, что советская власть реквизирует все крестьянские банки, он приехал в Волынь, собрал вкладчиков и раздал им все, что было в кассе. За это большевики хотели его расстрелять, но спасли крестьяне, которые всегда очень хорошо к нему относились, зная его абсолютную честность и заботу о других. Кроме меня и родителей, в доме жила наша старшая сестра Любаша с дочерью и мужем, бывшим офицером, который потом служил в Красной Армии, и наш брат Сергей. Часов в одиннадцать вечера Любаша открыла дверь моей комнаты, разбудила меня, и сказала, что у нас обыск и сейчас войдут ко мне. Пришел целый отряд чекистов, дом оцепили, а внутри его перевернули всё, что только можно было перевернуть. Такого обыска у нас еще не было. Он начался в одиннадцать часов вечера, а закончился только в три часа следующего дня. У нас было много книг, и гепеушники перелистывали каждую книгу, рассматривали каждую бумажку, но сначала ничего не могли найти. Потом они наткнулись на книгу АА.Борового32 об анархизме, что их очень оживило. Затем в одной из моих книг они обнаружили письмо Татьяны ко мне из Москвы — старое письмо, которое она написала в феврале 1921 года, когда училась на факультете общественных наук в 1-м МГУ и присутствовала на похоронах П.А.Кропоткина33. В то время было арестовано очень много анархистов, они сидели в московских тюрьмах, и, когда умер Кропоткин, потребовали, чтобы им позволили участвовать в похоронах, дав слово после похорон вернуться обратно в камеры. После долгих колебаний их выпустили, процессия была грандиозная, а потом, все до единого, они вернулись в свои тюрьмы... Татьяна в письме живо и красочно описывала происходившее, тем более, что была

32 Боровой Алексей Алексеевич (1875-1935), один из теоретиков анархизма. 33 Кропоткин Петр Алексеевич анархизма, географ и геолог.

(1842-1921),

революционер,

теоретик


- 72 знакома со многими анархистами из числа студенческой молодежи, а Боровой даже читал им лекции об анархизме в университете. Письмо меня заинтересовало, и я решила его сохранить. Не знаю, что подумали гепеушники, но они очень обрадовались этой находке. Письмо было на старой почтовой бумаге — узкой, длинной, с цветной заставкой вверху, в длинном дореволюционном конверте, и оно должно до сих пор храниться в нашем следственном деле, во всяком случае Татьяна видела его в 1948 году, когда ее арестовали в третий раз. Она искренне удивилась, что письмо до сих пор цело, но следователь заверил ее, что такие вещи они умеют хранить, и «их дела» были первыми вывезены из Москвы перед наступлением немцев в 1941 году. Но вот как меняются времена и понятия людей. Этот следователь сказал ей: «Ну и чепуху вы написали! Кто поверит, что советская власть под честное слово могла выпустить кого-нибудь на похороны, пусть даже самого близкого человека? А тут — анархистов на похороны их вождя!»… Чекисты забрали у нас и портрет Кропоткина, который висел в нашей с Татьяной комнате. Летом 1921 года, еще до того, как Татьяна вернулась домой из Москвы (в Москве было очень голодно жить), я ездила к ней, и мы ходили на его могилу. Там росли голубые «анютины глазки». Я их сорвала, засушила и положила под стекло, когда окантовывала фотографию. Может быть, и это для чекистов стало какой-то уликой? Мы не знали, что они ищут. Много позже отец утверждал — а он, благодаря своим друзьям и знакомым, всегда был хорошо осведомлен, — что у нас искали типографский станок, шрифты, прокламации и вообще всё, что

- 73 указывало бы на подпольную типографию. Как оказалось, незадолго до нашего обыска на станции Рязань-1 чекисты обнаружили большое количество типографской краски и решили, что где-то в Рязани должна быть подпольная типография анархистов. Но почему искали ее у нас? Тогда я этого никак не могла понять, а о своих теперешних догадках и предположениях скажу в соответствующем месте. Между тем, для всех нас опасность этого обыска была куда большей, чем нам поначалу казалось. У нас с Татьяной не было ничего, кроме ее письма и фотографии Кропоткина. Но вот у нашего брата... У Сергея была своя маленькая комната, и когда уже все устали от этого беспрерывного обыска, я пошла к нему. Он сидел на кровати, гепеушник копался в его книгах и вещах. И тут я с ужасом вспомнила недавний случай. Прибирая в комнате брата, я заметила на его столе новый детектив, в который тотчас же вцепилась. Рядом с книгой лежала какая-то блестящая металлическая штучка, которую я машинально стала крутить в пальцах. В это момент вошел Сергей и странным голосом, но так, что я вся вздрогнула, произнес: «Не шевелись. Ни одного движения не делай...» Я застыла. Он подошел и вынул у меня из рук, как оказалось, взрыватель для гранаты. Впрочем, в те годы оружие имелось практически в каждом доме, причем самое


разнообразное, и брат с товарищами часто глушили рыбу на реке гранатами и динамитом. Кроме того, Сергей был членом АИЗа — Ассоциации изобретателей в Ленинграде, потому что работал над какими-то разрывными пулями для стрельбы по самолетам, и к нему даже присылали фельдъегеря с пакетами. Забегая вперед, скажу, что именно это его и спасло: после всех наших мытарств его только выслали во Владимир, но уже в 1927

- 74 году он возвратился по амнистии и до конца жизни его больше не трогали. А могло быть иначе. Едва я вспомнила о гранате, которую чуть не взорвала в его комнате, как с ужасом увидела, что чекист вытащил откуда-то узенький кусок динамита. По-видимому, он не понял, что нашел, — динамит похож был на кусок хозяйственного мыла, — и к тому же чекист этот гораздо больше обращал внимания на нас, чем на свои находки: он все время смотрел, как мы реагируем на его действия. Мы с Сергеем, конечно, переглянулись, он это заметил, но я стояла в дверях, прислонившись к притолоке, и почему-то посмотрела вверх — наверное, постаралась поскорее отвести взгляд. А он решил, что я показываю на притолоку, отбросил динамит и стал ковырять в пазах бревен. В ту же минуту на чердаке, где тоже шел обыск, раздался торжествующий крик, и все чекисты бросились туда. Оказывается, они обнаружили винтовку брата, с которой тот производил свои опыты, — вот она, улика! Найти им больше ничего не удалось, поэтому нам объявили, что мы арестованы, — все, кроме мамы и Ирины, дочери Любаши, которой тогда было всего десять лет. Отец тоже не избежал бы ареста, но, по счастью, во время обыска он лежал в больнице с огромным карбункулом на шее, от которого чуть было не умер. Его вовремя прооперировали, и это его спасло и от заражения крови, и от ареста. Нам приказали одеться. А перед этим Любаша успела мне шепнуть, что когда раздался стук, и она поняла, что к нам с обыском, она сунула ноги в валенки и туда же спрятала револьвер мужа. На винтовку чекисты особого внимания не обратили, но если бы они обнаружили револьвер или динамит — нам приписали бы 61-ю статью

- 75 -

УК (террор) и, без сомнений, расстреляли бы. Что было делать? Среди чекистов была женщина, которая весьма поверхностно нас обыскала, а затем следила за нами и даже сопровождала в уборную. Чтобы хоть на короткое время освободить Любашу от надзора, я заявила, что в таком виде не пойду, нам необходимо умыться. Чекисты согласились. Умывальник в кухне был отгорожен так, что со стороны человека не было видно, причем сток шел не в канализацию, а в ведро. Я пошла умываться первой, и, вернувшись, шепнула сестре, что пока я буду заговаривать эту чекистку, она должна бросить револьвер в ведро. Так она и сделала, но, Боже, с каким грохотом! По счастью, та не обратила на шум внимания, а нашу маму


мы предупредили, чтобы после нашего ухода она выбросила револьвер в выгребную яму: Когда из больницы вернулся отец, он точно так же выбросил динамит в старый колодец, находившийся в нашем саду, и потом долго забрасывал его ветками, потому что тот никак не хотел тонуть. И очень хорошо сделал: вскоре после этого в доме был повторный обыск, но уже без меня... Идти было недалеко. ГПУ в Рязани помещалось там же, где было раньше ЧК, а теперь — КГБ: в бывшей гостинице Штейерта, напротив бывшего Дворянского собрания, теперешнего Дома офицеров. Подследственных они держали на усадьбе купцов Шульгиных, у которых при доме был большой сад и прекрасная баня, из которой сделали внутреннюю тюрьму. Неподалеку от бани стоял небольшой флигелек, там жил их расстрельщик Ерохин, который получал за каждого расстрелянного 25 рублей, мне об этом рассказали мои надзиратели. Но это было уже позднее.

- 76 -

Через день после майских праздников чекисты выпустили Любашу и Михаила Федоровича, ее мужа; еще через два дня — Сергея, которому помогли бумаги из АИЗа, а вот меня почему-то оставили, но на допросы, кроме первого, не вызывали. Первый мой допрос у них не получился. Кабинет начальника ПТУ был обставлен дорогой, где-то наворованной мебелью, в углу стояло огромное зеркало. Войдя в кабинет, я сразу же направилась к нему и стала поправлять прическу. Столь легкомысленным поведением я, по-видимому, вывела его из себя, да и что я могла ответить на его вопросы, если ничего не знала? Впрочем, сейчас мне кажется, что и сам он знал не больше меня: «дело» шло из Москвы, и он только выполнял приказ. Меня держали в бане, переделанной а тюрьму, а рядом со мной сидел наш преподаватель Петр Федорович Кудрявцев. В чем его обвиняли — не знаю, но его часто арестовывали, а между арестами он преподавал у нас в фельдшерской школе. Теперь в Рязани есть улица Кудрявцева, на мемориальной доске указано, что он был знаменитым коммунистом, и все только потому, что один из рязанских краеведов обнаружил, что этот Петр Кудрявцев (за глаза его почему-то звали «Петр Могила») учился в Казанском университете вместе с Александром Ульяновым, был с ним знаком, и что Ленин в одной из своих работ ссылался на его статьи по статистике — статистиком он был, действительно, хорошим. Только был он не коммунистом, а правым эсером, почему и арестовывали его каждое 1-е мая и 7-е ноября34. Обо всем этом мне потом рассказал брат Сергей, который сидел с ним в одной камере. Мое пребывание в рязанской тюрьме было довольно любопытно. Заключенных в те дни было мало, караулили


34 Кудрявцев Петр Федорович (1863-1935). О нем см. статью В.Треймана «Врач-революционер» в сб. «Гордость земли Рязанской» (М., 1973, с.217-220), где он назван «Петром Филипповичем».

- 77 -

нас двое надзирателей, довольно симпатичных. Они приносили мне книги, а ночами, когда им было скучно, рассказывали о различных случаях из жизни рязанского ОПТУ, в том числе о том, как погиб Булыгин. Когда его подвезли к рязанскому тюремному замку и сняли с пролетки на носилки, подошел Стельмах, сказал, что нечего с ним возиться, и тут же пристрелил в висок, как скотину. Стельмах был латыш и, по их словам, очень любил расстреливать людей: он брал человека за ухо, оттягивал его и стрелял в висок... Вся верхушка ЧК в те годы была из латышей, они любили убивать, видимо, это было врожденным у знаменитых «красных стрелков». Эти же надзиратели уговаривали меня при встречах здороваться с расстрелыциком Ерохиным, от которого я отворачивалась, когда меня выводили во двор на прогулку, уверяя, что тогда меня выпустят гулять в сад. А сад был действительно прекрасен и обширен! К саду Шульгиных примыкал сад соседнего домовладения — теперь он стал частью нового рязанского пединститута. Чекисты сломали ограду и соединили оба этих сада, там же они и расстреливали. Мне рассказывали, что при строительстве обкомовского дома, в котором потом наш первый секретарь Ларионов покончил самоубийством, при рытье котлована под фундамент находили множество человеческих скелетов, так что все нынешние обкомовские работники в прямом смысле слова живут на человеческих костях... Ерохин был не только расстрелыциком, но и комендантом всего этого хозяйства, от него многое зависело. А его жена, Маруся, хорошая женщина, была дружна с нашей Анютой Муратовой: еще до того, как Ерохин стал работать в ОГПУ, они жили в одном даме.

- 78 -

Потом Муратовы уехали, но знакомство через жен сохранилось, вот почему Анюта и ходила к ней хлопотать обо мне. Она рассказывала, что Маруся давно хотела уйти от Ерохина, постоянно с ним ссорилась, но у нее был маленький ребенок, которого Ерохин ей не отдавал. И ей оставалось только посильно помогать людям, попадавшим в зависимость от мужа. Так однажды, узнав от мужа, у кого следующей ночью намечен обыск, она пошла и прямо предупредила этих людей. Должно быть, за домом вели наблюдение, и когда ничего не нашли, Ерохину сказали, что их предупредила Маруся. Вернувшись домой, он пытался ее застрелить, но чекистам не выдал... В конце концов я согласилась с ним поздороваться и получила возможность гулять в саду, где в первый же день встретила Анюту. Потом ко мне заходил гимназический приятель брата, он тоже у них работал, тоже предлагал передать записку домой. До сих пор не знаю — была ли это провокация, или он действительно хотел помочь? Но я опять отказалась. Мои надзиратели объяснили: если мне не предъявят обвинения, то через две недели должны


выпустить. Как ни странно, в те времена законы соблюдали. Так и произошло — в середине мая меня освободили. В нашей фельдшерской школе как раз начинались выпускные экзамены, надо было сдавать зачеты, но все преподаватели поставили их мне заочно, правда, занималась я всегда хорошо. Особенно предупредителен был наш директор, врач Михаил Егорович Первенцев, неизменно называвший меня «террористкой» и притворно отшатывавшийся от меня, говоря окружающим, что у меня «полные карманы бомб»... Экзамены закончились, по-видимому, к середине июня или в конце месяца, может быть, даже несколько позже35.

35 В Рязанской фельдшерско-акушерской школе А.М.Гарасева обучалась с сентября 1922 по июль 1925 г. Удостоверение (повторное) ДТ № 177377, выдано 29.10.53г.

- 79 Справку об окончании я получила уже в июле и примерно через неделю уехала к Татьяне в Ленинград. Перед этим туда ездил наш брат, вернулся и рассказал, что Татьяну арестовали в Ленинграде 22 мая, точно так же продержали две недели, затем выпустили, взяв подписку о невыезде, и она просит меня приехать к ней, потому что у нее обострился туберкулезный процесс, и она плохо себя чувствует. Поскольку меня освободили безо всяких условий, я могла ехать, куда хотела. Я сразу стала собираться, и даже не пошла на выпускной вечер. С отъезда всё и началось. В Ленинград с собой я взяла большой чемодан: мама, как обычно, напекла пирожков с повидлом, капустой, а главное — с мясом, которые так любила Татьяна. Провожали меня сестра Любаша и моя приятельница, Юлия Медведева, с которой мы вместе учились. Извозчика взяли от дома, сели, тронулись, оглянулись — и увидели, что за нами едет другой, пустой извозчик. Это на Подгорной-то, где и движения никакого нет! Вывод один — я под надзором. Чтобы проверить догадку, Любаша сказала нашему извозчику, чтобы он ехал не прямо на вокзал, а сначала поколесил по улицам. Тот это выполнил, но следом за ним неотвязно следовал и второй извозчик. Я терялась в догадках, зачем им это нужно, когда и так известно, что я еду к сестре в Ленинград. Но все это было только началом. Пассажиров было мало, и мы были совершенно уверены, что легко возьмем билет на ташкентский поезд до Москвы. А в кассе мне говорят: «Билетов нет, ждите другого поезда...» Пришлось ждать. Сели на лавку. Пришел ташкентский поезд, постоял достаточно долго, как вдруг открывается дверь кассы, выходит какой-то человек и обращается ко мне: «Вы хотели попасть на этот поезд? Скорее берите

- 80 -


билеты, а то он сейчас уйдет! Скорее, скорее!...» Я сую деньги в окошечко кассы, мне протягивают билет, все мы бежим по перрону, из пакета в руках Любы сыплется под ноги спелая клубника, меня подхватывают под руки два проводника, поднимают вместе с чемоданом, и поезд трогается... Все это мне не могло понравиться, тем более, что по прибытии в Москву на Казанском вокзале я сразу заметила двоих, которые дожидались меня и всюду ходили за мной, как привязанные. Поэтому я сразу же нашла носильщика, который сдал мой чемодан в камеру хранения, дала ему деньги на билет до Ленинграда с тем, чтобы он меня посадил в вагон, а сама ушла в дамскую комнату. Там были мягкие диваны, женщины, интересный разговор, так что я и на часы не смотрела. Наконец приоткрылась дверь, и мой носильщик позвал меня, говоря, что осталось пять минут до отхода моего поезда, надо спешить. В ленинградском поезде мне досталось — вряд ли случайно, — очень неудобное место: боковое, нижнее, в проходе. В отделении напротив все места были заняты. Носильщик закинул мой большой чемодан на третью полку, я расположилась внизу, поезд тронулся, и вдруг я вижу, что в это заполненное отделение напротив заходит проводник в сопровождении двух мужчин вполне определенно гепеушного вида и просит двух пассажиров перейти в другое купе, потому что пришедшим необходимо занять именно эти места. Естественно, что уже расположившиеся не хотели уходить, но их заставили это сделать, и напротив меня поместились два шпика, которые подчеркнуто делали вид, что не смотрят за мной. Это было противно, но ничего поделать я не могла, а потому решила никак не

- 81 реагировать на их присутствие. Перед сном я пошла в туалет, умылась и повязала голову платком. А потом повернулась к ним спиной и заснула. Ночью я проснулась от шепота над собой. В первый момент я хотела открыть глаза, но сдержалась. «Это она», — говорил один мужской голос. «Нет, это совсем другая женщина», — доказывал ему второй. Про себя я расхохоталась, но продолжала делать вид, что сплю. Я знала, что если я накрываюсь платком и надвигаю его на лоб, мое лицо совершенно меняется. Если бы я могла представить, сколько беспокойства в будущем принесет мне доклад этих двух «ангелов-хранителей», что в поезде поменялись платьями и местами две женщины, а, возможно, поменяли и свой багаж, я, вероятно, постаралась бы развеять их сомнения. Ситуация усугублялась и тем обстоятельством, что мы с Татьяной всегда были абсолютно не похожи друг на друга — ни характерами, ни внешностью, так что следователи ОГПУ приложили немало сил добиваясь от нас признания, что мы совершенно чужие люди и только в целях конспирации выдаем себя за родных сестер. Кроме того, ими была «зафиксирована подмена чемодана». Произошло это следующим образом. Поезд уже подходил к Ленинграду, шпики куда-то вышли, а я, поскольку чемодан был тяжелым, попросила одного из пассажиров снять его с верхней полки и поставить под нижнюю. Шпики вернулись, увидели, что чемодана на месте нет, и тотчас же выскочили из вагона на ленинградский перрон, вероятно, чтобы поймать того, кто его понесет. Там они и стояли, пока я не


вышла последней с этим самым чемоданом, чем вызвала их еще большую озабоченность, которая не рассеялась даже

- 82 -

когда они проводили нас с Татьяной до дверей ее квартиры. Татьяна снимала комнату на 11-й линии Васильевского острова, но прожили мы с ней там недолго и все время ждали ареста, в котором теперь ни я, ни Татьяна не сомневались. Я уже понимала, что из Рязани меня выпустили только для того, чтобы я приехала к Татьяне. Но зачем? В чем была замешана Татьяна? Из ее обмолвок я могла понять, что у нее есть или была связь с какой-то подпольной организацией, кому-то она в чем-то помогла, но все это в прошлом. Не были названы никакие имена и адреса, к нам никто не ходил, зато мы старались насмотреться на совсем пустой, будто вымерший от голода и болезней Ленинград, на улицах которого среди булыжников и брусчатки пробивалась зеленая травка, на все эти дворцы, мосты, на Неву, над которой угасали белые летние ночи... И тем более жутко было видеть за собой всегда нескольких человек, идущих в открытую, нагло, целой группой. Один из них был настолько бесцеремонен, что подошел к нам как-то на Васильевском и спросил, который час. А я ему отрезала: «Для вас у меня часов нет!» И услышала в ответ: «Ничего, долго не погуляете...» Конечно, квартиру мы сменили не из-за них — мы понимали, что от «них» никуда не спрячемся. Во-первых, квартира Татьяны нам надоела, во-вторых, она была неудобной по своему положению, а в третьих — сырой. Как известно, за год до того в Ленинграде было страшное наводнение. Везде можно было видеть нанесенные мелом и краской стрелки, показывающие уровень подъема воды. Вода была и у нас, на втором этаже дома на Васильевском острове, и хотя прошел уже год, влага не хотела уходить из квартиры, и Татьяна переносила ее очень болезненно. Поэтому мы решили переехать, тем более, что огромное

- 83 количество комнат и квартир стояли в Ленинграде пустыми. И поскольку мы в это прекрасное лето старались увидеть как можно больше, то заходили в понравившиеся нам дома и смотрели сдающиеся квартиры и комнаты. Так мы и нашли прекрасную комнату на улиц Рентгена почти напротив дома 26-28 по Каменноостровскому проспекту36. И дом, и комната, и адрес — все оказалось роковым для нас, но кто мог предупредить об этом двух провинциалочек, которые не имели понятия о политической географии Ленинграда? Нас поразил роскошный дом, принадлежавший ранее какому-то богатому англичанину. Комната, которую нам сдали, была восьмигранной, огромной, прекрасно меблированной. Ее окно выходило во двор с цветочными клумбами и гамаком, а возле окна было поставлено зеркало, в котором можно было видеть все, что происходит перед аркой входа... Это была самая шикарная, самая замечательная квартира, в которой я когда-либо жила, и мы наслаждались уже предосенними августовскими днями, когда наш хозяин Колька, который, по-видимому, работал в ГПУ, но был оттуда изгнан из-за своей необоримой лени, однажды


вечером, показывая на освещенные окна одного из этажей стоявшего напротив дома по Каменноостровскому проспекту, сказал, что это Зиновьев37 вернулся в свою квартиру. Прошло два или три дня, и нас ожидало еще одно потрясение: 16-го августа к нам приехал брат, потому что Катя, его невеста, во что бы то ни стало хотела жить в Ленинграде и учиться в здешней консерватории. Она и погнала его к нам устраиваться... Понимая, что нас ждет, мы с Татьяной были в ужасе, но что-либо предпринимать было уже поздно. Вечером следующего дня мы все трое отправились на Невский проспект в кинотеатр «Пари-

36 Это произошло 27 июля 1925 г. 37 Зиновьев Григорий Евсеевич (наст. фамилия и имя — Радомысльский ОвсейГерш Аронович) (1883-1936), партийный и государственный деятель, «петроградский диктатор», прославившийся массовыми расстрелами «заложников».

- 84 зана» на лекцию о только что закончившемся перелете Москва-МонголияПекин, и едва вернулись домой, как за нами пришли. Обыск был чисто формальным — обыскивать было нечего, у каждого из нас было по чемодану. На все потребовалось меньше часа. Мы с Татьяной оделись, и нас повели. Сергея оставили — он, видимо, никого не интересовал38. Татьяна чувствовала себя очень плохо и сказала мне, что до ДПЗ она дойти не сможет, — где находится этот ДПЗ, она уже знала. Поэтому я заявила нашим «операм», что сейчас сяду на тумбу, и буду сидеть, пока не подадут машину. Их было двое — один мрачный и злой, а второй более добродушный, который расхохотался в ответ и сказал, что машина будет. Действительно, на углу Каменноостровского проспекта ждала машина, нас посадили и увезли в ленинградский ДПЗ. После этого я увидела Татьяну только во внутренней тюрьме ОПТУ в Москве, когда нам объявили приговор, — почти через год. В ДПЗ нас разместили по разным камерам, даже на разных ярусах. Там кирпич и железо, бесконечные железные переходы, куда выходят двери камер, бесконечные железные лестницы с железными же ограждениями. Когда по ним ведут на допрос, конвоир идет спиной к ограждению, чтобы заключенный не мог броситься вниз. И все равно, очень многие бросались. Почти каждую ночь можно было услышать крик и грохот — значит, кто-то опять бросился через барьер с верхнего яруса. Там был «особый ярус», отделенный от других, со своим жестким режимом. Даже когда на окнах остальных камер не было «намордников», там были заколочены окна, и заключенным не давали прогулок. Такой же режим первоначально установили и для Татьяны, но она объявила голодовку.


38 Судя по материалам сохранившегося архивно-следственного дела № 13545 АУФСК РФ по Ленинградской области, вместе с Т.М. и A.M. Гарасевыми были арестованы по обвинению в анархо-подпольной работе их знакомые по Рязани, студенты ленинградского Политехнического института Д.Г., И.Г. и С.Г. Бобровы, а также их брат С.М.Гарасев. Все они, за исключением сестер Гарасевых, были освобождены после 1-го сентября 1925 г., а дело против них, «не принимая к производству», было прекращено и сдано в архив. (Там же, л.З).

- 85 -

Поскольку она была больна, то вскоре ее положили в тюремный госпиталь, подлечили, а затем тюремный врач потребовал, чтобы ей разрешили получать передачи, выписывать продукты и газеты, так как деньги нам прислали из дома. Потом стали выпускать и на прогулку — ночью, после отбоя, от 22.00 до 22.30... Первую ночь мы провели в общих камерах. Кто был в моей — не знаю — там было много народа, подбирали этап на Соловки, а утром меня перевели в одиночку с режимом «особого яруса», где уже сидела какая-то контрабандистка. Это было нарушением режима, потому что политических обязаны были содержать отдельно от уголовных, и они имели свои привилегии, в число которых входило право получать передачи, покупать продукты в ларьке, выписывать газеты, иметь более длительную прогулку... Все это по возможности старались урезать или отобрать. А уголовных, особенно контрабандистов, в ленинградском ДПЗ было много. Они же и обслуживали тюрьму: убирали коридоры, разносили пишу, передавали тайком записки и даже вещи из камеры в камеру. В те годы заключенные были одеты во все свое, имели свое постельное белье, хотя стирать простыни в миске для супа, как приходилось, например, мне — довольно трудно. Казенными в камере была только металлическая койка с тощим матрасом, да полчища клопов, с которыми нечем было бороться. После первых допросов я, наконец, стала понимать, что нас с Татьяной обвиняют в причастности к какой-то террористической организации, а нас самих — в подготовке теракта против Зиновьева, поэтому нас до его приезда и не арестовывали. За долгие месяцы следствия в Ленинграде, пребывания на Лубянке, в Верхнеуральском политизоляторе, да

- 86 и на протяжении всей последующей жизни мысленно я много раз возвращалась к обстоятельствам нашего дела, к вопросам, которые нам задавали, к попыткам вынудить у нас признание в той или иной вине, и постепенно у меня складывалась определенная картина действительных событий, из которых чтото было известно нашим следователям и неизвестно нам, а что-то — нам, но неизвестно следователям. Возможно, если бы я не была столь молода и так на них зла, если бы не вела себя вызывающе, объявив им беспощадную войну, от которой, как теперь вижу, страдала только я сама, наша судьба оказалась бы не такой суровой. Я сама путала их, выводила их на совершенно фантастические предположения, толкала на ложные умозаключения и,


совершенно не желая того, создавала видимость какой-то организации, то, во всяком случае, чего-то на нее похожего.

если

и

не

Наш первый следователь самого малого ранга, Иванов, на мой взгляд был человеком вполне порядочным. Он относился ко мне не предвзято, стремился, как мне кажется, разобраться в непонятном для него самого деле. Он терпеливо сносил мои капризы, мои заявления, что я больше не буду давать показания, после чего я вставала и уходила из его кабинета. Он никогда не повышал на меня голос, спокойно перечислял уличающие меня факты или просил ответить на интересующий его вопрос. Против нас, как я понимаю, были следующие улики, указывающие на связь с анархистами: февральское 1921 года письмо Татьяны, где она называла среди тех, кого встретила на похоронах Кропоткина, «нашего Топилина», о котором я скажу ниже, одно или два (до сих пор не знаю сколько) анонимных письма, в которых сообщалось о нашей связи с анархистами и намерении совершить теракт против Зиновьева, мой чемодан, с которым я приехала

- 87 -

в Ленинград и в котором — якобы — привезла оболочки для бомб39. Наконец, в их числе значилась снятая нами комната на улице Рентгена в доме, откуда были видны окна квартиры Зиновьева, и в котором, как оказалось, был обширный и глубокий подвал: из него мы, якобы, собирались вести под зиновьевский дом подземный ход, чтобы заложить там «адскую машину». По мнению наших следователей такое намерение подтверждалось фактом подмены в поезде Москва-Ленинград меня и моего чемодана, о чем и доложили следившие за мной агенты. Вот и всё. Поэтому, когда мне дали для ознакомления обвинительное заключение, я подписалась так: «Считаю изложенные факты фантазией следователей ОГПУ, в чем и расписываюсь. АТарасева.» А что было на самом деле, что я не знала и о чем — возможно — догадывались или знали наши следователи? Конечно, все дело было в Татьяне. Это она училась весной 1921 года в Москве в 1-м МГУ, слушала лекции Борового, дружила с анархистами, ходила по их клубам и завела среди них знакомых, в том числе «набатовцев»40, проповедовавших террор и экспроприации, о которых она упоминала. Мы никогда потом не говорили с ней о нашем деле, но, сопоставив факты, я поняла, что весной 1925 года в Рязани она встретила на улице кого-то из прежних знакомых. В Рязани были свои анархисты, к ним приезжали московские и из других городов. Вполне возможно, что в городе или под городом они хотели создать свою типографию, как то предполагал наш отец, и пытались вовлечь в это предприятие мою сестру. Могли быть и угрозы с их стороны. Отсюда ее внезапный страх возвращаться домой вечером с занятий, нежелание без нужды покидать дом, перемена дальнейших планов — вместо Нальчика она


39 Поводом ко второму аресту Т.М.Гарасевой 17-го августа 1925 г. явилось анонимное письмо, отправленное из Ленинграда 12.8.25 г. по адресу: Здесь, Комиссаровская 4, ГПУ, следователю Иванову Отдела СОЧ.: «Гражданин следователь. Я боюсь, что вы не верите моему предыдущему письму. Я знаю, что мне надо было бы представить более веские доказательства, но я уже сообщал вам, что меня связывает нежелание выдавать других лиц, кроме Гарасевой. С этим письмом я посылаю вам письмо, посланное Гарасевой из Рязани одному ленинградск[ому] анархисту. Я отказываю[сь] сообщить, каким образом я получил его. Я также вычеркнул в нем все имена. Другоеписьмо я не могу передать вам до ареста Гарасевой, потому что это выдало меня бы ей, а этого я не хочу.» (АУФСК РФ по ЛО,№ 13545,л.45-а.) Вместе с этим письмом было послано письмо Т.М.Гарасевой, как видно, похищенное анонимным доносчиком: оно было смято, потом разглажено, все имена в нем слегка зачернены карандашом, но легко читаются: «Рязань, 11.1.25г. Дорогой, милый старый товарищ Володя! Ужасно была рада, когда получила Ваше письмо. Какой удивительный случай, что Андрюша приехал в Рязань и нашел меня. Вы знаете, что я никогда не была чувствительной, но скажу Вам по секрету, я плакала целых две минуты, когда читала это письмо, написанное Вашим, таким ужаснейшим почерком. Не смейтесь, если бы Вы были в моем положении, то Вы ревели бы не две минуты, а два часа. Вы правы, когда говорите, что я слишком долго держала себя «на правах обломка прошлого» (спасибо за сочувствие, мой милый старый товарищ, я почти успокоилась, ведь прошло так много времени!). Я знаю, что я сама во многом виновата, и Вам не надо было подбирать смягчающих мою вину обстоятельств. Но рада Вам сказать, что я уже начала стряхивать с себя пыль этих «обломков» (высокопарно, совсем как говорила когда-то в Леонтьевском Катя). Если перевести это на простой язык, то смысл будет такой, что я уже начала работать. Андрюша Вам расскажет, как идет эта работа и что ей мешает. От себя же добавлю, что я смотрю на эту свою работу как на очень временную. Не того я хочу, не в таком размере. Да здесь, в Рязани, я и связана тем, что живу в семье; Вы знаете, какие отсюда неудобства для дела. Теперь скажу о самом главном. Я решила перебираться к Вам. Боюсь, что Вы не совсем поймете причины моего переезда из слов Андрюши. Но это совершенно необходимо для меня. Заставьте Андрюшу рассказать подробнее и постарайтесь понять, в письме же объяснить все очень трудно, да я и никогда не умела их писать. Но, милый Володя, верьте мне, что это вытекает не только из чисто личных моих настроений, но и объективно необходимо переехать. Может быть Вы скажете, что это не по ана-р-р-р-хистски с моей стороны, так как походит на отступление с плохих позиций, но, Волечка, ведь, право, если позиции безнадежны, то их надо бросить, не тратя напрасно сил. А то потом останутся опять обломки.


Значит, так: Вы постарайтесь понять все и затем напишите мне письмо. Если оно даже и будет не пригласительным, то я все равно приеду: анархизм, мой милый, в самой его чистой форме. Но я уверена, Вы поймете. О времени приезда сговоримся (вернее, спишемся). Потом, пока ехать я не могу до весны. Книг — новейших — как-нибудь переправьте поскорее, каким образом и куда — скажет Андрюша. От него же узнаете адрес для писем. Итак, скоро встретимся. Причем, боюсь, Вы будете ругаться. Интересно, насколько Вы изменились. Еще раз спасибо за сочувствие — честное слово, я уже не так сильно страдаю. Спасибо, жду письма. Таня» (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, л. 45-6.) На основании этих документов, материалов «внешнего наблюдения» и проведенного после ареста следствия было принято следующее постановление: ПОСТАНОВЛЕНИЕ по следделу № 1389 1925 г. октября 12дня. Я, Пом. уполномоченного 1-й группы СОЧ ПП ОГПУ в ЛВО ИВАНОВ П.Г, рассмотрев следственное дело за № 1389 по обвинению гр.гр. ГАРАСЕВОЙ Татьяны Михайловны и ГАРАСЕВОЙ Анны Михайловны по ст.60 Уголовного Кодекса, НАШЕЛ: Проходящие по сему следделу гр.гр. ГАРАСЕВА Т.М. и ГАРАСЕВА A.M. 17 августа с.г. были арестованы 1 -й гр. СОЧ ПП как активные члены анархоподпольной террористической организации, цель которой была произвести ряд террористических актов на ответственных партийных, профессиональных и советских работников. На допросах сестры ГАРАСЕВЫ отрицают свою принадлежность к террористической организации, но не отрицают своих анархо-синдикалистских убеждений. По агентурным сведениям известно, что гр. ГАРАСЕВА Татьяна является руководительницей террористической группы, имеет связи с активными анархо-синдикалистами, проживающими вне Ленинграда. В следственном деле имеется письмо ГАРАСЕВОЙ Татьяны некому «Владимиру», написанное из Рязани и посланное по рукам через «Андрея». Письмо по содержанию является анархистским, в котором говорится о какой-то работе, а также и воспоминания о прежней московской работе, и вскользь упоминается о Леонтьевском переулке. Опрошенная по данному письму гр.ГАРАСЕВА Татьяна устно показала (отказалась записать в протоколе), что «Андрей» и «Владимир» действительно являются активными анархо-синдикалистами, ведущими в настоящее время подпольную работу, из коих один находится в Ленинграде, а другой где-то в другом городе, и категорически отказалась назвать их фамилии. Принимая во внимание вышеизложенное, а также неполучение материалов из Рязани, так как данная агентурная разработка связана с Рязанью и возможность агентурным путем выявить «Андрея» и «Владимира» и обнаружить анархо-террористическую группу,


ПОСТАНОВИЛ: Возбудить через 1 -е Отделение СО ОГПУ ходатайство перед ВЦИК РСФСР о продлении срока содержания под стражей сестер ГАРАСЕВЫХ по 17 ноября сего года. Копию настоящего постановления препроводить пом. губ прокурору по надзору зам органами ОГПУ для сведения. ПОМУПОЛНОМОЧЕННЫЙ1-ЙГР.

—Иванов

«СОГЛАСЕН» УПОЛНОМ 1-й ГР. СОЧ ПП — Кутан «УТВЕРЖДАЮ» НАЧ СОЧ ПП ОГПУ в ЛВО —Райский (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, лл. 38-38об.) 40 «Набат» — конфедерация анархо-синдикалистских организаций Украины (В.Волин, П.Аршинов и др.), выступавшая под лозунгом «Никаких компромиссов с Советской властью!» В ноябре 1920 г. ликвидирована ЧК Украины.

- 88 -

едет в Ленинград... Впрочем, я допускаю и другой вариант, намек на который дала мне сама Татьяна: ее уговорили или вынудили поехать в город на Неве, чтобы помочь в каком-то деле, может быть, в переходе границы какой-то группой, что она и выполнила, отведя на себя внимание ОГПУ. Что же касается анонимных писем, в которых именно я называлась главным связным с террористами, то здесь всё гораздо сложнее. Я до сих пор не знаю, что в них было. От меня требовали имя их автора, которое я должна была определить по двум-трем фразам — остальной текст был от меня закрыт. «Ну, неужели же вы не знаете, кто так пишет?» — с досадой и удивлением восклицали мои следователи, и ленинградские, и московские. Поначалу я действительно не знала, потому что впервые видела этот почерк. Но очень скоро Женька-контрабандист, убиравший «особый ярус», принес мне записку от Татьяны, в которой та называла требуемое имя41, которое я «если хочу, могу сообщить следователям». Я была до предела возмущена этой запиской: сначала «неосторожностью» сестры, а затем, по мере того, как мне стала приоткрываться истина, тем фактом, что с ее ведома кто-то использовал в своих целях мое имя, чтобы отвести удар от организации, о которой я и понятия не имела! Теперь я уже не помню, кто именно был назван, этого человека я не знала и никогда о нем не слышала, и до конца я так и не поняла, чья же была в нашем деле интрига — анархистов, которые уходили «за кордон», заметая следы, или ОГПУ, которое хотело раздуть огромный процесс по анархистам... Мне кажется, мысль о том, что наше с Татьяной дело можно было использовать в качестве провокации для подобного процесса, пришла в голову руководителей Лу-

41 По словам А.М.Гарасевой, некто Шафиров (или Шапиров).


- 89 бянки уже после того, как нас водворили в Верхнеуральский политизолятор. Но об этом — ниже. Тогда же, в Ленинграде, когда меня вызывали на бесконечные допросы, сначала Иванов, который был простой пешкой, потом Райский42, наконец, раз или два на них присутствовал сам Мессинг, начальник ГПУ Ленинграда, моей задачей было доказать всю абсурдность выдвинутых против нас обвинений. Почему-то я знала, что не должна назвать имя, которое мне подсказывала Татьяна. Не только потому, что выдавать людей, какие бы они ни были, не в моем характере. Сейчас я думаю, что одновременно с порядочностью во мне действовало чувство самосохранения, нежелание быть причастной к «группе» — к людям, о которых я ничего не знала, а потому могла только усугубить свою участь. Отвечала я только на те вопросы, которые касались лично меня, например, не скрывала своих убеждений, и на первый же вопрос — «Каковы ваши политические убеждения?» — назвала себя анархо-синдикалисткой, не состоящей ни в какой организации. И это была правда, потому что (хотя я не была анархо-синдикалисткой) их взгляды тогда наиболее отвечали моим убеждениям. Тогда — но не теперь. В какой-то мере это тоже была ловушка для людей, не потерявших чувства собственного достоинства, поскольку подобными ответами они невольно связывали себя в глазах следователей с организацией политической, а это было уже совершенно другое! Так, например, мое сочувствие анархо-синдикалистам подтверждало мою связь с прежними знакомыми и друзьями Татьяны, а упоминание в ее письме «нашего Топилина» для них оказалось достаточным, чтобы ее и меня связать с неким анархистом Топилиным, который в

42 Райский (наст. фамилия — Лехтман, вар. 1937); в 1924-1929 гг. — начальник СО ПП ДВО, затем в Средней Азии; последняя Оренбургской обл. Арестован в 1937 г. литирован в 1957 г.

— Лейтман) Наум Маркович (1895ОГПУ по ЛВО, в 1929-1931 гг. — в должность — начальник УНКВД и расстрелян 15.11.37 г. Реаби-

- 90 1919 — кажется — году организовал дерзкий побег из рязанской тюрьмы, в результате чего бежали все политические заключенные. Позднее он был схвачен и расстрелян. Но вот в начале 1926 года, уже на Лубянке, мой новый следователь прямо заявил мне, что я участвовала в организации этого побега. Я удивилась и спросила, сколько же, по его мнению, мне было тогда лет? Он на минуту задумался, понял, что допустил некоторую оплошность, но тотчас же ответил: «Ничего. С вашим темпераментом можно было участвовать...» Точно так же их не смущало и расстояние между домом на улице Рентгена, где мы сняли комнату, и домом, где жил Зиновьев, которое — согласно текста обвинительного заключения — мы предполагали преодолеть подземным ходом. В этом случае нам предстояло копать более сотни метров под велогонкой и проспектом, убирать и куда-то вывозить сотни тонн вынутого грунта, а ведь гораздо проще было взорвать этот дом из находящегося в его первом этаже гастронома! Однако следователей больше всего интересовал даже не этот


подкоп, в абсурдности которого они вряд ли сомневались, а большой фибровый чемодан Любаши, с которым я приехала в Ленинград, и его содержимое. Они так часто на допросах доказывали мне, что я — это не я, что в поезде произошла подмена пассажирки и ее багажа, что в конце концов мне стало казаться, что я, действительно, раздваиваюсь. Однажды, разозлившись, я сказала присутствовавшему на допросе Мессингу43: «А вы сделали большую ошибку, что не открыли мой чемодан на вокзале! Тогда бы вам не пришлось гадать, что в нем было...» И сейчас я снова слышу его мягкий голос: «Так что же в нем было?» — «Мои вещи, пирожки, которые мама напекла

43 Мессинг Станислав Адамович (1890-1937), с 1918 г. — зав. Секретным отделом МЧК, с 1920 г. — член Коллегии МЧК, с 1921 г. — председатель МЧК и ПетроЧК, с 1929 г. — нач. Иностранного отдела ОГПУ, с 1929 по 1931 г. — зам. пред. ОГПУ, с 1931 г. — на работе в Наркомвнешторге. Арестован в 1937 г., расстрелян 2.9.37 г. Реабилитирован в 1957 г.

- 91 Татьяне...» — «А еще что?» — «Оболочки для бомб». Оба насторожились, следователь Иванов взял ручку. «Откуда вы знаете об этом?» — спросил Мессинг. «От следователя Иванова. Он говорит мне об этом на каждом допросе». Мессинг хохотал, но мне было не до смеха... Связь между ходом допросов и режимом содержания заключенного тщательно и стыдливо скрывались. Ни в Ленинграде, ни в Москве на Лубянке на допросах я никогда не слышала угроз, однако в случае сопротивления режим ухудшался как бы само собой. Переставали выводить на прогулки, лишали газет и передач... А газеты для заключенного — это очень много, это жизнь, которая продолжает идти за твоими холодными стенами. Из газет мы узнали, например, что в гостинице «Англетер» повесился Есенин. Чтобы защитить свои права, как политзаключенной, мне пришлось объявить голодовку, и на третий день администрация тюрьмы сдалась. Впрочем, в ленинградском ДПЗ вообще кормили плохо. Дежурным блюдом был «суп с глазами» — кулеш с селедочными головами: он действительно «смотрел». Зато лежать и спать можно было хоть круглые сутки, так как из камер выводили только на допрос. Утром давали щетку, чтобы вымести сор на галерею. Самое неприятное событие в тюремной жизни произошло в конце 1925 года: стали забивать щитами окна. Они и так были маленькими, под самым потолком, но потолок был низким и, приловчившись, можно было увидеть тех, кого выводили на прогулку. За это можно было попасть в карцер. «Прогулочная Дашка», как ее звали, орала на весь двор: «Такой-то этаж, камера такая-то, слазь с окна, в карцер захотела?» Эта дрянь знала все окна и номера всех камер... Три дня забивали наши окна,


- 92 и казалось, что забивают наши гробы. Щиты прилегали к окну только снизу, а сверху отходили от стены, так что получался своего рода «карман», в просторечии — «намордник», и оказалось, что нет худа без добра. Этажом выше над моей камерой сидели два меньшевика — об этом я знала, потому что мы перестукивались по трубе. Однажды вечером они простучали: откройте форточку и стойте у окна — получите подарок. Так началась у нас воздушная почта. Они связали свои пояса, которые тогда не отбирали у политических, и спустили мне сверток с конфетами, яблоками и еще с чем-то, уже не помню. Позже они спускали мне и газеты, а потом я их возвращала. Таким же путем я получила от них подарок к Новому году... В январе 1926 года следствие по нашему делу было закончено. Поскольку по предъявленным обвинениям ничего доказать не удалось, мы рассчитывали получить ссылку, может быть, даже в Рязань, но Москва, куда был отправлен приговор на утверждение, неожиданно запротестовала и потребовала нас к себе на доследование.

4.

- 92 -

Перевод в Москву. Новинская тюрьма. «Собачник» на Лубянке. «Диверсантка». Внутренняя тюрьма ОГПУ в 1926 году. Коммерсантки и французский шпион. История Берты Гандаль. Ирма Мендель - «лучшая женщина Венгрии». Даг Хаммаршельд и быт советских людей. Сионистки-социалистки. Следствие. Угроза Соловков. Карцеры. Наши спасители

К тому времени, когда пришло требование на нас из Москвы, Татьяна совсем разболелась, и ее отправили спецконвоем, т.е. в отдельном купе, а меня, через день или два, — с этапом из нескольких уголовников и контрабандистов. В Москву мы приехали утром, моих спутников сразу же направили в какую-то тюрьму, а со мной случился забавный казус. То ли конвой был плохо информирован, то ли просто глуп, но они решили, что если я ехала с

- 93 -

уголовниками, то и здесь должна попасть в соответствующую женскую тюрьму. Такой была Новинская тюрьма неподалеку от Смоленской площади. Конвойные, простые симпатичные парни, спросили у меня, как мы пойдем: пешком или, если я захочу, я могу ехать на извозчике, только за свой счет, а они пойдут с двух сторон рядом. Деньги у меня были, извозчика наняли, и так началось наше шествие через весь город. Народ оглядывался, переговаривался, кричал мне что-то вроде: «Ну что, доигралась?» Вначале меня это злило, потом стало забавлять, когда я поняла, как нелепо все это выглядит со стороны. А потом я забыла о прохожих и стала разглядывать


Москву, в которой до этого бывала только два или три раза. Так мы добрались до Новинской тюрьмы, находившейся между Москвой-рекой и Смоленской площадью, рядом с будущим домом нашей старшей сестры, в который я попаду лет десять спустя. Я понимала, что меня «потеряли», но скоро найдут, а потому жалела своих глупых конвоиров, которых ожидал жесточайший разнос. Новинки мне понравились. По-видимому, это была пересыльная женская тюрьма. Приближалась весна, и там, как и в Ленинграде, готовили этап на Соловки. Люди были интересные — из «бывших», т.е. из дворян и аристократии, из тех, кого называли «контрреволюционерами», т.е. из духовенства, интеллигенции и купечества. Режим был легкий, но Соловков эти женщины боялись. Среди них я пробыла две ночи и день, а затем за мной прислали машину и привезли на Лубянку 14. По-видимому, туда свозили только что арестованных москвичей. Здание мне показалось одноэтажным, окна без щитов выходили в сад с засыпанными снегом кустами сирени.

- 94 Дня через два меня перевели в главное здание, в камеру, которую называли «собачником»: большая пустая комната, в одном из углов — сплошные нары и ничего больше, ни стола, ни табуретки. Это было утром, весь день я была одна. К вечеру дверь камеры открылась, вошел надзиратель (их везде звали «ментами» — не потому ли, что они нас воспитывали?*), а вместе с ним — молодой человек в такой же, как и он, форме. Надзиратель сказал ему: «Вот здесь вы останетесь». Конечно же, я раскричалась: «Да как вы смеете сажать сюда мужчину? Вы что, с ума сошли?» Но вошедший мне ответил: «Не беспокойтесь, я — женщина...» Нас заперли, мы уселись на нары, и когда я стала спрашивать, почему на ней эта форма, она рассказала мне свою историю. Конечно, в самых общих чертах — подробно там никто о себе не говорит и имен не называет, это не принято. Поэтому я даже не спросила, как ее зовут, а сама она не назвалась. Да если бы и назвалась, я не могла быть до конца уверена, что она рассказала мне правду — слишком все это было фантастично, так что она могла быть специально подсаженным ко мне провокатором, хотя мне она никаких вопросов не задавала. По ее словам, она была диверсанткой. Их группа была создана где-то на территории Латвии и перешла границу с заданием взорвать какие-то наши мосты. И хотя я заявила сразу, что ни в какие диверсии и диверсантов не верю, она убеждала меня, что все это на самом деле существует, только их преследовали неудачи, группа

* Производное от "ментора", т.е. наставника, воспитателя, происшедшего от имени собственного — Ментор, как звали воспитателя Телемака, сына Улисса (Одиссея). — А. Н.


- 95 провалилась, и большинство было схвачено. Ей же удалось сесть на поезд и уехать на юг, где она какое-то время скрывалась у знакомых. Но потом ее выследили, она успела ночью в одной рубашке выскочить из окна, пряталась на бахчах, двое суток питалась арбузами, но потом ее все-таки схватили. А поскольку у нее не было никакой одежды, то дали эту форменную. Теперь ее должны были расстрелять. «А были ли у вас удачные диверсии?» — спросила я, все еще сомневаясь. «Конечно, были», — ответила она, но ничего уточнять не стала. Вскоре ее увели. Теперь, через столько лет, я все же склонна думать, что это была не диверсантка, а какая-то неудачная провокаторша, потому что все, что она рассказала мне о бахчах и арбузах, могло иметь место полгода назад, а уж за это время ее вполне могли одеть в женское платье, во всяком случае, снять с нее форму сотрудника ОГПУ... Но тогда общение с человеком, которого вот-вот должны расстрелять (я как-то не подумала, что в «собачник» попадали только с воли, но никогда из камеры смертников), на меня произвело известное впечатление. Поздно ночью меня перевели в общую камеру. Эта большая длинная комната располагалась над аркой, через которую можно было попасть из одного двора в другой, а затем и на улицу. Благодаря такому расположению, мы слышали, как под нашим полом гудели автомашины, как ночью, ближе к рассвету, «черные вороны» привозили новых заключенных, а прежних увозили на расстрел. Потом я узнала, что расстреливали и здесь, в подвале Лубянки. Это случилось, вероятно, через месяц после моего сюда вселения. Из-за своего характера я часто попадала в карцеры на разных этажах. В одном из них я как-то проснулась ночью

- 96 от шума в коридоре. Дверь моего карцера была рядом с дверью на лестницу, а напротив помещался пост надзирателей. В ту ночь в коридоре царило необычное оживление. Надзиратели забыли о тишине, неукоснительно соблюдаемой круглые сутки, когда все распоряжения отдаются чуть ли не шепотом и никто не говорит нормальным голосом. Сейчас же они постоянно открывали дверь на лестницу, выбегали на площадку и, наконец, кто-то возбужденно произнес: «Повели, повели...» Я прислушалась. Шагов, как обычно, не было слышно. Потом внизу хлопнула тяжелая дверь, наступила тишина, а затем — два выстрела... Когда я еще сидела в общей камере, и нас вели вниз в баню, мне показали эту дверь — тяжелую, окованную железом, и сказали, что за ней расстреливают. Просто удивительно, как много знают там, где хотят все скрыть... Первое, что больше всего поразило меня на Лубянке, когда я вошла в общую камеру после ужина, — почти полная плетенка с аккуратно нарезанными ломтиками черного хлеба. В ленинградском ДПЗ я часто голодала — и без того крохотная порция хлеба по приказу следователя могла сократиться до ничтожных размеров и, чтобы растянуть этот кусочек на весь день, я морозила его в форточке, чтобы труднее было грызть. Здесь же хлеб никто не считал.


«На сколько дней дали вам этот хлеб?» — спросила я у женщин. «На один, — ответили они мне. — Мы его не делим. Остается». Просить у них хлеб, который они потом сдали надзирателю, я не решилась, а сами они не предложили, хотя и осведомились: а как в Ленинграде с хлебом? Может быть, они не предложили мне поесть, потому что в камере не было политических? Всю ночь этот хлеб в плетенке не давал мне заснуть. В те годы внутренняя тюрьма на Лубянке отличалась

- 97 -

своеобразием. Само здание еще не было перестроено, в нем многое оставалось от бывшей здесь гостиницы: паркетные полы, большие камеры, которые по мере надобности превращались то в общие, то в одиночки. Правда, огромные зеркальные стекла окон уже были в «намордниках», но в коридорах лежали ковры, а еду на подносе подавала официантка в белом фартучке и кружевной наколке. И вообще, для тюрьмы там кормили хорошо, это касается не только хлеба. Кроме приличной пищи, заключенные получали и книги. Однако этой тюрьме, особенно по сравнению с Бутырской с ее замечательной библиотекой, хвастать было нечем. Возможно, чтобы усилить психологическое давление на подследственных, нам приносили детские книги для самых маленьких, от 3 до 5 лет, причем для каждой камеры было два-три таких набора, других не давали. Их приносил важный, с хорошей военной выправкой библиотекарь, который «не верил», что эти книги у нас уже были. Зато на Лубянке мы могли получать передачи от родных и от Политического Красного Креста, который возглавляла Пешкова44, и через тот же Красный Крест отдавать свое белье в стирку. В Ленинграде этот Красный Крест, во главе которого стоял старый шлиссельбуржец Новорусский45, доживал последние дни, особенно, когда Новорусский умер. Это произошло еще в нашу там бытность, и мы не могли не сожалеть о его смерти, потому что до этого у него успела побывать наша сестра Любаша, и он сам всячески пытался содействовать нашему освобождению. А затем, как мы узнали много месяцев спустя, в Москве посадили и Любу, «чтобы не мешала следствию», как выразились чекисты. Но в Москве была Пешкова, принимавшая родственников арестованных на Кузнецком мосту. Не

44 Пешкова Екатерина Павловна (урожд. Волжина) (1876-1965), председатель Комитета помощи политических заключенных (так наз. «Политический Красный Крест»), существовавшего в Москве в 1918-1938 гг. 45 Новорусский Михаил Васильевич (1861-1925), революционер-народоволец. По делу 1 марта 1887 г. приговорен к смертной казни, замененной бессрочным заключением в Шлиссельбуржской крепости. Освобожден в 1905 г.

- 98 знаю, насколько она была искренна, но многим ее заступничество помогло и облепило нашу с Татьяной жизнь в Верхнеуральском политизоляторе.


Вообще в режиме внутренней тюрьмы тех лет было много противоречивого. Многие старые коммунисты еще не отказались от прежних понятий, но Октябрь вывел на сцену козлобородого «рыцаря»46, противоестественного гибрида добра и зла, который запустил в кабинетах Лубянки машину уничтожения инакомыслящих, и посеянные им и «основателем первого рабочего государства» семена быстро пошли в рост. Избиений и собственно пыток в те годы еще не было, во всяком случае, на Лубянке я о них не слышала. Но было другое. Так, после процесса правых эсеров, чтобы заключенные не могли перестукиваться по трубам, водяное отопление с батареями под окнами было заменено амосовским, калориферным: под потолком в коридорах шли огромные трубы, а над дверью камеры находилась решетка, через которую поступал горячий воздух. Сделана там была и задвижка, так что заключенные могли по своему желанию регулировать температуру, стоило только постучать и вызвать надзирателя. Но когда надо было наказать заключенного, никакие просьбы не помогали: в камеру шел или очень горячий, или совершенно ледяной воздух. За протесты против установлений режима я довольно скоро очутилась в камере-одиночке, куда накачивали горячий воздух, доводя температуру примерно до 50°С. Жару я переносила легко, она на меня не действовала. Было гораздо хуже, когда потом меня перевели в ледяную камеру. Она представляла собою щель около двух метров длиною, к одной из стен которой была прикреплена доска шириною 10-15 сантиметров. Заключенный сюда мог

46 Подразумевается Дзержинский Феликс возглавивший с самого начала ВЧК-ОГПУ.

Эдмундович

(1877-1926),

- 99 только стоять или сидеть на этой жердочке, опираясь спиной о стену, а стена была ледяная, потому что в ту зиму морозы доходили до -30°С. Впрочем, возможно, ее могли охлаждать и искусственно. Надо добавить, что на конце этой лавочки сидело несколько крыс, запущенных туда специально. Меня они не беспокоили, так как были уже наполовину ручными, к тому же их слепил сильный электрический свет, не угасавший ни на секунду. А пол в этом карцере был сделан из пробки. И здесь мне на память приходит случай, о котором я услышала на Лубянке. В той общей камере, куда поначалу поместили и меня, сидели две женщины, арестованные еще в 1925 году. Было время НЭПа. У одной из них в Москве был магазин хирургических инструментов, что было у другой — она не рассказывала, но обе по своим торговым делам ездили за границу: одна — в Париж, другая — в Берлин. После возвращения обе были арестованы. В камере они держались отдельно от остальных, между собой говорили по-немецки или по-французски, были хорошо одеты и получали «с воли» большие передачи. Дела, по которым они обе шли, считались не крупными, и сурового приговора никто из них не ожидал.


В одну из ночей — а на Лубянке допросы, как правило, были ночными, «парижанку» вызвали к следователю. Часа через полтора или два она вернулась почти невменяемая, все время повторяя: «Что я подписала! Что я подписала!» Вторая пыталась ее успокоить. Их кровати стояли рядом с моей, поэтому я ввязалась в разговор и спросила, что там с ней сделали. Оказалось, что следователь предложил ей чаю, тот был вкусный, с лимоном, но после него она в каком-то трансе подписала то, от чего отказывалась с самого начала ареста. Она утверждала,

- 100 что в чай было что-то подмешано. Я возмутилась: «Вы на допросе были очень немного времени. Зачем вы согласились пить чай со следователем? Просто вы попались на эту удочку и расслабились...» Мы стали с ней спорить — применяются ли пытки. Я их отрицала и была не права. Ведь уже тот факт, что в Ленинграде применяли голод и холод, чтобы сломить волю подследственного, подтверждал начало «физических воздействий», как у нас по-иезуитски стали называть бесчеловечные зверства чекистов. Спор наш был горячим, и чтобы убедить меня, эти женщины рассказали следующую историю, которая произошла с ними в этой камере. Предшествующее лето 1925 года было в Москве душным и жарким, поэтому в камерах позволили открывать окна, снаружи прикрытые «намордниками». Вечерами обе женщины часами простаивали у окна, разговаривая, как обычно, по-французски или по-немецки. Однажды сверху на подоконник упал хлебный шарик с запиской — обычная тюремная почта, только записка была написана по-французски. Автор ее сообщал, что он — французский шпион, приговоренный к смерти. Его пытают, но говорить он все равно не будет, хотя его уже сажали в пробковую камеру, откуда медленно выкачивают воздух. Медленно задыхаться — это ужасно. Первый раз его вынесли без сознания, теперь он оправился и ждет повторения, тогда и наступит конец. Услышав французскую речь, он решил предупредить их об этой камере пыток. Через несколько дней они получили вторую записку, где француз сообщал, что сегодня ночью или завтра за ним придут. Больше записок не было...47 И горячий, и ледяной карцер я получила совсем не потому, что отказывалась

47 Любопытной параллелью к этому рассказу служит сообщение Жозефа Дуйе, бывшего бельгийского консула в России, а затем уполномоченного так наз. миссии Нансена помощи голодающим Юго-Запада СССР, на собственном опыте узнавшего следственные методы ОГПУ, порядки Внутренней и Бутырской тюрем. Вот что он пишет в своей книге «Москва без покровов. Десять лет работы в стране Советов.» Рига, издательство «Саламандра», 1928 г., о своей находке в тюремной библиотеке знаменитой Бутырской тюрьмы: «Между французскими книгами этой библиотеки я нашел несколько, в которых, ставя точки над буквами, заключенные писали свои последние послания. Я


разобрал одно в книге Густава Флобера под названием «Искушение святого Антония»: «Турнефор, француз, обвиненный в шпионаже, осужденный на смерть... накануне своей казни посылает привет свой последний тем, кто говорит пофранцузски, кто имеет то же французское сердце. Раньше, чем умереть, я кричу: Да здравствует Франция, дорогая родина, прощай...» Кто был этот Турнефор? Когда его расстреляли? Видны были на той же странице точки, но уже стершиеся, и я не мог их восстановить...» (Указ. соч., с. 150)

- 101 отвечать на допросах. Я отвечала, как было на самом деле, а не то, что хотелось бы следователю, причем всякий раз он видел мою правоту и ничего не мог с этим поделать. А в карцеры меня отправлял начальник тюрьмы, латыш, с которым мы обоюдно возненавидели друг друга. Все началось с первого же утра — с оправки. Нас построили парами и по ковровым дорожкам повели в уборную. Здесь я узнала, что уборные по очереди моют заключенные всех камер. Это меня возмутило, поскольку я знала, что политические от уборок отхожих мест освобождены. Но как я ни уговаривала своих новых сокамерниц, что это издевательство, что надо всем отказаться, протестовать они не согласились, так что я одна заявила этот протест при очередном обходе камер начальником тюрьмы. И сразу же попала в карцер. Начальник обходил камеры раз в неделю, и при его появлении все заключенные должны были вставать. Я же демонстративно усаживалась на лавку и... получала очередной карцер. Кстати, был там еще один — не холодный, не горячий, а маленький и узкий, в который воздух поступал только через глазок в двери, так что человек вскоре начинал задыхаться, находясь между сознанием и обмороком. Почему на Лубянке так боялись малейшего шума? Там требовали, чтобы все говорили если не шепотом, то вполголоса, двери открывали и закрывали бесшумно, надзиратели ходили в войлочных тапочках. Я этим тоже пользовалась и в критические минуты говорила надзирателям, что если они меня тронут, я устрою им такой шум, что от их тишины ничего не останется. За это я тоже попадала в карцер. Может быть, они боялись, что какое-нибудь громко сказанное слово вылетит на улицу? Но

- 102 ведь отсюда выходили люди, которые рассказывали о том, что они здесь пережили. В связи с этим я вспоминаю рассказ одной моей знакомой, Наташи Ануфриевой, одновременно и смешной, и грустный. Ее арестовали на вокзале в Москве, когда она собиралась ехать на дачу, поэтому в ее руках была корзинка с любимой кошкой. Вина моей знакомой заключалась в том, что она писала стихи, а главное, читала их иногда своим друзьям. В одном из стихотворений она сочувственно отозвалась об адмирале Колчаке и его трагической смерти. Кто-то из слышавших это стихотворение


поспешил сообщить об этом, куда следует, и даму арестовали вместе с ее кошкой. Прошло несколько месяцев, и однажды, идя длинными коридорами и лестницами Лубянки на допрос, они встретились. Кошка шла по коридору вполне довольная и даже не обратила внимания на свою хозяйку. Повидимому, ее пристроили здесь, на Лубянке, не только ловить мышей, но и как «вещественное доказательство», которое не следовало отпускать на волю: ведь хозяйка читала крамольные стихи и этой кошке... Я не могу похвастать сколько-нибудь интересными знакомствами за то время, что провела на Лубянке, — она не предназначена для знакомств. Для этого существуют этапы и пересылки, политизоляторы и концлагеря. Здесь, пока идет следствие, каждый замкнут в себе, каждый охраняет свой внутренний мир от других — в силу осторожности, самосохранения, просто из-за царящей там напряженной атмосферы. Но все же и в тех условиях происходили любопытные встречи. Когда я пришла в общую камеру, там уже была Берта Гандаль. Бывают люди со странными и страшными

- 103 судьбами, в которых сами они не виноваты. Рок несет их по течению событий, и каждый новый его поворот усугубляет несуществующую вину, которую без колебаний отмел бы любой добросовестный суд, кроме суда «революционного», действующего по старому инквизиционному принципу: лучше осудить сотни невинных, чем отпустить одного виновного. Вот что Берта рассказала мне о себе. Отец Берты женился на ее матери, горничной в его доме, после смерти своей первой жены. Ситуация почти классическая, за одним исключением: от первого брака у отца Берты были сын и дочь, получившие хорошее образование, тогда как сама Берта не получила никакого. Причиной было то, что отец Берты умер вскоре после ее рождения, и Берта осталась с матерью почти без средств к существованию. Жили они в Риге. Старшие дети уехали в Москву и много раз приглашали к себе в письмах Берту. Наконец, она решилась поехать, но не предупредила их об этом, и попала в Москву в тот самый день, когда в Ленина стреляла Фаня Каплан48. Берта об этом ничего не знала. Она нашла гостиницу, где жили ее брат и сестра, попала в их номер и стала ждать их возвращения. Так она прождала весь день, затем ночь, а на второй день в номер вошел мужчина, назвавший себя Маевским, который очень удивился, увидев Берту. Но еще более он был удивлен, что Берта ничего не знала о покушении. Он сказал ей, что оба Гандаля, ее брат и сестра, ждали Каплан на дворе в машине, чтобы ее увезти, и были убиты. А сам он, Маевский, пришел к ним в номер, чтобы посмотреть — не осталось ли здесь чего-либо компрометирующего. С этими словами он открыл ящик письменного стола, вынул оттуда револьвер... и в это время в комнату вошли чекисты.


48 Каплан Фаня (наст. имя — Ройтблат Фейга Хаимовна) (1887-1918), по официальной версии — исполнитель покушения на В.И.Ленина, расстреляна по постановлению ВЧК («Еженедельник ЧК», №6,27.10.1918, с.27).

- 104 -

Доказывать причастность Берты к покушению сочли излишним. Через несколько дней был суд. Маевский, левый эсер, так же, как брат и сестра Гандали, защищал на суде не себя, а Берту, доказывая, что она — случайное лицо, не имеющее никакого отношения к покушению, и никак не связана с левыми эсерами. Маевского расстреляли, а Берту отправили в тюрьму, в Томск или в Омск — по незнанию географии, эти города она путала. Везли ее туда в большом секрете, в простом купе, предупредив, чтобы ни с кем из пассажиров она не смела разговаривать. Охрана была в штатском. В этом городе разрешили жить и матери Берты, иногда даже позволяя им свидания, но потом мать умерла. После этого Берту перевели в Златоуст и поместили вместе с уголовницами, которые для забавы научили ее вставлять в разговор матерные слова. В 1925 году ее зачем-то повезли в Москву, но по дороге продержали с полгода в Рязани. Оттуда она попала на Лубянку. После смерти матери у Берты не осталось никого — ни родных, ни знакомых, ни людей, которые просто о ней слышали или интересовались бы ею. Она была так одинока, что для нее, говорила она, было бы счастьем просидеть в рязанской тюрьме до конца жизни. Почему? «Потому что там люди добрые, — сказала она. — Одна из заключенных вышла на волю и послала мне передачу...» На Лубянку Берту привезли для того, чтобы обменять на какого-то коммуниста с Запада. Но кто на Западе знал о Берте? Кому она была нужна? В нашей камере к ней относились плохо. С ней почти не разговаривали, как потому, что она плохо говорила по-русски и употребляла мат, так и потому, что сама она говорила мало. Она была очень нервной, часто тихо

- 105 -

плакала или не шевелясь часами смотрела в одну точку. Да и внешне Берта не вызывала симпатий. Она была среднего роста, коренастая, некрасивая, со светлыми волосами неопределенного оттенка, а то, что у нее были глаза святой или мученицы, никто не замечал. С ней даже никто не хотел делиться передачами, хотя все знали, что у Берты ничего нет. Однажды вечером ей сказали, чтобы она собиралась с вещами. Я помогла ей уложиться и поделилась с ней тем, что у меня тогда было. Стояла уже зима, на Берте было тоненькое пальто, и я накрыла ее сверху своим пледом. Судьбы вещей столь же неповторимы, как и судьбы людей. Этот плед жил со мной с раннего детства, со времен Волыни, потом переехал с нами в Рязань, а оттуда был прислан ко мне в одиночку ленинградского ДПЗ. Так я поняла, что дома знают о нашем с Татьяной аресте, и наша старшая сестра хлопочет о нас. В ДПЗ, как я говорила, вели уборку и разносили еду уголовники. Среда них был славный малый, Женька-контрабандист, как будто поставивший своей целью везде и всегда помогать заключенным. Однажды, открыв форточку в двери моей камеры, он прошептал: «Там, где вы были раньше — ваша сестра. Там


очень холодно, дайте ей что-нибудь...» Я боялась, что он попадется, но Женька настаивал, и я передала Татьяне свой плед. Потом он же принес от нее записку: «Теперь мне не холодно.» Затем я получила обратно этот плед от Татьяны, и вот теперь он отправлялся в новое странствие по тюрьмам. Когда Берта вышла, дверь закрыли почему-то не сразу, и, сидя на кровати, я видела как по коридору медленно удаляется ее маленькая фигурка в серой шали... Но бывают же встречи! Прошло много лет после Лубянки, политизолятора и ссылки, я встретилась с братом,

- 106 которого выслали из Рязани во Владимир, и он рассказал мне любопытную историю, которая раскрывает причину возникновения одного из современных мифов. Сергей жил во Владимире, с работой было плохо, и он устроился электромонтером во Владимирскую тюрьму. Тогда она еще не прославилась на весь мир своими заключенными и своими порядками, времена были простые, но узнав, что в тюрьме работает ссыльный, московские власти все же потребовали его оттуда убрать. Однако за это время Сергей познакомился с другим тюремным электромонтером, и тот по секрету однажды рассказал ему, что он работал в суздальской тюрьме и там исправлял проводку в камере той самой Каплан, которая стреляла в Ленина. Каплан давно уже не было на свете, ее расстреляли чуть ли не сразу после того, как схватили, и для меня нет никакого сомнения, что речь шла о Берте Гандаль. Но кому нужна была эта легенда, и почему ее называли Каплан? Чтобы поддерживать ложь о, якобы, беспредельной доброте и справедливости Ленина? Позже мне говорили, что Гандаль умерла именно в Суздале, ее знали тамошние заключенные...49 А вот еще одна любопытная встреча. Летом 1926 года к нам в камеру привели Ирму Мендель, венгерскую коммунистку. В Москву она приехала на заседания Коминтерна, как его член. Вечером, после заседания, ей вручили билет в Большой театр, ее сопровождал симпатичный товарищ, немец, оказавшийся в конце концов следователем по особо важным делам. Из театра он привез ее прямо на Лубянку, и он же вел ее дело. Ирма была ошеломлена случившимся, ее трясло от ужаса и всего того, что ее могло ожидать. Она сидела на койке и, вцепившись пальцами в свои курчавые волосы,

49 Подлинное архивно-следственное дело Берты Карловны (Кирилловны) Гандаль, 1897 г. рождения, уроженки г.Риги, хранящееся в ЦА ФСБ РФ (Москва), содержит протоколы ее показаний и их проверок, в результате которых Гандаль предстает вовсе не жертвой следственного произвола, как то можно понять из воспоминаний А.М.Гарасевой, а обыкновенной мошенницей с богатым уголовным прошлым, не имеющей никакого отношения ни к


покушению на В.И.Ленина, ни к партии левых эсеров, ни к политическим партиям, что зафиксировано следующим документом:

прочим

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО ДЕЛУ № 33663. 17 мая 1926 г. Я, Уполном[оченный] 3 отделения СО ОГПУ — Хорошкевич, рассмотрев дело № 33663 ГАНДАЛЬ Берты Карловны, арест[ованной] 28/8-25 г., обвинен[ной] по 49 ст[атье] УК, содерж[ащейся] в Лефорт[овской] тюремн[ой] больнице, НАШЛА: В августе м-це на ст. Шилове Моск[овско]-Каз[анской] ж.д. при проверке документов была задержана гр-ка, назвавшаяся ГАНДАЛЬ Бертой Карловной. На допросах указанная гр-ка показала, что в 1919 году она была осуждена на 10 лет тюремного заключения по делу покушения на т. Ленина, отбывала наказание в Омской и Златоустовской тюрьмах до 1925 г. включительно и в начале с/г была, якобы, освобождена под подписку о невыезде из гор. Златоуста, но подписку нарушила и решила самовольно уехать и добраться до Москвы, откуда нелегально переправиться в гор. Ригу, а также имела намерение связаться с левыми эс-эрами и оставшимися родственниками семьи КАПЛАН для ведения антисоветской работы. Считает себя яркой противницей Советской власти. При проверке сообщенных ГАНДАЛЬ сведений оказалось, что они сплошь вымышлены. Гр. ГАНДАЛЬ неоднократно арестовывалась за различные мелкие уголовные преступления, но каждый раз давала о себе вымышленные сведения, как о члене л[евых] с[оциалистов]-р[еволюционеров]. Считая, что по своему уголовному прошлому и по связям в уголовном мире ГАНДАЛЬ, безусловно, является социальноопасной, предлагаю дело ея передать на рассмотрение Особ[ого] Совещания при Коллегии ОГПУ, после чего сдать в архив. Уполном[оченный] «Согласен».

3 отд[еления] СО [Подпись неразборчива.]

ОГПУ

Е.Хорошкевич

«Предлагаю выслать в С[еверо]-Двинскую губ[ернию] на 3 года. Андреева 20/V-26.» (ЦА ФСК РФ, Н-3316, л.115.) Выписка из протокола ОСО при Коллегии ОГПУ от 21 мая 1926 г. ГАНДАЛЬ Бергу Карловну из-под стражи ОСВОБОДИТЬ, лишив права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове н/Д., означенных-губерниях с прикреплением к определенному месту жительства сроком на ТРИ года. (ЦА ФСК РФ, Н-3316.Л.116.)

- 107 без конца повторяла: «Москва — Мекка! Москва — Мекка!...» Хотя и с ошибками, но она говорила по-русски, поэтому мы с ней довольно много


разговаривали. В Венгрии она была одной из активнейших коммунисток, в партии ее называли «лучшей женщиной Венгрии», она подвергалась неоднократным арестам, отсиживала какие-то сроки, во время следствия ее даже пытали — подвешивали за руки... Но, по ее словам, уже после суда и приговора условия в венгерской тюрьме были достаточно хорошими. Ей не только разрешали свидания с родными и друзьями, но, когда заболела ее мать, Ирму даже отпускали домой. Она все это вынесла, она стремилась в Москву, как в землю обетованную, как правоверный мусульманин стремится в Мекку, и вот теперь эта «Мекка» обернулась для нее камерой Лубянки! «Лучшая женщина!» Коммунисты вообще считают себя лучшими. Сами они — «лучшая часть народа», их партия — «ум, честь и совесть эпохи». Даже пройдя через сталинские лагеря, большинство их вернулось в ту же партию, которая их уничтожала. И во славу этой партии они переписывают историю, чтобы спрятать свое позорное прошлое, переписывают биографии, «забывают» факты... Да и на что им факты и правда? Они готовы отречься от чего угодно — от себя, от близких, лишь бы сохранить свое место «винтика», которому положена партийная «пайка»! Я забегаю вперед, чтобы вспомнить одну историю, но, по-моему, она имеет прямое отношение к истории Ирмы. Я была знакома с бывшей лагерницей Надеждой Абрамовной Гарниц, находившейся на Колыме вместе с Татьяной. В 30-х годах она была крохотным «винтиком» в партийной машине Ленинграда, работала в Смольном во время убийства Кирова, но категорически отказыва-

- 108 лась рассказывать о том, что там было: а вдруг она нарушит партийную дисциплину? Единственное, что она позволила себе сказать, что после выстрела их всех почему-то заперли в тех комнатах, где они работали... Вернувшись с Колымы, она снова вступила в партию и получила работу гида в Петропавловской крепости, где она рассказывала о зверствах русского царизма и его узниках. Естественно, никто не мог и подумать, что она прошла советские лагеря. Когда в Ленинград прилетел Даг Хаммаршельд50, она была его гидом по Петропавловке, и высокий гость захотел посмотреть, как живут простые люди города, вот, например, она. Он был настойчив, «организовывать» посещение было некогда, и хотя бывшая лагерница в коммунальной квартире занимала всего только одну комнату, воспользовавшись тем, что соседи были на работе, она показала всю квартиру, как свою. В ее комнате Хаммаршельд увидел два мужских портрета и поинтересовался: кто это? Она ответила: муж и сын, убиты на войне, хотя в действительности ее муж погиб в лагере. Честь партии не пострадала. Если не ошибаюсь, ее благодарили за находчивость в райкоме, и она была горда той ложью, которой обокрала самое себя. Все были довольны и радостно смеялись, в том числе и ее подруги, тоже лагерницы, не ощутившие при этом всей глубины своего нравственного падения... Так вот, Ирма Мендель тоже была «человеком особого склада», то есть верной дочерью партии. У нас с ней был один и тот же следователь, мы сидели в одной камере, и он предложил ей доносить на меня и вести со мной провокационные разговоры, на что она согласилась. Правда, какие-то колебания, как видно, у нее на этот счет еще были, потому что она сама предупредила, что откровенничать с ней мне не стоит, так как она готова


50 Хаммаршельд Даг Яльмар (1905-1961), с 1953 г. генеральный ООН.

секретарь

- 109 выполнить свой партийный долг. И я до сих пор не знаю, чего в ее поведении было больше — партийной тупости или приспособленчества? Возможно, было и то, и другое. Ведь она полагала, что наши тюремные нравы такие же, как и у нее на родине. Она боялась за свою жизнь, и однажды я увидела, как она пишет записки на бумаге от папиросных гильз (нам выдавали папиросы) и тщательно скрутив их, зашивает в воротник пальто. Я поинтересовалась — зачем? Ирма ответила, что если ее расстреляют, матери вернут ее вещи, и тогда та прочтет эти записки. Она умела их прятать, тем более, что с собой у нее оказался карандаш и иголка, но она не знала, что Лубянка совсем не похожа на тюрьму в Будапеште: вместе с человеком здесь исчезают и его вещи. Потом она пыталась голодать. Голодающего заключенного поначалу специально держат в общей камере, чтобы он видел, как едят вокруг, и только потом уводят в одиночку или в госпиталь. Так увели Ирму. Но пути заключенных непредсказуемы. Через полтора года на прогулке во дворе одиночного женского корпуса в Бутырской тюрьме я увидела, как Ирму провели под конвоем в наш корпус. Конечно, мы не показали, что знаем друг друга. Больше я о ней ничего не слышала... В той первой общей камере над аркой, куда я попала сначала, окна выходили сразу на два двора, но, конечно, видеть мы ничего не могли, поскольку все они были закрыты щитами. Нас было там восемь человек, восемь коек, а дверь была из коридора, поэтому просто в глазок дальних кроватей не было видно. Чтобы наблюдать за ними, у надзирателей был сделан специальный перископ, вроде зеркальной трехгранной призмы, которую они просовывали в глазок. На самой дальней кровати сидела старушка, совсем слабенькая. Она была из окружения

- 110 -

патриарха Тихона51 и все надеялась, что ее скоро освободят. Передачи ей шли не через Красный Крест, а с воли. Обычно присылали целый бидон компота: у нее было плохо с желудком и с кишечником, а выводили нас «на оправку» только один раз в день, поэтому наши «дамы» на нее постоянно накидывались: «Если у вас такой кишечник, вообще не ешьте!» А что она могла поделать? Ведь даже этот компот до нее не доходил. Те, кто принимал передачу, пробивал у этого бидона дно, якобы, чтобы посмотреть — нет ли там двойного дна? И весь сок вытекал, оставляя одну гущу. А она молилась обо всех... После возвращения из очередного карцера, я нашла в нашей камере новых людей — Марусю Альперович, левую эсерку с Украины, и несколько социал-сионисток, тоже «левых», из еврейской организации «Гехолуц».52 Тогда их еще только начали арестовывать. До 1926 года это была


вполне легальная организация со своими коммунами в Крыму, где евреи приучались работать на земле, — в 20-х годах для этой цели в Крым переселили чуть ли не 20 тысяч евреев. Одни считали, что в Крыму нужно организовать еврейскую республику, другие — что в Крыму надо только готовить евреев для переселения в Палестину... Во всяком случае, в ноябрьские праздники 1925 года они еще маршировали по Красной площади со своими лозунгами и знаменами, но с трибун им уже прокричали: «Да здравствует зоркий глаз революции — ОГПУ!» — ив начале 1926 года их стали арестовывать. Потом я их много встречала — на этапах, в Верхнеуральске и в чимкентской ссылке. Весной 1926 года на Лубянке со мной сидели Белла Лудмер (потом она уехала в Палестину) и дочь (или племянница) Майского, нашего посла в Лондоне 53. Все

51 Тихон (в миру— Василий Иванович Беллавин) (1865-1925), с 1917 г. патриарх Московский и всея Руси. С июня 1923 г. до своей смерти 7.4.1925 г. находился под домашним арестом в кельях Донского монастыря (в Москве). 52 «Гехолуц» (др.-евр. — «пионер»), всемирная организация социалсионистов, готовившая еврейскую молодежь и людей среднего возраста к земледельческому труду и вооруженной борьбе за Палестину. В 1918 г. на съезде в Харькове было объявлено о создании Всероссийской организации «Гехолуц». Подробнее см.: Бегун В.Я. Вторжение без оружия. М., 1979, с. 162163. 53 Майский Иван Михайлович (1884-1975), дипломат, историк, действительный член АН СССР (1946). В 1932-1943 гг. был советским послом в Великобритании.

- 111 они были сионистками до мозга костей, лишь об этом могли говорить, ели только мацу, тюремных обедов не принимали, голодали, если не получали своих передач... Мы жили с ними дружно, но решив справить свою Пасху, они обратились ко мне со следующей просьбой: «Аня, у нас так принято, что во время Пасхи мы за столом с гоем* сидеть не можем. Поэтому мы просим вас — не садитесь к нам за стол эту неделю, а мы вам все будем подавать.» Мне было все равно, и я легко согласилась: дескать, пожалуйста, подавайте, если это вам нравится! Маруся Альперович страшно возмутилась такой дискриминации, набросилась на меня с упреками, зачем я им уступила, но ведь мне действительно было все равно. Уже потом, когда мы ехали в Верхнеуральск, и с нами были члены их ЦК «Гехолуц», люди солидные, очень симпатичные, они, узнав о том, что произошло в камере, наперебой извинялись передо мной и повторяли: «Вы не думайте, это им так даром не пройдет, они и по нашим законам поступили очень плохо...» Я рассказываю о людях, с которыми меня сталкивала судьба на Лубянке, но мне нечего сказать о тех, с которыми я провела больше всего времени на допросах — о следователях. Наше с Татьяной «дело» вел следователь по особо


важным делам С.Я.Клегель (или Клебель), по-видимому, связанный с Коминтерном, потому что его фамилию мне назвала Ирма Мендель. Как следователь, он был высшего ранга — спокойный, умный, выдержанный, любил длительные допросы «на выдержку»: сидит, что-то пишет, в кабинете тишина, за огромными окнами — Москва. Вдруг он поднимает голову: «А что вы сами думаете о вашем деле? Времени у вас было вполне

* Гой — т.е. не еврей.

- 112 достаточно...» Я немедленно отвечаю: «Думаю, что вы или трусы, или сознательно создаете это дело.» Опять долгое молчание. На пятичасовом допросе он мог задать всего только несколько вопросов, зато внимательнейшим образом следил за выражением моего лица и за интонациями моего голоса. Но, как у каждого следователя, у него была, на мой взгляд, слишком буйная фантазия. Он был уверен, что мы с Татьяной только выдаем себя за сестер, хотя этого и опровергать не стоило. Работали они, действительно, много. Так однажды он сообщил мне, что побывал по нашему делу в Ростове. «А в Архангельске вы еще не были?» — нагло спросила я. «Почему в Архангельске?» — насторожился Клегель. «Если были на юге, то почему бы не съездить на Север?» — «Ну вот, отточили себе язычок на допросах», — сказал он с легкой усмешкой, в которой чувствовалась досада. А еще через некоторое время он сообщил: «Вчера я был в вашей комнате в Рязани...» Я промолчала, но пришла в ужас: опять перерыли наш бедный дом на Подгорной! Бедные мои родители! Потом я узнала, что они арестовали маму и заставили написать нам, чтобы мы назвали автора анонимных писем. Татьяне это письмо показывали, мне — нет, скорее всего потому, что тот же следователь однажды с досадой сказал мне: «От вас все, как от стенки горох отскакивает!» Ну, это было не совсем так, хотя я старалась не показать им, как глубоко и тяжело всё переживаю. В первый же день я заявила, что ни одной фамилии на допросах не назову, потому что не хочу своим знакомым доставлять сомнительное удовольствие иметь с ними дело. В то же время в перерывах между допросами я мучительно раздумывала: кого я защищаю? Какую таинственную анархическую организацию? Почему я должна спасать человека, который сделал из меня «козла отпущения»?

- 113 Я могла назвать его имя, но больше всего боялась, что таким путем к нам привяжут какое-то чужое дело или неизвестных нам людей, создав «процесс». Пока мы с Татьяной были одни, попытка обвинить нас в терроре была бессмысленной, но стоило создать организацию — и все было бы кончено. Мне всегда казалось, что за простыми, известными мне фактами следователи пытаются протащить что-то страшное и непонятное для меня. Ведь не случайно на папках, в которые они складывали протоколы допросов, стояла надпись:


«Весьма, весьма секретно». Ну, скажите, зачем им так был нужен этот автор таинственных писем?54 Позднее, в Верхнеуральском политизоляторе, анархисты говорили нам с Татьяной, что слышали о нашем «деле» и единодушно решили, что это провокация, однако, посмотрев на нас, пришли к выводу, что для провокаций мы не подходим. Конечно, я воевала со следователем, как только могла — отказывалась отвечать, дерзила, просто хамила... Вероятно, за все это я расплачивалась карцерами, которые назначал мне начальник внутренней тюрьмы, и все же я не могу сказать, что наш следователь оставил во мне тяжелые воспоминания. Мне кажется, что и он испытывал ко мне сочувствие, потому что однажды, сообщив, что наше дело кончено и передается с обвинительным заключением во ВЦИК, который тогда утверждал приговоры (чисто формально), он внезапно добавил: «Когда-нибудь, много позднее, вы поймете, что я к вам хорошо относился...» По-видимому, то были не просто слова. Через несколько дней меня вызвал к себе начальник анархоотдела ОГПУ Рутковский55, с которым у нас была взаимная неприязнь, и заявил, что я пыталась войти в доверие к 54 Ответ на этот риторический вопрос мы находим в материалах следствия (см. Приложение Г). 55 Рупсовский Анатолий Федорович (1894-1943). В органах ВЧК с 1919 г. С 1921 г. начальник отделения СО ВЧК; с 1922 г. начальник 1-го отделения СО ОГПУ; в 1930-е гг. пом. нач. Секретно-политического отдела ОГПУ-НКВД. Арестован в 1937 г. и тогда же освобожден; вторично арестован в 1939 г., в 1941 г. приговорен к ВМН, но затем приговор изменен на 10 лет ИТЛ. В 1943 г. умер в Приволжлаге. Реабилитирован в 1957 г.

- 114 -

следователю и преуспела в этом. Естественно, я была возмущена и сказала, что я передам тому эти слова. «Нет, не передадите, — со злорадством заявил Рутковский. — Вы его больше никогда не увидите. Вы просто уголовный элемент и поедете на Соловки.» А я уже знала, что нам с Татьяной «дали» три года политизолятора, три года ссылки и «минус три», т.е. запрет на проживание в трех главных городах страны в течение трех лет. Тогда это так и обозначалось — «З+З+З». То, что сказал мне Рутковский, было вопиющим нарушением.56 «На Соловки не поеду!» — заявила я немедленно. «Как не поедете? Повезем.» — «Не сомневаюсь. Только тогда запаситесь носилками...» Соловки были не только серьезны, но и смертельны, мы уже знали о тамошних зверствах и расстрелах. Поэтому я объявила голодовку. Глупую голодовку, с водой, а это нельзя, если сердце плохое, потому что начинается отек. Сначала меня держали в общей камере, чтобы могла соблазнять еда, затем перевели в специальную, маленькую и узкую, как ящик, а главное — душную. Я о ней уже говорила. Там воздух поступает только через дверной глазок, больше никаких отверстий нет, с потолка свисает электрическая лампа в тысячу свечей, стоит топчан, на котором ты лежишь, и лишь узкая щелочка отделяет его от другой стены. Но главное — духота. Я уже вся отекла, чувствовала себя очень плохо и полагала, что здесь и придет мне конец. Вероятно, каждый человек хочет, чтобы о нем после смерти осталась хоть какая-то память. У меня с собой было


два запретных предмета — английская булавка и крохотный огрызок химического карандаша, который я старательно прятала при обысках. Ими я и написала на стене, ниже топчана, два слова:

56 На самом деле, все было не так просто, как представлялось, спустя десятилетия, автору воспоминаний, поскольку в выписке из протокола ОСО Коллегии ОГПУ от 26 марта 1926 г. сказано: «ГАРАСЕВУ Анну Михайловну и ГАРАСЕВУ Татьяну Михайловну — заключить в места лишения свободы, подведомственные ОГПУ, сроком на ТРИ года. Дело сдать в архив.» (УФСК РФ по ЛО, № 13545, л.64). Другими словами, о политизоляторе ничего сказано не было, и дальнейшая судьба обеих осужденных отдавалась целиком на усмотрение руководства Секретного Отдела, т.е. Андреевой и Рутковского. Более того, на тексте «Заключения» по делу Т.М. и A.M. Гарасевых от 16.3.26 г. сохранилась резолюция Андреевой от 19.3.26 г.: «Предлагаю заключить в к[онц]лагерь на 3 года (Соловки).» (там же, л.63), что было равносильно приговору.

- 115 «Анна Гарасева». Не помню, какой это был день голодовки. Но на одиннадцатый день — счет дням я все-таки вела, — вдруг открылась дверь моей камеры, и в нее втиснулся крупный широкоплечий мужчина. Раньше я его никогда не видела, и до сих пор не знаю, кто это был. Может быть, сам Ягода?57 На его плечи был накинут белый халат врача, он сел на мой топчан и очень мягко и ласково спросил: «Девочка, ну почему такая страшная голодовка?» — «Я не поеду на Соловки!» — ответила я ему через силу, но твердо. «А кто вам сказал, что вы едете на Соловки?» — удивился вошедший. «Рутковский.» — «Ну, что такое Рутковский! — ответил он пренебрежительно. — Сейчас я сам пойду на кухню и скажу, чтобы вам приготовили хороший крепкий бульон, и все будет хорошо. Договорились?» С этими словами он встал и вышел. Не знаю, почему я не спросила у старого надзирателя, который меня переродил в другую камеру — большую, пустую, где я была одна, — кто этот человек, но что это было какое-то большое начальство, я поняла сразу. А с этим надзирателем мы были дружны, если в подобной ситуации можно применить данное слово. Такие люди появляются неожиданно, помогают вам в самый критический момент, а потом исчезают из вашей жизни навсегда. И вы никогда не узнаете, кто они и почему вам помогли, но без них жизнь была бы невыносимой: это как в черную ночь маленькие яркие огоньки, вестники грядущего спасения. С надзирателем, о котором я говорю, мы встретились в «холодном» карцере, где вентиляторы накачивали в камеру с улицы холод. Когда я стала замерзать, но еще не знала, в чем тут дело, я постучала в дверь и попросила


57 Ягода Генрих Григорьевич (1891-1938), заместитель председателя ОПТУ, затем нарком НКВД.

- 116 прибавить тепла. Он ответил: «Прибавил.» Теплее не стало. Опять стучу, опять он отвечает, что прибавил, и так раза три-четыре. Потом, когда он увидел, что в коридоре никого нет, он вывел меня из камеры и показал, что ничего не может сделать: труба без заслонки накачивала в камеру ледяной воздух. Вот этот самый старенький надзиратель перенес мой топчан из душной клетки, где я голодала, перенес меня, посадил на подоконник, разобрал постель, спросил, куда поставить топчан. «Подальше от глазка», — говорю я. — «Ну, это я не могу, все равно переставят, а вот ближе к окну — можно». И вдруг он наклонился и сказал: «А вашу надпись я стер со стенки, чтобы никто не узнал, что у вас есть карандаш...» И всё. Но как дорого такое сочувствие и понимание в тюрьме! Ведь он был обязан донести, что у меня карандаш, мог сам отобрать его... Другой охранник, как я считаю, спас нам с Татьяной жизнь. Голодовку я кончила, но в таких случаях никогда не знаешь, что ты выиграл и добился ли, чего хотел. Нас никак не отправляли в Бутырскую тюрьму, откуда шли на этап, и у меня возник новый конфликт с начальником внутренней тюрьмы, когда в ответ на очередную мою дерзость он закричал: «В ледяную камеру, бессрочно!» Это и была та камера с пробковым полом и крысами, о которой я уже писала. Холод ужасный, счет времени я потеряла, потому что здесь не слышно, как разносят пищу, а это единственный ориентир. Внезапно дверь открылась, и ко мне заглянул молодой конвойный, который обычно водил меня на допросы и с которым у нас возникло нечто вроде дружбы. Он был удивлен, увидев меня здесь, спросил, сильно ли я замерзла, ушел, а затем вскоре вернулся с кружкой крутого кипятка, которую передал мне со словами: «Пос-

- 117 -

тавьте себе на колени, хоть немного станет теплее...» И — снова исчез. А у нас с ним вот какая вышла история. На допросы на Лубянке водили не по главным лестницам, а по бывшим «черным», без площадок и «колодца». Как-то мы идем, и он с тоской говорит: «Вот опять мне вас пять часов ждать...» — «Знаете, — говорю я, — мне тоже не нравится эти пять часов там сидеть. Давайте не пойдем, а?» Он даже остановился: «Как это — не пойдем?» — «А вот так: я пойду в камеру и лягу спать, а вы пойдете на пост и будете читать...» Он хохотал взахлеб и после этого стал ко мне очень хорошо относиться. И вот теперь, увидев меня в таком отчаянном положении, повидимому, решил что-то предпринять. Через какое-то время он забрал у меня кружку, чтобы никто не увидел, потом снова зашел и спросил: «Вы знаете, что сидите «без срока»?» — «Знаю.» — «Сейчас дежурит заместитель начальника тюрьмы, он очень хороший человек, я скажу, что вы его вызываете, и он переведет вас в камеру.» Я категорически отказалась — не хочу ни с кем разговаривать. «Хорошо, тогда я сам пойду...»


Прошло совсем немного времени, появился другой надзиратель с приказом немедленно перевести меня в камеру, то есть в мою прежнюю камеру. Там отопление было уже включено на полную мощность, но едва я начала отогреваться, как вбежал мой знакомый со словами: «Собирайтесь с вещами, скорее!» Дальше все события развивались под этот аккомпанимент: скорее, скорее, скорее! Вот бумажка — приговор: три, три и три. Вот вторая бумажка — Татьяны. На обеих надо было расписаться. Пока я читала, в коридор уже вывели Татьяну, которую я не видела более полугода. «Татьяна, я все прочитала, подписывай, не теряй вре-

- 118 меня!» — говорю я ей, потому что понимаю: нас вывозят с Лубянки на этап. И, действительно, мой знакомый торопил, говоря, что внизу нас ждет грузовик, а на путях уже стоит поезд, в котором мы должны скорее уехать. Кто это все организовал? Кто принял в нас такое участие? Все те же люди, которые нас сторожили, которые нас допрашивали. Значит, и среди них были порядочные, не утратившие человеческих чувств? Я почти волоком тащила сестру по коридору, по лестницам, она совсем не могла идти, мой знакомый помогал, подхватив ее под другую руку... Во дворе стоял простой грузовик. Нас подсадили, закрыли борт, мы выехали под аркой на площадь и помчались на вокзал. Поезд должен был вот-вот отойти. Еще 2-3 минуты — и мы бы опоздали, а там неизвестно, что бы с нами сделали и куда бы послали. Собственно говоря, нас выкрали с Лубянки, нарушив все правила отправки по этапу. Нас — спасли.

- 118 5. По этапам: Пермь, Свердловск, Троицк. Сионисты, меньшевики, эсеры. Верхнеуральский политизолятор. Первый протест. Старостат и коммуна. Тюремная почта. Общая касса. Голодовка Белянкина. Обструкция. Провокатор Борис Воронов. Этапом в в Москву. Голодовка в Бутырках. Дуэль с Дерибасом. Печальная победа

Поезд, в вагон которого впихнули нас с Татьяной в самый последний момент, отходил с Ярославского вокзала. Так мы и поехали — на Ярославль, Вологду, затем на Пермь. По обеим сторонам дороги леса, снега, ели стоят в сугробах... Красота, особенно после тюрьмы, казалось, была необычайная. И конвойными были не чекисты, а просто красноармейцы по набору, молодые парни, среди них много хороших. На каждой станции тогда существовал маленький базарчик, где торговали буквально всем — еще был НЭП — и все продавалось

- 119 -


крайне дешево. Наши конвойные на остановках ходили по вагону и спрашивали, что нам купить. Выбор был большим — молоко, масло, домашняя колбаса, сало, лепешки, жареные куры... Все было! Из тех, кто ехал в нашем купе, я запомнила только очень милую девочку Лелю Солонович58, направлявшуюся в ссылку в Сургут. Она была анархисткой, при жизни П.А. Кропоткина часто бывала у него в Дмитрове, много рассказывала о нем и о его жене, которую называла «Софи-дура» и почему-то очень не любила. Этапы — главное место встреч. Здесь «свои» и «чужие» едут в одних столыпинских вагонах, вместе шагают по улицам этапных городов от вокзалов до тюрем и обратно. Встречи полны рассказов о новых арестах, о судьбах людей, о происшествиях в политизоляторах, тюрьмах и ссылках. Здесь узнаешь, куда едут уже отсидевшие свой срок. Закон этапа — всем рассказать обо всём, молчать можешь только о собственном деле. Потом эти новости передадут по цепочке дальше, и они дойдут до адресата. Первой остановкой для нас была Пермь с ее тюрьмой, начальник которой славился своим либерализмом, потому что, как он говорил о себе, «сочувствовал всем политическим всех времен». В силу этого новоприбывшие могли распоряжаться тюрьмой по своему усмотрению: нам было сказано, что мы можем «садиться, куда хотим». Татьяну мы отправили в больницу, а сами поселились в башне. Там было сыро и холодно, зато меньше клопов. Затем была Свердловская пересылка, головной узел связи между всеми политизоляторами страны. После расстрела на Соловках, весть о котором всколыхнула весь мир, большевики создали пять политических изоляторов — в Суздале, Ярославле, Челябинске, Тобольске (только для мужчин) и Верхнеуральске. Это

58 Лицо не установленное, но, скорее всего, находящееся в родстве с известным анархо-мистиком А.А.Солоновичем.

- 120 -

были именно политизоляторы — со своим режимом, отличавшимся от режима тюрем, и своими неписанными законами и т.д., — заведения, куда помещали членов оппозиционных партий. В Свердловске пересекались два потока. Один, самый оживленный, шел из Суздальского и Ярославского политизоляторов в Тобольский и в сибирские ссылки. Другой поток шел к Челябинскому политизолятору и далее, через Троицк, в Верхнеуральский политизолятор. Такая система связи приносила много сведений и новостей даже из заграничных журналов, в том числе и из «Социалистического вестника», который меньшевики издавали в Париже. В Свердловске мы расстались с Лелей Солонович, зато встретились с новыми людьми. Здесь довольно долго находился эсер Подбельский59, брат тогдашнего комиссара почт и телеграфа60, и его жена Берта Бродова61, тоже эсерка. Одет он был довольно хорошо, ходил в шляпе. Они повидали много тюрем и пересылок, начиная с Соловков, закончили свой срок в Челябинском


политизоляторе, направлялись уже в ссылку, но в Свердловске охрана обнаружила в их чемодане двойное дно, под которым они хранили материалы о расстрелах на Соловках62. Конечно, все бумаги были немедленно изъяты, а вместо южной ссылки их отправили по приказу Москвы в Березов. Окончательно наш этап сформировался уже в Троицке. Маленький чистенький городок был знаменит этапами политзаключенных. Отсюда дорога на Верхнеуральск шла 240 километров степями через еще нетронутые казачьи станицы. В те годы здесь еще жили хорошо. Земли в степи было сколько угодно, во дворах держали много скота, одних коров до десятка, хозяева были гостеприимны и, как бы поздно мы ни появлялись, ра-

59 Подбельский Юрий Николаевич. 60 Подбельский Вадим Николаевич (1887-1920) телеграфов с 1918 г., но к этому времени уже умер.

был

наркомом

почт

и

61 Бродова Берта Яковлевна. 62 Интересными дополнениями к воспоминаниям А.М.Гарасевой о ее этапах и последующей жизни в Верхнеуральском политизоляторе могут служить воспоминания, с одной стороны, Д.М.Бацер («Соловецкий исход». — «Звенья», вып. 1, М., 1991, с.288-298), а с другой — Ё.Л.Олицкой («Мои воспоминания», тт. 1 -2. — Франкфурт, 1971), прибывших в Верхнеуральский политизолятор летом 1925 г. Спустя год, направляясь в ссылку в Чимкент, в Челябинской пересыльной тюрьме Олицкая впервые увидела Гарасевых: «В понедельник к нам в камеру поступило пополнение — прибыл этап из Москвы. С ним привезли двух анархисток, сестер Гарасевых, направляемых на три года в Верхнеуральский политизолятор, и четырех социалисток-сионисток, едущих в ссылку в Казахстан. Сестры Гарасевы, мои сверстницы, были очень взволнованы своим делом. Сбивчиво рассказывали они о существовавшей в Москве группе анархистов, о легально существовавшем клубе, который они посещали, о внезапном аресте членов этого клуба. Старшая из сестер, Таня, произвела на меня очень хорошее впечатление. Была она бледна и слаба. После трех месяцев следствия у нее открылся туберкулезный процесс. С Таней не раз впоследствии сталкивала меня жизнь. О воле мы от них узнали мало. Или они остерегались нас, или были слишком потрясены своей судьбой...» (т. 1, с.315).

- 121 -

душно устраивали нас на ночлег, резали и жарили кур, стелили на пол сено, и мы ощущали горячую волну сочувствия. Вокруг была уже весна, расстилались бескрайние просторы цветущей степи, дарившей обманчивое чувство свободы, а далеко на горизонте виднелась цепочка еще белых под снегом гор... С нами в этапе было много социал-сионистов, почти весь их Центральный Комитет «Гехолуц» — люди, мечтавшие о переезде в Палестину, готовившие в Крыму своих соотечественников к занятиям сельским хозяйством. У них был чудесный гимн «Боовода» на древнееврейском языке, и я часто подсаживалась


к ним в телегу, записывая и запоминая текст под суфлера, потому что в те годы у меня был сильный и красивый голос. Среди них был Иешуа Альтшуллер — удивительный человек, так отвечавший своему имени, воплощение добра, снисходительности и понимания бед других людей, Зрубовал Евзерихин и видный старый меньшевик Струков: через год, сидя в одиночке восточной стороны Верхнеуральского политизолятора, он бросится в пролет лестницы, но не убьется, и переломанного его куда-то увезут... Среди нас, молодежи, тон задавал поляк Гвиздон, с которым мы хором распевали бесконечную песню о вороне, которая то мокнет под мостом, то сохнет на мосту: Шел я лесом, вижу — мост, На мосту ворона сохнет. Взял ворону я за хвост, Бросил я ее под мост — Пусть ворона мокнет!

- 122 Шел я дальше, вижу — мост, Под мостом ворона мокнет. Взял ворону я за хвост, Бросил я ее на мост — Пусть ворона сохнет!.. Были еще меньшевичка Сима Софронович из Харькова, Тайба Фраерман с мужем, еще рад сионистов, фамилии которых я не помню, потому что в изоляторе у всех были клички —для конспирации, и имена как-то выветривались из памяти... Уже тогда на этапе, приглядываясь к людям, я стала замечать, что принадлежность к той или иной партии соответствует психологическому складу человека. У сионистов, как вообще у евреев, очень четко проявлялась полярность характеров: мягкость, всепрощение, бесконечная доброта, и в то же время, — резкость, грубость, жестокость, фанатизм. Христы и антихристы. Меньшевики, как правило, отличались взвешенностью своих суждений, готовностью к компромиссу, уступкам, понимая марксизм совсем иначе, чем коммунисты, и в жизни, как правило, они были порядочными людьми. Правых эсеров я почти не встречала, но вся их история свидетельствует, что мы много потеряли, лишившись этой партии. Знаю, что когда шел процесс правых эсеров, они были единственными, кто буквально перевернул всю Лубянку. Они хорошо держались, отстаивали свои права и свое достоинство, заставили чекистов себя уважать, а после их процесса на Лубянке, как я уже говорила, пришлось заменить обычные паровые батареи на амосовское отопление,


потому что все камеры перестукивались. Наоборот, левые эсеры были очень похожи на коммунистов-троцкистов: смелые, но такие же жестокие, они

- 123 -

участвовали в Октябрьском перевороте, раскололи свою партию (как большевики), вошли в коммунистическое правительство, работали в ЧК — ну, и получили по заслугам... Верхнеуральский политизолятор — огромное здание, одиноко стоящее на берегу Урала в трех километрах от города Верхнеуральска. Днем он производил внушительное впечатление своей массивностью, а ночью — будучи залит ослепительным электрическим светом среди безмолвия степного мрака. Строить его начали во время Первой мировой войны как военно-каторжную тюрьму, однако закончить не успели, и достраивали его уже большевики для своих политических противников. Здание было поделено на отдельные секторы, длинные коридоры перерезаны железными дверями, через широкий коридор нельзя было перестукиваться. Разными были и камеры — на четыре, три, на двух человек. Под нашей камерой в западном секторе находилась «генеральская одиночка» из двух комнат... Самыми плохими были восточные одиночки: там была система галерей, камеры маленькие, окна под потолком, а весь сектор был изолирован от других. Архитектор, который проектировал и строил изолятор, предусмотрел все возможности, чтобы разъединить людей. И все же изолятор жил единой жизнью. Почтовая связь с восточными одиночками осуществлялась с помощью тряпичных мячей, которыми мы играли на прогулках и перебрасывали с записками через высокие стены, отделяющие прогулочные дворики. Их прогулочный двор выходил на север и был отделен стеной от прогулочного двора северных камер. В северном секторе находились самые большие камеры — общие, с маленькими окнами. За другой стеной находился прогулочный

- 124 двор западного сектора, а его окна, в свою очередь, смотрели на маленький дворик, через который выходили на прогулку «запад» и «юг». По этому же дворику в банные дни все проходили мыться, и мы, «запад», должны были их встречать, стоя у своих окон. Окна в западных камерах были огромными, а сами камеры большими, рассчитанные главным образом на больных. У «юга» же было два двора, и из своих окон они видели всех, кто приезжал в политизолятор. Река протекала у самых стен и во время разлива часто заливала западный прогулочный двор. За нею расстилалась бескрайняя душистая степь, над которой в небе парили орлы... Когда нас привезли в политизолятор, то рассадили по разным камерам. Татьяну поместили в 38-ю камеру к ленинградским студенткам, а меня — на другой этаж, в темную камеру с маленьким окном под потолком. И прогулки у нас оказались разные, так что Татьяна могла меня видеть только из своего окна. В


то время у нее обострился туберкулез, она кашляла, девочки боялись заразиться, вели себя с ней вызывающе, поэтому Татьяна писала мне ежедневные записки и требовала у начальника изолятора Дуппора перевода ее в одиночку. Это произошло довольно скоро. У одного из заключенных кончился срок, он уехал в ссылку, и Татьяну перевели в его камеру — 43-ю. Но тут выяснилось, что она не может жить одна, за ней требовался уход, и от нее ко мне снова пошли записки, чтобы я настаивала на нашем соединении. Основание для этого было. Едва только нас арестовали, Сергей, который остался жить в нашей комнате, сообщил о нашем аресте домой в Рязань, и Любаша, «наш Красный Крест», как мы ее звали, бросилась хлопотать о нас в Москву. Для начала, «чтобы не мешала следствию»,

- 125 ее посадили, потом выпустили, она поехала в Ленинград, была в Политическом Красном Кресте у Новорусского, а потом посылала нам передачи, в том числе и тот серый плед, который я уже на Лубянке отдала Берте Гандаль. Затем, когда нас перевели в Москву, Любаша постоянно ходила к Пешковой, через которую получала о нас сведения, добилась с нами свидания и в присутствии следователя сообщила, что Пешковой удалось получить согласие ОГПУ на помещение нас в политизоляторе в одной камере — ввиду болезни Татьяны. Так что мне оставалось только дождаться пятницы — дня, когда Дуппор обходил заключенных, спрашивая о жалобах и заявлениях, и потребовать нашего соединения. Разговор закончился ничем: Дуппор заявил, что у него нет права переводить нас из одной камеры в другую, этим ведает Москва, а в полученных им наших бумагах никаких таких указаний нет. «Тогда запросите Москву телеграммой», — сказала я. — «Это стоит денег, надо шифровать.» — «Возьмите из моих, иначе завтра же я начну голодовку!» На этом мы расстались. Весь следующий день я ждала решения Дуппора, а вечером написала заявление о голодовке. Голодовку надо уметь держать. Поэтому пишешь заявление: я, такая-то, требую то-то и то-то, в противном случае объявляю голодовку, далее подпись и число. Позже я узнала, что всех в политизоляторе возмутила своим поведением. Оказывается, я не имела права распоряжаться своими деньгами и не могла объявлять голодовку, если мне ее не разрешал старостат. Но я была новенькой, порядков не знала, а мне никто ничего не объяснил. Дело же заключалось в следующем. Все помещенные в политизолятор делились по партийному признаку, и каждый из них входил во фракцию

- 126 своей партии, а фракции, в свою очередь, были представлены по принципу многопартийной системы в общем старостате изолятора во главе со своим старостой. В то время им был меньшевик Малкин. Важные вопросы предварительно обсуждались во фракциях, те опрашивали каждого своего


члена, затем решение выносилось на старостат. Это касалось таких вопросов, как обструкция, общая голодовка протеста или какие-либо общие требования.63 Нашу организацию признавало, хотя и неофициально, и начальство политизолятора. В целом же, мы жили наподобие коммуны. Старостат распоряжался и деньгами, которые каждый из нас получал с воли. Распределяли их следующим образом: больные могли выписывать себе все, что хотели, здоровые получали по 1 рублю 20 копеек в месяц — сумма достаточная, если учесть, что Верхнеуральск был «куриным городком». Каждое утро к нам доносилось оттуда пение петухов, а десяток яиц стоил всего 20 копеек. На выделенную сумму можно было купить Пять десятков яиц, а на остальные деньги — овощи и хлеб. Кормили нас в политизоляторе неважно — женщинам еще хватало, а мужчинам требовались добавки. Если же учесть, что большинство заключенных из дома ничего не получало, то эта сумма оказывалась серьёзным для них подспорьем. Посылки, которые к нам приходили, мы распределяли между собой по «прогулкам». Вот почему своим поступком я сразу восстановила против себя и начальство, и старостат. Впрочем, моя голодовка, которую я начала на следующий день после разговора с Дуппором, продолжалась всего несколько часов. Меня вызвали из камеры, как все полагали — на голодовку, а вместо этого отвели к Татьяне в 43-ю камеру, которая теперь стала «нашей». Она была рассчитана на

63 Вопрос о старосте и старостате был решен участниками первого этапа в Верхнеуральский политизолятор еще на подходе к нему, как об этом пишет в своих воспоминаниях Д.М.Бацер: «Без долгих прений старосте была вручена верховная и абсолютная власть, а все его распоряжения были признаны подлежащими безусловному выполнению. Далее, было решено по прибытии на место требовать присутствия старосты при приемке этапа; в противном случае своих имен не называть, вещей не брать. Если рассадят — в камеры под замок — немедля устанавливать всеми имеющимися средствами связь между собой и со старостой. Староста, со своей стороны, тут же дал указание: без его прямого распоряжения не объявлять голодовки, но, если этого потребуют обстоятельства, прибегнуть к другим методам борьбы — пассивному сопротивлению и т.п., не вступая, однако, ни в какие переговоры с администрацией без участия старосты.» (Бацер Д.М., Указ. соч., с.294.) О том же самом пишет и Е.Л.Олицкая: «На последней ночевке старостатом была сообщена нам линия поведения: с самых первых шагов жизни на новом месте добиться признания старостата, но избегая конфликтов. Размещение зеков по камерам должно быть согласовано администрацией тюрьмы со старостой... Всеми денежными суммами ведает староста и расходуются они по его распоряжению. Зеки не вступают ни в какие переговоры с администрацией тюрьмы ни по общим, ни по личным вопросам...» (Олицкая Е.Л. Указ. соч.,т.1,с.290.)

- 127 двоих, была светлой, с большим окном, выходившем на проходной, «банный» двор.


В этой секции коридора было четыре таких камеры. В одной жил анархист Ефим Долинский со своей сумасшедшей женой Раей Шульман, от которой отдыхал только на прогулках, «подбрасывая» ее нам. В следующей камере — мы. В третьей камере, которая была вдвое больше нашей, сидели четыре видных меньшевика: один из них, Смирнов, долгое время жил в эмиграции в Англии и был связан с тред-юнионами. Наконец, в последней камере находились брат и сестра Седерстремы. В целом же, наша «прогулка» состояла из 12 женщин и 6 мужчин — это все, с кем мы могли встречаться и разговаривать непосредственно. Знали мы друг о друге очень мало, только скупые анкетные сведения, который каждый посчитал нужным сообщить о себе, а расспрашивать — не полагалось, продолжали жить по законам конспирации. День в изоляторе начинался рано. Утром была веселая уборка. Дежурный по камере получал щетку, подметал пол, остальные шли в умывальную комнату. Здесь встречались те же заключенные, что образовывали «прогулку», — несколько камер, расположенных рядом, не более 15-20 человек. По какому-то неписанному правилу утром все обливались холодной водой, на полу стояли лужи, слышались крики, смех, а во второй комнате работали «почтальоны»: в умывальной и в туалете пролегала единственная ниточка связи между западными и южными камерами, разделенными широким коридором, через который нельзя было перестучаться. Между тем, изоляторская почта определяла всю жизнь коллектива. Все новости распространялись через почту: кого привезли с последним этапом, кто, окончив срок, уезжает, какие

- 128 вести с воли, кто кого встретил на пересылках, кто кого любит или не любит... Даже споры по теоретическим вопросам шли по нашей нелегальной почте с этажа на этаж, из сектора в сектор. Проходившие различными путями, записки связывали между собой отдельных людей и организации. Почта была налажена очень хорошо, но из-за нее часто разгоралась война между фракциями, в которую оказалась вовлечена и я. В 43-й камере, где сидели мы с Татьяной, до нас жил тоже анархист. Вся почта шла через него, потому что здесь был единственный «узел связи» запада и юга: он устроил здесь такие тайники, которые не могла найти администрация. А ей было очень важно знать, что происходит у заключенных, что они обсуждают и к каким мерам борьбы с администрацией готовятся. Один из главных тайников нашей камеры находился в полу под старой вентиляционной решеткой. Она крепилась винтами, которые легко выкручивались, и там открывалось пространство, куда можно было складывать все записки, которые шли через нас. Мы связывали наш «запад» с «верхом» и с «югом». «Верх» спускал на веревках почту в окно Жене Седерстрему, а тот передавал ее мне, когда выходил с нами на прогулку. Общий почтовый ящик с «югом» находился в уборной, состоявшей из двух комнат, разделенных дверью. Наш предшественник вынул из двери шпингалет и заменил его крашеной пробкой, так что трубочка, по которой раньше ходил шпингалет, оказалась пустой. Записки надо было очень туго скатать, перевязать ниточкой с петлей и засунуть так, чтобы петля осталась под пробкой. Тот, кто приходил за почтой, вытягивал ее, подцепив петлю вязальным крючком.


- 129 Этот тайник администрация тоже никак не могла найти. Они знали, что он находится где-то между умывальной и уборной, скорее всего, в двери, и кончилось все тем, что унесли всю дверь, чтобы лишить нас возможности переписки. Но это произошло уже после нашей обструкции из-за Белянкина. Поскольку вся почта шла через меня, а отношения между фракциями порой обострялись, наши анархисты стали мне все чаще давать задания перлюстрировать ее с целью узнать, что думают, скажем, эсдеки по какомулибо вопросу. Бывали и прямые указания: «Шмель (это была моя кличка), задержи записки эсеров». Вместо того, чтобы объединиться в борьбе против узурпаторов власти, выработать единую платформу освобождения России от коммунистов, партийные фанатики, многим из которых оставалось не так уж долго жить, продолжали и в политизоляторе бессмысленную «принципиальную» грызню друг с другом. Я не говорю уже о членах партийной «оппозиции», которые вскоре стали к нам поступать: зиновьевцы считали нас «контрой» и даже отказывались перестукиваться... Но были не только партийные дрязги. В политизоляторе пытались создать коммуну — это стало повальным увлечением в нашей стране после Октября. Хотя много таких попыток было и до революции, все они заканчивались плачевно, показывая, что идея коммунизма — утопия, потому что человек нуждается не только в физическом, но и в моральном пространстве свободы. В противном случае при тесноте возникают неминуемые ссоры и склоки, проявляется эгоизм, лицемерие и все те худшие качества людей, которые сразу же выявляет общежитие. Не надо создавать «рая на земле» — сначала надо создать человека, который был бы его достоин.

- 130 -

Все это проявилось и в политизоляторе. Я узнала, что некоторые заключенные, пользующиеся общей кассой и посылками, которые получали их товарищи, сами писали домой, чтобы им ничего не присылали. И так поступали не бедняки, а вполне состоятельные люди, охотно пользовавшиеся чужими передачами... И все же, наряду с разочарованиями, сколько было всего интересного! Здесь была хорошая библиотека, все мы много читали и занимались, спорили, отстаивали свои взгляды. А поскольку среди нас было много людей с большим стажем политической работы и борьбы, повидавших не только разные уголки России, но и многие другие страны, хорошо знавших правящих в России партийных лидеров, то в целом политизолятор представлялся мне иногда своеобразным университетом политических партий. В целом, наш быт был достаточно хорошо налажен. Всю черную работу в изоляторе делали уголовники, они же обслуживали нас и стирали белье. Мы, политические, гуляли два раза в день, по полтора часа — утром и после обеда. Прогулочные дворы были огромными, мы играли там в лапту, в теннис, даже в «чижика», сажали цветы... Раз в неделю, по пятницам, когда совершал свой обход Дуппор, мы имели право передавать из камеры в камеру книги, вещи, сласти. Так однажды, накануне своего дня рождения, я получила торт, присланный кому-то в посылке.64


Да и сам политизолятор полагали временной и «вынужденной» мерой изоляции оппозиционеров, не разделявших взглядов правящей партии. Самое удивительное, что никого это почему-то не возмущало. Сейчас я думаю, что большинство оппозиционеров, протестовавших против жестокостей и усиления режима, в душе соглашались с такими мерами, полагая, что на месте коммунистов

64 «...Нас не так уж плохо кормили. И камеры были не так уж плохи. Мы получали газеты, журналы, книги — по пяти в декаду от библиотекаря, мы встречались с товарищами по прогулке, в камерах были у нас все наши личные вещи — письменные принадлежности, нитки, иголки, ножницы, даже бритвы. Жены сидели в камерах с мужьями, братья и сестры соединялись на прогулке. Мы имели право написать и получить по три письма в месяц (ближайшим родственникам). Так было. Но тюрьма остается тюрьмой. Человек, лишенный воли, человек, запертый за решетку, всегда мечется по своей камере, всегда меряет ее шагами. Самый воздух тюрьмы отравлен. Отравлены и лица арестантов, серые, землистые, одутловатые...» (Олицкая Е.Л. Указ. соч., т.1, с.304-305.)

- 131 они поступали бы точно так же. И никто из них не увидел, что в самой этой системе уже была заложена возможность физического уничтожения изолируемых инакомыслящих, когда политизоляторы превратились в обычные тюрьмы, а ссыльных стали собирать в лагеря и уничтожать... Только тогда погибающие поняли всю ложь, заключенную в обращенных к ним словах: «Мы вас не наказываем, а только изолируем на время, пока этого требует обстановка в стране. Позже вы сами поймете, что мы были правы». Но было поздно. Вот почему я всегда считала, что человек не должен подчиняться чужой воле. Подчинение, смирение стали концом русской интеллигенции, которая вся погибла от рук коммунистов. И все-таки, даже в политизоляторах, она продолжала бороться! В одиночках сидеть скучно, но еще хуже сидеть в общих камерах, особенно в том случае, когда сокамерники не сходятся характерами да еще спорят на политические темы. Поэтому многие не выдерживали и начинали голодовку, чтобы добиться перевода в одиночку. В одной из общих камер Верхнеуральского политизолятора сидел Белянкин, который больше не мог оставаться с сокамерниками. Он был анархистоминдивидуалистом, во фракцию не входил, а потому не нуждался в разрешении на голодовку. Тем не менее, он жил в коллективе, который в критический момент должен был поддержать его в борьбе с администрацией, но старостат, а за ним и общая масса, не хотели голодать за Белянкина. И все же Белянкин объявил голодовку. Дуппор отказывал Белянкину в переводе под тем предлогом, что в политизоляторе не было свободных одиночных камер. Белянкин продолжал голодать, и в связи с этим политизолятор начал испытывать все большее беспокойство — поддерживать его или не под-


- 132 держивать? Обстановка приближалась к критической, потому что Белянкин голодал уже 17 дней, это могло для него кончиться трагически, и за эту трагедию ответственным становился не только Дуппор, начальник политизолятора, но и все мы, 800 человек, достаточно организованных, чтобы противостоять произволу администрации. Все понимали, что из любой ситуации всегда есть выход, и отсутствие свободных одиночек (даже если так оно и было) — не повод для отказа, потому что всегда кого-то можно куда-то перевести, чтобы разрядить напряжение. Мы могли или объявить общую голодовку в поддержку Белянкина, или обструкцию, как это уже один раз было в Верхнеуральске.65Белянкин просил не вмешиваться, а старостат не мог договориться с Дуппором. Шли дни. Белянкин слабел. В камерах, на прогулках, в записках разгорались споры: что делать? Молодежь всех фракций стояла за обструкцию; старшие, особенно меньшевики, как наиболее благоразумные, все просчитав, уговаривали не выступать, объясняя, что мы ничего не добьемся. На 20-й день, когда Белянкин уже терял сознание, мы, молодежь, победили: на следующий день должна была начаться обструкция. Вооружившись, кто чем сумел, на 21-й день голодовки Белянкина мы начали стучать во все двери — ногами, стульями, мисками. Из окон кричали. Двери камер были окованы железом, в широких коридорах резонанс хороший, и нам потом говорили, что грохот, который подняли заключенные, был слышен за три километра от нас в Верхнеуральске. В мужских камерах били табуретами в двери с такой силой, что у тех стали раскачиваться петли. Словом, был не просто шум, а адский грохот. Длилось все недолго, потому что в коридоры ввели внешнюю охрану, камеры стали открывать, выносить из

65 Первая обструкция в Верхнеуральском политизоляторе случилась в 1925 г., в один из первых дней размещения там политического этапа из Соловков. Как вспоминает Е.Л.Олицкая, «однажды, по распоряжению ли начальства или по самочинству дежурного, по товарищу, говорившему через окно, был дан выстрел. Пуля влетела в камеру, выбив стекло. К счастью, она никого не задела. Сейчас же началась обструкция по всему корпусу. Мы били в двери камер руками, ногами, крышками от параш. Во всех камерах у окон стояли зеки и перекрикивались. Все коридоры заполнил надзор. Этот грохот продолжался до тех пор, пока не явился начальник [политизолятора. — А.Н.] для переговоров со старостой, и пока староста по нашим нелегальным каналам не дал нам указания прекратить обструкцию. Начальник заверил старосту, что стрелявший снят с поста и будет подвергнут наказанию.» (Олицкая Е.Л. Указ. соч., т. 1, с.303) О том же сообщает и Д.М.Бацер (Бацер Д.М., Указ. соч., с.297).

- 133 -


них вещи, а сопротивляющихся заключенных избивать. Ворвались и в нашу камеру, нас тоже били, потому что я пела свою любимую народовольческую песню «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою...», а в это время один надзиратель кричал другому, который бил Татьяну: «Не бей ее по груди, бей по ногам!...» Через три дня кончилось введенное во время обструкции карцерное положение, вещи внесли в камеры, включили отопление (наступили холода, и нас смиряли холодом, совсем как на Лубянке), а Белянкина увезли. Как выяснилось, с самого начала администрация была в курсе дела и вполне могла не допустить обструкции, увезя заблаговременно Белянкина в госпиталь. Но ей надо было нас раздавить. И в этом отношении меньшевики оказались правы. Но мы не могли молчать, и моральный выигрыш был все-таки на нашей стороне, потому что человек обязан всегда протестовать против несправедливости и отстаивать чувство собственного достоинства, иначе он перестает быть человеком, а становится рабом и скотиной. Белянкин был прав, когда просил нас не вмешиваться. Голодовкой можно добиться многого, но только индивидуальной, а не массовой, потому что при массовой всегда найдутся такие, кто не выдержит и ее сорвет. Голодать надо лишь в одиночку, и в случае кормления надо быть готовым на самоубийство. Только так можно выиграть, а если не уверен или не можешь идти до конца — лучше не браться, об этом говорит опыт старых революционеров. Теперешние же голодовки смешны или лживы, они рассчитаны больше на внешний эффект. Чего же тогда добились мы? Далеко не сразу после обструкции, только в середине лета 1927 года в Верхнеуральске появилась комиссия по разбору дела Белянкина.

- 134 -

Приехали начальник Секретно-оперативного отдела ОГПУ Дерибас66, его заместитель и начальник всех мест политзаключений и ссылок Андреева67 — отвратительная личность. Она была сторонницей пыток, сажала подследственных и заключенных в ледяную воду, а в ярославском политизоляторе приказала камеры залить водой. Меня она ненавидела со времен Лубянки так же, как и я ее. Обычно в Верхнеуральске она появлялась два раза в году, в сопровождении пышной свиты местного тюремного начальства обходила каждую камеру и спрашивала, есть ли жалобы. Иногда заключенные постановляли: с Андреевой говорить не будем. Тогда каждая камера встречала ее появление гробовым молчанием, так что слышно было только как открывают и закрывают замки дверей. Но Андрееву у нас интересовали не столько заключенные, сколько великолепная охота на дроф и сайгаков, приготовления к которой мы наблюдали из окон политизолятора. На этот раз дело представлялось достаточно серьезным, и с Андреевой приехал не только ее прямой начальник Дерибас, но со стороны ВЦИКа — Шкирятов68 и Сольц69. Меня в это время в Верхнеуральске не было, так что о происходившем я знаю со слов Татьяны и других свидетелей посещения. Главным его результатом стало освобождение больных — Р.Шульман, Ф.Михайловской и


Татьяны, которых до срока отправили в ссылку. В этом и заключалась наша победа. А я в это время лежала в госпитале в Бутырках. Произошло это следующим образом. В самом конце 1926 или в начале 1927 года, точно уже не вспомню, на нашей прогулке появился новый заключенный, анархист Борис Воронов. Впрочем, я почему-то уверена, что настоящее его имя и фамилия были другими. Высокий, со светлыми, слегка вьющимися волосами,

66 Дерибас Терентий Дмитриевич (1883-1938), с 1920 г. в ВЧК, с 1923 г. — нач. Секретного отдела ВЧК-ОГПУ, с 1929 по 1937 г. нач. Политотдела ОГПУУНКВД Дальвосткрая. Арестован в 1937 г., расстрелян 27.7.38 г. (см. «Известия ЦК КПСС», 1989, №12, с. 105). 67 Андреева-Горбунова Александра Азарьевна (1888-1951), род. в семье священника; с 1921 г. — пом. нач. Секретного отдела ВЧК. Арестована в 1938 г., осуждена ВК СССР 4.5.39 г. на 15 лет, умерла в заключении. Реабилитирована в 1957 г. 68 Шкирятов Матвей Федорович (1883-1954), государственный и партийный деятель; в 1923-1934 гг. член Президиума Партколлегии ЦКК партии. 69 Сольц Арон Александрович (1872-1945), государственный и партийный деятель; с 1921 г. член Верховного суда РСФСР и СССР; в 1920-1934 гг член ЦКК партии.

- 135 очень интересный и симпатичный, он был широко образован, читал стихи запрещенных в то время поэтов, много рассказывал и, по-моему, сам писал. Мне кажется, он был связан с писательской средой, потому что рассказывал много о Коктебеле и о Волошине, с которым был знаком, о других современных писателях и поэтах, короче говоря, был блистательным собеседником. Почти сразу же он обратил внимание на меня, говорил со мной, и я не могла им не увлечься, тем более, что его поместили в соседнюю с нами камеру на место умершего меньшевика Смирнова. Поэтому мы могли еще и перестукиваться. А если перестукиванием заниматься часто, то оно может быть доведено до такого совершенства, что вам начинает казаться, будто вы разговариваете с человеком за стеной, слышите изменения интонаций в его голосе, паузы... Короче говоря, я в Бориса влюбилась, хотя со всех сторон я слышала предупреждения и от наших анархистов, и от других заключенных нашей прогулки, которые ко мне хорошо относились. Не знаю, почему он вызывал у всех подозрения. Вероятно, потому, что его никто не знал и о нем никто не слышал. Но такое тоже могло быть. О себе и своем деле, как и положено, Борис не распространялся, а спрашивать не полагалось. Может быть, подозрение вызвало то, что с самого начала он вел себя на прогулке как-то неуверенно и сразу же стал проявлять интерес к нам с


Татьяной. Или он что-то сказал у себя в камере, чем навел на подозрения других? С ним сидели три меньшевика, опытных подпольщика и конспиратора, среди них был и С.С.Кац, который постоянно говорил Татьяне, чтобы она остерегла меня и уговорила держаться от Бориса подальше. Ко мне приходили записки и из других камер в том же самом духе — то уговоры, то угрозы, потому что

- 136 все, кроме меня, восприняли Бориса как провокатора. Тем более, что настойчивый интерес он проявлял именно к нам с Татьяной, а наше «дело» здесь давно уже признали попыткой очередной провокации со стороны ОГПУ. Может быть, мне и следовало прислушаться к этим советам. Но я была молода, Борис мне нравился, а к тому же я всегда была строптива, и попытки воздействовать на меня со стороны приводили всегда к обратному результату. И еще я не терпела, когда обвиняющие человека в каком-либо проступке не могли представить никаких доказательств. Последнее всегда было одним из главных принципов моей жизни; не обвиняй, не имея доказательств! В то же время я не могла не прислушиваться к уговорам, была с Борисом все время настороже, и когда однажды он заговорил о нашем с Татьяной «деле», я вся взорвалась и накричала на него, а Татьяну предупредила: о деле с ним не говори! Но никаких прямых улик против него у меня тоже не было. Вероятно, я очень влюбилась в Бориса, так что когда и он признался в своей любви ко мне, я была вне себя от счастья. Увы, это продолжалось всего четыре дня. Мы писали друг другу большие письма, дважды встречались в день на прогулках, перестукивались, а на пятый день Борис сообщил мне, что подал заявление администрации на наше соединение.70 И это меня взорвало: какое право он имел подавать заявление, не спросив моего согласия? В самом соединении заключенных не было ничего особенного. В те времена браки не регистрировались, достаточно было устного заявления, что мужчина и женщина — муж и жена. В политизоляторе мужья и жены сидели вместе и, возможно, в конце концов я согласилась бы соединить свою жизнь с Борисом, но меня оттолкнуло то, что он не поинтересовался моим мнением. А затем —

70 Заявление Б.Т.Воронова датировано 3 февраля 1927 г. (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, л. 178.)

- 137 вот эта скоропалительность. Он слишком спешил, а спешка всегда вызывает недоверие. Подозрения вспыхнули во мне с удвоенной силой. Теперь я припоминала каждое его слово, каждый жест, каждую интонацию и находила в них все больше и больше оснований для беспокойства. Однажды на прогулке он произнес фразу, которая меня поразила, но я тогда не стала над ней


размышлять. Борис как-то мимоходом сказал, что не обязательно быть всегда порядочным — одним подлецом больше, одним меньше, ничего на свете не изменится... Об этой фразе я попыталась забыть, но теперь она упорно напоминала о себе. Чем интересовался Борис? В первую очередь, нашим «делом». Затем теоретическими спорами в политизоляторе, особенно перепиской членов нашей анархической секции, хотя и делал это очень осторожно. В последнее время он почти ежедневно отлучался из камеры примерно на полчаса, объясняя свои отлучки тем, что заболел и ходил на прогревание к врачу. Но главное — эта спешка! Зачем? В его предложении таилась, как мне представлялось, ловушка: он хотел стать моим мужем, чтобы потом иметь возможность выступать свидетелем в любом процессе, — как же, муж Анны Гарасевой, ведь он все знает!.. И я отказалась подавать заявление на соединение. Мне надо было увидеть, что произойдет. На следующий же день Борис постучал мне в стенку, что его от нас увозят. Я подошла к дверному глазку. Его вели мимо нашей камеры по коридору, и вдруг Борис остановился перед нашей дверью, театрально опустился перед ней на колени и поклонился до пола. Я была вне себя от возмущения, потому что не терплю достоевщины и театральных покаяний. Значит, ему было в чем каяться?

- 138 Значит, все подозрения справедливы, и со мной играли, как кошка с мышкой? А теперь, когда игра не получилась, его увозят? Все это было для меня страшным потрясением. Я долго раздумывала, что же делать. Я продолжала любить Бориса, и в то же время меня разрывали самые противоречивые чувства. Два дня я была вне себя, а потом пришла к выводу, что у меня есть только один выход — узнать все самой. Добиться правды любой ценой, чтобы или снять неоправданные обвинения с Бориса, или окончательно убедиться в его вине. Сделать это я могла только одним способом — потребовав встречи с ним, а в противном случае объявить голодовку. Для этого мне надо было выйти из фракции, что я немедленно сделала. Затем подала Дуппору заявление о голодовке в случае отказа в соединении с Борисом Вороновым71. Меня перевели в «одиночку» — огромный зал с хорами, где предполагалась тюремная церковь, но достроить ее не успели и теперь использовали для таких вот случаев. Моя кровать терялась в этом огромном пространстве. На третий день голодовки ко мне пришел наш врач, чудесный человек72, послушал меня и сказал шепотом: «С вашим-то сердцем голодать!..» Он ошибался, при голодовке такое сердце выгодно: меньше мучений, и все быстрее кончается... К концу этого дня в зал принесли и мои вещи. Это означало, что меня отправляют в Москву. Значит, кто-то «наверху» придает моей голодовке и моему заявлению особое значение? Теперь я могла не отказываться от пищи.


На следующее утро мы выехали очень рано, отправившись на Челябинск самой длинной дорогой. Сани, одна лошадь, возчик, двое конвойных и я. Чувствовала я себя неважно, к тому же была довольно легко одета, а

71 11 марта 1927 г. 72 Лебедев

- 139 было морозно. На конвойных — тулупы. Будь там только один замыкающий, он наверняка бы отдал мне свой тулуп, потому что постоянно снимал его с себя и бросал на сани, поближе к моим ногам, но конвойные опасались друг друга, и я не хотела его подводить. Затем был Челябинск, Уфа и Самара. В каждом из этих городов я пробыла не более двух дней. От Самары до Москвы я ехала в отдельном вагоне — обычном пригородном пассажирском вагоне без решеток на окнах, причем два моих конвоира сидели довольно далеко от меня. Они были очень славные, эти мальчики, призванные на военную службу по возрасту. Едва только мы отъехали от Самары, как один из них подошел ко мне, держа в руках сопровождавший меня пакет и предложил его вскрыть, чтобы посмотреть «в чем вас обвиняют», а потом — заклеить. Милые ребята! Я пришла в ужас — они просто не понимали, что их может ожидать, и постаралась объяснить, что там всего только сопроводительная бумажка: такого-то направляют туда-то, и всё. После этого случая мы с ними подружились и разговаривали всю дорогу. Но они не успокоились, и когда узнали, что в Рязани, через которую мы ехали, живут мои родные, предложили отправить им телеграмму, чтобы те встречали наш поезд и я могла с ними повидаться. Но я отказалась и от этого предложения, не желая никого подводить. На Лубянке меня поместили в ту же камеру, из которой я уехала год назад, но на этот раз пробыла в ней только несколько часов. Вместе с вещами меня посадили в роскошную автомашину какого-то высокого начальника, и я на ней не поехала, а «поплыла» по ночной, залитой светом фонарей и реклам Москве. «Куда мы едем?» — спросила я двух охранников, сидевших по обеим

- 140 -

сторонам от меня, но они даже не пошевелились. Наконец, мы подъехали к какому-то подъезду, один из них вышел и позвонил. Я снова спросила оставшегося: «Что это?» На этот раз он ответил: «Не знаете? Это Бутырская тюрьма». Что ж, тюрьма, так тюрьма. Какая-то женщина повела меня вверх по лестнице, отперла дверь в длинный коридор, потом в камеру и совершенно не по-тюремному сказала: «Ужин уже прошел, но я дам вам чай, а пока буду готовить вам камеру, вы помоетесь в ванной».


Это было похоже не на тюрьму, а на санаторий, да так оно и было. О том, что я нахожусь в Бутырской тюрьме, говорили только решетки на окнах. Сюда должны были свозить из всех политизоляторов на «спецлечение» больных заключенных, но сколько таких было и кого сюда привозили? Каждое утро надзирательница в белом халате спрашивала меня: «Когда вы будете принимать ванну — до прогулки или после?» Или же: «На какой столик вам поставить завтрак?» — потому что в камере было два столика, и один из них стоял у кровати — для тяжело больных. После голодовки и этапа я чувствовала себя плохо, поэтому решила подкормиться, подкрепиться и немного отдохнуть в этом раю, где кормили хорошо, а книги приносили сразу по вашему заказу. После этого мне надо было добиться, чтобы меня перевели в обычную одиночку: ведь если меня поместили в такой «рай», значит от меня чего-то хотят, а я должна сорвать их планы и добиться своей цели. Поэтому через несколько дней я перестала брать пищу, а на слова врача, что в больнице не голодают, отвечала, что заявления о голодовке не подавала, а просто у меня пропал аппетит. Еще через день меня перевели в одиночку, и в ней я пробыла месяца два. Казалось, обо

- 141 мне забыли, а я выжидала: что предпримут «они»? Ведь не для лечения меня вывезли в Москву и поместили в этот тюремный санаторий! От пищи я не отказывалась и много читала. В Бутырках, как известно, была прекрасная библиотека по всем вопросам — начиная с беллетристики и кончая историей, политэкономией и философией. Библиотекарь приносил каталог, я выбирала, и через некоторое время он доставлял в камеру книги, которые я могла держать довольно долго. Там я прочла «Единственный» Штирнера73, много читала художественной литературы, а потом решила заняться английским языком, который изрядно подзабыла. Поэтому я выписала себе словарь и Оскара Уайльда на английском. Прогулок мне не давали, передач и писем я тоже не получала, так что когда однажды мне принесли посылку от родных, где в числе вещей было очень красивое платье, я поняла, что кто-то дал знать в Рязань о моем местонахождении. А знать об этом могла только Лубянка, следовательно, они сделали первый пробный шаг. Ну, что ж, настало время сделать и мне ответный ход. И в тот же день я подала официальное заявление о соединении с Борисом Вороновым, а в случае отказа — о продолжении голодовки, начатой в Верхнеуральске. Другого выхода у меня не было. На следующий день меня вызвали к следователю. Разговор был долгим и ни к чему не привел. Он требовал, чтобы я взяла свое заявление обратно, я отказывалась, утверждая, что мы с Борисом были мужем и женой... Почему-то они отказались от первоначального сценария —возможно потому, что почувствовали мою активность и поняли, что свою игру я веду против них, а вовсе не следую их первоначальному плану. В конце концов я разозлилась, открыла дверь и сказала своему конвоиру,


73 Макс Штирнер — псевдоним немецкого писателя Иоганна Каспара Шмидта (1806-1856). Его главное сочинение «Единственный и его собственность» («Der Einzige und sein Eigentum») было опубликовано еще в 1845 г., но завоевало известность только после смерти автора, когда его стали рассматривать в качестве предшественника Ф.Ницше. Впоследствии неоднократно переиздавалось и переводилось на многие языки, в том числе и на русский.

- 142 который ждал меня в коридоре: «Пойдемте...» Он растерялся. Потом открыл дверь кабинета и спросил: «Можно идти?» Ответа я не расслышала. Я стояла, ожидая его, а потом, когда мы шли по бесконечным внутренним бутырским дворам, конвоир уважительно сказал: «Должно быть, вас очень много. Вы так кричали на своего следователя...» Да, много: я была одна, совершенно одна... Потянулись дни голодовки. У меня отобрали книги. Единственным развлечением осталось новое платье, которое я складывала и раскладывала на кровати, и тогда мне казалось, что в моей камере появляется клумба с цветами. Еще я шагала вдоль стен, проходя по этой каменной дороге в день по много километров. Такая привычка ходить по ограниченному пространству с поворотами через три-четыре шага надолго сохраняется у человека, сидевшего в одиночке... Первые дни голодовки человек страдает оттого, что ему хочется есть, потом привыкает. Мне было легко, потому что аппетита у меня не было, я равнодушна к еде. Теперь история, в которую я оказалась втянута, подходила к концу, игра шла в открытую. И я очень быстро слабела оттого, что голодовку взяла «сухую», то есть без употребления воды. Поэтому я слегла уже на шестой день, но «им» об этом не сказала. Воду я брала для умывания, они же думали, что я ее пью. Почти сразу же, как только я слегла, приехал начальник секретнооперативного отдела Дерибас, мой старый знакомый, который был переведен с повышением в Москву из Ленинграда. Расхаживая по камере, он объявил, что привез заявление Бориса Воронова, в котором тот отказывается от соединения со мной. Для меня это было неожиданностью, и я потребовала, чтобы

- 143 он показал мне заявление, так как я хочу сама прочитать. «Мы не даем в руки такие бумаги», — ответил Дерибас. «А что я с ней могу сделать?» — «Ну, хорошо...» Дерибас подошел ко мне, держа заявление Бориса за один угол. Все было верно и что-то не так. Я была в замешательстве, но тут мне помог сам Дерибас: «Почерк Воронова вам хорошо известен», — сказал он, и я тотчас же заявила: «Это писал не он!» Действительно, буквы были какие-то кривые, не Бориса. «Как не он?!» — возмутился Дерибас, но я стояла на своем. Тогда он спросил: «Чего же вы хотите?» — «Хочу, чтобы он сам мне об этом сказал.» Это не входило в их планы, а, может быть, было затруднительно сделать. Дерибас пропустил мои слова мимо ушей и, помолчав, сказал: «Вы попали в неловкое положение и теперь вам хочется умереть, но обязательно с шумом и треском, как всё, что вы делаете...»


Не помню, о чем еще мы спорили, но под конец я сказала ему: «Вы привезли эту бумажку и думаете, что я на этом остановлюсь? Напрасно думаете!» И без того вспыльчивый, Дерибас был взбешен. Он выскочил из моей камеры и с грохотом понесся вниз по лестницам, а я, по-моему, потеряла сознание. Я быстро слабела. Обморок — мгновенный черный провал, куда падаешь с невероятной быстротой. Всё исчезает. Но сознание возвращается с такой же быстротой, вы снова всё видите и слышите, всё понимаете... Тех, кто следил за мной, по-видимому, удивляло, почему я так быстро слабею и откуда эти обмороки. Как-то после очередного обморока я увидела сидящего в моей камере на стуле молодого человека в халате, очень приятного, улыбающегося мне, который спросил: «Почему вы теперь не берете воду?» На табуретке возле моей подушки стоял тяжелый кувшин из красной меди, вроде кофейника,

- 144 -

внутри луженый, очень тяжелый. Ему было, наверное, не менее сотни лет, а то и больше, еще екатерининских времен. В него наливали воду. «Там, наверное, лягушки завелись», — сказала я. Он понял. «Но ведь раньше вы брали воду?» — «Я умывалась». Он помолчал, потом спросил: «Может быть, я могу вам чемто помочь?» Я ответила: «Книги». Он развел руками — это было не в его силах. Мне легко голодать. Но голодовка с водой и сухая голодовка — совершенно различные вещи. С водой ослабеваешь постепенно, здесь же каждая твоя клеточка протестует против умирания, она болит, она горит, во рту появляется отвратительное ощущение, воспален язык, и только голова остается ясной. Однако наступает день, когда клетки твоего тела сдаются. Наступает полный покой, ничего не болит, ты ничего не хочешь и уже все равно. Начинаются обмороки, провалы в черноту. В какой-то момент ко мне пришла мысль: вот сейчас я усну, и больше ничего не будет. Потом я рухнула в очередной провал — это было на семнадцатый день — и появилась в мире уже каких-то других измерений. Это было увлекательное и в то же время кошмарное ощущение. Много лет спустя я прочитала, что оно возникает у людей, впадающих в клиническую смерть. Я стремительно неслась в каком-то наклонном направлении, а впереди меня ждало нечто красное и страшное, похожее на огромного паука с массой кривых лап, то ли состоящих из кровяных капель, то ли эти капли с них свисали: Ничего подобного никогда мне не снилось. Я неслась навстречу этому паукувампиру, и у меня была одна мысль: вот сейчас с ним встречусь, и все будет кончено... И вдруг я услышала обращенный ко мне зов — не звук, не слова, а именно зов: «Вернись, вернись, вернись...»

- 145 -

Мое движение замедлилось, я остановилась, затем я снова провалилась в обморок, а когда открыла глаза, то увидела перед собой руку врача, который придерживал меня и говорил кому-то: «Больше я ни за что не отвечаю». Потом до меня дошел голос Дерибаса: «Вы можете говорить?» С огромным усилием я произнесла: «Да». — «Тогда оставьте нас одних», — сказал Дерибас


врачу, и тот ушел вместе с другими людьми, которые находились в моей камере. Дерибас сел на стул рядом с моей кроватью и начал «салонный» разговор, вроде того, что мы давно не виделись — а прошло всего десять дней. За это время он, оказывается, успел побывать в Верхнеуральске, побывал в «нашей» камере, сообщил, что Татьяна едет в ссылку...74 «Умирать?» — спросила я. «Ну, почему умирать?» — возразил Дерибас и оказался прав. — «Она поправится, а вот относительно вас... Вы выиграли ваше дело: поезжайте на Соловки, там закончите свой срок, только заранее предупреждаю — Борис Воронов наш человек, впрочем, вы об этом и сами догадались». — «Я к нему не поеду.» — «Ну, что ж, я говорил, что вы не поедете...» Интересно, кому он об этом говорил? Мне стало горько, что я была права, и радостно, что я добилась своего... А, впрочем, в тот момент мне, вероятно, было уже все равно. И я сказала: «Я хочу вернуться в политизолятор.» — «В политизолятор вы поедете, когда поправитесь. Но все-таки подумайте. Я советую вам поехать на Соловки. Где еще в своей жизни вы встретите такого интересного человека?» — «Нет. Здесь все было обманом и ложью, даже хуже... Я не поеду». Дерибас вышел, и я снова потеряла сознание. Не знаю, когда он вернулся, но когда я снова открыла глаза, он стоял у двери и смотрел на меня. Потом

74 Причиной изменения судьбы Т.М.Гарасевой и ее досрочного освобождения было следующее заявление врача политизолятора: Начальнику В[ерхне]-Уральского политизолятора ОГПУ Довожу до Вашего сведения, что у п/закл[юченной] ГАРАСЕВОЙ Т., страдающей туберкулезом легких, продолжается сильное кровохарканье, несмотря на принимаемые терапевтические-меры. Кровохарканье началось 7-го числа сего месяца, о чем мною Вам сообщено от 10.7 с.г. 20.7.27

Врач Лебедев

(АУФСКРФ по ЛО, № 13545,л.193.) Следствием такого предупреждения явился рапорт Дуппора в Москву, где было принято решение, зафиксированное выпиской из протокола ОСО КОПТУ от 19.8.27 г.: «Ввиду болезни, гр. ГАРАСЕВУ Татьяну Михайловну ДОСРОЧНО из политизолятора освободить и выслать из через ПП ОПТУ в Казакстан сроком на ТРИ года.» (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, л. 196.)

- 146 произнес: «Всего вам хорошего», — поклонился и вышел. Больше мы с ним никогда не встречались. Но я знала, что он спас мне жизнь.


В тридцатые годы, когда газеты было страшно читать, потому что в них печатались бесконечные списки расстрелянных, развернув однажды «Правду», я увидела его фамилию в одном из таких списков и искренне пожалела его. Как потом написал Рой Медведев75, Дерибас был из тех, кто открыто протестовал против необоснованных обвинений людей и пытался их спасти или облегчить их участь. Значит, он остался человеком даже внутри этой бесчеловечной системы. 75 Медведев Р. К суду истории. Генезис и последствия сталинизма. Изд. Альфред Кнопф, Нью-Йорк, 1974, с.416, где автор приводит рассказ бывшего з/к П.И.Шабалкина.

- 146 6.

Пугачевская башня. Отто Ретовский. Грузинские оппозиционеры. Снова в Верхнеуральске. Одна против всех. А.А.Андреева. Путь к свободе. Ссыльная обитель. Кзыл-ординское ГПУ. Дорога в Чимкент

После семнадцатидневной «сухой» голодовки я поправлялась медленно. Заходил ко мне врач, спрашивал, какой я хочу стол — больничный или простой, — но разве дело было в этом? Мне не хотелось жить. За последние два года я видела столько зла, обмана, несправедливости, утерю людьми собственного достоинства и много чего еще. Я заглянула в глаза смерти и смогла ее не испугаться, но по-прежнему (а, может быть, с еще большей силой) стала бояться предательства со стороны близких мне людей. Как я смогу вернуться к ним, как жить с ними? Как-то утром, возвращаясь с «оправки», я остановилась и заглянула в глубину лестничного колодца — здесь было достаточно глубоко, и ко мне тотчас же бросилась надзирательница. Так я попала в список «склонных к самоубийству»... На следующий же день меня перевели на первый этаж. Я часто отказывалась от ежедневных прогулок на тюремном дворике. Врачу я объяснила, что у меня просто кружится голова, когда я хожу по этой круговой дорожке,

- 147 и после этого мне стали выносить туда стул. Милый и внимательный бутырский врач! Потом я прочла, что его тоже расстреляли в 30-е годы за сочувствие к заключенным. Наш дворик был проходным, и однажды через него провели Ирму Мендель. Мы встретились с ней глазами и тотчас же обе отвели их. Значит, она отбывала свой срок в Бутырках? А потом? И — за что? Ведь я этого так никогда и не узнала... Своей долгой прогулкой и своим стулом я мешала другим, поэтому меня стали выводить в соседний дворик за ржавые скрипучие ворота. Он был совсем маленьким, с одной его стороны поднималась высокая старая башня, как мне потом сказали — Пугачевская, он в ней сидел. Она выглядела очень древней, маленькие оконца в ней были расположены высоко над землей, а дворик даже


не был залит асфальтом, и между камнями булыжника пробивалась тоненькая зеленая травка. Стояли теплые осенние дни. Наконец, я окрепла настолько, что меня вызвали на этап. Его собирали на большом дворе, людей было много и, как всегда, я поинтересовалась, есть ли политические. Ко мне подошел высокий худой молодой человек с четко очерченным лицом и светлыми волосами. Отрекомендовался — Отто Ретовский. Я радостно засмеялась. Во-первых, он мне сразу понравился, а, во-вторых, я столько о нем слышала! В Верхнеуральском политизоляторе мне постоянно говорили: ты такая же сумасшедшая, как Отто Ретовский! Теперь мы с ним встретились и сразу понравились друг Другу. Он кончил свой срок в Суздале и теперь ехал куда-то в Сибирь, в ссылку. Подали «черный ворон», забили его людьми до отказа, и мы тронулись на вокзал. Опять была Северная дорога — Пермь, Свердловск... Отто был болен, очень болен. У

- 148 -

него был туберкулез, и сам он был настолько слаб, что в Свердловске с вокзала в тюрьму не шел с нами, а ехал на телеге с нашими вещами. Там, в Свердловске, мы и увиделись с ним в последний раз. Отто добился свидания со мной, сказав, что мы — муж и жена, и что нас развозят в разные стороны. С полчаса мы посидели с ним в пустой комнате и, прощаясь, Отто со вздохом сказал: «Как мне хотелось бы поехать вместо тебя в Верхнеуральск...» Бедный Отто! Вряд ли он смог доехать до места своей ссылки... В Челябинске я неожиданно встретила Татьяну. Сошлись наши этапы: один шел из Верхнеуральска на юг, людей везли в ссылку, другой, в котором была я, — в Верхнеуральск. Был еще и третий этап, в нем ехали сионисты, арестованные во время своего съезда где-то на юге. Теперь они ехали в сибирскую ссылку — : шумная, задорная и боевая молодежь, у которой все еще было впереди. С сестрой мы проговорили всю ночь, условились, как передавать сведения в письмах, и утром расстались. Татьяна ехала отбывать ссылку в Кзыл-Орду. За то время, что я была в Москве — а прошло около полугода — Татьяна вышла замуж в политизоляторе за анархо-синдикалиста Николая Доскаля76, который теперь досиживал свой срок и потом должен был приехать к месту ее ссылки. В Троицке, как я уже сказала, была последняя этапная тюрьма на пути в Верхнеуральск. Режим здесь был легким, можно было переходить из камеры в камеру, так что все мы перезнакомились еще перед выездом в степь. В моем этапе было десять мужчин и две женщины — все грузины, оппозиционеры или старые меньшевики. Там, в Грузии, уже хозяйничал Берия, следователи пытали подследственных, и одна из женщин, сейчас уже не помню, кто именно — Амалик Сахарулидзе или Мария Мши-

76 Доскаль Николай Семенович (1897-1938), бельгиец, уроженец г.Антверпена, в Россию приехал вместе с родителями в 1903 г. Жил с родителями в Киеве до их отъезда в Бельгию в 1913г., после чего переехал в Москву к тетке


Ю.Г.Штрумберг (ум. в 1923г.).В1915г. был призван на военную службу, направлен в Московский кадетский корпус, а затем в Одесскую военноморскую школу, которую закончил в конце 1916г., будучи направлен для дальнейшего прохождения службы на судно «Васильев» в чине мичмана и в должности офицера для поручений. В январе 1917г. назначен офицером поручений от Черноморского флота при Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве (по 1918 г). С 1916 по 1918 гг. Доскаль примыкает к анархо-синдикалистской организации «Набат», возглавляемой в Харькове Волиным, после чего вступает в ряды коммунистической партии. В 1925 г. Доскаль оставляет партийную работу на Украине, уезжает в Москву. Из его показаний в 1936 г. можно понять, что его отход от большевиков начался в 1923 или 1924 г., т.к. в период 1924-1926 гг. он используется анархосиндикалистами в качестве разъездного инструктора, снабжая литературой анархоподполье и налаживая его работу. Одновременно он пытается получить разрешение на выезд из СССР. Будучи арестован в 1926 г. по обвинению в антисоветской деятельности, Н.С.Доскаль был приговорен ОСО КОГПУ к трем годам содержания в Верхнеуральском политизоляторе, а незадолго до выхода из него объявил о своем браке с Т.М.Гарасевой, благодаря чему был послан вслед за ней в Чимкент, где пробью с 1.8.28 г. по июнь 1929 г. Получив освобождение ценой публичного отказа от анархо-синдикалистской деятельности, вместе с женой переехал в Рязань, а затем в с.Тума Владимирской губернии. С осени 1929 г. жил в Москве, работая инженером и экономистом-консультантом в различных учреждениях до октября 1933 г., после чего работал в системе Наркотяжпрома сначала на Теплогорском металлургическом заводе начальником планово-экономического отдела, затем в 1934 г. в Тифлисе, а в 1935 г. в Нефтегорске ст. инженером и экономистом по капстроительству. В июле 1935 г. переехал с женой в Майкоп, где работал в комбинате «Лесомебель» экономистом и где был арестован 19.7.36 г. по доносу И.К.Пышкина, начальника планового отдела комбината «Лесомебель» с рядом других сотрудников. Приговором Специальной Судебной Коллегии АзовоЧерноморского краевого суда в г.Майкопе от 6.2.37 г. по ст.ст. 58-10 ч. 1 и 5811 УК РСФСР присужден к 10 годам тюремного заключения. Весной 1938 г. погиб от избиений в Краснодарской тюрьме. (Справка составлена по материалам так наз. «Майкопского дела»: АУФСК РФ по Краснодарскому краю, № 74794 в 5-ти тт.)

- 149 -

видобадзе — показывала мне свои ладони, на которых видны были круглые пятна ожогов от папирос следователя. По степи на подводах мы ехали четыре дня. Наступила уже поздняя осень, подмораживало, но дорога была разбита, колеса застревали в грязи, шел дождь пополам со снегом. У мужчин было несколько бурок, одну из них они сразу отдали нам, и мы, женщины, все под ней прятались. Я впервые встретилась с грузинами и могла убедиться, что в своем отношении к нам, женщинам, это были настоящие рыцари, которые стремились как только возможно облегчить наши невзгоды. Они готовили нам чудесные обеды и ужины на остановках, пели грузинские песни и всё восторгались моим голосом: «Ания! Ания! Какой голос!..» Увы, я потеряла его очень скоро после прибытия в изолятор. Когда мы туда приехали, я попала не в «нашу» 43-ю, а уже в 39-ю камеру и в другую прогулку. Сначала нас было четверо, но через несколько дней в ссылку уехала старая эсерка, и нас осталось трое — двое анархисток и одна сионистка. В дороге я сильно простудилась, потому что отдала свою шапку


одной из грузинок, у которой получила воспаление лицевого стенке, и боялась пошевелиться, меня развлечь, рассказывала совершенно невыносимой.

был только легкий шелковый платочек, и нерва, а потому лежала, повернувшись к а Надежда Волойдовская, анархистка, желая комические истории, и боль становилась

Я надеялась вернуться в «свой» изолятор, к друзьям, но за первых три недели моей болезни по возвращении никто из моих бывших товарищей не прислал мне ни одной записки. Похоже было, меня просто забыли. Я написала во фракцию о том, что было в Москве, что удалось

- 150 -

выяснить провокационную роль Бориса Воронова. А в ответ получила: «Не может быть, чтобы «они» признались, что засылают провокаторов.» Другими словами, мне не поверили, но написали, что «они меня простили» и предложили снова вступить во фракцию. Простили! В чем была моя вина? В том, что, предупредив заранее, на свой страх и риск провела расследование? Что вышла из фракции, чтобы им не надо было за меня отвечать? Одновременно я была возмущена и подавлена. Только тут я поняла, как обманчиво всякое «партийное единство», как в партии сбиваются люди, которые просто боятся остаться одни, и как они ненавидят каждого, кто имеет силы и смелость отстаивать свои — общие! — права и свое — человеческое! — достоинство. Я вспомнила, как поначалу они считали нас с Татьяной провокаторами, как они заочно нас осудили, и в своем ответе написала, что во фракцию вступать отказываюсь, считаю себя во всем правой, а для них, чтобы осудить человека заглазно, «доказательства не нужны». За это они со мной расплатились сполна. Меня исключили из общеизоляторской коммуны, и только благодаря Иешуа Альтшуллеру, который в это время возглавлял старостат, разрешили оставить в камерной коммуне. За исключением Николки Доскаля, мужа Татьяны, который ожидал конца срока и отправки в Кзыл-Орду, со мной никто не переписывался, как если бы меня не было. Когда из Рязани приходили посылки, рассчитанные как и прежде не только на меня, но и на других заключенных, мне приходилось все эти колбасы, грудинки, пряники, — короче, все, что мы трое не могли съесть сами, — относить в умывальную комнату. Уборкой в изоляторе, как я писала, занимались уголовные, и они это всё подбирали, потому что теперь, после решения старостата,

- 151 никто не имел права ничего принимать от меня на прогулке. Я стала отверженной, изгоем. А написать в Рязань, чтобы присылали меньше, — не могла... В довершение Фейга Ленчик, сионистка из нашей камеры, вернувшись с прогулки, сообщила мне по просьбе Альтшуллера, что в изолятор привезли какого-то анархиста, который уверял, что летом этого года меня «видели на улицах Москвы» — сплетня, которая должна была уверить остальных в моих связях с ОГПУ. И это в том состоянии, в котором я тогда находилась!


В постели я пролежала около семи месяцев. Умываться меня водили под руки, поддерживая с двух сторон. У меня выпали все волосы и качались зубы. Единственное, что мне оставалось — это книги. Впрочем, ко мне хорошо относились сионисты и меньшевики, только, как передавала Фейга, они считали, что мне не хватает знания политической экономии и советовали прочитать «Капитал» Маркса. Его мне и принесли. В изоляторе первый том «Капитала» марксистам положено было изучать целый год. Я прочитала его в полгода, потом читала Каутского, еще что-то, но марксисткой так и не стала. Может быть, в этом был виноват Шопенгауэр, который меня интересовал гораздо больше Маркса, или индийская философия? В изоляторе была хорошая библиотека, но художественной литературы, за редкими исключениями, не было. И все же я читала в постели, затем смогла сидеть, а перед концом своего фока даже начала выходить на прогулку, чтобы приучать себя к движению, к ходьбе, от чего так отвыкла. И тут я узнала, что стала знаменитостью. Проходя однажды под окнами изолятора с Давидом Радкопом, я услышала от него: «Не поднимайте головы, вас пока-

- 152 зывают.» Я разозлилась: «А почему не вас?» — «Я не знаменитость», — ответил он, не замедляя шаг. Примерно в это же время я получила письмо от Татьяны, где в зашифрованной части она сообщала, что Борис Воронов получил 10 лет. У меня был мгновенный обморок: неужели я ошиблась, поверив Дерибасу в Бутырках? Или это новая игра Андреевой, которая задумала всю эту провокацию? Я ненавидела ее всегда и пронесла эту ненависть через всю жизнь, которую она мне испортила тогда и сумела испортить потом, об этом я, может быть, тоже успею написать. Андреева была подругой Жемчужиной, жены Молотова77, и в 30-х годах попала в те самые лагеря, которыми заведовала, но и там занимала какой-то пост, выжила и оказалась «невинно репрессированной»... Впрочем, не она одна. Их спаслось слишком много — тех, кто унижал нас и проводил массовое уничтожение русского крестьянства и русской интеллигенции. Я не желала ее видеть, и в то же время ждала ее приезда в Верхнеуральск, потому что в том же письме Татьяна сообщала, что из Кзыл-Орды ее переводят в Чимкент, одна она жить не может, а потому я должна сделать всё, чтобы и меня направили к ней в Чимкент, в ссылку. Андреева приезжала в очередной раз поохотиться на дроф, и староста изолятора разрешил заключенным подавать на ее имя заявления с различными просьбами. Я написала, что прошу назначить местом моей ссылки Чимкент, и не ожидала, что меня вызовут, — просто получу отказ или разрешение. Но вечером, когда я начала мыть голову, открылась дверь камеры, и надзиратель сказал, что пришел за мной. Так, с мокрыми волосами я и пошла туда. В большой комнате, где было много людей, на углу мягкого дивана сидела Андреева. По-видимому, она хоте-


77 Жемчужина Полина Семеновна (1897-1970), с 1921 г. жена В.М.Молотова; находилась в ссылке с 1949 по 1953 г. в связи с так называемым «делом Еврейского Антифашистского Комитета» (ЕАК).

- 153 ла посмотреть на меня — мы не виделись, вероятно, с ее позапрошлого приезда: когда она приезжала последний раз, я была в Москве. Жестом она показала на другой конец дивана — садитесь. «Что вы хотите от нас?» — Я сказала о Татьяне и о ссылке. — «Это мы можем вам обещать». Мне оставалось только встать, поклониться и уйти. «Мы» — «их величества». Или — партия? Я опять не спала, разозленная тем, что из-за Татьяны мне пришлось идти к «ним» на поклон. И эти 10 лет Борису... Последний день в изоляторе для уходившего всегда был днем прощания с товарищами, с которыми, вероятнее всего, он уже никогда не встретится. На нашем «западном» дворе это был шумный день, который всегда кончался пением. Мы становились на скамейки, чтобы нас было видно из окон северного сектора. Это стало ритуалом. Пели все и пели старые революционные песни. Мое участие в таком хоре раньше было обязательным из-за моего голоса. А теперь я не только потеряла голос, но и потеряла своих товарищей. Впрочем, были ли они действительно моими товарищами? Вот почему в этот последний день я не вышла во двор. Сионисты и меньшевики нашей прогулки относились ко мне неплохо — зачем же мне ставить их в неловкое положение… Ранним утром 17-го августа 1928 года подвода, на которой лежали мои вещи, выехала из ворот изолятора. В этот день у меня кончался срок. Здесь никого не задерживали. Был ранний, хмурый рассвет. Когда за нами закрывали ворота, я посмотрела на окна изолятора — ни одно из них не раскрылось, ни из одного не донеслось до меня прощального привета, что было обязательным ритуалом для всех, но — не для меня. Этим я заплатила за то, что никогда не подчинялась толпе, отстаивая право на

- 154 -

свой собственный путь, на свое мнение, на свое достоинство.78 И все же было горько. Впрочем, горечь такого прощания сразу же смягчил маленький эпизод. Накануне прошел дождь. Ручей, бежавший через дорогу, вздулся, и я на секунду замешкалась перед ним. «Подождите, я сейчас вас перенесу», — сказал идущий сзади конвоир, и я оказалась на другом берегу. А он тихо произнес: «Не верю я, чтобы вы были в чем-то виноваты...» — и выразительно махнул рукой назад, в сторону изолятора. Он знал, как провожают других, и, по-видимому, переживал за меня. Он тоже, как и я, был человеком, имел свое мнение, хотя и носил форму. И в этот момент я сформулировала для себя ту вину, за которую меня предали остракизму, но которую побоялись определить словами: я нарушила древний закон стаи — послушание. И поняла, что из всех находившихся в


Верхнеуральском изоляторе и называвших себя «анархистами», я была единственной действительной анархисткой, человеком, который выше всего ценит свободу и человеческое достоинство, как свое, так и других людей... С этим было легче возвращаться в мир. Верхнеуральский изолятор со своими обитателями уходил в прошлое, и постепенно из памяти уходила горечь незаслуженных обид... Из Челябинска я попала в Самарскую пересылку. Там я познакомилась с монашками. Их было человек шесть вместе с игуменьей, старой женщиной, очень тяжело переносившей разгром их маленького монастырька где-то под Москвой. Как они говорили, то был последний монастырь из всех, существовавших до этого в России. Чтобы его не закрыли и не могли к ним придраться, они объявили себя трудовой коммуной, возделывали землю и

78 В архивно-следственном деле A.M. и Т.М. Гарасевых находится характеристика А.М.Гарасевой, составленная, по-видимому, вскоре после ее поступления в политизолятор: «ГАРАСЕВА Анна Михайловна, анарх[истка]. За время с 7.6.26 г. по 28.5.28 г. (окончание срока заключения 17.8.28 г.). За время пребывания в Верхнеуральском политизоляторе ОПТУ вела себя вызывающе, всячески старалась связаться со всеми политзаключенными, как путем переписки, а также переговоров "через окна камеры и прогулочного двора. На предупреждения надзора не обращала внимания, а вступала в пререкания, нанося последним всяческие оскорбления. 30.10.26 г. в обструкции принимала активное участие стуком и криком. На просьбу старшего надзирателя сдать добровольно переписку категорически отказалась, а при изъятии таковой старшим надзирателем тов. Шишкиным насильственно при этом пыталась кусать руки, в результате чего был укушен большой палец руки старшему надзирателю Шишкину. В обращении к администрации требовательное и явно вызывающее.» (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, л.21б.)

- 155 бесплатно помогали крестьянам окрестных деревень. Кроме того, они лечили больных, были сиделками, санитарками... Крестьяне их любили и протестовали против закрытия монастыря, но ничего, конечно же, не помогло. Теперь их отправляли в ссылку в Среднюю Азию. Самой яркой из них была мать-казначейша, женщина лет тридцати пяти, быстрая и умная. Она и раньше занималась всеми делами, всех поддерживала, для каждой находила и дело, и слова утешения. Я спросила ее, как мне к ней обращаться. Та ответила, что в миру ее звали Лелей. Вместе с ней мы пытались облегчить жизнь остальных, а в Кзыл-Орде, где в этапной тюрьме был очень легкий режим, устроили совместную стирку. Их всех отправили в Ургенч — глухую дыру в песках, куда я бы с радостью поехала вместе с ними. Это был совершенно новый для меня тип человека — с огромным запасом мягкости, теплоты, сочувствия людям, чего я не находила


никогда у «политических». Правда, они исповедовали культ безусловного послушания младшего старшему, убивая собственную волю, но заповеди их были гуманны, и они несли людям добро. Однажды в Кзыл-Орде дверь нашей камеры открылась и меня вызвали в местное ГПУ. Спутник мой был в штатском, вокруг было много ссыльных, но город произвел на меня странное впечатление: он был сплошь глиняным и безо всякой зелени. В ГПУ меня провели в комнату, где находилось несколько человек, и там я услышала, что сегодня отправляется этап на север и я поеду вместе с ним, потому что везти меня в Чимкент одну — слишком дорого. Как всегда в таких случаях, я разозлилась и заявила: «В Чимкент я еду по указанию Андреевой и, стало быть, нужна именно там, а не на севере. А если у вас есть собственные соображения по

- 156 -

этому поводу, то пошлите в Москву телеграмму, что отменяете ее приказание.» Ах, как все они переполошились! «Андреева? Где вы с ней виделись?» — «В Верхнеуральске.» Посовещавшись, они решили, что в Чимкент я поеду одна: «Поезжайте в тюрьму, берите свои вещи и скорее на вокзал. Поезд скоро тронется.» — «Понятно, — протянула я. — Сейчас я пойду в тюрьму, постучу в ворота, мне их откроют, выдадут вещи, а потом проводят на вокзал?» Тут уж и они поняли, что допустили оплошность. Один из них сбегал за извозчиком, другой выдал мне бумажку, по которой в кассе я должна была получить билет, третий съездил со мной в тюрьму и отвез на вокзал. Билет я получила и уже шла по перрону, когда ко мне подошла какая-то женщина, обняла и поцеловала. Я вгляделась в нее: это была эсерка, с которой я несколько дней пробыла в 39-й камере после возвращения из Бутырок. Ссыльные в Кзыл-Орде имели право ходить на вокзал, встречать и провожать поезда, что служило для них хоть каким-то развлечением. Здесь были и другие ссыльные, с которыми она меня познакомила, и те рассказали мне о Татьяне, о своей жизни, о том, как видели проезжавшего в ссылку Троцкого, гулявшего по платформе с собачкой79, обещали послать Татьяне телеграмму, что я еду, спросили, есть ли у меня деньги, и дали на дорогу огромную дыню. Затем была Арысь, где на чимкентский поезд меня проводили какие-то студенты, и, наконец, Чимкент. Здесь ссыльным на вокзал ходить не разрешали, поэтому Татьяна и Николай Доскаль, вышедший из заключения раньше меня, встречали меня в отдалении от вокзала, когда я ехала на извозчике. Была теплая осень, город утопал в зелени, и вдоль улиц тихо журчали арыки. Все это мне нравилось, и я не задумывалась о своем будущем. Человек не должен его знать. Первое, что спросила Татьяна, было: «У тебя деньги есть?» — «Есть». — «Вот и хорошо. Подвезем Николку к рынку, и он купит печенку». И я поняла, что действительно начинаю новую жизнь. 79 Л.Д.Троцкий был отправлен из Москвы в Алма-Ату специальным поездом в ноябре 1927 г.


- 157 7. Возвращение к жизни. Чимкент и его обитатели. Народоволец Тризна. Снова Борис Воронов. Татьяна и Николай. Диктатура «ссылки». Угрозы. Работа в больнице. Я ассистирую. Басмачи. Коллективизация и голод. Трагедия казахов. Бегство.

После верхнеуральской степи и глинобитных дувалов Кзыл-Орды Чимкент показался мне особенно зеленым городом. Впрочем, так оно и было. С самого начала он развивался одновременно как место ссылки, еще царской, и как известный кумысный курорт. Позже его гигантские тополя были вырублены на дрова, но тогда они росли двойными рядами по берегам журчащих арыков, протекавших вдоль всех улиц. Очень хорош был и городской парк, в котором гордостью чимкентцев была березовая аллея: совсем как в России! Там же в парке стояла и церковь. В ней продолжал служить священник, которого мы называли «артистом». Молившихся почти не было, но во время службы всегда оказывалось несколько зрителей, которые, как и мы, наслаждались истинным артистизмом священнодействия — и тем, как священник возглашал с амвона, и тем, как кадил перед иконами. Он был красавец, но ни он сам, ни прекрасная, огромная и светлая церковь не создавали почему-то молитвенного настроения. Один из наших новых знакомых, ссыльный старик, бывший офицер, говорил про него: «Этого попа хоть сейчас на коня!» Город был похож на сад. Маленькие саманные домики утопали в садах, с ранней весны и до поздней осени цвели розы, и их густой аромат порой заливал город. Мне очень

- 158 нравился здешний обычай продавать цветы. Вы договаривались с хозяином сада, платили ему вперед за столько-то цветов, а потом могли приходить за ними, когда вам вздумается, срезая понравившиеся с кустов в течение одной или двух недель... В Чимкенте жили русские, узбеки и казахи. Жили мирно, никакой национальной розни между ними не было и в помине, а когда прошли слухи о появившихся на юге басмачах, казахи в кишлаках прятали русских, хотя у многих из них можно было заметить полупрезрительное отношение к туземному населению. Это проявлялось, в основном, у старых чимкентских жителей, осевших здесь еще до революции. Они называли узбеков — сартами (как, впрочем, и те называли себя раньше), казахов — кыргызами, одинаково третируя и тех, и других, что вызывало у нас возмущение. Помню, вскоре после своего приезда я зашла в магазин и встала за чем-то в очередь. Передо мною стояло пять-шесть узбеков. Продавщица через их головы спросила, что мне нужно. Я ответила, что впереди меня люди, которые тоже покупают. «А где вы видите людей?» — спросила она меня удивленно. Тогда я наговорила ей дерзостей, но она, мне кажется, даже не поняла, почему я возмутилась. Потом я увидела, что и на улицах узбеки уступали русским


дорогу. Для нас, приезжих, все это казалось диким, тем более, что Чимкент и раньше пополнялся не только за счет «колонизаторов», но и за счет ссыльных. Многие из них и после освобождения никуда не уезжали. Тот сад, в котором я обычно покупала розы, принадлежал врачу Жученко — мужу знаменитой провокаторши дореволюционных времен Зинаиды Жученко80. Он тяжело пережил историю разоблачения жены и стал

80 Гернгросс-Жученко Зинаида Федоровна — провокатор Охранного отделения с 1893 г. В 1905 г. в Москве была избрана в состав областного комитета эсеров. Разоблачена в 1909 г. ВЛ.Бурцевым, после чего жила в Германии, получая пенсию от царского правительства.

- 159 морфинистом. Но самым старым осколком прошлого был здесь народоволец Тризна. Он жил далеко за городом, в степи, где построил дом и возле этого дома похоронил свою жену. Его мало кто посещал — и потому, что ссыльным запрещено было выходить за пределы города, и потому, что у современных политических по существу не осталось ничего общего с теми идеалистами 80-х годов прошлого века, которые отдавали свою жизнь освобождению народа. Тризна заведовал каким-то большим заповедником в горах и, как говорили досужие острословы, всегда ходил с фонарем — все еще искал человека. Я видела его только один раз, когда уже работала в поликлинике, и он зашел к нам на прием, действительно, с фонарем «летучая мышь», но тогда он был весьма кстати, потому что наступил темный осенний вечер. Для меня Тризна был человеком, вызывавшим безусловный интерес, поскольку его имя было связано с Народной Волей, с борьбой никем не превзойденных в героизме отдельных людей, шедших на смерть безо всякой личной для себя пользы. Они не рвались к власти и, как правило, не делали никаких попыток спасти себя... В Чимкенте я впервые встретилась с экзотикой Востока. Климат здесь был сухим и здоровым, но степь за лето выгорала, и лёссовая пыль покрывала улицы таким толстым слоем, что с непривычки, прежде чем рискнуть перейти дорогу, я поначалу останавливалась на краю тротуара. По улицам медленно катились арбы на высоких колесах, мерно шагали верблюды, понуро семенили маленькие серые ослики, на которых восседали тучные казахи. Можно было видеть, как на одной лошадке едет целое семейство — глава семьи, жена, а сзади, почти на

- 160 хвосте - ребенок. Часто приходилось встречать торжественный выезд на соколиную охоту, картина которого переносила меня сразу во времена допетровской Руси: нарядные, на роскошных конях выезжали из переулков узбеки, у которых на согнутых руках неподвижно сидели соколы в специальных колпачках, закрывавших им головы... Узбеки жили в самой старой части города и считали себя его коренными жителями. Их кварталы были


построены в лучших восточных традициях, дома и дворики закрыты глухими стенами от посторонних глаз, а узбечки, когда я приехала, ходили еще в паранджах с чачванами — сетками, сплетенными из черного волоса конских хвостов, которые передавались по наследству и были очень неудобны. Как-то я попробовала надеть такой чачван. Окружающий мир за ним был смутен, к тому же сетка неприятно пахла. Года через полтора после нашего приезда вышел указ, запрещающий носить паранджу и чачван и дававший право каждой женщине на улице сорвать паранджу со встречной узбечки. Ни об одном подобном случае в Чимкенте я не слышала— люди еще не потеряли остатков разума, но в ответ на указ большинство узбеков запретило женам и дочерям выходить на улицу. Но кто хочет жить под паранджой? Начались кровавые эксцессы в семьях, в амбулатории и больнице я услышала об убийствах и видела раненых узбечек. Наконец, все кончилось, и узбечки, к их несказанному удовольствию, вышли на улицы без паранджи. У казахов женщины паранджу не носили и были гораздо самостоятельнее, чем их узбекские сестры. В самом городе казахского населения было немного, оно ютилось на окраинных улицах и жило в степи, где все кишлаки были казахскими.

- 161 Современным ссыльным в Чимкенте приходилось трудно. На работу их старались не брать, за этим следило местное ГПУ, которое, всячески препятствовало таким попыткам, хотя в городе была острая нужда и в рабочих руках, и в специалистах. На местной бирже труда мне всегда говорили, что мест для медсестер нет и, как потом оказалось, бессовестно лгали, а я не догадывалась сама обойти местные учреждения. Впрочем, они все равно требовали направления с биржи труда. Каждое утро ссыльный обязан был отмечаться в местном отделении ГПУ. Там же мы, нигде не работавшие, получали и пособие — 9 рублей в месяц, в то время как своим сосланным оппозиционерам, тогда—зиновьевцам, которые демонстративно не хотели нас знать, ГПУ платило по 30 рублей.81 Но до получения даже такого скромного первого пособия было далеко, а мои семь рублей, с которыми я приехала, быстро кончились, хотя питались мы крайне скромно: бараньей печенкой, которую буквально за гроши продавали на рынке казахи, и очень вкусными, тоже дешевыми горячими лепешками, которыми по утрам торговал казах с подноса. Мы просыпались под его протяжный крик: «Лепешки горячие, горячие лепешки...» Мне следовало подумать о своем жилье. Татьяна с Николкой снимали две крохотные комнатки у бедных русских хозяев маленького саманного домика на самом краю города. Домик совсем разваливался, но если выйти на огород, то дальше тропинка выводила прямо в степь, к центральному каналу. Пустая, древняя и бесконечная степь с черепахами и варанами лежала под огромным высоким небом, а вдали, словно облака, почти призрачные, поднимались отроги Тянь-Шаня — сначала Кара-тау, «черные горы», затем Ала-тау, «белые горы». Это было


81 Интересным добавлением к воспоминаниям А.М.Гарасевой об условиях жизни ссыльных в Чимкенте служат уже упоминавшиеся воспоминания Е.Л.Олицкой, жившей в Чимкенте в предшествующий период 1926-1928 гг., и позволяющие проследить ужесточение режима и уровня самой жизни. Вот что она пишет: «С работой в Чимкенте было неплохо. Работали почти все. Ссыльных на работу брали очень охотно. Местных культурных сил не хватало, ссыльные считались добросовестными работниками. В основном ссыльные работали в бухгалтерии, статистиками, плановиками, экономистами и зарабатывали до 100 рублей в месяц. Этого на жизнь хватало. Не так было в северных ссылках. Там жизнь была очень дешевой. Гораздо дешевле нашей, но найти работу не было никакой возможности. Нам приходилось поддерживать товарищей северных ссылок. Для этого мы организовали кассу взаимопомощи. Касса оказывала помощь и местным товарищам, временно, до поступления на работу. Помощь товарищам других ссылок была безвозвратной. Кроме нашей эсеровской кассы взаимопомощи, была в Чимкенте и общая касса взаимопомощи—эсеров, анархистов, сионистов. <...> Конечно, шестирублевое месячное пособие, выдаваемое неработавшим, было скорее издевкой. Не работали же в нашей ссылке сионисты. Их было человек десять-пятнадцать. Все это были совсем зеленые юноши и девушки. Вырванные из привычной для них жизни маленьких ремесленных местечек, они не умели приспособиться к новой обстановке. Жили они вместе, все вместе мечтали о выезде в Палестину. Бесчисленное количество раз устраивал Владимир Мерхалев (ссыльный, основатель «самсоньевской коммуны», т.е. на Самсоньевской улице 8, в Чимкенте) кого-нибудь из них на работу... Больше двух недель они на работе не удерживались. Их поддерживала наша касса взаимопомощи. Но стоило какой-нибудь копейке попасть в их кассу, как она моментально растрачивалась на кино, на конфеты, на чепуху, и они снова сидели голодные. <...> Один из них, Сёма, потом повесился.» (Олицкая Е.Л. Воспоминания, т.2, ее. 17-18, 28-29.)

- 162 -

удивительно красиво, но еще более сильное впечатление, чем горы, производила на меня степь своей бескрайностью, древностью и — пустотой. Мои отношения с «ссылкой» не складывались. Уже в первые дни я поняла, что чимкентская ссылка не хочет иметь дело с ослушницей, самостоятельно принимающей решения и не выказывающей послушания перед фракциями. К тому же, вскоре после своего приезда в Чимкент, я получила письмо от Бориса Воронова, содержащее описание северных красот и Соловков — вполне в его духе. Меня не удивило, что он узнал мой адрес. Он знал наш рязанский адрес, а то, что он узнал мой еще до того, как я попала в Чимкент, только подтверждало, что об этом его известила Андреева, которая, как я считаю, и пыталась разработать все это провокационное дело. Тогда, в Верхнеуральском политизоляторе, узнав, что Борису дали десять лет Соловков, я была в отчаянии, что, поверив Дерибасу, оговорила невинного человека. Но потом, разобравшись, пришла к выводу, что никакой ошибки не было, и Дерибас мне не лгал. В самом деле, никто просто так не пересматривает дела политических, не переводит человека, не имеющего никакого конкретного обвинения, из политизолятора в Соловки, прибавляя ему


срок... Стало быть, это очередная провокация, только направленная уже не против меня, а против кого-то другого. Я ответила Борису в тон, написав о красотах Чимкента и своей новой жизни. У меня не было к нему никаких претензий, я помнила о тех счастливых минутах, которые пережила в Верхнеуральском политизоляторе рядом с ним, и мне даже захотелось попытаться вырвать его у «них»... Конечно, это была совершенно абсурдная мысль, но я убедила себя, что моя помощь нужна Борису. А вдруг?

- 163 -

Конечно, все это только обострило мои отношения с чимкентской «ссылкой», которая была извещена о моей истории, о подозрениях на наш с Татьяной счет, что мы подыгрываем ОГПУ, о получении мной писем от Бориса уже после того, как я объявила о его провокационной работе. Как и в тюрьме, так и в ссылке отношения с людьми, бывшими единомышленниками (впрочем, у нас с Татьяной таковых не было, и ни она, ни я не считали себя связанными с какойлибо анархической организацией: убеждения — дело совсем иное), часто обостряются до нетерпимости. Если люди не работают, им нечем занять себя, тогда они принимаются за своих ближних, часто ломая им жизнь. Никогда не забуду одного случая, о котором узнала много позже, чем он произошел. Татьяна была очень плоха. Весной 1929 года у нее обострился туберкулез, потом появился туберкулез горла, она большей частью лежала, денег, как я уже сказала, не было, и мы видели, что долго она не протянет. Единственный выход вырваться из ссылки и вернуться в Рязань — это, как говорили тогда, едать письмо», то есть написать на Лубянку, что оказываешься от всякой политической борьбы и выходишь из партии, порывая со своими прежними сподвижниками. Тогда этого было достаточно, чтобы получить свободу и гражданские права. Но такой шаг всегда расценивался «ссылкой» как предательство, какие бы обстоятельства его ни вызвали, и его не прощали, начиная преследование решившихся отойти «от политики». Татьяна с Николкой очень долго не решались «дать письмо», а когда это сделали, то жизнь в Чимкенте им стала невмоготу, пока не пришло освобождение82. Они все время чего-то опасались со стороны других ссыльных,

82 Постановление 26.6.29 г.

о

досрочном

освобождении

Т.М.Гарасевой

датировано

- 164 которые на первых порах продолжали с ними поддерживать отношения, и даже сказали мне, чтобы я лучше к ним не ходила, они будут ходить ко мне сами, потому что к этому времени я уже нашла работу и комнату. Об этой комнате и пойдет речь. Николай и Татьяна так торопились, что уехали из города, не дождавшись денег на билет из Рязани, и получили их уже в


Оренбурге. По-моему, они просто сбежали из Чимкента от злобы тех, кто им угрожал, хотя Татьяна не хотела мне в этом признаться. Так вот, история моей комнаты, которую я называла «спичечным коробком», была прямо связана с такой же трагедией. Я сняла эту комнату у русских хозяев, еще в былые курортные времена построивших в саду маленький домик, чтобы сдавать его приезжающим лечиться кумысом. Когда мне сказали, что он сдается, причем за вполне доступную цену, я никак не могла понять, почему на эту комнату не нашлось охотников. Хозяева ни о чем не говорили, и только от соседей я узнала, что до меня, примерно с полгода, в ней жил молодой ссыльный сионист из Белоруссии, Сёма. На родине оставалась его мать, которую он любил. Она была больна и постоянно просила сына «дать письмо», чтобы освободиться и приехать к ней. Он уже был готов это сделать, однако ему не позволили товарищи-сионисты. Не знаю, чем ему угрожали, но не найдя выхода, он повесился в сарайчике, примыкавшем к этому домику. И я, входя туда, всегда разглядывала три балки, на одной из которых его и нашли... Я знаю, что смерть этого мальчика, которого никогда не видела, никогда не смогу простить людям, надевшим на его шею петлю. И в идею, ведущую в светлый рай по трупам, я тоже не верю.

- 165 -

Насколько силен и злобен партийный фанатизм, я испытала на себе уже после отъезда Татьяны с мужем, когда переписывалась с Борисом. Его письма развлекали меня так же, как его разговоры в Верхнеуральске — он был, безусловно, незаурядным человеком, в последнем Дерибас был прав, и мог стать (а, может быть, и стал им, только под другим именем) неплохим писателем. После того, как в очередном письме он сообщил, что находится теперь в ссылке в Сибири, всякие сомнения в его роли у меня отпали: сначала политизолятор, через несколько месяцев — «10 лет Соловков», еще через год «ссылка в Сибирь»... Все стало понятно, но какое-то время я действительно верила, что мне удастся его вырвать из лап ОГПУ, звала приехать сюда, в Чимкент... В то время у меня было очень мало знакомых, которые меня навещали. Заходил старик Бакшеев, «из бывших». До революции он был офицером и был связан с Министерством иностранных дел. За что он получил ссылку, я не знаю, поскольку об этом спрашивать не принято, но в Москве у него находились жена и сын. Жена однажды приехала к нему, но оставаться в Чимкенте не захотела. Бакшеев рассказывал мне о давно прошедших временах, верил в духов и рассказывал о спиритических сеансах. Другим моим посетителем был грузин Яков. Он был «подаванцем», то есть человеком, «давшим письмо», как Татьяна с Николаем, и ожидал разрешения выехать на Кавказ. Яков женился здесь на русской, но после рождения ребенка разошелся с женой, а девочку оставил у себя. С ней он не расставался, вечно носил ее на руках, и дома его ждали с дочкой. Ни о какой «политике» он не говорил и, скорее всего, его «дело» было таким же дутым, как и наше. Еще бывала чимкентка Лиза. Она была знакома со многими ссыльными, знала Татьяну и Николая, и, придя


- 166 однажды после их отъезда, в конце обычного беспредметного разговора вдруг сказала: «Перестань гулять ночью. Тебя собираются убить.» Меня это рассмешило. Действительно, я любила гулять ночами по Чимкенту. С тогдашним моим приятелем мы выходили на окраину города к древней пустынной степи, которая была особенно хороша под южным звездным небом, или просто шли на далекий огонек дома Тризны. Часто бывали в старой крепости, которая ночью казалась отлитой из глины, изъеденной солнцем. Там на колючих кустах расцветали странные белые цветы, от которых хотелось спать. Нет, я вовсе не собиралась отказываться от своих любимых ночных прогулок из-за чьей-то глупой шутки! «А если это не шутка?» — спросила Лиза. — «Тогда скажи тем, от кого услышала, что это плохо придумано!» Прошло недели две-три, я успела забыть о предупреждении Лизы, сидела вечером у окна и читала. Вдруг я увидела, что к моему окну через наш маленький садик идет ссыльный Андрей Аписов. Он сказал: «Выйди. Надо поговорить.» Я удивилась, но вышла за калитку. На улице, по другую сторону нашего небольшого арыка стояла группа мужчин, среди которых я знала только Ашота Петросяна. Единственный ссыльный анархист, уже пожилой и довольно симпатичный по виду, рабочий Дмитрий, стоял на тротуаре. Петросян сказал мне с угрозой: «Если ты поедешь к нему в Сибирь, знаешь, что с тобой будет?» Значит, они знали, что Борис звал меня к себе? Но это-то как раз и оборвало нашу переписку навсегда: я поняла, что ни о каком его «спасении» и речи быть не может, что он работает на Лубянку по собственному желанию. И — прекратила писать. Но таким выступлением «ссылки» я была возмущена до

- 167 глубины души и, повернувшись к стоявшим за арыком, сказала: «Поеду я или нет — решать буду только я сама, а не вы». Повернулась и ушла... Нет, я еще сказала Дмитрию: «Как вы могли придти сюда с этими?..» По-моему, он был смущен. Возмущение мое было настолько сильным, что в тот же вечер я написала заявление в ОГПУ: «Довожу до сведения своих бывших товарищей, что я больше не считаю себя анархисткой и порываю с ними.» Заявление адресовала в «Правду», которая тогда их печатала, и отнесла его наутро в чимкентское ГПУ. Другого выхода у меня не было. Никто не смеет указывать мне, как жить и что делать. Я поняла, что если тем, кого я считала своими товарищами, достанется когда-нибудь власть — они станут поступать так же, как те, что властвуют сейчас. Возможно, будут еще хуже. Поэтому мне с ними не по дороге... Но я слишком забежала вперед, чтобы рассказать, чем закончилось мое знакомство с Борисом Вороновым, попытка расследования готовившейся на Лубянке провокации для создания процесса над анархистами и моими отношениями с фракцией и «ссылкой». Поэтому я возвращаюсь к началу 1929


года, когда нашла работу. До этого мы перебивались случайными заработками, которые никак не могли нас спасти. Например, как-то через киоскёра Николка достал книги, которые надо было переплести, и мы занялись переплетным делом. Собственно, переплетала я: Татьяна не могла работать, а Николка их приносил и уносил. Наконец, мне повезло: поскольку между первым и вторым арестом я успела получить диплом фельдшерицы, то с помощью новых знакомых мне удалось устроиться сначала в местную амбулаторию83, а затем и в чим-

83 Согласно сохранившейся справке, A.M-Гарасева была принята на работу в амбулаторию 6.2.28 г.

- 168 кентскую больницу, где остро нуждались в медицинском персонале и не могли справиться с растущим наплывом пациентов из окрестных кишлаков. Кроме нас, на всю огромную область было только несколько здравпунктов. В основном, пациентами были казахи, удивительно терпеливый народ, который тогда совершенно не умел протестовать и защищаться. Они верили русским и шли к ним за помощью от болезней, а затем — и от голода в страшные месяцы всеобщей коллективизации. Свою первую в жизни работу я начала в кабинете глазо-ухо-горло-носа, который обслуживали врач-хирург, санитарка-переводчик и я — младшая сестра и ассистент на операциях. Ассистировать меня обучали на бараньих глазах, которые приносили на тарелке с бойни, а давать наркоз учила сама жизнь, и сколько всего здесь мне пришлось пережить! До сих пор не забуду, как во время первой моей операции на глазах ребенка, давая наркоз, я вдруг почувствовала, что теряю пульс. Я сняла маску, через которую мы давали эфир или хлороформ, и уже не видела, как ему делают искусственное дыхание. Одно сознание, что я своей неопытностью убила ребенка, лишило меня сил и способности двигаться. Я знала: сейчас все кончится, его не смогут возвратить к жизни, я пойду в наш кабинет, где стоит раствор цианистого калия, и выпью стакан, потому что он сильно разведен. Могу и больше — в моем шкафу стоят полторы бутылки раствора... И вдруг я услышала: «Ребенок дышит!» Меня уговорили не уходить с работы. И, действительно, потом уже все шло хорошо. Наш хирург, блестящий врач, по моей просьбе осмотрел Татьяну, которой становилось все хуже и хуже. Оказалось, что к туберкулезу легких у нее прибавился еще

- 169 и туберкулез горла. В те годы, да и много позже, туберкулез горла лечить не умели, наступал очень быстрый конец, но этот врач предложил Татьяну


оперировать. Собственно, он спас ей жизнь, потому что иначе она умерла бы в Чимкенте в том же году. Это он настоял, что по состоянию здоровья Татьяне надо немедленно уезжать, и только после этого они с Николаем решились «дать письмо»... Другая совершенно кошмарная операция была у меня в Пахта-Арале, незадолго до моего отъезда из Чимкента. В те годы любили проводить всевозможные «кампании». Весной город должен был помогать районам сеять. Нас, медиков, сеять не заставляли, но из нас формировали «посевные бригады» и направляли в кишлаки и районные центры для помощи местным специалистам. Весной 1931 года84 мы с врачом приехали в хлопковый гигант Пахта-Арал, чтобы «навести порядок» в местной больнице. Не знаю, как местному хирургу стало известно, что я могу давать наркоз, но в первый же день по приезде он сообщил о назначенной на завтра операции. Когда я утром вошла в операционную, первое, что мне бросилось в глаза — два больших анатомических атласа, лежащие открытыми на двух столах. Они были мне знакомы еще по занятиям в Рязанской фельдшерской школе. Больной уже лежал на столе. Это был старый казах, и я до сих пор не знаю, по какому поводу его оперировали — «посевные бригады» и местные работники обычно конфликтовали и не делились информацией. И я не знаю, как этому хирургу Томский медицинский институт выдал диплом врача, потому что анатомии человеческого тела он совершенно не знал. Он делал разрез, затем бежал к одному атласу, страницы которого переворачивала сестра, затем к другому, потом снова что-то резал, что-то сшивал...

84 Командировка длилась с 20.3.31 г. по 22.4.31 г.

- 170 Операция длилась уже более четырех часов, больной слабел, и я возмутилась: «Пульс очень слаб, человек может умереть. Вы скоро кончите?» Хирург помолчал, потом произнес: «За операцию отвечаю я.» — «А я отвечаю за наркоз, и если больной умрет на операционном столе, то виновата буду я.» Опять молчание. Наконец я говорю: «Зашивайте. Если вы этого не сделаете, я кладу маску и ухожу из операционной». Угроза подействовала. Операция продолжалась больше пяти часов, и что мог там наделать этот «хирург» — одному Богу известно... На следующее утро я пришла пораньше, чтобы справиться о здоровье этого старика-казаха. Операционная сестра сказала, что еще вчера его отправили домой на арбе. Врач не хотел, чтобы умирали в его больнице. Оставить этого мы не могли, и обо всем, что видели, рассказали секретарю райкома. Чем кончилось дело, я не знаю. Через несколько дней мы уехали, а вскоре из Пахта-Арала пришла просьба отправить нас к ним работать постоянно. Но областной центр нас не отпустил... Совершенно исключительным событием в нашей жизни стали слухи о басмачах, перешедших к нам из Афганистана. Но граница была далеко от Чимкента, и даже просачивающиеся сведения о ширившемся восстании туземцев против


советской власти нас не особенно тревожили. В Чимкентской области было все спокойно, никаких волнений не замечалось и проявлений национализма тоже. Что по этому поводу думало областное начальство и какой информацией обладало, мы не знали довольно долго, пока не выяснилось, что басмачи совсем рядом, что в захваченных районах они жестоко расправляются со всеми русскими, а Чимкент никак не защищен, и все его «войско» составляют четыре милиционера. В городе полуофициально было введено военное положение, и с наступлением темноты узбекам и казахам

- 171 -

запретили появляться на улицах. Конечно, в газетах ничего не печатали и объявлений о военном положении не расклеивали. Выяснила я это случайно, когда, возвращаясь из гостей, была остановлена патрульным, который, отчитав меня, проводил до дома. Вот тогда-то я и узнала, что басмачи находятся совсем рядом — примерно, километров в шестидесяти от города, и могут появиться у нас в любой момент. Оставшуюся часть ночи мы с моей соседкой и нашей хозяйкой обсуждали создавшееся положение: куда бежать? Мужчин в доме не было. Один уехал в командировку, другой работал далеко, кроме нас троих в доме была еще маленькая девочка. Соседом нашим был узбек, на противоположной стороне улицы жили казахи, но мы их не знали. Позади нашего сада находились старые заброшенные каменоломни, но идти туда я отказалась из-за большого количества змей. Так, ничего и не решив, мы разошлись. Утром же через облздрав мы узнали, что в недалеком от нас захваченном басмачами фельдшерском пункте все русские были вырезаны самым зверским образом, а что сделали с фельдшерицей — и сказать нельзя... Русских вырезали везде, и так же поступали с казахами, которые пытались их скрыть. Ничего подобного раньше, до прихода советской власти здесь не было. И вот мы стоим на главной улице в редкой цепочке, один от другого на таком расстоянии, что даже трудно переговариваться. Только русские, узбеков я не вижу. Мимо нас проносят шестнадцать гробов — траурное шествие, и никто из нас не может представить, что в них, и кто они, убитые. Каждый из нас мог оказаться на их месте. Могла быть и я — ссыльная, лишенная всех прав той властью, против которой выступают басмачи, чья фамилия была напечатана в газете в числе лишенных

- 172 права участвовать в выборах. Списки эти были густо расклеены по городу. Но для басмачей все равно, потому что они уже не против власти — они против русских... Догадывались ли они, что уже в следующем году начнется коллективизация? Мы, ссыльные, а до этого — заключенные, знали, что происходит по стране в целом, и не были совершенно оторваны от ее жизни. Мы читали газеты, слушали рассказы приходивших «с воли», наблюдали жизнь из окон


«столыпинских» вагонов и могли через конвойных покупать на привокзальных рынках любые продукты. По старой русской традиции заключенных в этой стране всегда кормили плохо. Может быть, лучше было во второй половине XIX и в начале XX века, но в старые времена колодников выводили из московских тюрем, чтобы они просили себе на пропитание, и лишь потом организовали общественную благотворительность. В нашей советской системе к сроку заключения негласно прибавлен еще и голодный паек. А ведь страна, даже прошедшая через гражданскую войну и страшный голод начала 20-х годов, была удивительно богата! Летом 1925 года в Ленинграде, в том же гастрономе под домом, где жил Зиновьев, в государственном магазине можно было купить все — начиная от прекрасных вин иностранных марок до сахарных косточек на суп за десять копеек. В Гостином Дворе любые вещи, свои и заграничные, продавались по самой дешевой цене. И даже на самых крошечных, никому не известных станциях Северной железной дороги, где останавливался наш этапный вагон, продавали на базарчиках домашние колбасы, ветчину, жареных кур и многое другое. Вспомнить можно хотя бы цены в Верхнеуральске...

- 173 Это изобилие не исчезло — оно целенаправленно и планомерно уничтожалось правящей партией вместе с уничтожением частной собственности и тех, кто производил это изобилие, — самых трудолюбивых, самых зажиточных крестьян, которые и поставляли все производимое ими на общий стол огромной страны. Я видела, как это происходило в Чимкенте. Указом из далекой Москвы местное население — казахи, полукочевники, обладатели огромных отар овец и пуховых коз, — были переведены на оседлое существование. Немедленно, в тот же месяц, они обязаны были стать земледельцами, сеять пшеницу и возделывать хлопок. Своих овец они обязаны были сдать государству. Приказ пришел зимой, весной должна была начаться посевная — неизвестно, на каких землях... Многотысячные отары овец сгоняли на убой в Чимкент. Они шли сплошной массой, заполняя все улицы города, растянувшись на километры, собранные с огромной степи и предгорий. Овцы не выдерживали этой дороги, погибали, а сопровождавшие их пастухи стучали в дома: возьмите овцу, возьмите еще и еще — они не могут идти... Станция в Чимкенте в те годы находилась за городом, спланированная как бы «на вырост». Там стояли простые товарные вагоны, не приспособленные для перевозки мяса за тысячи километров. Там и забивали овец самым примитивным образом; Их ничем не кормили, держали в загонах, и от голода они грызли дерево изгороди и шерсть друг у друга. Зима выдалась морозной, поэтому поначалу мясо в дороге не портилось, да и овцы еще не успели исхудать. Но ближе к весне отправляли уже не тушки, а обтянутые жилами скелеты. Москва эти кости не принимала, отправляла обратно, прибывать составы, но в каком виде!

и в Чимкент стали


- 174 Путь от нас в Москву был не близок — даже пассажирский поезд шел пять с половиной суток. К тому же, если в Москве еще держалась зима, здесь наступила весна, и состояние вагонов и их содержимого оказалось таким, что несколько составов немедленно по возвращении сожгли прямо на станции. Тошнотворный чад от горящего тухлого мяса полз по всему городу, проникал в квартиры, въедался в стены, одежду, в пищу... А спустя месяц местные власти доложили в Москву, что в области пшеницей засеяны огромные пространства — и это при том, что казахи обрабатывать землю не умели и не хотели... Не стало овец, и мгновенно исчез богатый и дешевый чимкентский рынок. Не стало не только мяса, но и хлеба, и фруктов. Ввели карточки, и мы, служащие, стали получать в день по 400 граммов хлеба. Он был черным, местное население к нему не привыкло, но голод — это голод, пришлось есть и такой хлеб. Питались мы в то лето очень плохо. Мое счастье, что я столовалась у своей хозяйки. С тех пор, как в Чимкент стали ездить на кумыс, хозяйки приучились давать обеды курортникам и этим подрабатывали. Во многих домах можно было найти маленькие частные столовые, где кормили дешево и очень вкусно. Теперь свои полблюда я делила с девочкой-соседкой и с кошкой. Кроме того, летом хозяйка дома уступила нам, квартирантам, одно абрикосовое дерево в саду или, как они говорили, урючину. Урючина была огромная и старая. Утром мы под ней завтракали, а вечером, после работы, садились в кружок и камнями разбивали абрикосовые косточки на ужин — самим урюком, падалицей, днем питались муравьи, очищая нам косточки от мякоти... Осенью, когда не оказалось никакого зерна, сняли и отправили под стражей в Москву секретаря обкома, а

- 175 область сняли с государственного снабжения. И тогда продовольственные карточки остались кусочком бумажки, по которому нигде ничего нельзя было получить. Наступил голод. Те, у кого были запасы и связи, по которым можно было что-то достать, еще как-то справлялись, а остальным пришлось плохо. Выручил Ташкент. Он подарил Чимкенту сильно протравленную формалином пшеницу, которую уже было бесполезно сеять. Зерно промыли, высушили, смололи и стали печь из него хлеб, выдавая по карточкам. Все знали, что хлеб отравлен, но — ели. В то время я работала на полторы ставки, утром и вечером, поэтому мне было некогда стоять в очередях за отравленным хлебом. Мою карточку хозяйка отдавала соседям-казахам, они получали по ней хлеб вместе со своими, а за это давали мне хлеб через день, да и то не весь. Это было даже хорошо: чем меньше съешь такого хлеба, тем лучше. Мы все давали себе слово не есть его, но те, у кого другого хлеба не было, не выдерживали и ели — через день, через два дня... Чего только мы с ним ни делали! Мы сушили его на сухари, проветривали, ели мелкими порциями, но лучше от этого он не становился. Появлялась тошнота, слабость, кружилась голова, мы с трудом передвигали ноги. Все это еще можно было перенести, но у многих появлялась кровавая рвота, и их приходилось отправлять в больницу. Временно мне пришлось работать как раз в том отделении амбулатории, куда такие больные поступали. Врач был старым человеком, он болел и не выходил,


а кроме меня имелось еще две санитарки. Жила я довольно далеко от амбулатории, поэтому, придя в кабинет, садилась сначала отдохнуть — кружилась голова и казалось, что никаких сил для работы уже нет. Наконец,

- 176 начинался прием. Осмотрев нескольких человек, я шла в пустой кабинет и там ложилась на кушетку, чтобы хоть немного передохнуть. Никто не протестовал — все в городе работали так же. К весне 1931 года отравленный хлеб был съеден, начали кормить обычным хлебом, зато в районах начался настоящий голод. Я застала только его начало, но и оно было достаточно страшным. К нам приезжали больные за сотни километров, многие не знали города, они оставались ночевать в коридорах амбулатории, и все у нас к этому привыкли. Теперь поток людей увеличивался с каждым днем, потому что голод будил их скрытые болезни, и люди в надежде на помощь ехали к нам. В длинных коридорах нашей амбулатории в ожидании приема казахи сидели на полу вдоль стен — стульями они не пользовались, и усадить их на стул в кабинете врача иногда требовало много усилий, тем более, что большинство медицинского персонала по-казахски не говорило и не понимало. Знали мы только несколько необходимых фраз, и переводчиками у нас были санитарки из местных русских. Из-за незнания языка мы с туземцами практически никак не общались, а потому совершенно не знали, что делается в кишлаках в степи. Вот почему новость, которую однажды утром принесли нам санитарки, всех ошеломила: оказалось, что в коридоре сидит много мертвецов! Проходя в свои кабинеты, мы не обращали внимания на сидящих, пока они не появлялись у нас. Не замечали умерших поначалу и санитарки, привыкнув к обычной неподвижности пациентов. Ничего не говорили и соседи умерших — то ли оттого, что были сами слишком слабы, то ли привыкнув к смерти у себя дома. Мертвых выдал запах. И — ничего

- 177 не изменилось. Умиравших убирали, на их места садились новые казахи, прибывавшие из голодных районов... Финал этой трагедии казахского народа я уже не видела, потому что уехала в Рязань — сначала в отпуск, но потом уже не вернулась. Мой отъезд из Чимкента подготовили различные события, главным из которых было мое письмо в «Правду» о разрыве с анархистами. После того, как в газете было опубликовано это очень короткое письмо, я должна была получить свободу. Через несколько дней меня, действительно, вызвали в местное ГПУ, и некий чин, прибывший из Москвы по моему делу, сказал, что в Рязань я поеду через Москву, то есть, через Лубянку. Видимо, там решили, что я наконец-то согласна с ними работать. «Через Москву я не поеду», — ответила я. Приехавший был удивлен, но все понял. «Так зачем же вы писали это письмо?» — «Я писала его не вам, а своим бывшим товарищам». Он возмутился: «Так вы использовали в своих целях нашу прессу?» — «Считайте, как хотите». - «А вы знаете, что мы можем заслать вас много дальше Чимкента?» — «Мне все равно».


Разговор был закончен, но реакция Лубянки, уведомленной о моем упрямстве, была молниеносной: они потребовали уволить меня с работы. Мне повезло, потому что я оказалась незаменимой. Нашему кабинету не полагался второй врач, а я ассистировала на операциях, поэтому запротестовали все три зава — заведующий облздравом, больницей и кабинетом. Я осталась на работе, но теперь уже — свободной. Правда, свобода эта по тем временам была тоже весьма относительной: каждый из нас был прикреплен к месту своей, службы, и по собственному желанию не имел права ее оставить — уволиться, перевестись в другое место и так далее. Все это могло делать только начальство с согласия соответ-

- 178 ствующих органов. Шло жесточайшее закрепощение всего населения огромной страны. Но свет не без добрых людей, и мне с их помощью удалось оформить бумажками свой отъезд в отпуск так, что я могла уже не возвращаться и даже поступить на другую работу. Так я оказалась не только в Рязани, но и в Москве, и через год с небольшим встретила одного из чимкентских знакомых. Мы сидели с ним в театре, в первых рядах партера. Нас окутывал теплый воздух с легким запахом духов. Вокруг слышались слегка приглушенные оживленные голоса людей, готовившихся к тому чудесному, что откроется перед ними вместе с поднятием тяжелого занавеса — прекрасная сказка, красивые мужчины и женщины, торжество добра над злом, счастливый конец... А мой знакомый рассказывал мне о финале чимкентской трагедии. О том, как совершенно истощенные, обессилевшие от голода казахи — мужчины, женщины, дети, — связывали себя веревкой, чтобы не потеряться, и сначала шли, а потом ползли к городу по всей этой древней, бескрайней степи, в которой они жили тысячелетиями и которая их всегда раньше кормила. Каждое утро под Чимкентом находили связки таких живых и мертвых, иногда до семидесяти человек в связке — жителей целого кишлака...

- 178 8. Снова в Рязани. Арест Георгиевича. Я хочу стать геологом. На трассе канала Москва-Волга. Клубничные поля. «Раскулаченные». Снова Андреева. Большой советский атлас мира. Похороны С.М.Кирова. Колонный зал Дома Союзов. Стахановская показуха. Указ об опоздавших и его последствия. Режим «правительственной трассы». «Майкопское дело» и арест Татьяны. Исчезающие люди


Вернувшись летом 1931 года в Рязань, я с трудом узнала свой родной город. За шесть лет моего отсутствия он стал маленьким, пыльным и ветхим. Печать запустения легла на его улицы и дома, многие из которых лишились своих прежних владельцев и обитателей.

- 179 -

Скрашивали его вид только обширные сады на окраинах, и, как и прежде, был тенист и красив наш сад на Подгорной улице. Подобно многим рязанцам, мои сестры и брат со своими семьями перебрались в Москву. Устраивались, кто как мог. Любашу приютила ее приятельница. Вика Каирова, брат которой85 позднее стал министром просвещения и даже президентом Академии педагогических наук. Она уступила Любаше в своей квартире проходную комнату, но спать в ней можно было только на сдвинутых стульях. В Москву тогда приезжали и устраивались правдами и неправдами, а спали — кто на плите в кухне, кто в платяном шкафу или даже в ванне. Кроме моих родителей в нашем рязанском доме жил еще Миша, мой двоюродный брат со стороны мамы, сын Василия Дмитриевича Гаврикова, который погиб в 1918 году в лагере заложников. История его детей от первого брака очень характерна для тех лет. Их было двое, и после смерти отца оба они стали пылкими (иначе не скажешь) комсомольцами: закрывали в уезде церкви, раскулачивали всех, кто скольконибудь хорошо жил, а нашу маму называли «тетка-буржуйка». Сами они, как и вся комсомольская шантрапа, не привыкшая работать, жили бедно, но когда началась коллективизация, разозленные на них соседи припомнили, что у их деда была маслобойка. За это, несмотря на их комсомольскую деятельность, братьям грозили арест и ссылка, но они сбежали ночью из Песочни в Рязань. Это произошло в 1930 году, незадолго до моего возвращения. Самый старший уехал в Москву, женился, поступил на курсы, потом служил командиром пограничной части в Белостоке и погиб в первые же часы войны.

85 Каиров Иван Андреевич (1893-1978), доктор педагогических наук, действительный член АПН СССР. Педагогическую и научную деятельность начал в 1925 г. в сельскохозяйственной академии им. К.А.Тимирязева; в 19461967 гг. президент АПН СССР, в 1949-1956 г. министр просвещения РСФСР.

- 180 Второй, Михаил, устроился в Рязани чернорабочим на завод и долго еще жил у нас. Физически он был очень слаб, на работе страшно уставал, но любил читать и приносил различные приключенческие книжки, из-за которых мы с ним постоянно ссорились — кому читать первому? Ему надо было спать, чтобы не опоздать на следующий день на работу, а мне — готовиться к экзаменам в институт...


В один из таких вечеров, когда мои родители уже спали, раздался стук, по которому сразу можно было понять, что пришли с обыском. Первая мысль: опять за мной! Но ордер был выписан на Михаила Федоровича Георгиевича, мужа Любаши, который в то время жил в Панферово, бывшем большом барском имении, где работал на конном заводе. Аресты в то время шли как раз по линии земотделов. Поскольку ордер на обыск был выписан на его имя, мы могли понять, что он уже арестован, хотя нам об этом ничего не сказали. Чекисты спросили, какая из комнат его, обыскали ее, ничего не нашли, перешли в гостиную, где теперь жила я, и хотели уже открыть письменный стол Любаши, когда я их остановила, сказав, что они не имеют права обыскивать меня. Как ни странно, но они извинились, еще раз подтвердили, что пришли только по делу Михаила Федоровича, и ушли. Узнавать, что случилось с мужем сестры, должна была я, тем более, что в Панферове я бывала — мы ездили туда с Любой за грибами, и я помню, что там были прелестные рощи и много почему-то вытянутых прудов. Директор совхоза был человеком странным или, во всяком случае, оригинальным, но в тот раз он был удивительно скуп на слова: Георгиевича арестовали два дня назад, никаких подробностей он не знает, в чем его обвиняют — не слышал, а вещи его пришлет...

- 181 -

На следующий день я пошла в рязанское ОГПУ, помещавшееся там, где и теперь находится рязанское КГБ: напротив банка, на углу улиц Подбельского и Ленина, занимая здание лучшей когда-то в городе гостиницы Штейерта, зятя Родзевича. Ни там, ни в тюрьме я его не нашла, везде мне говорили, что его нет, а это могло означать, что человек уже расстрелян. Оставался так называемый Исправдом, то есть та же тюрьма, занимавшая здание, где сейчас находится городская поликлиника. При Исправдоме существовала огромная картотека на всех арестованных, а при ней сидел пожилой человек, который в окошечко отвечал на вопросы — кто где. Я ходила туда каждый день, вероятно, очень ему надоела, и однажды, когда в очередной раз сказала, что не верю в отсутствие у него сведений на Георгиевича, он высунул голову в окошечко, посмотрел, нет ли кого еще в коридоре, а потом приоткрыл свою дверь и поманил меня. Я вошла, и он дал мне самой просмотреть всю картотеку на букву «Г». Сколько же там было карточек! Картотеку арестованных рязанцев можно было сравнить по объему разве что с каталогом теперешней областной библиотеки, однако Георгиевича я там, действительно, не нашла. Но и то, что он позволил мне посмотреть, было подвигом с его стороны... Через несколько дней из Москвы приехала Любаша. Она добилась встречи с прокурором, и вскоре Михаила Федоровича отпустили, так и не сказав, что послужило причиной его ареста, и в чем его хотели обвинить. Этот случай, почти сразу же после моего возвращения из ссылки, был для меня напоминанием, что моя свобода — условная, и каждый из нас может быть схвачен в любой момент. Впрочем, я прочувствовала это на себе. Мне


- 182 хотелось учиться дальше, однако медицина меня не привлекала, к тому же, имея «прошлое», я могла поступить только на заочное отделение: на дневное бывшую заключенную и ссыльную, пусть даже «прощенную», никто бы не принял. В Рязани же как раз открылось заочное отделение геологоразведочного института и, по счастливой случайности, именно туда мне было легче всего поступить, и как раз туда я поступить хотела. Мне часто кажется, что наше будущее готовится помимо нас самих. Жизнь сама заботится о нас, и надо только не пройти мимо того, что она нам предлагает. Когда летом 1930 года в Чимкенте я получила свой первый отпуск и не знала, чем его заполнить, потому что формально уже была свободным человеком, та же моя знакомая, Лиза, предложила мне поехать с геологоразведочной партией на берега Аральского моря. Экспедиция была непродолжительной, подходила мне по срокам86, а в партии как раз не хватало одного человека. Было очень заманчиво посмотреть новые места, Аральское море, которое в те годы еще было настоящим морем, увидеть пустыню с барханами, к тому же заработать деньги, в которых, несмотря на свою службу, я тогда остро нуждалась. Поездка получилась великолепной. Я влюбилась в это огромное синее-синее сказочное море среди бескрайних песков, в окружавшее его безлюдье, в любопытных ящериц-варанов, которые наблюдают за тобой, привстав на хвостики, как ископаемые динозавры. Мы вели съемку и, возвращаясь на следующий день в те же места, что проходили накануне, я видела, что мои следы пересекают только отпечатки волчьих лап... У нас была крохотная группа с тремя верблюдами и одной лошадью, и мы медленно двигались, нанося на карту выходы горных

86 С 23.7.30 г. по 15.8.30 г.

- 183 пород, отбирая образцы и с опаской обходя «бок-паки», как их называл наш проводник Умар — наполовину высохшие, покрытые коростой и занесенные слоем песка старые озера, коварные, как бездонные болота в России, куда внезапно проваливались и гибли целые караваны, не заметившие вовремя опасности. Вот тогда я и поняла, что хочу стать геологом... Приехав в Рязань, я сразу же поступила на заочное отделение института, сидела в библиотеках, с увлечением занималась, ездила в Москву сдавать экзамены и зачеты и надеялась на следующее лето через институт устроиться в какую-либо геологическую экспедицию, чтобы снова уехать в Среднюю Азию, с которой успела свыкнуться и полюбить ее. Так бы все и случилось, но я задержалась на несколько дней в Рязани, а когда приехала в институт за направлением, то мне сказали, что всех студентов посылают на изыскательские работы по трассе будущего канала Москва-Волга, и выезжать надо на следующий день. Это произошло 18 июня 1932 года. На другой день в головном Управлении канала нас, студентов, распределили по партиям, и я попала в ближнюю к Москве, которая должна была базироваться в деревне Лихачеве — в полутора километрах от станции Долгопрудная по Савеловской железной дороге.87


Дорога туда шла через территорию Дирижабльстроя с огромным эллингом в центре, но, конечно, проход был закрыт, везде стояли щиты с надписями, угрожавшими нарушителям различными карами, и людям приходилось идти в долгий обход по полям. Впрочем, для нас это продолжалось недолго. Мы завели знакомство с итальянцами, работавшими там во главе с известным Нобиле88: Советский Союз рассчитывал тогда завести у себя огромный воздушный флот из дирижаблей и консультантом

87 С 19.6.32 г. на 4-й Буровой участок. 88 Нобиле Умберто (1885-1978), итальянский дирижаблестроитель, участник экспедиции Р.Амундсена к Северному полюсу (1926), руководитель итальянской экспедиции (1928). В 1932-1936 гг. работал по приглашению в СССР.

- 184 пригласил знаменитого аэронавта с его соотечественниками. Мы познакомились с ними в поезде, когда по понедельникам возвращались на работу из Москвы. Обычно мы садились в третий от конца поезда вагон, говорили громко, никого не стесняясь, смеялись, рассказывали анекдоты, тем более, что у многих студентов были знакомые или родственники в правительственных кругах. Както вышло, что итальянцы тоже стали садиться в этот вагон, а поскольку некоторые из них уже знали русский язык, то мы с ними познакомились и в какой-то мере подружились. По негласному договору за наши анекдоты они провожали нас в Лихачеве через свою территорию, и тогда нас никто не останавливал. Лето было прекрасным — солнечным, теплым, почти без дождей. Здесь были удивительно красивые места. Нигде больше не видела я таких гигантских берез с мощными, несокрушимыми стволами, и как было больно смотреть, когда они падали, вывернутые с корнем при подготовке трассы канала, а окрестные леса просто вырубали для каких-то строительных целей. Из Лихачеве в Москву можно было попасть не только по Савеловской, но и по Ленинградской железной дороге, пройдя до станции Химки через поля цветов, которые увозили в город на продажу грузовиками. Вокруг же самого Лихачеве расстилались поля клубники. Здешние крестьяне с давних пор выращивали клубнику на продажу. Теперь на основе их плантаций был создан совхоз, и запах от «виктории» порою оказывался настолько силен, что казалось, будто сидишь в банке с душистым клубничным вареньем. Под Москвой всегда выращивали много ягод, и я помню, что еще в годы моего детства, когда мы жили в селе Волынь под Рязанью, деревенские девушки каждое лето отправлялись в Подмосковье на сбор ягод, чтобы заработать на приданое.

- 185 Рвать клубнику нам было категорически запрещено, купить тоже было нельзя. В то время уже все отпускалось только по карточкам. Москва снабжалась плохо, и лишь однажды нам выдали по трехкилограммовой плетенке с


клубникой, которую каждый увез своим близким. Сами же мы же устраивались по-другому. Если на нашей трассе оказывалось клубничное поле, то свои буровые вышки мы сдвигали на метр-полтора от указанной точки, чтобы они оказались среди ягод, а там уже никаких запреты не могли нас остановить. По сравнению с горожанами, мы питались неплохо, получая по килограмму хлеба в день, обед и ужин из нашей столовой, причем порции были большими. Обычно готовилась пшенная каша, к ней полагалось мясо, но холодильников не было, мясо портилось, и мы от него, как правило, отказывались. Помню, в один из таких дней, когда мясо было особенно плохим и его никто не ел, приехал начальник строительства Коган89. Он заезжал к нам довольно часто и любил играть в демократа: останавливал машину, если встречался с нами на трассе в поле, угощал хорошими папиросами, шутил... Но в тот раз мы были злы. Мясо привезли такое тухлое, что к столовой нельзя было подойти, поэтому мы ели пустую кашу. Коган попросил и себе дать порцию с мясом, сел с нами рядом, съел, попросил вторую, съел и ее с демонстративным наслаждением и все приговаривал: «А кормят вас неплохо! Очень даже неплохо!..» Мы были настолько возмущены, что, не доев кашу, побросали ложки и ушли из-за стола... О том, кто и как будет строить канал, мы ничего не знали. Сейчас трудно представить, насколько плохо понимали люди, что происходило в стране. Из того, что печатали советские газеты, у читателя создавалось

89 Коган Лазарь Иосифович, до этого — начальник Беломорстроя (Беломорканала). По окончании строительства канала Москва-Волга был расстрелян.

- 186 ощущение побед и благополучия. Единственная правдивая информация поступала из разговоров с людьми, но много ли таких встреч было, и насколько охотно шли люди на разговоры? Ведь даже мы, воспитанные на предреволюционной литературе, много повидавшие, сидевшие в тюрьмах, — разве могли представить себе, что творится в масштабах всей страны, к чему идут коммунисты? Разорение шло постепенно, деревни пустели и перебирались в города, к пустоте магазинов все привыкли, а коллективизация прошла еще до нашего с Татьяной возвращения домой. Мы вернулись в разоренный город и восприняли это как факт, не больше. Что в это время творилось, например, на Украине, никто не знал. Помню, как идя по Старому базару в Рязани, я встретила парня, который просил купить у него за рубль прекрасно расшитое украинское полотенце, которое стоило много дороже. Я отказывалась, он меня уговаривал, наконец, я отдала ему все, что у меня было в кошельке, немногим больше рубля, и он ушел. Как попал он в Рязань? Такие, как он, молодые парни, уехавшие с Украины, работали у нас на буровых вышках. Их вербовали на московских вокзалах, работали они хорошо, но почему они уехали от родных мест, и что с ними стало потом — никто из нас не знал, да особенно и не интересовался.


К этому времени уже заканчивалось строительство Беломорканала. Все, что мы знали, об этой «героической стройке», мы получали из центральных газет, которые сообщали, что там трудятся бывшие уголовники, совершают трудовые подвиги, и живется им достаточно хорошо. О том, что там могли работать и «политические», нам, прошедшим внутреннюю тюрьму Лубянки, Верхнеуральский политизолятор и ссылку, и в голову не могло

- 187 придти: политических не могли, не имели права принуждать к каторжному труду! Однажды, к концу лета, кто-то из нас привез из Москвы очередной номер газеты «Правда». Там была статья, что на канале Москва-Волга начались основные работы, хорошо механизированные, причем называли как раз наш участок. Мы были возмущены и отправились разыскивать строителей. Действительно, день или два назад там начались земляные работы, которые вели «раскулаченные» — вели вручную, вооруженные только лопатами и тачками, как в восемнадцатом веке! Понурые мужчины толкали перед собой по доскам деревянные тачки. Ни о какой механизации и речи не было. Узнать их ближе, познакомиться с ними у нас времени не было, а по работе мы с ними не встречались. На буровых вышках работали вольнонаемные, в разведочных партиях — инженеры и студенты. Работы становилось все больше — образцы, колонки, профили. Сверху торопили, выходные дни стали давать на третье, потом на четвертое воскресенье, поэтому было только одно желание — хоть на один день вырваться в Москву отдохнуть. Я стала беспокоиться: студентов обещали отпустить к началу учебного года, но заочника, каким была я, вполне могли оставить на стройке, тем более, что я была на хорошем счету, и меня постоянно премировали за отличную работу — то ситец на платье, то ботинки... Вырваться мне удалось в конце сентября. Была уже осень, холодно, ночами слегка подмораживало. В один из последних дней своей работы уже в сумерки я возвращалась домой через лес. Выйдя на опушку небольшого поля, я остановилась: там горел маленький костер, а вокруг огня собралась семья — мужчина, женщина и трое

- 188 детей — строители канала. Они пекли картошку, собранную на этом поле, ту, что осталась после уборки. Здесь же, как выяснилось из разговора, они собирались и ночевать. Бараков еще не было, они сами должны были построить их из леса, который шел на снос в зоне канала... У меня с собой не было ничего съестного и никаких денег, которые я могла бы им отдать. Да и чем я могла им помочь? Я была свободным человеком, работавшим здесь по собственному желанию, а они — заключенными, только расконвоированными, то есть рабами, судьба которых зависела от настроения или прихоти их властителей.


Я долго смотрела на них, потом ушла, думая — как я могу здесь работать? Вечером следующего дня я собрала хлеб, еще кое-что, и опять пришла на эту поляну. Никого из них здесь не было, и, обойдя все вокруг, я так их и не нашла. Я поняла, что не хочу и не могу участвовать в этой стройке, и через несколько дней с помощью своего института ушла с канала, сославшись на то, что здесь невозможно одновременно работать и учиться.90 Но закончить институт и стать геологом мне так и не удалось. Весной 1933 года я получила письмо из Москвы от начальницы последней геологоразведочной партии, в которой работала. Она писала, что сейчас формируется новая партия, она должна работать в Забайкалье, я включена в нее и потому должна немедленно приехать в Москву, чтобы оформить документы. Я приехала сразу же. Но времена менялись, и начальник отдела кадров в доме на Котельнической набережной, где находилось наше Управление, сказал, что я должна поторопиться: партия уезжает через несколько дней, но теперь каждому геологу требуется допуск к секретным материалам, и я должна пройти проверку у себя в Рязани. Я сразу поняла, чем это мне грозит, и сказала, что «проверку» придется

90 По справке, выданной 15.10.32 г., А.М.Гарасева уволилась 15.9.32г.

- 189 -

проходить здесь, в Москве. Он удивился, потому что ничего обо мне не знал: в моих документах нигде не были отражены годы, проведенные на Лубянке и в Верхнеуральске. Не фигурировала в них и Татьяна. Еще больше он удивился, когда на вопрос, кого я знаю на Лубянке, я назвала Андрееву. Больше мне назвать было некого. И я поняла, что на геологии мне придется поставить крест. Так и получилось. На запрос обо мне Андреева сказала, что в случае, если меня возьмут, они «будут протестовать». Передавая мне этот разговор, начальник отдела кадров очень сожалел о такой неудаче. «Я настаивал и сказал, что вы нам очень подходите, но...» И посоветовал уходить из института: все равно скоро все геологические партии засекретят, зачем терять время? Я его не теряла. За моими документами в институт съездила сестра Любаша, я же продолжала работать в Рязанской инженерно-геологической партии до января 1934 года.91 Надо было найти что-то другое, и не в Рязани, а в Москве, но что? Помогла опять Вика Каирова, в квартире которой жила Любаша, и где я часто бывала. Вика работала личным секретарем у профессора Мотылева, который к тому времени стал директором Большого Советского атласа мира. Это издание было задумано на самом высшем уровне, под него не только строился новый полиграфический комбинат, но и открывались курсы для подготовки граверовкартографов со множеством льгот: хорошей стипендией сейчас, большим заработком потом, немедленной московской пропиской и так далее. Да и работа представлялась достаточно интересной. Обо всем этом мне написала Вика, но письмо опоздало, и я не попала к началу экзаменов. Вика уладила и с этим: все же у меня были не только хорошие


91 До 10.1.34 г.

- 190 -

рекомендации, но и достаточно большой опыт работы с картами, схемами, планами и в полевой геологии. Для меня же было важно, что нас никто не «засекречивал» — ни когда принимали на курсы, ни потом, при переводе на работу, ни на самой работе. Мы заполняли только бесчисленные анкеты, причем каждый что-то врал, а потом мучительно пытался вспомнить, что именно — копии оставить не догадывались. Эти анкеты были такие же, как у людей, командируемых заграницу — бабушки, прабабушки, тетки и т.д. У меня анкета была «чистой»: сестра только одна, Любаша, о Татьяне никто не знал и, конечно же, я никогда и нигде не сидела... Сразу после сдачи экзаменов и зачисления на курсы нам дали подмосковную прописку. Татьяна нашла мне комнату на станции Лось по Ярославской дороге, и она же ездила прописывать меня в Мытищи, где находился районный отдел милиции. Наши курсы занимали полуподвальное помещение старого дома на Мясницком проезде. С улицы вниз вело несколько ступенек. Занимались мы все с увлечением, зная, что специально для нас на Ярославском шоссе идет строительство новейшего полиграфического комбината, куда из Германии везут все самое лучшее — машины, краски, бумагу... Требования к нам были строжайшие и, забегая вперед, надо сказать, что диплом получила только четвертая часть тех, кто прошел вступительные экзамены. Зато пятилетний курс обучения мы закончили в два с половиной года. Но самое яркое (и страшное) впечатление этих лет осталось от похорон Кирова. Он был убит в первых числах декабря 1934 года в Ленинграде. Уже через два дня в «Правде» появилось сообщение, что в связи с расследованием террористического акта расстреляны причастные к нему 11 или 12

- 191 человек. Это произвело ужасное впечатление на всех, а затем такие списки стали публиковаться чуть ли не каждый день, и стало страшно раскрывать газеты. Сестра Татьяна рассказывала о загадочной истории одного нашего бывшего соседа по Рязани, Шурки Позднякова. Он был студентом в Москве, работал в ГПУ сексотом и делал на этом карьеру. Родители его в то время жили в Перловке под Москвой. За несколько дней до похорон Кирова он похвастал, что его наградили билетом на Красную площадь, где пройдет траурная церемония, а на другой день он вообще не вернулся домой. Отец его забеспокоился, на следующее утро поехал в Москву, купил на вокзале свежий номер «Правды»... и в списке очередных расстрелянных обнаружил имя сына. Тогда он кинулся на Лубянку, чтобы представить доказательства его лояльности, но репрессивная машина уже завертелась, их всех арестовали, выслали, дом отобрали, и только


какое-то время спустя, видимо, с ними разобрались и дозволили вернуться обратно... У меня же с похоронами Кирова связаны другие воспоминания. В тот день, когда траурный поезд с телом этого партийного босса должен был прибыть на Ленинградский вокзал в Москву, я постаралась приехать из Лося пораньше, понимая, что вокзалы рядом, и не только движение, но и выход с перрона на площадь могут быть перекрыты, и я не попаду на курсы. Тем более, что процессия должна была двигаться по Мясницкой, еще не переименованной тогда в улицу Кирова, и всякое движение людей и транспорта будет прекращено. Накануне был гололед, скользко, но когда я вышла с электрички, оказалось, что в тот день всю огромную площадь между тремя вокзалами посыпали толстым слоем опилок. До сих пор не могу представить, как

- 192 ухитрились набрать такое их количество. Городской транспорт не работал, людей было мало, только по улицам проносились редкие машины со специальными пропусками. Так я дошла до нашего Мясницкого проезда, довольно узкой улочки, где располагались курсы Большого Советского атласа мира. Меня удивило, почему здесь на тротуарах, напротив домов лежали груды свежих досок. Что могли здесь строить и зачем? Мысль эта промелькнула у меня, и я о ней забыла. В тот день мы почти не занимались. Преподаватели куда-то подевались, поэтому мы праздно сидели и болтали, ожидая решения «верхов» — пускать ли нас завтра в Колонный зал Дома Союзов, чтобы мы могли продефилировать мимо гроба Кирова? Для этого требовалось не только наше желание, но и чье-то высокое поручительство за лояльность нашего учреждения. Вдруг один из стоявших у окна воскликнул: «Смотрите, в домах забивают окна!» Мы бросились к окну. На противоположной стороне улицы несколько рабочих забивали окна нижнего этажа досками, на которые я обратила внимание утром. Стук молотков раздавался по всей улице, вскоре забили и наше окно. Одновременно мы выяснили, что забита и наша входная дверь. Мы оказались заколочены в полном смысле этого слова. Зачем? Я и раньше слышала, что в домах, расположенных близко к Красной площади, в тех квартирах, чьи окна выходят на улицы, по которым двигаются демонстранты, на это время ставят охранников, которые не разрешают жителям квартир выглядывать на улицу и просто подходить к окнам. Но какой смысл было забивать окна в Мясницком проезде, по которому никто из траурной процессии не должен был проехать или

- 193 пройти? Все это было дико и — неприятно. Так мы просидели до вечера, потом входную дверь расколотили и нас выпустили.


Одновременно с освобождением мы узнали, что нам подписан пропуск в Колонный зал. Вероятно, там решили, что, во-первых, кто-то должен представлять трудящихся у гроба убитого вождя, а, во-вторых, наша организация маленькая и готовится к секретной работе, так что допустить ее можно. На другой день мы довольно долго стояли в густой толпе далеко от входа в Колонный зал. Все пространство вокруг Дома Союзов было заполнено людьми, но большинство организаций внутрь не пускали — они являли собой внешнюю декорацию. Затем милиция расчистила для нас дорогу, нас построили по-двое, и мы довольно быстро вошли в здание. Внутри царила атмосфера страха и какого-то ожидания: совсем приглушенная музыка, гнетущая тишина, никто не разговаривает. Зал — огромное пустое пространство, и только там, где стоит гроб, — пальмы, цветы, кучка людей. Мы медленно двигаемся, я иду со стороны гроба, очень близко, вижу лицо Кирова и его правую щеку почему-то сине-черного цвета. За гробом, опустив голову на спинку стула, сидит его жена. В изголовье на карауле стоит, кажется, Каганович, но я не успеваю его разглядеть, так как слышу: «Остановитесь. Что у вас в руке?» Это относится к моей соседке. Мы остановились. Цепочка людей, идущих впереди нас, торопливо покидает зал. «А вы идите...» — Это относится ко мне, и я иду одна по пустому пространству зала под шипение: «Не оглядывайтесь!..» До двери кажется бесконечно далеко, но вот в нее просовывается голова нашего начальника, и он испуганно спрашивает: «Что случилось?»

- 194 Остановили мою подругу Симу: она сунула руку за борт пальто, чтобы вынуть носовой платок. Несколько длинных секунд мы ждем ее за дверью, потом выглядываем в зал — по нему красная, почти бегом, несется Сима. Тем дело и кончилось. Но кому что показалось? С Колонным залом мне вообще не везло. Я его проходила в траурном шествии дважды, и каждый раз что-то случалось. Второй раз был связан с трагической гибелью самолета «Максим Горький», который буквально развалился на части над Москвой во время демонстрации. Его обломки сыпались чуть ли не в самый центр столицы, и погибло сорок семь человек.92 В Колонном зале тогда поставили пирамиду, на ней в цветах стояли урны, а мимо шли вереницы людей. Мы тоже стояли и ждали своей очереди на улице. В это время шла хроникальная киносъемка «Москва скорбит». Поскольку у нас на курсах было много хорошеньких девушек, киношники выбрали нашу организацию. Особенно выделялась у нас Зоя — чрезвычайно элегантная, я бы даже сказала — породистая, а на самом деле довольно легкомысленное существо. Нас поставили парами, вокруг расчистили пространство, началась съемка, и вдруг сверху, с машины, раздался дикий крик: «Прекратить съемку! Безобразие! Вся страна скорбит, а она идет и улыбается! Сколько вы мне метров пленки испортили!» И все кончилось. Улыбалась, оказывается, Зоя. А ведь каждый из нас мечтал попасть в хронику и посмотреть на себя со стороны — когда еще представится такой случай?


Мы возвращались с Зоей домой в трамвае, и я спросила ее, почему она улыбалась. Оказывается, она и не думала о съемке, а решала вопрос — идти ей сегодня на свидание, или нет...

92 18 мая 1935 г. Тогдашнее изложение случившегося см. в номере газеты «Правда» от 19.5.35 г., а любопытное дополнение — в статье В.Иванова «Катастрофа в московском небе» («Российская газета» от 4.2.97 г., № 23 (1633), с.8).

- 195 Закончив курсы, мы получили высокую квалификацию — 8-й разряд. Для граверов самым высоким был тогда 10-й, но в Москве его имели один или два человека. Новое здание картографической фабрики в Шелапутинском переулке еще не было достроено. Рядом стояло старое и грязное здание, которому было не менее ста лет, если судить по желобкам, вытертым ногами рабочих в каменных ступенях лестницы. В цехах, как в тюремных камерах, были маленькие окна под потолком, старые машины с грохотом катили огромные камни плоской печати, для мытья рук в цехах стояли помятые железные корытца. Все было настолько скверно, что мы пришли в отчаяние. К тому же работы было мало, и мы большей частью сидели на ступеньках лестницы, не желая входить в цех. Начальство боялось, что мы разбежимся, и успокаивало нас, говоря, что никто из нас здесь работать не будет, а пока походите, погуляйте по новому зданию, посидите в сквере... Нам любили говорить, что мы — рабочие будущего, но это не было правдой. Просто мы принадлежали к той интеллигенции, которая не имела права пойти учиться туда, куда хотела, потому что этому мешали наше происхождение и наши анкеты. Таких было подавляющее большинство. На фабрике вместе с нами работало и несколько старых граверов. Они считали свою профессию если и не настоящим искусством, то мастерством с большой буквы, и, действительно, их гравюры на камне и меди были образцами точности и изящности. Нас тоже обучали работе иглой на камне, но только затем, чтобы научить не ошибаться. Старые мастера были в ужасе от нашей скорости в работе, погоне за выработкой, за деньгами — от всего того, что потом стало признаком «стахановца». Большинство же не понимало, что являет

- 196 собой «стахановское движение» и к чему оно может привести производство. «Стахановцев» назначало начальство. Некоторые оказывались «стахановцами» совершенно неожиданно для них самих, прочитав в стенгазете или в многотиражке, что за такой-то срок они перекрыли норму на столько-то процентов. Такие люди были как бы фоном для всего движения, поскольку они наглядно показывали необходимость повышения норм выработки, более быстрой работы — как всегда, за счет снижения качества, лишь бы его показатель не перехлестнул границу откровенного брака.


Но было и другое. Например, на одной машине в течение смены у нас работал мастер с двумя подручными. У назначенного в стахановцы мастера подручными были тоже мастера, а вся бригада получала лучшую немецкую бумагу, хотя печатали они, как правило, самые несложные карты — учебные, да еще для младших классов. Если машина ломалась, туда бежали все инженеры во главе с техническим директором, в результате чего «стахановцы» достигли многопроцентного выполнения нормы, которая через некоторое время устанавливалась для всех по достигнутому таким образом результату. Вот почему теперь, шестьдесят лет спустя, большая часть продукции у нас прямо с конвейера идет в отходы, и рабочий человек давно забыл, что такое добросовестная работа... Наконец, новая фабрика была пущена в строй, но мы на ней проработали сравнительно короткое время, пока достраивали наш полиграфкомбинат. Пожалуй, единственным событием за этот период было неожиданное разрешение народу праздновать Новый год. Большинство, конечно, справляло и раньше, но с риском навлечь на себя неприятности по службе. Какая контрреволюция заключалась в этом, самом мирном, самом домашнем празднике,

- 197 почему его понадобилось сначала запрещать, а потом неожиданно разрешать, — ни мне, ни остальным, насколько я знаю, так выяснить и не удалось. Огромное здание полиграфического комбината на Ярославском шоссе строилось, как мне кажется, в качестве одного из экспонатов Выставки достижений народного хозяйства. Всё здесь было гигантских размеров — окна во всю стену, столовая, похожая на ресторан, большой двор, похожий на луг, где летом в перерыв мы отдыхали на копнах свежескошенного сена... Рабочие столы с лампой и стулом-вертушкой, сделанные по специальному заказу в Полтаве, как говорили нам, стоили каждый в тысячу рублей. Всё было первоклассное, включая и нас, специалистов, которых демонстрировали иностранцам так же, как здание и привезенные из Германии машины. Иностранных делегаций было много. Мы запомнили только первые две, болгарскую и немецкую, да и то потому, что понимали, о чем говорили между собою болгары, а немецкую наш технический директор провел так виртуозно, что те даже не заметили печатавшихся в это время военных карт. Стоит сказать, что нас никто не предупреждал о приезде делегаций или других «высоких гостей», нас не учили как одеться и что отвечать, — все это было разработано гораздо позднее. Не секрет, что во времена секретаря рязанского обкома Ларионова при Хрущеве, когда в город и область зачастили различные делегации, чтобы познакомиться с «опытом работы», пастухам в деревни привозили галстуки, которые потом отбирали, а дома знатных доярок обставляли новой мебелью, позволив потом выкупать ее для себя. Мне рассказывала одна женщина-очевидец о приезде Хрущева в село Высокое под Рязанью, что обед ему

- 198 -


подавали в доме деревенского пастуха, который был соответственным образом декорирован. На полу был постелен ковер-дорожка, угощали Генерального куриной лапшой, деликатесными закусками, так что он остался доволен и, уходя, сказал пастуху, ткнув пальцем в дорожку на полу: «А это оставь себе на память!» Очень хорошо знал «высокий гость», в каком спектакле он участвует! В то же время, о котором я пишу, «спектакли» разыгрывались куда более трагические. Наш переезд в новый полиграфкомбинат совпал со временем, когда Сталин издал свой страшный указ об уголовной ответственности за опоздание на работу, грозивший виноватым лагерями (т.е. каторжными работами) на срок до 5 лет.93 У нас в комбинате работа еще не была налажена, только что привезенные из Германии машины еще не были установлены, многие цеха не готовы, так что делать нам на работе было нечего, и все равно мы должны были являться туда вовремя, потому что за это, а не за что другое, нам платили зарплату. И вот мы приходили, рассаживались у себя в цехе на полу под батареями и рассуждали: почему же мы не можем опоздать, если нам все равно нечего делать? Что за дурацкое постановление? Мы были настолько легкомысленны, что поначалу не восприняли этот указ серьезно, вероятно, как и многие другие. Только позднее работающий москвич в полной мере ощутил не только свое бесправие, но и нависшую над ним опасность. В Москве опоздать на работу было очень легко. Транспорт не мог вместить всех в час «пика», и, в первую очередь, от этого страдали люди, жившие за городом. Первая электричка в сторону Москвы появлялась на станции Лось в шесть часов утра, и надо было поспеть на нее, потому что следующие приходили с набитыми до

93 По-видимому, ошибка памяти. Указ о «прогульщиках» был издан 26.7.40 г., в то время как, согласно документам, А.М.Гарасева была зачислена на работу гравером в Полиграфический комбинат им. В.М.Молотова 4.6.36 г. Об этом свидетельствует и эпизод с арестом Тухачевского и исчезновением Жоржика Саксонского (см. ниже).

- 199 -

отказа вагонами и площадками. Люди гроздьями висели на внешних поручнях, и бывали случаи, когда те отрывались на ходу, а люди летели под колеса и под откос... В самом городе на всех остановках трамваев и троллейбусов, на станциях только что открывшегося метрополитена царила несусветная давка. Чем ближе двигалась стрелка к восьми часам, тем больше толпа превращалась в дикарей, и здесь разыгрывались подлинные трагедии. Я всегда принадлежала к типу людей аккуратных и не любила опаздывать. Поэтому такие, как я, утром выезжали с первым транспортом, не доезжали дветри остановки и далее шли, не торопясь, изображая гуляющих. Так однажды я сошла с трамвая возле Ржевского (теперь — Рижского) вокзала. Давка на остановке здесь была особенно страшной: только что пришел загородный поезд, люди метались между трамваями, автобусами, троллейбусами, те шли уже переполненные, и вот какой-то несчастный, как видно потеряв все


надежды уехать, бросился под идущий трамвай — он опоздал уже настолько, что дальше некуда было торопиться, и он предпочел смерть... Бывали такие случаи и в метро. Случалось и так: если человек, посмотрев на часы, видел, что опаздывает, он соскакивал на ходу из трамвая или автобуса в надежде получить вывих, сильный ушиб или перелом, которыми мог оправдать свое опоздание. Но каждая такая травма тщательно расследовалась, и беда несчастному, если он не мог доказать ее непреднамеренность... Каждое утро превращалось в кошмар и у нас на работе. Мы не могли к ней приступить, пока все не соберутся в цехе. Но кто-то всегда опаздывает. Время приближается к восьми часам, остается десять, восемь, шесть минут... Все сидят, напряженно смотря то на дверь,

- 200 -

то на часы. Без пяти минут восемь из своего кабинета выходит начальник цеха, останавливается у двери и тоже смотрит на часы. Это — второй контроль, первый далеко внизу, где стоят автоматы, в которые мы при входе опускаем свои карточки. Наконец, в последние минуты дверь распахивается и с глупоблаженной улыбкой влетает опоздавший, на которого все мы набрасываемся с неподдельной яростью: «Проспал? Не мог раньше выехать?..» Так повторялось изо дня в день. Вечерняя смена была легче, потому что ничто не мешало выйти из дома пораньше... Как я ни была аккуратна, но однажды чуть было не опоздала. Я осталась ночевать у сестры, которая жила неподалеку от Смоленской площади, и утром никак не могла сесть на трамвай на Плющихе. Подобно другим, я металась между трамвайной остановкой и троллейбусной, бежала на остановку такси на Смоленскую площадь, но такси передо мной перехватывали, и я опять бежала к трамваю, хотя видела, что на нем неизбежно опоздаю на работу. Потеряв последнюю надежду, я выбежала снова на площадь и бросилась навстречу подъезжающей машине с криком: «Опаздываю!!!» Машина остановилась. «Куда? Во сколько начало? Садитесь, довезу. Едем без светофоров, но штрафы платите вы...» Мы неслись как сумасшедшие, и только возле Ржевского вокзала таксист сказал: «Не волнуйтесь, успеем!» Я отдала ему все деньги, которые были у меня в сумочке — сто двадцать рублей, месячная плата за мою комнату в Лосе, и до сих пор благодарна этому человеку. Скольких они спасли тогда, московские таксисты! Им отдавали все деньги, но они никогда не спрашивали сами... Поинтересовался ли кто-нибудь, сколько миллионов людей попало из-за этого сталинского указа в лагеря за

- 201 Полярный Круг, в Воркуту и на Колыму? Сколько было разбито семей, сколько несчастных покончило с собой? Там, в лагерях, их так и называли «указниками», и участь их была столь же страшна, как и других заключенных по статьям политическим. Насколько широко охватили страну указные


репрессии, можно судить хотя бы по нашей семье, вернее, семье Любаши, у которой я часто оставалась ночевать, чтобы не ехать за город. Как-то накануне мы поздно засиделись, потому что никому, кроме сестры, на следующий день не надо было идти на службу. А утром будильник почему-то не зазвонил. Любаша проснулась, когда уже никаким чудом она не могла успеть к началу работы. Что было делать? Было действительно страшно и — безвыходно. Надо было срочно что-то придумать, чтобы получить справку от врача. У сестры было плохое сердце, толстые отечные ноги. Она сидела и безостановочно курила. Затем мы стали ее накачивать крепчайшим чаем. Спустя час или полтора она была в таком состоянии, что мы с трудом довели ее до поликлиники на Плющихе. Там ее отругали, что она не вызвала врача на дом, дали больничный лист и наказали, чтобы она не вставала. Болела она больше двух недель, и потом еще долго ходила с трудом, но этим самым была спасена. С Михаилом Федоровичем, ее мужем, обстояло много хуже, но тут помогла война. Заведенное на него уголовное дело за опоздание на работу уже было передано в суд, он получил повестку, и не было никакой надежды на оправдательный приговор. По счастью, суд должен был состояться 17-го октября 1941 года, в день, известный как «день московской паники». Когда он пришел в суд, там была только уборщица, которая сказала ему, что все дела были ночью сожжены, а он разорвал бы свою повестку,

- 202 никому о ней не говорил и шел бы домой по добру, по здорову... С этим указом могла справиться только война, когда воздушные тревоги, военное положение и многое другое сделали его выполнение невозможным. Но скольким людям он искалечил жизнь! И сколько было еще других указов — вводивших, например, для всех восьмичасовой рабочий день, когда продолжительность его для рабочих увеличилась на один, а для служащих — на два часа, обязательные подписки на государственные займы по полторы месячных ставки... В конце 30-х годов в московских магазинах было уже много продуктов, но покупать их было не на что. Деньги у населения выкачивали не через магазины, а через различные непомерные налоги и те же займы, бесконечными взносами за обязательное членство в самых невероятных «обществах». Правящая партия строила свой социализм, не испытывая никаких материальных лишений и не неся никакой ответственности за те беды, которые обрушивались на нас, весь народ. Да, конечно, жизнь не останавливалась, но я хорошо помню, как однажды я с подругами шла по Арбату, и мы чему-то заразительно смеялись, пока не заметили, что окружающие смотрят на нас с удивлением и даже с каким-то страхом, как на людей ненормальных. Действительно, в массе своей люди на улицах Москвы были мрачны, озабочены, они не улыбались, не смотрели по сторонам, были подозрительны и недоверчивы. 30-е годы — годы бесконечных политических процессов, годы арестов и внезапного исчезновения людей. Об этом написано, но написано еще мало, да и нельзя передать современному человеку всю ту атмосферу ужаса и безысходности, которая была нами загнана в дальний


- 203 угол нашего сознания, но с которой мы жили, с которой мы засыпали и просыпались на следующее утро. И совершенно неверно, что большинство окружавших нас было доносчиками, — я считаю, что это попытка коммунистов оправдать себя и свои органы, оправдать массовые аресты и чудовищные оговоры людей, к которым вынуждали пытками органы ОГПУ-НКВД. Люди продолжали рассказывать анекдоты, рассказывали о том, что видели и что слышали, хотя часто потом не спали ночью, размышляя, кто из присутствовавших может донести. Вот один тому пример. Основной нашей работой было создание Большого советского атласа мира. Карты первого тома печатали немецкими красками на немецкой бумаге, они были точны и хороши, так что на выставке в Париже атлас был отмечен медалью. Хуже обстояло дело со вторым томом. Большая его часть шла на нашей бумаге, при печати она рвалась, машины часами простаивали, и мы мучились на поправках. Когда второй том был напечатан, четырех граверов, в том числе и меня, вызвали в кабинет директора, который куда-то уехал, отбирать лучший экземпляр, который должны были отвезти лично Сталину. Когда мы пришли, на столах кабинета были разложены сто уже отобранных экземпляров. И мы решили, что нам нечего делать: люди и так отобрали лучшие. Поэтому мы провели несколько часов, смеясь и разговаривая, а потом вытянули из стопки первый попавшийся и отложили как итог работы. Мы доверяли друг другу и не имели случая в этом раскаяться. К слову сказать, с этим вторым томом произошла курьезная история. Он должен был дать исчерпывающие сведения обо всей экономике нашей страны — где что добывают, где обрабатывают. В сельском хозяйстве

- 204 -

учитывалось поголовье скота до десяти тысяч голов, и так далее. Атлас был действительно нужен и точен, второй том на выставке в Америке получил золотую медаль, а двести отвезенных туда экземпляров проданы с молниеносной быстротой. И тогда кто-то решил, что успех атласа объясняется тем, что мы поместили там все необходимые для шпионов сведения. На комбинате началась паника. Здесь можно было развернуть огромный процесс «вредителей», в котором были бы замешаны сотни, если не тысячи людей различных специальностей, почти все институты, которые поставляли нам материал и участвовали в работах... В конце концов можно было обвинить... самого Сталина: ведь это он держал атлас в руках перед его отправкой на выставку в Америку! Но, слава Богу, как-то обошлось, и эта история даже не попала в газеты. Тем не менее, атлас был снят с производства, немногие экземпляры, поступившие в библиотеки, заперли в «нулевые» шкафы спецхранов, а когда немцы подходили к Москве, оставшиеся карты мы сожгли в топках... Живущим ныне трудно представить атмосферу страха и подозрительности, которая определяла жизнь Москвы тех лет.


Как я уже говорила, сестра Люба жила в районе Арбата и Смоленской площади — правительственной трассы, где полицейские меры были особенно строгими, потому что здесь, не считаясь с правилами движения, неслись правительственные автомобили, и Сталин ездил к себе на дачу. Все дома, особенно их чердаки, окрестных улиц и переулков находились на учете, их постоянно осматривали. В старом доме, может быть, видевшим еще Наполеона, на углу 1-го Смоленского переулка, где жила сестра, чердак, на котором сушили белье, сначала

- 205 закрывали только на дни праздников и демонстраций. Потом его запечатали наглухо. Ночью в квартиры в сопровождении домуправов являлись милиционеры для проверки документов: не ночует ли кто из посторонних, знакомых или родственников? Всех поднимали, проверяли, требовали объяснений. Когда мне приходилось работать в вечернюю смену, я кончала в двенадцать часов ночи и не хотела возвращаться в Лось, где была прописана, потому что по дороге со станции там раздевали и даже убивали. Здесь же, при проверках, меня и сестру ждали неприятности. Но вот как-то нам, работавшим в полиграфкомбинате, поменяли пропуска. Новая книжечка была крупнее обычной, ее обтягивала красная кожа, на которой золотом под государственным гербом Союза была оттиснута непонятная надпись: «ГУГК при Совнаркоме». Позднее ее изменили на еще более внушительную «ГУГК при МВД».* Что написано внутри, никого уже не интересовало, подавлял один ее вид. Когда при очередном обходе милиции сестра показала патрулю мой пропуск, то услышала: «Тише, не будите ее...» И патруль на цыпочках удалился. Конец ночи мы не могли заснуть от смеха. После этого мне уже ничего не грозило во время ночных обходов. Тиснение золотом по коже и загадочная надпись на пропуске привели к совершенно анекдотической истории, которая произошла с одним моим сослуживцем. Летом, гуляя в Филях с компанией, и, по-видимому, выпив, он отошел в сторону, улегся на траве и неожиданно заснул. Проснулся он от ощущения какой-то тревоги, и чуть приоткрыв глаз увидел неподалеку от себя милицейские

* Т.е. Главное управление внутренних дел. - А.Н

геодезии

и

картографии

при

министерстве

- 206 сапоги, а далее самого милиционера. «Кончено, арестован!» — успел он подумать, как милиционер, увидев, что тот пошевелился, сделал шаг вперед, вытянулся, отдал лежащему честь и отрапортовал: «Докладываю, что никаких


происшествий не произошло, у вас все цело, вот документы и деньги!» — протянув ему бумажник и пропуск. Он объяснил, что уже давно охраняет моего сослуживца, и предложил сходить за такси, на что тот благосклонно согласился... Но такие курьезы только подчеркивали трагедию нашей жизни в целом и те бесчисленные драмы, от которых никто из нас не мог быть застрахован. И меньше всего мы, побывавшие в тюрьмах и ссылках. В начале 1936 года мы получили письмо от хозяйки квартиры, на которой жила Татьяна с мужем в Майкопе, что их арестовали. Николка Доскаль работал экономистом на комбинате «Лесомебель», а Татьяна — в городской библиотеке, где вела кружок английского языка. Первый суд был в Майкопе94, а собственно «Майкопский процесс» по обвинению их в шпионаже в пользу Англии проходил в начале 1938 года в Армавире. В семье у нас сразу встал вопрос: кому ехать? Казалось несомненным, что какие-то репрессии упадут и на родственников, в первую очередь, на того, кто поедет. Ни у Любаши, ни, тем более, у меня в анкетах никакой «сестры Татьяны» не значилось. Теперь, когда мы появимся в суде, и все это всплывет, то — что будет? Если репрессии упадут на всю семью, разницы в том, кто поедет, нет никакой. А если только на поехавшего? Может быть, обойдется тем, что его только выгонят с работы? Так в силу вступал финансовый расклад — кто сколько получает. Михаил Федорович, как бывший офицер, в то время не работал и ехать не мог. Ирина, моя племянница, была

94 По «Майкопскому делу», рассматривавшемуся 5-6 февраля 1937 г. Специальной Судебной Коллегией Азово-Черноморского краевого суда в г.Майкопе, были осуждены Н.С.Доскаль и Т.М.Гарасева — сроком на 10 лет каждый, И.П.Яковенко — на 7 лег, А.М.Майборода, П.А.Шапринский, Д.А.Вертелецкий и А.И.Еловенко — на 5 лет каждый, М.М.Данильченко — на 4 года и Ф.Ф.Мартьянов — на 3 года. Все, связанные с этим делом документы, хранятся в Архиве УФСК РФ по Краснодарскому краю в архивно-следственном деле № 74794 (в 5 тт.). О сути самого процесса, а также о дальнейшей судьбе осужденных, рассказывают сохранившиеся в деле реабилитационные заявления А.М.Гарасевой и А.И.Еловенко, тексты которых даны в Приложении II.

- 207 слишком молода. Оставались мы с сестрой. Любаша работала в библиотеке Московского института инженеров транспорта и получала 300 рублей, я — около тысячи. Мою зарплату решили сохранить для семьи, поэтому поехала Любаша. Слава Богу, ей за это ничего не было, и никто не узнал, что у меня сестра получила 10 лет, а последующие годы провела в казанской тюрьме и в Суздале, откуда потом ее отправили на Колыму со знаменитым женским этапом 1939 года...


Это были страшные годы, когда мы боялись читать газеты, чтобы в очередном списке расстрелянных «врагов народа» не обнаружить фамилии родственников или друзей. Помню, как ужаснул меня тогда вывешенный рядом с дверью административной части Новинской тюрьмы, в которой я когда-то провела две ночи, «Список лиц, ушедших в неизвестном направлении», т.е. расстрелянных. До сих пор не знаю, что это было — издевка, недомыслие, жалкая попытка кого-то обмануть? Вот об этом нельзя было говорить ни с кем. Люди молчали, потому что боялись за свою жизнь. Уже в 1939 году, когда Татьяну отправили на Колыму, мы не могли послать ей посылку — ни из Москвы, ни из Рязани, ни из других подмосковных городов посылок на Колыму не принимали, хотя Татьяна писала нам, что некоторые заключенные получают посылки. Кто-то сказал нам тогда, что в Москве на улице со странным названием Матросская Тишина находится учреждение, где можно попытаться получить разрешение на отправку посылки. Мы поехали туда. Была осень — чудный осенний солнечный день, вокруг действительно стояла тишина, и на землю падали красные и желтые листья кленов. Адреса и даже точного названия учреж-

- 208 дения мы не знали, надеялись, что нам подскажут. Но первый спрошенный нами человек посмотрел на нас с удивлением и страхом, покачал головой и отошел. Второй, третий... В лучшем случае, нам говорили «не знаю» — и быстро проходили мимо, в худшем — отскакивали как от прокаженных. Мы прошли по обеим сторонам этой улицы, заглядывали во дворы — все было напрасно. Так мы и ушли, Исчезали люди и у нас на работе. С Жоржиком Саксоновым, полу евреем, полу англичанином (его отец был дореволюционным политэмигрантом, мать — англичанкой), я училась на курсах, а потом мы вместе работали в комбинате. Отец Жоржика хорошо знал Ленина, после революции семья переселилась в Россию. Почему он стал гравером, что в его анкете оказалось неподходящего для лучшей карьеры — я не знала, а спрашивать о таких вещах не полагалось. Знала только, что у него кто-то работает в Кремле. Компания у нас с ним на работе была одна, столы стояли рядом, мы часто просто болтали, и вот однажды летним утром 1937 года перед началом работы Жоржик сказал мне буквально следующее: «Вы знаете, через две недели будет арестован Тухачевский95. Сейчас его нет в Москве, а когда он приедет — его арестуют...» Я, естественно, не поверила, он — убеждал. Но, действительно, через две недели объявили об аресте Тухачевского. А еще через несколько дней я заметила, что Жоржик помрачнел и выглядел явно подавленным. Когда я спросила его о причине, оказалось, что его брат работал комендантом в Кремле, а теперь снят с работы и отправлен на границу в Кушку. Еще через два дня Жоржик не пришел на работу, а затем нам сказали, что он арестован «за подделку торгсиновских бон».


95 Тухачевский Михаил Николаевич (1893-1937), зам. наркома обороны, маршал СССР, был арестован 22.5.37 г., расстрелян 12.6.37г.

- 209 -

Но зачем было богатому, избалованному сынку привилегированных родителей подделывать торгсиновские боны? Не могу не вспомнить еще об одной черте Москвы — а, вероятно, и других городов — тех лет, о которой мне не довелось читать ни в одних воспоминаниях. Это — ларьки и магазинчики, в которых продавали имущество арестованных людей и целых семей. Там можно было найти все, кроме, естественно, дорогих вещей: плохонькую мебель, одежду, уже поношенную обувь, мужское, женское, даже детское белье, примусы и керосинки, лыжи, велосипеды, репродукторы, детские игрушки, музыкальные и слесарные инструменты, патефоны, граммофонные пластинки, посуду столовую и кухонную даже с прилипшими остатками пищи, сковородники, ухваты, самовары, чайники, половики... Это было все, что осталось от когда-то живших рядом с нами людей, может быть, единственное, что вообще могло напомнить об их существовании. И оставшиеся покупали этот жалкий скарб у палачей, зная, что могут точно так же исчезнуть, а потому цеплялись не только за свою, но и за остатки чужой жизни...

- 209 9. Москва военная. Воздушные налеты. Пожары. Бегство из Москвы. Миф о «московской панике». Зимние мытарства. Новый год. Работа в военном госпитале. Привилегированные. Отъезд

В первые дни войны Москва мало изменилась, разве что у людей появилась еще большая озабоченность на лицах, и они стали ходить быстрее. Вскоре начались воздушные налеты, причем поначалу они были сильнее и страшнее, чем потом. Или так нам казалось с непривычки? Самая первая воздушная тревога вообще была ошибочной — зенитчики стреляли по своим самолетам, но об этом у нас, по-моему, никто потом не писал.

- 210 Первые налеты вызвали у жителей если не панику, то безусловный страх. Едва только раздавались сигналы воздушной тревоги и о ней объявляли по радио, как большинство людей, подхватив уже приготовленные вещи, неслись в ближайшие убежища и отсиживались там до конца. Под нашим комбинатом, когда его строили, в качестве бомбоубежища приготовили надежное помещение с выходом на пустырь, и в него нас поначалу загоняли, прекращая работу цехов. Но уже очень скоро после того, как московское радио объявляло тревогу, наше внутреннее добавляло: «Работа продолжается, все остаются на местах».


Я не любила прятаться, но из любопытства несколько раз ходила в убежища, чтобы на них посмотреть. Как-то я отправилась с семьей Любаши на станцию метро Смоленская. Оттуда по шпалам нас загнали чуть ли не под Арбатскую площадь, уложили на рельсы, как селедок в банку, и продержали в таком положении до конца тревоги. Не повернуться, не выйти... По платформе разгуливало только начальство. Сколько же нужно страха и терпения, чтобы все это выносить, да еще каждую ночь! В Лосе, где я была прописана и где время от времени появлялась, особенно после того, как в Москве ввели военное положение, люди ходили прятаться в какой-то таинственный подземный ход, о котором говорили, что он чуть ли не Екатерининского времени. Но зачем в то время в Лосе нужны были такие ходы? Он был сложен из кирпича, начинался возле нашей дачи, там всегда дули сквозняки, было холодно и сыро. Больше пяти минут я там не выдерживала, и под предлогом посмотреть, все ли в порядке дома, выбегала под окно к нашему соседу, участнику еще Первой мировой войны. Он отказывался прятаться, оставался дома и охотно рассказывал мне о той

- 211 войне и о немцах. Прерывая разговор, мы смотрели, как по черному небу метались белые лучи прожекторов, ловя немецкий самолет. Наконец мы видели его в перекрестье лучей, он сверкал, как серебряная капля, вокруг него вспухали клубочки разрывов, потом он чернел, окутывался дымом и стремительно несся к земле. Затем мы слышали далекий глухой взрыв... Страх от налетов испытывали мы все, только одни к нему привыкали и как-то переставали обращать на него внимание, а другими он владел до конца войны. Одна из моих знакомых ни одну воздушную тревогу не провела дома, убегая в убежище. А наша тетушка, например, считала необходимым обязательно стоять до отбоя — почему-то ей казалось, что «так лучше». Но, кроме просто страха от налетов и бомбежек, бывало еще и предчувствие опасности, спасительный голос, который выгонял многих из дома и тем спасал им жизнь. Нечто подобное было и со мной. В тот раз я поехала в Лось посмотреть, как там наш дом, и осталась ночевать в своей комнате. Вечером дочь хозяйки уговаривала меня на следующее утро ехать вместе с ней, она рано уезжала на работу, в то время как ее мать доказывала мне, что, поскольку у меня свободный день, я вполне могу отоспаться и поехать позже... Что-то мне мешало принять решение. Я колебалась, но, ложась спать, все же сказала, чтобы меня не будили. Однако спала я почему-то беспокойно, проснулась раньше всех и решила немедленно ехать в Москву, хотя делать мне там было совершенно нечего. Я лихорадочно собиралась, словно боялась куда-то опоздать, и, только ступив на перрон Ярославского вокзала, почувствовала облегчение, как если бы мне кто-то сказал, что я сделала именно то, что требовалось. И, дей-

- 212 ствительно, после нашего отъезда немцы подвергли станцию Лосиноостровскую жестокой бомбежке. Станция эта большая, ее разъездные пути протянулись


чуть ли не до самого Лося, там были военные составы, в том числе со снарядами, все взрывалось и горело... Взрывы на Лосиноостровской долго были слышны в ближайшей части Москвы, а вдоль полотна железной дороги стояли обгоревшие дачи. Почему я уехала? Из-за предчувствия опасности? Не знаю. Но вот случай более ясный и не подлежащий сомнению, рассказанный моей приятельницей на следующий же день после того, как все произошло. Подобно мне, она давно уже не ходила в бомбоубежище, и в эту ночную воздушную тревогу, проводив туда свою мать, как обычно, вернулась в квартиру и уселась читать. Но уже через несколько минут она почувствовала, что не может здесь оставаться, что ей надо отсюда уходить и как можно скорее. Поколебавшись, Она взяла несколько вещей и спустилась в убежище. Там дежурные ее отругали за то, что она пришла так поздно. И в этот момент очень близко раздался сильный взрыв. Вместе с другими она выбежала наружу, и у всех непроизвольно вырвался отчаянный вопль: тяжелая фугасная бомба разрушила несколько близлежащих домов, в том числе и ее дом. Чей голос она услышала, когда не смогла больше оставаться в квартире? Мне было легко представить вопль несчастных, оставшихся без крова, без имущества, потерявших близких, которые отказались спуститься с ними в убежище, потому что нечто подобное слышала однажды в Лосе. В ту ночь был большой налет, немцы сбросили множество зажигательных бомб, так что все вокруг — дачи и деревья —

- 213 вдруг озарилось ярким розовым светом. Казалось, что бежать уже некуда — все горит. В этот момент, покрывая треск зажигательных бомб, и вырвался из сотен глоток выбежавших на улицу людей этот нечеловеческий крик. Но он сразу оборвался, и люди бросились тушить разгорающиеся пожары. Спасти удалось почти все — сгорел только корпус военного санатория... Ночные бомбежки и налеты страшны, когда ты оказываешься в центре действия, и вокруг тебя люди теряют рассудок. Как-то утром, возвращаясь с работы, я сошла с трамвая возле Никитских ворот и прошла по улице несколько домов, когда услышала воющий звук падающей бомбы. К этому времени я была уже достаточно обучена, поэтому пробежала несколько шагов и встала под аркой дома. «Разве так становятся?» — услышала я сзади, и чьято сильная рука буквально бросила меня к противоположной стенке. Неподалеку раздался очень сильный взрыв. «Ну, а теперь вперед, может упасть и вторая!» — заметил стоявший рядом со мной мужчина, и мы поспешили к Арбатской площади. С тротуара поднимались люди, успевшие броситься ничком. Площадь была пуста, все толпились у входа в метро, куда рвались несколько совершенно обезумевших от страха мужчин, отталкивая и оттаскивая стоявших на их пути женщин... Со стороны, издалека смотреть на воздушный налет бывало захватывающе интересно. Картина развертывалась феерическая. Из окон нашего полиграфического комбината, чуть приоткрыв шторы, мы часто наблюдали воздушные бои между нашими и немецкими самолетами, смотрели на пожары, вспыхивавшие то в одном, то в другом конце города, особенно в первое время,


когда немцы сбрасывали много зажигательных удивительно красивым, но вдруг кто-нибудь вскри-

бомб.

Зрелище

было

- 214 -

кивал в ужасе: «Это в нашем районе, это наш дом!» — и все мы из зрителей превращались в участников происходившей драмы, мучительно соображая: а мой, а наш дом — где он, как он? А по утрам, возвращаясь с работы, встречали грузовики, на которых вывозили обломки крыльев и фюзеляжи упавших наших и немецких самолетов... Это бездумное любование огнем пожара — просто огнем! — органически присуще человеку, который и стал человеком с огня самого первого своего костра. Здесь проявляется не равнодушие или бесчувственность, не эгоизм, хотя все это и присутствует подспудно у зрителя, а цепенящий восторг перед торжествующей стихией. На пожары всегда сбегались и сбегаются люди, помогают тушить и спасать, если это в их силах, но большинство все же идет, завороженное самим пламенем, и чем оно огромнее, чем сильнее стихия огня, тем большее потрясение испытывает зритель. Помню, как однажды в Рязани, уже вернувшись из Москвы, под вечер я шла по улице домой и увидела грандиозные клубы дыма и языки пламени. В первый момент мне показалось, что горит наш дом, потом поняла, что пожар много дальше. Люди бежали по улице, и вместе со всеми я оказалась на набережной. Горел старый шпалопропиточный завод на лугу за городом. Бараки завода уже догорали, но теперь горела сама земля, за много десятков лет глубоко пропитанная горючим составом. Это была феерическая картина — зрелище горящей земли на огромной площади, на которой качались, переходя с места на место; гигантские языки пламени... Люди стояли молча, завороженные, ни о чем не думая, в каком-то торжественном оцепенении. И точно так же мы издали смотрели на пожары Москвы...

- 215 -

Чем ближе подходили к Москве немцы, тем больше людей стремилось выехать из города. При эвакуации заводов работников не спрашивали, хотят они уехать или нет. Всё происходило в приказном порядке, все мы были накрепко привязаны к своему месту работы, и отказ от эвакуации мог навлечь на человека весьма серьезные неприятности. Многие бежали из Москвы сами, но это было сделать еще труднее: вокзалы железных дорог, еще не перерезанные наступающими немцами, буквально осаждались людьми. В первую очередь, это относилось к нашим трем вокзалам на Каланчевской площади. Даже когда я не ездила в Лось, я ходила туда, чтобы узнать — идут ли еще поезда с Казанского вокзала? Если идут, значит, Рязань еще не взята... Но что там творилось! Вокзал тонул в толпе людей. Сплошной массой толпа покрывала не только тротуары, но и большую часть площади, пробиться же внутрь вокзала было, по-моему, вообще невозможно. И всё же некоторым удавалось даже сесть в поезд, причем деньги играли далеко не главную роль, нужна была физическая сила и еще — вещи. Помню, как соседи сестры по квартире, довольно состоятельные люди, которым удалось достать билеты, с вокзала прислали нам записку на клочке мятой бумаги: «Отдайте подателю


сего пальто из шкафа и стенные часы». Тот, кто ее принес, сказал, что посадил их в вагон. Я пошла в их комнату, сняла часы, достала пальто и отдала их этому человеку. Потом, когда соседи вернулись, они подтвердили, что так всё и было, я не ошиблась. Ключи от своих квартир и комнат уезжавшие обычно оставляли соседям с просьбой приглядеть, а если будет нужно — пользоваться и квартирой, и вещами. Часто в момент отъезда, уже не надеясь на возвращение, люди

- 216 -

раздаривали множество вещей, а когда они всё же возвращались назад через два или три года, по этому поводу начинались ссоры и скандалы. В августе или в сентябре стали набирать ополченцев из мужчин, по возрасту или по болезни не подлежавших призыву. Каждое предприятие обязано было поставить определенное количество добровольцев, которых об их желании никто не спрашивал. У нас в комбинате, где все мужчины имели «бронь», человека вызывали и предлагали подписать бумажку, в которой значилось, что он просит отправить его на фронт. Вызывали обычно больных, пожилых или тех, от кого хотело освободиться начальство. Разговор был короток: «Вот, подпиши...» Большинство подписывало, и для многих это оказалось смертным приговором. Но один мужчина из нашего цеха отказался. Его уговаривали два дня, по нескольку раз вызывали к начальству, грозили различными карами за непослушание — он стоял на своем: «Мобилизуйте меня. Тогда, прежде чем отправить меня на фронт, вы меня научите стрелять. Сейчас я этого не умею. Каким я могу быть добровольцем?» Эти два дня наш цех не знал покоя. Когда он отправлялся на очередной вызов, все бросали работу: вернется или нет? Но он не уступил и остался работать. И ничего ему не сделали... Ополченцев нашего района прикрепили к столовой комбината, так как они жили рядом, в школе. Мы встречали их каждый день почти неделю. Печальное это было войско. Многие не умели стрелять, никогда не держали в руках оружия, да им, кажется, его так и не дали. Из общей толпы мне запомнился один пожилой человек, явно больной, отечный, интеллигентный, с какой-то усталой виноватой улыбкой, делавшей его похожим на Пьера Безухова, попавшего в наше время... Сколько их полегло под Москвой, став жертвами этой самой страшной показухи!

- 217 16-е октября 1941 года было обычным днем военной Москвы. Без особых приключений и ничего не заметив, я добралась до полиграфического комбината на вечерне-ночную смену. К этому времени все мы уже работали по 10-12 часов, а иногда и больше. Разговоры были обычными: съезжаясь со всех концов Москвы, мы делились новостями — кого разбомбили, кто уезжает, кто остается... Тогда мы печатали военные карты, гнали эту работу в срочном порядке, поскольку при быстром отступлении фронта нужны были карты


внутренних областей. Как правило, мы брали дореволюционные карты, кое-как их подправляли, печатали небольшими тиражами, и их на самолетах увозили на фронт специально приезжавшие за ними люди. Их мнение об этих картах было крайне плохим, потому что часто на месте леса оказывалось поле и наоборот, так что на фронте старались ими не пользоваться, а доставать точные немецкие карты наших внутренних областей, где была указана каждая тропка, каждый колодец, каждый дом и каждый столб электропередачи. Благодаря такой ежедневной спешке, мы знали гораздо раньше, чем сообщало радио, где проходит наш фронт, потому что с машин снимали еще не допечатанные карты, а нам давали новые, более близких к Москве мест. В тот вечер ничего такого не было. Мы спокойно работали, спокойно горели лампы на наших столах, и граверный цех с зашторенными окнами выглядел даже уютно. Тихо было и на улице. Никто не объявлял воздушную тревогу, и мы не обратили внимания на озабоченность сменного начальника цеха и на его сообщение, что директор комбината уехал на заседание Московского комитета партии. Но вот какое-то время спустя по внутренней трансляции объявили: «Всем начальникам

- 218 цехов срочно явиться в кабинет директора. Срок — пять минут». Мы уставились на «тарелку» репродуктора, висевшую на дальней стене цеха. Здание комбината было огромным, наш цех помещался на три этажа выше кабинета директора, поэтому срок в пять минут был слишком коротким. Сообщение нас встревожило. Кто-то предположил, что ожидается газовая атака немцев. А надо сказать, что нам давно уже надоело таскать с собой тяжелые противогазы. Мы выбросили их из сумок, набивая те косметикой, бутербродами, книгами и прочими вещами. Кто-то резонно заметил, что вряд ли есть связь между Московским комитетом партии и газовой атакой; другой предположил, что на территории Всесоюзной выставки достижений народного хозяйства высадился десант... Наконец, вошел начальник цеха и объявил: «Работа окончена. Вам дают отпуск на два месяца. Завтра к десяти утра приходите в бухгалтерию за деньгами. А сейчас ничего не убирайте, возьмите только личные вещи, и чтобы через пятнадцать минут в комбинате никого не было...» Мы были ошеломлены. Сейчас же военное положение! Как добираться до дома? Начальник успокоил: транспорт будет работать всю ночь, никого не задержат, но чтобы через пятнадцать минут никого здесь не было. Все быстро собрались. В гардероб бежали по лестницам, он был далеко внизу, а впереди еще до проходной — большой двор. Всех беспокоили эти «пятнадцать минут», в особенности, когда кто-то сказал, что комбинат давно заминирован и теперь его взорвут, чтобы не отдавать немцам. Трамвайная остановка находилась как раз напротив нашей проходной на середине широкого Ярославского шоссе. Сбившись в ожидании трамвая, мы смотрели на темные окна нашего здания, с которым успели сжиться за


- 219 все эти годы, и гадали: если его взорвут — достанет ли нас взрыв на остановке? Шли, хотя и редко, трамваи и троллейбусы, комбинат стоял на своем месте. Наконец, подошел нужный мне номер трамвая. Он был почти пустой, шел быстро, и такими же пустыми выглядели площадь перед Ржевским вокзалом и Трифоновская улица. Ближе к центру стали подсаживаться пассажиры, группами и в одиночку. Вид у людей был озадаченный, разговаривали тихо, но все обсуждали один и тот же вопрос — почему остановили работу? Никто ничего не мог понять. В доме сестры на углу Смоленской площади и 1-го Смоленского переулка никогда не запирали двери. Я прошла темную кухню, маленький коридор и постучала к сестре. Она спала и очень удивилась, увидев меня в неположенное время. Мой приход и рассказ разбудил всех, и мы бесплодно гадали — что случилось. Почему всех москвичей разом отправили в отпуск? Утром сестра пошла в свою институтскую библиотеку, ее муж Михаил Федорович — в суд, где его должны были судить за опоздание, но вместо этого всю ночь жгли дела, а я со своей племянницей Ириной — на Арбат, посмотреть, что там происходит. Арбат был неузнаваем. По нему без конца шли переполненные троллейбусы и автобусы, на тротуарах, как в дни праздников, было полно народа, только не было знамен, и все спешили. Некоторые ехали и шли с огромными белыми узлами — как выяснилось, это грабили ателье и мастерские их же сотрудники, а вместе с ними и люди с улицы, что попроворнее. Люди с узлами висели на лесенках сзади троллейбусов, а один шел по тротуару, надев на себя сразу несколько штук пальто... Позже один из очевидцев рассказывал мне, как в этот день растаскивали Микояновский мясокомбинат. Сначала

- 220 оттуда вывозили продукты на машинах. Кто, куда — было совершенно неизвестно, ворота были раскрыты настежь. Насмотревшись на это, толпившиеся у ворот люди стали проникать внутрь и возвращались, нагруженные всякой снедью: кольца колбас нанизывали на руки, кто-то волок по тротуару еще и окорок... А на улице напротив ворот, демонстративно от них отвернувшись, стоял невозмутимый милиционер. То же самое происходило и на шоколадной фабрике. И все же количество грабителей было невелико. Большинство людей, вышедших в этот день на улицы Москвы, хотели знать, что происходит в городе. Были люди испуганные. Были — наивные, поверившие своему начальству, что за шестьдесят километров от Москвы на железнодорожных путях стоят под парами поезда, готовые отвезти всех желающих за тихий Урал... Но то были, главным образом, старики с маленькими узелками. Они плелись пешком, потому что всем пенсионерам было сказано уходить из Москвы в направлении города Горького. Однако, быстро устав, они на свое счастье возвращались в родную квартиру.


Эту историю — о поездах, о городе Горьком, — мы услышали в Библиотеке имени Ленина, где работала моя племянница и куда мы с ней зашли. Для большинства уже было ясно, что Москву хотят отдать немцам без боя — отсюда эти сказки и указания. То же самое выслушала здесь от своего начальства и Ирина, а ее сотрудники рассказали, что утром на ступеньках лестницы, ведущей с улицы в библиотеку, они обнаружили связки полных собраний сочинений В.И. Ленина, которые сюда ночью снесли верные партийцы, уходившие из города, — то ли на хранение, то ли за ненадобностью... Из библиотеки я поехала в комбинат. Он стоял невредимым. Как видно, его решили пока не взрывать, но

- 221 наша обычная проходная из переулка была закрыта, действовал только главный вход с Ярославского шоссе. В цеха нас не пустили, все собрались в вестибюле, и всезнайки, которые везде есть, рассказывали, какие огромные суммы выписаны каждому из нас за будущий отпуск в ведомостях. Однако денег нам не давали. Каменный Молотов (комбинат носил его имя) тупо молчал, возвышаясь над нами, пока не вышел представитель администрации и сообщил, что за деньгами поехали в банк, но придется немного подождать. Кто-то спросил, что же нам теперь делать. В ответ мы услышали все тот же совет уходить «в стороны города Горького» и о поездах «на шестидесятом километре». Идти никто из нас не собирался. Поэтому в ожидании денег мы пошли прогуляться на Ярославский рынок. Палатки были закрыты, рынок был пуст, а по Ярославскому шоссе неслась бесконечная вереница машин, груженых людьми, вещами, цветами, мебелью... На тротуарах, как и в центре, было много людей, шли оживленные разговоры, люди переходили от группы к группе. Передавали, что в банках творится неразбериха, иные кассиры, получив деньги, тут же с ними скрывались, поэтому рабочие некоторых предприятий сопровождали своих кассиров, чтобы те не сбежали. Такая же сумятица происходила и на заводах. Одни, наиболее «сознательные» рабочие непременно хотели ломать станки, чтобы те не достались немцам, тогда как другие им этого не давали делать, резонно спрашивая, на чем тогда они будут работать... Наш комбинат был тих и спокоен. О машинах никто не думал, в здание нас не пускали, кассир денег не получил, поэтому нам предложили придти за ними на следующий день. На улицах продолжался поток машин, и в толпе

- 222 гуляла пущенная кем-то фраза: «Сами уехали, а нас оставили...» Поражало, что среди этих ошалевших машин спокойно и деловито двигались троллейбусы и трамваи, останавливаясь, где положено. Работало и метро, хотя, как говорили, на два часа оно было закрыто, и этим был вызван слух, что Москву хотели взорвать снизу, из-под земли.


А на следующее утро по московскому радио был объявлен приказ военного коменданта города Москвы остановить бегущих по шоссе Энтузиастов «в направлении города Горького», как то прямо рекомендовалось накануне. Мне не удалось в тот «пиковый» день видеть прославленное бегством шоссе Энтузиастов, слышала только рассказы очевидцев, уверявших, что поток на Ярославском шоссе был только маленьким ручейком по сравнению с тем, что бушевал на Горьковском направлении. Там неслась масса машин, принадлежавших заводам, учреждениям, организациям, посадкой и погрузкой на которые распоряжалась администрация и парторганизации. Ехали те, кого эвакуировали, но больше всего блатных, кто мог заплатить, даже просто бандиты, на ходу выбрасывавшие чужие чемоданы... Если людям ничего не сообщают о событиях, которые их прямо касаются, каждый считает своим долгом рассказывать окружающим, что он видел и слышал, тут нас никакие ужасы сталинских времен остановить не могли. В первый день, когда Москва не работала, мы все поняли, что Сталин принял решение сдать немцам Москву.96 В два часа ночи 17-го октября была прекращена работа на всех оборонных заводах, снабжавших фронт оружием и боеприпасами, закрыты все учреждения и даже остановлено рытье окопов и противотанковых рвов.

96 См. любопытную заметку: В.Чертков. «Не подпустить к Садовому...», «Правда» от 6.5.1989, с.6. Были и другие публикации об отходе войск и минировании города.

- 223 О последнем много лет спустя после событий мне рассказала одна рязанская знакомая, осенью 1941 года вместе с другими девушками из окрестных деревень мобилизованная под Москву. Они рыли окопы на Ленинградском шоссе, а жили в общежитии завода имени Молотова. В ночь с 16 на 17 октября, примерно в два часа ночи, то есть, когда и нас сняли с работы, их разбудили, выдали им паспорта и сказали, чтобы они тотчас же уходили в Рязань. На проходящих поездах они добирались трое суток до станции Рыбное, откуда уже пешком шли до своей деревни... Все эти действия правительства были способны вызвать панику в Москве, о которой смутно упоминают военные историки, но дело в том, что никакой паники не было не только 16-го, но и 17-го октября. Паника была в «верхах», там, где и было принято это позорное решение. Москвичи же в массе своей, и в особенности коренные москвичи, не хотели уходить из города. Именно они встали заслоном на Заставе Ильича, откуда начинается шоссе Энтузиастов, отказавшись пропускать грузовики и легковые машины начальства, требуя их возврата в Москву. Мне никогда не забыть этой картины московских улиц: люди толпятся на тротуарах, возле своих домов, заводов и учреждений, но из города не уходят. Именно это их пассивное сопротивление заставило отменить первый приказ и на следующий день издать другой — о выходе на работу. 19-го октября уже вся Москва работала в прежнем ритме. Я глубоко убеждена, что именно тот день, о


котором историки пишут как о дне «московской паники», и стал первым днем победы над Гитлером, а может быть, — и над сталинизмом. Потому что люди, хотя им и было страшно, впервые вспомнили о своем

- 224 достоинстве и не захотели бежать куда-то в неизвестность из родного города. Это они, а не «члены правительства», остановили Сталина, заставив его прекратить бегство администрации. Когда 19-го октября мы пришли в свой цех, на столах лежали те же карты, которые мы оставили два дня назад. То, что считалось «секретным материалом», было брошено на произвол судьбы, зато уничтожили карточки, на которых отмечался наш приход и уход на работу. А что было с личными делами? Впрочем, в те дни было много и комичного, и грустного. Один старый гравер рассказывал, что вернувшись домой он нашел на стене записку от своей дочери: «Папа, обо мне не беспокойся. Я уехала». И не мог понять: а кто же о нем самом должен побеспокоиться? Когда после всех этих событий я приехала в Лось, моя хозяйка рассказывала, что 17-го она поехала в Лосиноостровскую и зашла в булочную. Вдруг на улице раздался крик: «Немцы в Москве!» Все бросились из магазина, бросая батоны на тротуар, причем закончила свой рассказ так: «Дураки бросали, а умные собирали!» В нашем комбинате эвакуация продолжалась. Она шла этапами. Я, как одинокая, подлежала эвакуации в последнюю очередь. Но многие не хотели уезжать не только из-за патриотизма. С собой в эвакуацию человек имел право взять только самых близких или неработающих родственников. Что было делать с остальными? Люди не хотели рвать семейные связи. К тому же, во все времена москвичи очень высоко ценили свою московскую прописку и самую худую жилплощадь в столице. Уедешь — не вернешься! Заводы переводили из города в город, они могли остаться там со своими людьми и машинами, а после войны их могли перевести вообще в другую часть

- 225 страны... Так один рязанский завод эвакуировали сначала в Волжск, оттуда перевели в Ростов-на-Дону, а затем несколько цехов и часть обслуживающего персонала с семьями — в Ереван. Конечно, при известной ловкости потом можно было и вернуться в родные места: у этого гигантского решета — советской административной системы — достаточно много дыр и возможностей использовать различного рода «неправды», но удастся ли? Отсюда рождался отказ от эвакуации и, как следствие, — лишение стажа работы в данном учреждении и просто увольнение. Наконец, дело дошло и до меня. Как говорили, больше всего спешил уехать наш новый директор, еврей, объясняя свою спешку беспокойством: а вдруг все-таки войдут немцы? Может быть, поэтому он и не слишком стремился наказать тех, кто отказывался эвакуироваться. Я мотивировала свое нежелание тем, что считала эвакуацию преждевременной, и говорила, что если меня уволят, пойду работать в госпиталь. «А если придут немцы?» — «Уйду пешком


в Рязань. У каждого из нас есть еще родителями...» Были и другие такие же.

и

обязанности

перед

старыми

По тогдашним временам наказаны мы за свое упрямство были легко. В моей справке было написано, что я увольняюсь за отказ «от поездки на работу в другой город», — слово «эвакуация» употреблено не было, так что уголовнонаказуемого поступка я не совершила. Соответственно, мне не выдали уже оплаченных мною облигаций государственного займа, а стаж моей работы был убавлен на три года. И все же я полагала такую расплату достаточно мягкой, могло быть гораздо хуже... Мы — то есть я и семья сестры Любаши — никуда не уезжали, у нас на это и денег не было. При вполне нор-

- 226 мальной жизни мы с трудом дотягивали от получки до получки. Но дом, в котором жила сестра, все больше пустел. В ноябре бывали дни, когда соседи приносили нам по нескольку ключей от своих квартир, и мы их складывали в большую тарелку, стоявшую на столе, — «ключи от города Москвы», как шутили мы. Но жизнь становилась все более трудной и тяжелой. К этому времени из нас работал только Михаил Федорович, муж Любаши. Ему было уже шестьдесят лет, он не раз ходил в военкомат, прося использовать его как старого офицера-артиллериста, но получал постоянный отказ. Наконец, ему повезло, и он устроился под Москвой, где командовал отрядом девушек, строивших противотанковые лесные завалы. Мой комбинат уехал. Библиотека института, в которой работала Люба, отправила молодых сотрудников рыть окопы, а пожилые грузили книги на баржи, готовя их к отправке. Племянница моя подала заявление ехать на фронт переводчиком и ждала назначения. Все уже отпускалось по карточкам — кроме фруктовой воды и мороженого, но и по карточкам трудно было что-либо получить, разве что ликвидировались очередные склады. Так однажды, когда все еще работали, каждому выдали по пуду муки, и у нас оказался запас в четыре пуда. Дела на фронте шли все хуже и хуже. Как-то Любаша вернулась из гастронома на Смоленской площади в слезах: она видела солдат, которых перебрасывали из Дорогомилова к Белорусскому вокзалу. Перевязанные грязными бинтами, измотанные выше предела, они медленно брели по Садовому кольцу... Все больше пустели московские улицы, и на Арбате днем можно было увидеть только редких прохожих. Иногда до нас доносилась далекая артиллерийская перестрелка... Я не имела права жить в Москве, потому что была прописана в Лосе, а после того, как наш комбинат уехал

- 227 -

и у меня отобрали волшебный пропуск, мне все время приходилось прятаться, потому что теперь обходами занимались не домуправы с милиционерами, а военные патрули. В Лосе же одна я жить не хотела, к тому же, там было ближе к немцам.


Выручил отъезд брата. Вместе с семьей он жил на Сивцевом Вражке, его квартира теперь пустовала, и, уезжая в эвакуацию, жена брата предупредила домоуправление, что в ней буду жить я, договорившись о моей туда прописке. Но меня так и не прописали, хотя включили в ночное дежурство по дому. В списке, висевшем на стене в подъезде, значилась моя фамилия и число, когда мне следовало приходить на ночное дежурство. Возникла комическая ситуация. Поскольку многие из дома уехали, а других вселили сюда с дальних улиц, люди друг друга не знали. И вот я, человек, не имеющий права здесь ночевать, обходил с патрулем квартиры для проверки документов и нагло утверждал: «Да, эти люди здесь живут...» Поздней осенью, когда еще не было снега, а ночью — ни одной искорки в окнах, переходить Арбат было крайне опасно. Темнота была такой, что я не видела, где кончается тротуар и начинается проезжая часть улицы. Ходить по переулкам приходилось ощупью, ведя рукой по стенам домов, чтобы не пропустить поворот. Я ходила благополучно, но соседке по квартире какой-то встречный попал пальцем прямо в глаз... В довершение всего в декабре нам объявили, что мы переселяемся в дом на Смоленской площади над 2-м гастрономом. По каким-то соображениям жильцов выселяли из всех домов, стоявших в пятисотметровой полосе от Москва-реки, приказав взять с собой только легкие вещи, так как в новых квартирах вся обстановка сохранилась. Нам досталась двухкомнатная квартира принадлежащая какому-то артисту. Одна из

над

самим

гастрономом,

- 228 комнат была такой огромной, что в ней был как-то незаметен большой концертный рояль. Да и диван, как мы смеялись, был принесен сюда из театрального фойе: на нем спали поперек по пять человек наших фронтовых друзей, которыми мы обзавелись еще на старой квартире. Поначалу их было двое — два офицера, которые только что вышли из окружения и ждали нового назначения из военкомата. К нам они попали, потому что у одного из них в нашем доме жил двоюродный брат. Квартира брата оказалась заперта, сам он уехал в эвакуацию, и хотя ключи были у нас, мы не могли отправить этих симпатичных и усталых ребят в холодную комнату: наш дом отапливался печами. Так они поселились в нашей квартире и помогали нам при переезде на Смоленскую площадь. Расстояние здесь было небольшим — миновать несколько домов и перейти площадь, поэтому машину для переезда нам не дали, но в то время воздушные тревоги бывали по восемь раз на дню и, перетаскивая вещи, мы постоянно застревали: одни — на старой квартире, другие — на новой. А потом, получив направление на фронт под Москву, эти ребята часто приезжали в город по делам и обязательно заходили к нам уже со своими друзьями. Представляю, как всем им было приятно после окопов и блиндажей посидеть в креслах, попить домашнего чаю, поиграть в шахматы, послушать патефон (потом он с ними отправился на фронт) и почувствовать себя — дома... Когда дела, казалось, стали совсем плохи, они нас успокаивали: в случае чего — увезем, будьте только вместе...


Немцев в Москве ожидали со дня на день. Мать хозяина квартиры довольно часто наведывалась к нам, чтобы приглядеть за обстановкой, и советовала, в случае появления на Арбате немецких мотоциклистов, ложиться

- 229 на пол, так как те «будут стрелять по окнам». Еще она рекомендовала держать белье мокрым в тазу — «тогда немцы его не возьмут», — а все деньги поменять на мелочь, потому что «немцы металлические деньги признают»... Это было смешно, хотя ничего хорошего в случае прихода немцев мы ждать не могли. Мы жили в хорошо обставленной квартире, и все знали, что у нас временами бывают фронтовые офицеры, а их грузовики стоят у нас под окнами. Впрочем, я была совершенно уверена, что немцев в Москве мы не увидим. Я пыталась представить немецких солдат, шагающих по Арбату, и у меня это не получалось. И вовсе не потому, что Эренбург по радио призывал к тому, что «каждый русский должен убить хотя бы одного немца». Мы были возмущены этими словами, этой кровожадностью, потому что были воспитаны совсем в другом духе — в посильном делании добра, а не зла на земле... Но немцы в Москве как завоеватели? Достаточно того, что когда-то уже были поляки и французы. Теперь этого не может повториться! Гораздо больше немцев меня тревожили обходы патрулей. Для большей безопасности на новой квартире я спала в кухне, высоко на полатях, которые прежние хозяева сделали для своей прислуги. Чтобы туда забраться, приходилось пользоваться маленькой лесенкой, которая висела на внутренней стороне двери, и когда её открывали, лесенка была не видна. Но кухня была маленькой, а от газа, который собирался под потолком, — очень душной. Собственно полати образовывали потолок над прихожей, и когда появлялся патруль, я слышала, как они говорили и топали внизу сапогами. Наверху я была практически в безопасности. Но что было делать, когда они приходили вечером? Как узнать, кто стучит? Я пря-

- 230 талась за шкаф, за дверь, это было очень неприятно и страшно, но меня ни разу не обнаружили. Но вот наступила зима, очень холодная, грянули морозы, всюду уже лежал снег, когда из окна мы увидели идущие по Арбату на фронт сибирские полки — крепких, надежных парней, прекрасно экипированных и вооруженных, которые почти все полегли в подмосковные снега, но выполнили свою задачу: разбили немцев и отстояли наш город. Позднее, живя в далекой сибирской ссылке, моя сестра Татьяна слышала от очень многих вдов, что в большинстве похоронок их мужей значилось «погиб под Москвой». Сколько же их было? И как они погибали? Одну из наших московских знакомых осенью 1941 года, как и других, послали копать окопы, а ранней весной 1942 года — убирать трупы. Снег понемногу стаивал, и перед ними открывались смерзшиеся горы убитых, где немцы и русские лежали вместе, один под другим, и когда они их разбирали ломами и лопатами, от трупов отрывались руки, ноги, головы... Забыть это она не могла и много лет спустя.


А рядом со страшным, как всегда, уживалось и радостное легкомыслие. Немцев отогнали от Москвы, критические дни миновали, наступал Новый год, и мы — я, племянница Ирина и наша соседка-актриса — отправились на Дорогомиловский рынок, рассчитывая, что кто-нибудь привезет на продажу елки. Хотя и немного, но народ на рынке был. Елки привозили на санках, и все пришедшие набрасывались на них чуть ли не с дракой. Перессорились было и мои спутницы из-за доставшихся им елок, но к вечеру страсти улеглись, споры были забыты, и на наряженных елках горели новогодние свечи: мы снова жили в мире и в ладу, как если бы в десятке километров от нас не бушевала война...

- 231 -

В январе мы сбежали из-за холода в свой старый дом на 1-м Смоленском переулке. Едва только немцев немного отогнали, как в домах отключили газ и отопление. А в нашем старом доме стояли печки, и в сарае у нас были припасены дрова. В целом, дом мало пострадал за время нашего отсутствия. Несколько сбитых дверей и окон, небольшой беспорядок — все это было легко поправимо. Наших вещей пропало немного, больше пострадали те, кто уехал из Москвы: ведь мы, переезжая на Смоленскую площадь, должны были сдать все хранившиеся у нас ключи от квартир в домоуправление, которое посчитало все это уже «бесхозным»... Вскоре мне удалось устроиться работать вольнонаемной медсестрой в военный госпиталь № 4034, занявший помещение какого-то института в Бабушкином переулке.97 Большой многоэтажный дом был полон раненых. Мне рассказывали, что когда бои шли близко, раненых привозили сюда прямо из-под огня, большинство их не было даже перевязано. Машины разгружали во дворе госпиталя, а разносить раненых по этажам и перевязывать — не хватало медперсонала, поэтому привезенные сидели и лежали на полу первого этажа и даже на асфальте во дворе. Тут же они и умирали, а со двора на улицу бежал красный ручей. Все это никак не укладывалось у меня в голове. Как могло случиться, что здесь, в миллионном городе, раненые умирали оттого, что их некому было перевязать и напоить, — здесь, где нашлось бы множество людей, которые с радостью пришли бы им на помощь? Никто этих людей не позвал, никто не обратился к ним с призывом. Больше того, сделано было все, чтобы не просочились слухи о необходимости такой помощи. Бесчеловечная система, которая определяла нашу жизнь и нашу

97 25 января 1942 г.

- 232 -

смерть, не могла позволить себе обратиться за помощью к обществу, которое она разрушала. Послать же в обычном принудительном порядке жителей Москвы помогать раненым, как на рытье окопов — не было времени, а может быть, и в голову никому не пришло... Я не хочу думать, что здесь был и сознательный расчет на уменьшение числа «ртов» в виду грядущего голода.


«Система» давала знать себя и в нашем госпитале. Нижние этажи были отведены для раненых солдат, верхний — для офицеров Московского гарнизона, который тогда только еще формировался. Здесь было много совершенно лишней роскоши: зеркальные часы в палатах на четырех и двух человек, мягкая мебель в коридорах, хорошо оборудованная — как в санатории — столовая. Все это не шло в сравнение не только с обычными госпиталями, но и с тем, что был размещен у нас на нижних этажах. О тех же, что находились ближе к фронту, и говорить нечего. Однажды я побывала в госпитале в Одинцово. Он помещался в школе, большинство раненых лежало на полу, и чтобы пройти к тому, за которым мы приехали с носилками, остальных пришлось передвигать и «уплотнять». Как же они смотрели на нас — с каким презрением и с какой злобой! Они знали, что у этого раненого брат в «верхах» и что его перевозят в привилегированный госпиталь в Москву. Этот офицер оказался интересным человеком, и мы с ним часто разговаривали в мое дежурство. Еще когда мы возвращались в Москву из Одинцова, у Дорогомилова он приподнялся и показал на покрытое снегом и изрытое воронками поле. «Запомните, — сказал он. — Здесь был последний наш заслон, и если бы мы не устояли, немцы вошли бы в Москву». Что это был за бой, и кто стоял в этом заслоне? Он отрицал героизм на войне. Он говорил,

- 233 -

что был политруком и поднимал цепи в атаку. Многие не хотели вставать, другие ползли на четвереньках, а он бегал позади них с пистолетом в руках и бил их сапогом по задницам, чтобы не пришлось в них потом стрелять, как в дезертиров... Кто будет спорить, что картины героизма обычно приукрашены? Но мой собеседник противоречил самому себе. Он был тяжело ранен и лежал на ничейной земле между немецкими и нашими окопами двое суток, потому что немцы стреляли в каждого, кто вылезал за ним. Так погибли два солдатадобровольца, пытавшихся к нему проползти. Наконец, его вытащили ночью, зацепив брошенным на веревке крюком. Но разве двое, погибших перед тем, не были героями? Ведь они ценой собственной жизни пытались спасти уже тяжело раненого человека... Каждое утро, поднимаясь по лестнице на свой офицерский этаж, я чувствовала как на мое лицо наползает маска вежливой улыбки. Нет, я никогда не любила и не могла полюбить никакие привилегированные учреждения, где к человеку относятся как к «обслуге». Мне было противно смотреть, как несчастные вольнонаемные сестры, такие же полуголодные, как и я, вынуждены угождать капризам офицеров, кричавших: «Сестра, приготовьте мне ванну да положите побольше хвои! И помойте меня!..» Обычно я отвечала: «Сколько вы хотите таблеток хвои? Хорошо, положу. А вот мыться вы будете сами». Большинство сестер в нашем госпитале были вольнонаемными, то есть получали только маленькую зарплату за двенадцатичасовой рабочий день. Мы имели продовольственную карточку, по которой в нашей столовой могли питаться только две недели, после этого нам оставался до конца месяца один хлеб. Мы всегда были голодны. А раненых нашего госпиталя кормили очень хорошо.


- 234 Одно время я была старшей сестрой, в мою обязанность входила раздача пищи и наблюдение за санитарками, и эти часы были для меня самыми мучительными. Я стояла в конце коридора и видела, как санитарка, несущая поднос в палату, быстро прячет одну тарелку под штору затемнения на окне. Как я могу ей об этом сказать, если она целый день бегала здесь голодной? Да и можно ли заставлять голодных кормить сытых? Я молчала, но к концу раздачи всегда не хватало порций — крали в раздаточной, когда я отворачивалась, крали по дороге в палаты. Чтобы выйти из положения, порции приходилось убавлять. Те, кто не воровал, подъедали остатки. Я видела, как одна из сестер, собрав после ужина тарелки, по пути на кухню что-то оттуда ела — а ведь там были не только огрызки, но и окурки... Раненым нашего госпиталя пищи хватало с избытком. Не знаю, получали ли в «нижнем» — солдатском — госпитале посылки-подарки, но к нам, в офицерское отделение, они приходили часто — с юга, из Средней Азии. В посылках были сушеные фрукты и папиросы. Обычно их приносили вечером, когда наш двенадцатичасовой рабочий день уже кончался и приближалось время воздушных тревог и комендантского часа. За оставшийся час-полтора мы должны были закончить свою работу и добраться до дома. Хорошо было мобилизованным — их столовая и общежитие находились рядом с госпиталем, а нам, вольнонаемным, предстоял трудный путь через всю Москву. Раненым это было хорошо известно, но посылки превращали офицеров, среди которых были и люди в летах, в капризных детей, желавших именно сейчас получить свои игрушки, — до утра ждать они не хотели.

- 235 -

И тут оказывались бесполезны уговоры, палаты действовали объединенным фронтом: «Мы вам поможем!» Помощь эта заключалась в том, что они мешали нам в раздаточной, а затем, смеясь, уносили свои тарелки, совсем не думая, что в результате их каприза мы можем опоздать и не попасть домой. И еще одно мне казалось странным: никогда никто из этих людей не предложил мне попробовать что-либо из полученного ими. Не только мне — никому из сестер. Между ними, сытыми, и нами, голодными, высилась стена молчания, возведенная системой, при которой человек, получивший какие-либо привилегии, лишенного их уже не считает за равного себе. Впрочем, было и другое. У нас находилось на излечении человек пятнадцать военных, вывезенных из Ленинграда. Где они были до нашего госпиталя, я не знаю. К нам они попали уже накормленными и внешне вполне сытыми, но половина из них страдала хроническим голодом. Целыми днями они стояли вдоль стенки в коридоре, наблюдая через стеклянную дверь, что происходит в раздаточной. Они всегда хотели есть и воровали у других, заявляя, что будут обедать в столовой, и с уже накрытых столов тащили чужие порции. Иногда изза них у меня не хватало 5-6 порций. А где я их могла взять? Но тогда ко мне приходила делегация, тоже из ленинградцев, извинялась за первых и


спрашивала: «Сколько не хватает сегодня порций? Ну, стало быть столько же из нас вместо обеда будут пить чай!» Я бежала на кухню, рассказывала повару, и тот отпускал к чаю масло и еще что-нибудь. В очередной раз все улаживалось... После работы мне всегда хотелось поскорее уйти из госпиталя. Только бы успеть до сирен тревоги! Можно

- 236 было остаться и переночевать в пустом физкультурном зале на трех стульях, прикрывшись пальто, но там было холодно, не выспишься, а завтра снова работа, и выходных у нас не было. В Москве уже начиналась весна, и так хорошо было на улице! Моя дорога домой была длинной, она шла от Старой Басманной на Смоленскую площадь через центр города. Если я успевала попасть в метро до тревоги, то очень скоро оказывалась дома, но такие удачи были редки — чаще выли сирены, стреляли зенитки, и был постоянный риск, что тебя загонят в убежище. Чтобы избежать этого, я пробиралась по боковым улицам и пустынным переулкам, подсвеченным только снегом, который тогда в Москве был относительно белым. Пути я обычно не знала, и мне приходилось осведомляться о нужном направлении у редких встречных. Они так же, как и я, стремились домой или на работу, не хотели отсиживаться в убежищах, и чаще всего я слышала: «нам пока по дороге, а потом еще спросите...» Настороженно мы пробирались по улице, опасаясь каждого угла, из-за которого мог появиться патруль или милиционер. Мы шли молча в темноте, взявшись за руки, в тени стен или деревьев, и расставались на каком-нибудь перекрестке, пожелав друг другу всего хорошего. Некоторое время я шла одна, потом снова находился попутчик, товарищ по несчастью, лица которого я даже не видела. Однажды в районе Арбата, в его уже знакомых переулках, с таким же случайным попутчиком мы добрались до баррикады, возведенной позади 2-го гастронома на Смоленской. Она была сложена из мешков с песком и была очень высокой. Взобравшись на нее, мы долго сидели, глядя на пустынную, освещенную луной Смо-

- 237 -

ленскую площадь, — так не хотелось попасться патрулю на пороге дома! Патруль прошел, не заметив нас, затем прошла еще какая-то группа людей, как видно, с пропусками. Наконец, мы решились, спустились с баррикады и побежали в разные стороны. Перебежав площадь, я остановилась в тени дома и оглянулась: площадь была пуста, нас никто не заметил... Долго выдержать такую жизнь я не могла. У меня не хватало сил, их становилось всё меньше из-за недосыпания, перегрузок на работе, а главное — жизни впроголодь. Комната, которую я снимала в Лосе, стояла пустой, поскольку на последние поезда я не попадала. Поэтому я сказала комиссару


госпиталя, что или пусть меня мобилизуют, или я уйду, но больше так работать не могу. Меня не удерживали — вольнонаемные стоили дешевле мобилизованных, и меня отпустили.98 Простояв пять часов в очереди на улице в Лосиноостровской, я получила все нужные бумаги для выезда из Москвы. В 1942 году столицу «разгружали», желающих уехать было много, очереди выстраивались огромные, но всё оформлялось быстро, без бюрократических проволочек. Через десять дней я уже начала работать в Рязани. 98 25 апреля 1942 г.

10.

- 237 -

Рязанские баррикады. Святой Василий Рязанский. «Черный рынок». Налеты на Рязань. Работа в туберкулезном диспансере. Огородные страдания. Голод в деревне. «Плата за кровь». «Моргасы». Расстрелы 1941 года. Возвращение Татьяны и ее новый арест. 1948 год. Политзанятия. Смерть Бессмертного. Вторая Ходынка. Смутное время. XX съезд. Обманутые надежды

Москву я никогда не любила и рассталась с ней легко. Рязанский поезд медленно полз на юг, за окном проплывали знакомые места. Шли первые числа мая. Уже под Рязанью, на станции Рыбное я увидела первых пленных немцев. Их вагон стоял на путях в стороне от нашего поезда. Прямо против нашего окна в путанице рельс находилась водопроводная колонка. Несколько пленных

- 238 -

набирали из нее воду, их охраняли два конвоира. Немцы боялись. Они беспокойно оглядывались, все их позы и жесты выдавали страх, который передался и мне: ведь все уже были наслышаны о немецких зверствах... «Как только их послали с двумя конвоирами?» — услышала я голос соседки по вагону, простой женщины, точно так же с беспокойством смотревшей на немцев. Слава Богу, с ними ничего не случилось... И вот я снова в Рязани, иду полупустыми улицами, перегороженными во многих местах самодельными баррикадами, которые никого не могли бы остановить. Неподалеку от нашего дома на Подгорной «баррикада» была сложена из досок старого забора и кучки поломанной мебели. Настоящие надолбы и баррикады я увидела только у моста над железной дорогой.


Осенью и в начале зимы 1941/42 года Рязань не была защищена с запада. Между фронтами оказался большой разрыв, наших войск здесь не было. Где-то на Волге формировалась 10-я армия, но в Рязань она прибыла только к большому наступлению в декабре 1941 года. Армией командовал генерал Голиков, позднее маршал. Его книга «В Московской битве» так и не увидела свет, хотя в газетах 60-х годов писали, что она уже выходит. Я долго искала ее, бегала по книжным магазинам, но под конец узнала, что искать ее напрасно. К двадцатилетнему юбилею тех событий в рязанской областной газете «Приокская правда» была напечатана глава из этой книги — «В Рязани», из которой можно было узнать, что Голиков приехал в Рязань 26 ноября 1941 года, а прямо перед этим 24-25 ноября немцы взяли Михайлов и Захарове и были от Рязани в тридцати километрах. Сколько их, и где они находятся, известно не было, разведка не работала.

- 239 Одна из жительниц Михайлова рассказывала мне, как немцы появились в городе. Она работала в каком-то учреждении кассиром, и в тот день ей надо было пойти в банк за деньгами для зарплаты. Она их уже получила, когда кто-то вбежал в помещение банка с криком: «Немцы в городе!» Захватив портфель с деньгами, моя знакомая бросилась на улицу вместе с другими и побежала домой. Домик ее стоял на окраине города, и на протяжении всего своего пребывания в Михайлове немцы сюда не заглядывали. Больше всего ее беспокоил вопрос: что делать с деньгами? Хранить? Но если придут немцы и обнаружат эти деньги (как истинно советский человек, она полагала, что немцы первым делом проведут повальные обыски у всего населения), ей придется плохо. Уничтожить их? Но если вернутся наши, то как объяснить их исчезновение? Так в страхе она и прожила до 7-го декабря, когда немцев из Михайлова выбили. Было и другое. Близ Михайлова в каком-то старом помещичьем доме располагался местный санаторий. На доме была блестящая крыша из оцинкованного железа — предмет давней зависти близлежащей деревни. Едва только в Михайлове появились немцы, крестьяне в ту же ночь эту крышу сняли и растащили по своим домам... Тревожными были эти дни для Рязани, когда никто не знал, где немцы, а где — наши. В этой ситуации выиграл только святой Василий Рязанский, как известно, приплывший в Рязань по Оке против течения из Мурома на своей мантии. Он был торжественно встречен под звон колоколов, стал рязанским епископом, и рака с его мощами стояла в соборе Бориса и Глеба в рязанском кремле. Вскоре после Октября его мощи были вскрыты, воинствующим безбожникам отдали несколько костей, но

- 240 их сумели заполучить верующие и тайно похоронить возле собора. Вера в то, что кости святого Василия чудодейственны, жива и в наши дни: к нему идут даже неверующие с просьбой о помощи, а матери, чьи дети держат решающие экзамены, молятся святому о «пятерках». Говорят, помогает. Но главное —


святой Василий обещал рязанцам, что теперь уже никогда враг не войдет в их город, ив 1941 году пророчество это сбылось. Правда и то, что в тот год никто не верил святому, и из Рязани бежали толпами, как из Москвы. Как говорили мои родители, на нашем конце Подгорной улицы осталось всего несколько человек, но большинство бежавших вскоре вернулось. Наша соседка, человек с юмором, рассказывала мне, что дочь ее работала в госпитале, и при эвакуации ей разрешили взять с собой всю семью, четыре поколения — прабабку, бабку, мать и своего ребенка. Двое суток ждали они своей очереди грузиться в вагоны, спали прямо на перроне, пока прабабка не выдержала: «Да что мы, бездомные, что ли? Валяемся здесь на асфальте. А какие хоромы оставили! Пошли домой!» «Хоромы» эти давно вросли в землю — дом-развалюха, где почти в каждой комнате стояли столбы-подпоры под гнилые балки. Уходя, они заперли дом на крохотный замочек, который можно было открыть булавкой, но никто его, конечно, и не тронул — только забор пошел на «баррикаду», о которую я споткнулась по приезде. Но прабабка так решительно говорила и встала, что за ней пошли и другие люди, ожидавшие отправки... В начале войны часто случалось, что при мобилизации медперсонала забирали матерей, у которых были маленькие дети. По закону их не имели права призывать,

- 241 но кто смотрел тогда на законы? Так случилось с медсестрой Мартышкиной, матерью-одиночкой. У нее была четырехлетняя дочь, которую забрали в детский дом. Мать бегала с жалобами, пока ее не отпустили из госпиталя, но в городе уже шла эвакуация, и она успела буквально выхватить своего ребенка из машины, на которой уже увозили детей. Уходили последние группы людей, и она тоже присоединилась к этой толпе, поминутно оглядывавшейся на город, в который, как им сообщили, вот-вот должны были войти немцы... Слава Богу, на следующий день от догнавшей их воинской части они узнали, что немцев в Рязани нет, и тогда большинство повернуло обратно. Хуже приходилось тем, кто бежал сам по себе, без денег, вместе с детьми, как Мартышкина. Обычно беженцы останавливались в деревнях, неподалеку от города. Но за постой надо было платить. Как мне рассказывали москвичи, крестьяне брали за ночь с человека по пяти рублей. В далеких городах тоже было несладко. Наша приятельница писала из Мордовии, что живут они в одной комнате с хозяевами, но на самом деле не живут, а всего только сидят на одном конце лавки, причем хозяева смотрят на них с ненавистью, как на худших врагов. Я помню беженцев войны 1914 года. В Рязани были отдельные семьи из Риги и Вильно, были целые учреждения как, например, литовская семинария; были крестьяне из Польши, которых земство расселяло по деревням и заботилось о них. Из пленных у нас больше всего было почему-то австрийцев и венгров, их офицеры свободно гуляли по городу, флиртуя с барышнями и вдовами. Сходное положение было и у наших пленных. Один из знакомых, попавший в плен во время Первой мировой войны, жил в лагере где-то в предгорье, и


- 242 комендант под честное слово отпускал его гулять в горы. А сосед наш, вернувшись из немецкого плена, дал своему сыну имя офицера, у которого был в денщиках. Но как все это далеко от нравов нашего времени!.. На третий день по приезде в Рязань я получила повестку явиться в соответствующее учреждение для определения на работу. Но я всегда предпочитала выбирать сама, поэтому пошла в горздрав, однако добрые люди посоветовали мне скорее идти в туберкулезный диспансер, где было место сестры, чтобы меня не отправили в тифозный корпус. Конечно, я предпочитала иметь дело с туберкулезной палочкой, а не с тифозной вошью. Последние появились в огромном количестве: едва только пропало мыло, как появился тиф и стали размножаться вши. С каждым месяцем их становилось всё больше и больше. К нам, в диспансер, вшей завозили больные из районов. Твари эти ползали везде: на стерильных простынях, на халатах, на соседях в очередях... На рынке кусок хозяйственного мыла иногда стоил триста рублей— чуть меньше моей месячной зарплаты. За такую же цену часто продавали буханку хлеба, иногда эти цены опускались до ста восьмидесяти рублей. Почему так было, объяснить не берусь. Может быть, так случалось, когда откуда-то привозили то одно, то другое. Если бы власти попытались ликвидировать «черный рынок», многие просто бы вымерли. Некоторые люди продавали здесь свои пайки, но в основном товар был ворованный, и если бы воровство это прекратилось — нам вообще нечего было бы есть. Не имеющие привилегий, вроде меня, получали по карточкам только хлеб; иждивенцы 300 граммов, служащие и дети — 400 граммов, рабочие — 500 граммов и выше. Но почему хлеб, не полученный по карточкам в этот день, пропадал?

- 243 Зачем нужно было такое постановление? Кто пользовался этими кусками голодных, не сумевших вовремя получить свой хлеб? Ведь именно поэтому очереди были такими длинными. Чтобы получить свой хлеб; в очередь вставали с четырех часов утра, стояли по четыре-пять часов, и только в самом конце войны вышло разрешение получать хлеб сразу за два дня. А у «верхов» к этому времени, особенно в Москве, уже появились закрытые магазины. В Рязани всё было проще: сытые и довольные собой люди выносили набитые авоськи прямо из обкомовских дверей... Нам же, чтобы купить что-либо на рынке, предварительно требовалось продать что-то свое на барахолке. Как и после революции, она разместилась на Старом базаре, только теперь вещи там продавали не «буржуи», а катастрофически нищавшие горожане. Товар уже не поражал своей ценностью — всё ценное в предвоенные годы было выкачано «торгсинами». Здесь можно было найти старые платья, стоптанную обувь, старые шторы, различную мелочь вплоть до карандашей и перышек для ручек... Основными покупателями были деревенские, потому что в деревне имелись продукты, а в городе — вещи. Такое соотношение спасало всех. Перед войной город стал понемногу одеваться, особенно это было заметно в Москве.


Помню, примерно в 1934 году я ехала на «букашке», то есть на трамвае маршрута «Б». Здесь всегда было больше всего народа, и когда я выбиралась на остановке из давки, мое старое зимнее пальто — единственное! — совсем разорвалось на плече. Никто не засмеялся. Кто-то из стоявших рядом дал мне большую английскую булавку, я заколола прореху, и мы с моим спутником отправились дальше... Перед войной у меня уже было два новых пальто — зимнее и летнее.

- 244 -

Иное положение сложилось до войны в деревне. Колхозники работали «за палочки», то есть в табеле против каждой фамилии рабочий день отмечали «палочкой». Потом «палочки» подсчитывали. Требовалось, чтобы у каждого их общее количество было выше обязательной нормы. О том, что получал колхозник за такой «трудодень», лучше не говорить. Но скоро запасы вещей у горожан истощились. С каждым днем мы жили все хуже и хуже. Заработная плата была маленькой, а теперь к обычным вычетам прибавили военный налог и стали увеличивать суммы обязательных займов, взамен которых выдавали облигации, по которым государство так никогда полностью и не расплатилось. Еще хуже было с займами в деревне. Крестьяне должны были суммы займов покрывать не десятимесячными выплатами из зарплаты, как горожане, а сразу. В эти дни продукты на рынке резко падали в цене, и возникало призрачное «изобилие» — деревня несла на рынок всё, что только могла. После моего отъезда из Москвы, кажется, там уже не было ни одной воздушной тревоги. В Рязани же небольшие налеты по ночам бывали. К югу от города продолжали рыть окопы, и меня скоро отправили туда с моей новой работы. В Москве нас с полиграфического комбината ни на какие тяжелые работы не посылали — берегли наши руки граверов и под праздники даже напоминали: не стирайте и не мойте полов в эти дни... Но здесь я была не гравером высокой квалификации, а всего только медсестрой. Окоп мы рыли недалеко от мясокомбината, тогдашней бойни. Дальше было поле. Окоп был узким, и землю мы выбрасывали наверх в два приема. Я стояла на узком уступе стенки окопа, внизу мне набрасывали землю, а я

- 245 -

перебрасывала ее наверх. Но и здесь не обходилось без головотяпства. Позднее, когда бои шли под Воронежем, большой овраг за Соколовским лесом, километрах в шести от Рязани, решено было превратить в непроходимый для танков ров. На машинах привезли очень много народа. Лето было жарким, земля превратилась в камень, и лопаты, которыми нас вооружили, отказывались входить в землю. Их никто не позаботился наточить, да и было их раза в три меньше, чем нас. Поначалу мы требовали лопаты, требовали их наточить, а потом поняли всю бессмысленность своей работы — овраг можно было легко обойти с обеих сторон, — и стали потихоньку разбредаться... Когда немцы взяли Воронеж, у Нас снова появились беженцы. Усилились бомбежки, и многие рязанцы стали на ночь уходить в луга. Там было


безопаснее. В тубдиспансере мы кончали работу поздно и в девятом часу вечера смотрели с балкона, как мимо нас люди группами уходят на ночь из города. Но вскоре эти «исходы» кончились весьма трагически. Учреждения тогда почти не имели автомашин, их заменяли лошади, а кормить их было нечем. Конюхи отгоняли лошадей в ночное. Однажды, чтобы погреться, двое конюхов развели на лугу костер, и какой-то немецкий летчик, пролетая, сбросил на них бомбу. И конюхи, и лошади были убиты. После этого люди перестали ходить в луга. В нашем тубдиспансере располагался «пункт первой помощи». Это означало, что если бомбы упадут в нашем районе, мы обязаны оказать первую помощь пострадавшим. Едва только объявлялась тревога, мы закрывали столы простынями, кипятили инструменты, вытаскивали носилки. На всякий случай, кроме противогазов, у нас были соответствующие костюмы и медикаменты. Мне

- 246 эти противогазовые приготовления особенно досаждали: я была заместителем заведующего этим пунктом, и все, что касалось борьбы с газами, считалось моей обязанностью. По счастью, во время налетов немцы газов не употребляли, да и бомбы в нашем районе не падали. В команде нас насчитывалось десять человек. Кому было далеко идти домой — оставался ночевать в диспансере. Я жила в трех минутах ходьбы от работы и, если налеты следовали один за другим, бегала в ночь по нескольку раз, прикрывая голову от осколков маленькой сумочкой. В Москве я не видела ни одного осколка. В Рязани же они падали, как дождь, стучали по крышам, по тротуару, а утром их сметали. Иногда они были довольно крупными и горячими. Кроме осколков, нам досаждали блохи. Первые два лета войны были необычайно жаркими и сухими, развелась масса всяких насекомых. Вокруг диспансера расстилался огромный двор. Здесь перед войной был сад, он вымерз, деревья вырубили, земля была покрыта сухой травой, и нам казалось, что именно отсюда мы приносили блох, хотя, вполне возможно, их завозили к нам больные из дальних районов области. Во время очередной тревоги наша команда первой помощи обычно рассаживалась на стульях в длинном коридоре первого этажа, и все потихоньку ловили блох в своих чулках. Занятие это прерывалось воем самолетов. Все замирали: чьи? Кто-нибудь успокаивал: по звуку — наши... В связи с воздушной опасностью и просто военным положением было много бесполезных и прямо нелепых приказов. В Рязани до войны новых домов почти не строили, большинство горожан жило в маленьких деревянных домиках дореволюционной постройки. Чтобы уберечь их от «зажигалок», начальство приказало все

- 247 балки на чердаках обмазать глиной. Какой в этом был толк — никто сказать не мог. Если каменный дом с железной крышей такими мерами и мог быть как-то предохранен от огня, то деревянный, покрытый толем, требовалось бы обмазывать целиком... Но все мазали глиной балки и ругали начальство.


Другим бичом, гораздо более серьезным, стали щели-убежища, которые полагалось иметь на каждой усадьбе. Ими почти никто не пользовался, зато в них развелась масса уховерток, пожиравших все огородные посадки. Бывало, посадишь вечером помидоры, а на утро от них остаются одни стебельки. С уховертками гибли все наши труды и надежды, потому что спасал нас от гибели только огород. А перевелись уховертки, лишь когда разрешили засыпать эти «щели». Чтобы человек мог работать, ему надо что-то есть. На одном пайке по хлебной карточке не проживешь, это понимали даже власти. Однако они не хотели ничего делать. Почему они не давали нам соли по карточкам, если известно, что без нее человеку не прожить, а запасов ее в стране хватит не на века, а на тысячелетия? В войну соль заменяла нам сахар и масло, и в то же время мы вынуждены были покупать ее на рынке по 30 рублей за стакан. Моего заработка хватило бы только на десять стаканов соли в месяц. И всё же власти наконец решили нас подкормить. У ближних к городу колхозов были отрезаны участки земли, которые те всё равно не могли обработать за недостатком рабочих рук. Эти участки отводили горожанам под огороды. Не знаю, сколько выделяли рабочим на заводах: в учреждениях на одного «едока» давали одну сотку. Наша семья из трех человек получила кусок поля в три сотки. В 1942 году диспансеру выделили хорошую

- 248 землю почти под самым элеватором, и осенью мы собрали здесь одиннадцать мешков картошки. Ухаживали мы за ней, как за каким-то экзотическим фруктом. Чтобы успеть прополоть, окучить, взрыхлить свое поле, мне приходилось вставать в три часа утра и всю дорогу, туда и обратно, бежать, чтобы не опоздать на работу. На следующий год этот участок у нас забрали и дали ближе к городу, но на очень плохой земле. Ко времени посадки поле было уже вспахано трактором. Пласты отваленной и уже успевшей затвердеть земли предстояло перекопать лопатой, разровнять и нарезать бороздами для посадки. Накануне мы собрали деньги и попросили конюха купить овес для нашей диспансерской лошади. Вряд ли он это сделал. Запряженная в соху, лошадь была так же понура и печальна, как серый холодный воскресный день, когда мы вышли на поле. Никакие уговоры на нее не действовали: она не двигалась с места, так же страшась этих глыб перевернутой земли, как и мы сами. Что было делать? Один из нас предложил: отдадим ей свои завтраки, может быть, она и пойдет... Мы выстроились на довольно большом расстоянии друг от друга вдоль борозды, каждый держал в протянутой руке кусок хлеба, который он взял с собой. Лошадь постояла, принюхиваясь, подошла к первому куску, взяла его, пожевала, затем двинулась ко второму, третьему... Так мы посадили картошку, засыпая ее уже лопатами. В ту осень картошки мы собрали немного, надо было запасаться другими овощами. Кто-то принес в диспансер весть, что в пригородном колхозе можно купить морковь, и я отправилась туда с тележкой и двумя нашими сотрудницами. Колхозное поле лежало рядом, сразу же за последними домами города. Оно уже успело подмерзнуть


- 249 и было присыпано снегом. Кое-где виднелись кучи выбранной моркови, и с десяток женщин на дальнем конце поля убирали оставшиеся гряды. Мы долго ходили по полю, искали председателя, наконец, нашли и выяснили, что он в первый раз слышит, будто бы их колхоз продает морковь. Потом он посмотрел на нас внимательнее и спросил, где мы работаем. Мы сказали, что в туберкулезном диспансере. Вероятно, мы сами походили на туберкулезных больных, поэтому председатель махнул рукой в сторону самой большой кучи — берите, сколько сможете, и , отказавшись от денег, сутулясь пошел от нас. Морковь была подморожена с землей, мы выбирали ее голыми руками, жалея перчатки, набрали по два мешка и постарались скорее их увезти, чтобы не подводить этого человека, который не имел права отдавать ее нам. Возможно, это был не председатель, а бригадир, но он оказался не только добрым, но еще и умным человеком, который умел сострадать людям и понимать абсурдность некоторых приказов. Он понимал, что морковь останется на поле, так как увезти ее не на чем, но это была не его собственность, а — «государственная», распоряжаться ею он не имел права, и за то, что он предпочел отдать ее голодным людям, а не сгноить под снегом, его могли ожидать самые серьезные неприятности. Мне постоянно приходилось видеть, как «строгость» военного времени у нас оборачивалась бесчеловечностью. Вот два таких примера. В районе, который я, как медсестра, обслуживала, жила женщина с сыном лет десяти-одиннадцати. Мать болела туберкулезом, но работала. Заметив, что она долго не приходит на прием, я отправилась к ним. Оказалось, что эта женщина получила восемь (!) лет лагерей за то,

- 250 -

что на уже убранном поле она собирала оставшуюся картошку и прятала ее в карман. Картошка эта все равно должна была сгнить к весне, но она была «государственной»... Я стояла потрясенная в опустевшем доме, а мальчик все повторял мне: «Подумайте, тетя Аня, за карман картошки — восемь лет!..» Другой случай. При нашем диспансере был создан маленький санаторий, куда мы помещали истощенных детей из семей туберкулезных больных. По меркам военного времени их кормили вполне прилично, главным образом американскими продуктами, которые уже начали к нам поступать. Здесь работала повариха, женщина очень внимательная к детям и заботившаяся о них. У нее была большая семья, в которой, кроме взрослых, было еще четверо маленьких детей, причем семья была крайне бедной. Я знала их жизнь достаточно хорошо, потому что среди членов семьи был туберкулезный больной, и мне приходилось его навещать. Так вот, иногда им удавалось достать на бойне кишки, из них варили суп, после чего запах в комнате стоял такой, что я не могла высидеть и двух минут... Но могла ли мать голодных детей кормить других, сытых, и не попытаться хоть раз что-нибудь принести своим? Она знала, чем ей это грозит. И все же однажды эта повариха взяла оставшиеся после ужина шесть порций пшенной каши. Ее поймали, был суд, и


ее приговорили к шести годам тюрьмы, отсчитав за каждую порцию каши в две-три ложки — по году заключения... Можно ли будет когда-либо простить такие — и миллионы подобных! — преступлений этого государства против своего народа? Голод был ужасен, но трагедия, как скрашивалась комическими ситуациями.

часто

бывает

в

жизни,

иногда

Больница, в которой принимали от населения кровь, находилась на окраине города. Несколько сотрудниц

- 251 диспансера, в том числе и я, решили тоже поправить свое голодное положение. Кровь сдавали отнюдь не герои, не здоровяки, не местное начальство, а совершенно отчаявшиеся, изголодавшиеся люди, которые за отданную кровь на протяжении месяца получали к своему хлебному пайку ежедневную стограммовую прибавку, кусочек сливочного масла и сто двадцать рублей денег. Главное же — сразу после сдачи крови их кормили хорошим мясным обедом. Подобный обмен — кровь за еду — немногого стоил: люди отдавали много больше, чем получали, и когда я пришла во второй раз, врач меня предупредил: больше не приходите, вы подорвете себя... Между тем, желающих сдать кровь было так много, что, придя в первый раз и простояв около четырех часов в толпе, мы уже решились уходить. В последний момент я увидела свою старую знакомую еще по фельдшерским курсам. Она работала в той же больнице и, поговорив с нами, сказала, чтобы мы зашли за угол и встали у третьего окна. Через некоторое время она открыла окно, мы в него влезли, и так, в обход очереди, мы смогли «выполнить свой гражданский долг». Значительно лучшим средством насыщения — веселым, легким, без всяких затрат и усилий — было «заочное питание». Люди читали старые кулинарные книги — и насыщались. У нас в диспансере обменивались рецептами, спорили, что лучше и дешевле приготовить, иногда приносили образец и кусочками от него оделяли всех, как причастием в церкви. Дома у нас было много книг по кулинарии, изданных в далекие сытные времена, откуда мы извлекали самые несовременные рецепты, например, как испечь кулич из пятидесяти яиц или зажарить целого поросенка. Наша мама в этой игре не участвовала, а мы — к этому времени из Москвы

- 252 приехала Любаша — уверяли ее, что вполне насытились. Как ни странно, до известной степени так оно и было. По этому поводу мне всегда вспоминается наш знакомый, который, насмешив каким-либо рассказом, говорил: «Считайте, что вы съели по куску масла. Смех — лучшее питание!» И смех помогал нам выжить.... Война постепенно отодвигалась на запад. Налеты стали реже, затем и вовсе прекратились. Можно было не следить за шторами затемнения, не вскакивать по тревоге, спокойно высыпаться... Но, как ни странно, именно теперь и


надвинулся на нас голод. В Рязани появились больницы для дистрофиков. В Москве они открылись еще раньше, и в одной из них подлечивалась Люба, прежде чем переехать к нам сюда. А к голоду прибавился холод. Топить было нечем. В одну из зим, придя на работу в диспансер, мы, как положено, надевали на себя белый халат, а поверх накидывали пальто или шубу. Температура в процедурном кабинете поднималась не выше пяти градусов по Цельсию. Как только это терпели наши больные? В районах туберкулезных больных не лечили. Чтобы выиграть в борьбе за жизнь, они должны были ехать к нам на редких, забитых людьми поездах, часто вися на подножках вагонов. Потом мы укладывали их на ледяной диван, чтобы делать пневмоторакс — поддувание. Правда, я закутывала их ноги одеялом, но от этого им вряд ли становилось теплее. Их согревала только жажда жизни, и в этой игре со смертью они часто выигрывали жизнь. Как правило, такая температура в пять-шесть градусов была во всех домах, но и для нее нужно было находить что-либо горящее. Однажды с какой-то маленькой фабрики мне удалось достать два мешка сырых опилок. С восторгом мы с

- 253 сестрой везли их на санках, не подозревая, что везем не тепло, а мучение. Старая железная печь-буржуйка времен гражданской войны их не принимала: она шипела, чадила и гасла. Надо было сидеть перед ней часами, бросая в нее вырванные из книг листы. Любаша была у нас истопником, и я до сих пор вижу ее, сидящую перед печкой с книгой: читает, потом вздохнет, вырвет только что прочитанный лист и бросит в потухающий огонь... Много позднее, после войны, зайдя в наш большой, разделенный на секции сарай, я вспомнила о тех временах и удивилась: почему же мы не догадались тогда сжечь все эти перегородки? Нам так нужно было тепло! Но в человеке, как видно, заложены определенные незыблемые установки, благодаря которым он знает, что можно делать, а что — нельзя. Так, нельзя жечь дом, в котором ты живешь... И все же, еще хуже голода и холода, нас изводила темнота. Когда я вернулась из Москвы в Рязань, в жилые дома подавали электричество, а в магазинах даже продавали синие «лампочки затемнения». Но потом свет отключили — сначала в жилых домах, потом почти во всех учреждениях. Наш диспансер работал в основном по вечерам и освещен был единственной керосиновой лампой в коридоре. В кабинетах же были «моргасы» — маленький фитилек, скрученный из ваты и опущенный во флакончик с керосином. Его ставили в центре стола, огонек качался от каждого движения, «моргал», — отсюда и название. Осветить весь кабинет он, конечно, не мог. Но и такой «моргас» дома для многих был недостижимой роскошью. Керосин в лавках не продавали — его «доставали», то есть покупали краденый или крали сами. И никто не мог осудить кражу такого маленького кусочка


- 254 света, в котором для многих из нас сосредотачивалась вечерами вся жизнь. Зимняя стылая ночь. Заледеневшие снаружи и изнутри окна. Холодные и голодные люди кутаются в шубы и одеяла... Железную печурку мы старались топить по вечерам, чтобы она нас не только грела, но и освещала. Прогорит печь — и наступает долгая тьма до позднего рассвета следующего дня. Вот тогда и зажигали «моргас», конечно, ненадолго. И всё же в это время можно было что-то делать — шить, читать, стирать, просто разговаривать... В этой тьме, разгоняемой светом единственной керосиновой лампы в коридоре диспансера да колеблющимися огоньками «моргасов», нам и приходилось работать. Диспансер помещался в красивом особняке дореволюционных времен, построенном как богадельня для нескольких старух-дворянок. Теперь его коридоры были забиты людьми, и пройти там можно было только потому, что нашим белым халатам уступали дорогу. Кроме того, что мы обслуживали туберкулезных больных города и всей Рязанской области, к нам были прикреплены все легочные больные, проходившие медицинскую комиссию от военкоматов. Рентгеновских аппаратов было мало, большинство их передали госпиталям, не хватало медперсонала, и всё взрослое население Рязани и области обслуживались только тремя нашими кабинетами. Работы было так много, что военная комиссия работала «на ходу», во время приема. Справки мы писали на клочках бумаги не более листка отрывного календаря, которые нарезали из книг, старых счетов, актов и тому подобного. Писали на них красными чернилами и поперек печатных строк, чтобы легче было читать —

- 255 бумаги не было. Но, украшенный печатями и подписями, такой документ обладал большой силой. Для одних он заключал в себе направление на фронт после ранения, для других — долгожданный отпуск домой... Сейчас, сорок лет спустя, трудно представить, что в тех военных условиях, напряженных и сложных, судьбы людей решались без всякого «блата», махинаций и взяток — люди были другими, а отдельные исключения в счет не идут. Наш рабочий день заканчивался, когда из диспансера уходили последние пациенты. Всем надо было торопиться: одному — на поезд, другому — в военкомат, кому-то — в деревню за город... А ночь уже наступала. Волки подходили тогда к самой Рязани, за войну их развелось огромное количество. Однажды из города в деревню с какого-то собрания возвращалась пешком учительница, было сравнительно близко, но утром от нее нашли только валенки... Мы мало знаем о том, что делали в эти военные годы органы НКВД-МГБ. Обычно полагают, что их деятельность ограничивалась борьбой со шпионами и диверсантами, но кто подсчитает, сколько на их счету миллионов людских жертв, попавших в их застенки за «сомнительные» разговоры, анекдоты, случайные опоздания на работу, кражу дров или пищи?


Одной из самых страшных акций этих органов в начале войны, оставшейся почти совершенно не известной широким кругам населения, были поголовные расстрелы в тюрьмах городов, к которым приближались немцы. «На всякий случай», чтобы они не могли получить свободу из рук немцев, расстреливали всех — осужденных, подследственных, отбывающих срок, готовившихся выйти на этап или на свободу по окончании срока, только

- 256 что арестованных... Я уверена, что если бы Сталину не были нужны рабы для его «великих строек», для добычи золота на Колыме и угля в Воркуте, Караганде, в Приморье, он, не задумываясь, уничтожил бы половину населения страны, как это было сделано по его заветам в Камбодже. О том, как это происходило осенью 1941 года в Рязани, мне рассказала моя знакомая, ныне уже умершая А.П.Радугина. Она была довольно известным адвокатом, и ей «по разнарядке» пришлось в суде «защищать» рязанского прокурора — случай во всех отношениях необычный как потому, что прокурор попал под суд, так и по тому, за что его судили. Как я сказала выше, немецкие войска не наступали на Рязань. Здесь фронт был как бы разорван: одна группа армий была втянута в битву за Москву, другие армии наступали много южнее. Но страшный приказ об уничтожении заключенных не миновал наш город. Поскольку прокурор обязан по закону присутствовать при вынесении приговора обвиняемому, то осенью 1941 года рязанский прокурор был вызван в местное УНКВД. Тогда оно занимало тот же угловой дом между улицами Ленина и Подбельского, в котором размещается нынешнее КГБ. Здесь все было оборудовано для расстрелов, и сюда доставляли заключенных из рязанских тюрем, которых было несколько в городе и за городом. Заключенный шел через комнаты, в одной из которых в полу был сделан люк в подвал, а в стене — отверстие, за которым сидел стрелок. В этой же комнате находился и прокурор. Когда обреченный доходил до люка, прокурор, стоявший с поднятой рукой, опускал ее, раздавался выстрел, люк раскрывался, и труп падал в подвал. Махать приходилось так часто, что на третий день прокурор устал и опустил руку непроизвольно, когда в

- 257 -

комнату вошел охранник или служащий, чуть ли не слесарь, чтобы исправить механизм люка. Раздался выстрел, и человек был убит. Прокурор был отдан под суд и, несмотря на его многочисленные прошения в Москву, был осужден по обвинению в «преступной халатности», получив за это два с половиной года. Впрочем, и этот срок он не просидел, а после XX съезда партии потребовал реабилитации как «жертва репрессий», получил ее вместе с персональной пенсией, и при встречах со своим адвокатом всегда упрекал ее, что она его «плохо защищала»... Не менее страшна была и проводимая органами «политика партии» по отношению к деревне.


С женщиной, от которой я услышала, что происходит у нас под Рязанью, мы не были близко знакомы, так что я даже не могу вспомнить, как ее звали. Ко мне она пришла только потому, что была одинока и довольно часто приходила к нам на прием в диспансер. О ней мне известно только, что она была коммунисткой, эвакуировалась из Ленинграда, и здесь, в пригородной деревне, работала председателем сельского Совета. Однажды утром она зашла ко мне домой и сказала следующее: «Сейчас я иду в райком и скажу, что так делать нельзя. Вы знаете, что происходит в деревне? Весна, надо сажать картошку, а семян нет. Вместо семян мы получили распоряжение отобрать картошку у колхозников, но откуда она у них? Как председатель сельсовета, я обязана ходить по домам с комиссией и отбирать назначенное по разверстке, не считаясь с тем, сколько у них останется и останется ли. Мы приходим в дом и говорим: «С вас полагается столько-то мешков картошки». Они уже ждут нас. Вся семья сидит на печи, и хозяйка кричит оттуда: «Где картошка, сами знаете.

- 258 Полезайте и берите, изверги!» И мы лезем. Но картошки у них так мало, что часто, выгребая все, не собираем и половины положенного. Кто-нибудь из комиссии кричит: «Спрятали, гады! Расстреливать будем!» А на печке молчат. Они знают, что им уже сегодня нечего будет есть. Посмотрели бы вы на этих опухших детей... Я — коммунист и больше так не могу. Поэтому я иду в райком требовать прекратить этот разбой...» Эта женщина в моей жизни была единственной коммунисткой, которая считала, что каждый член партии ответственен за дела всей партии. Но больше таких коммунистов я не встречала. Не видела я больше и ее в диспансере — вероятно, прямо из райкома она была взята как «враг народа». И всё же мне хочется верить, что были и другие такие же люди, которые считали своим долгом заступаться за бесправных «людей нового типа», вот этих «советских крестьян», обреченных на голодное существование. Ведь всегда были и есть люди порядочные и смелые, не боящиеся ответственности за доброе дело. Когда закончилась война, и через Рязань потянулись составы с зарешеченными окнами, в которых из немецких лагерей перевозили в наши лагеря «освобожденных» пленных, из этих окон часто кричали: «Рязанцы, сходите по адресу такому-то! Скажите родным — такой-то жив, везут на Колыму!» И люди запоминали имена и адреса, шли и передавали весточку; Хотя, безусловно, рисковали собственной свободой. Во все самые тяжелые времена люди помогали друг другу. Вот почему я никогда не соглашусь с утверждением, что при Сталине одна половина людей доносила на другую половину. При всей массовости доносов это всегда оставалось исключением, а не правилом, — во

- 259 всяком случае, в отношении простого народа и интеллигенции. В «эшелонах власти» дело обстояло, по-видимому, иначе, но ведь те, кто этой власти


добивался и получал ее, готовы были отдать за власть всё — честь, совесть и даже своих близких... В 19.47 году, через двенадцать лет, мы снова увидели Татьяну. Уже год, как окончился ее срок на Колыме, но наши денежные переводы до нее почему-то не доходили, и, чтобы скопить деньги на билет в Рязань, ей пришлось еще целый год работать в Магадане вольнонаемной. Вот тогда мы впервые услышали правду о «Майкопском деле», в результате которого ее муж, Николка Доскаль, был просто забит в тюрьме палками; услышали о всех ее мытарствах по тюрьмам и лагерям только за то, что она вела кружок английского языка, и о многом другом, о чем не всегда возвращающиеся решались рассказывать самым близким, да и то — шепотом... Она вернулась домой, немного отдохнула, потом начались новые мытарства с ее устройством на работу. До сих пор не знаю — пугала ли начальство ее 58-я статья, или же отделам кадров было дано четкое указание не брать на работу людей, отбывших срок по этой статье, но всякий раз, когда оказывалось вакантное место, ей его обещали, а на следующий день отказывали под тем или иным предлогом. Единственное место, которое она смогла получить, было место сестры в психбольнице. Несколько дней она туда ходила, но постоянно общаться с этими несчастными было выше ее сил, все слишком напоминало лагерь, и она решила оттуда уйти. Тогда при приеме на работу был двухнедельный испытательный срок, во время которого человека могли уволить, как не подходящего, или он мог уйти сам. Впрочем, вряд ли ей дали бы работать. В начале 1948 года Татьяну, как большинство других освобожденных,

- 260 -

снова арестовали и отправили «на вечные времена» в Сибирь, на север Красноярского края.99 Тогда в городе шли сплошные аресты, поскольку в Рязани селились многие из тех, кто отбыл свой срок как раз по злосчастной 58й статье. Эти люди устраивались работать в различных учреждениях, мы встречали их на улицах, со многими перезнакомились, и вдруг один за другим они стали исчезать. Обстановка в начале 1948 года была крайне напряженной: вернулся снова 1937 год, только без показательных процессов, без публичных осуждений и публикаций в газетах, а потому еще более страшный. Многие по ночам не спали, ждали ареста и, не выдержав, иногда кончали с собой. Бывало и другое. Среди наших новых знакомых была «колымчанка» Анна Петровна Яковлева. Она сидела в лагере вместе с Татьяной, вернулась в Рязань раньше ее и по просьбе сестры зашла к нам, чтобы рассказать о ней. Так мы с ней познакомились. Когда Татьяну снова арестовали, Яковлева вся извелась. По ночам она совсем не спала, прислушивалась к каждому звуку, ждала ареста, боялась неизвестности и часто вечером забегала к нам узнать, что нового? Однажды я встретила ее на улице. Мы остановились поговорить, и она призналась, что идет в МГБ. «Зачем? Вас вызывали?» — спросила я. Оказалось, что не в силах вынести такую неопределенность, она написала «им» письмо с просьбой арестовать ее поскорее. Ее вызвали, поговорили, успокоили. И вот теперь она идет к ним снова...


Улица, на которой мы стояли, поднималась вверх, и с этого места хорошо был виден дом бывшей гостиницы Штейерта, где располагалось по традиции МГБ. Я представила себе ситуацию, и не могла не рассмеяться: «А вы представляете, какая была бы здесь очередь, если бы к ним потянулись разом все мы, ожидающие ареста?»

99 Т.М.Гарасева была арестована в Рязани 25.11.48 г., а 10.1.49 г. ОСО при МГБ СССР приговорило ее «за принадлежность к троцкистской организации» к ссылке на поселение (бессрочной) в Красноярский край. Реабилитирована решением Президиумом Верховного Суда РСФСР 18.3.1958 г. (АУФСК РФ по Краснодарскому краю, № 74794, т.5.)

- 261 Анна Петровна обиделась. Конечно, ее не арестовали, а заставили на них работать. Она была человеком сломленным, который не мог представить и пережить нового ареста и новых лагерей. Но все же она была порядочным человеком, поэтому больше не приходила к нам, а при встречах старалась говорить очень мало и то лишь о пустяках, чтобы не получить против меня никакого «материала» для «них». Примерно в то же время «великий отец народов» позаботился придумать для своих «детей» новый способ оболванивания — обязательное идеологическое обучение для всех работающих, причем строго по рангам или классам: одни изучали историю партии, другие — биографию Сталина, третьи читали газеты. Для всей страны был введен единый день политучебы — понедельник, после работы. Не считаясь с нашим возрастом, образованием, интересами, нас превратили в школьников, притом еще в умственно-отсталых, потому что каждая программа была рассчитана на два года, а по завершении курса он начинался сначала. Так наша группа изучала историю большевиков-коммунистов четыре года — дважды! — а от дальнейшего нас избавил сам Сталин, поскольку верный продолжатель дела Ленина умер. Другая группа, ниже рангом, точно так же четыре года изучала его биографию, а когда попросила дать им биографию Ленина, из райкома ответили, что таковой нет. Зато мы вполне подтвердили на деле тезис, что «бытие определяет сознание». На какие только школярские ухищрения мы ни пускались! Единственное, что нас отличало от детейшкольников, это свободный выбор ответов: я хочу отвечать на этот вопрос, другой — на следующий... На наших подпольных совещаниях мы распределяли вопросы-ответы так, что на всю «мудрость»

- 262 -

тратили минимальное количество времени. А чтобы и преподаватель активно включился в нашу игру, мы делали ему какой-нибудь подарок: книгу, ручку с золотым пером, вазу... От явки на политзанятие не могли освободить ни возраст, ни другие обстоятельства. В диспансере, где работали женщины больные и старше


шестидесяти лет, им было сказано: если можете работать — можете и заниматься, в противном случае — уходите... Так как занятия начинались после работы, а вечерняя смена у нас кончала работу в восемь часов и позже, в зависимости от наплыва больных, то с политзанятий мы расходились иногда в одиннадцать часов ночи. В это время ясли и детсады давно уже были закрыты, и мамаши, у которых не было в семьях бабушек, должны были приходить на них с детьми. Однажды по какому-то поводу происходило объединенное занятие всех трех групп. Разместились мы не в классе для санаторных детей, где обычно сидели за партами, а в зале. Среди нас оказалась одна медсестра с грудным ребенком на руках. Тот хотел уже спать, а потому истошно кричал. Лектор нервничал. Сначала он потребовал, чтобы мать успокоила ребенка; потом — чтобы она пересела на пустые задние ряды. Поскольку ребенок продолжал кричать, лектор то взывал к матери, чтобы она ребенка уняла, то отодвигал ее все дальше и дальше к двери. Просто отправить ее за дверь он не имел права, поэтому наши занятия так и закончились под крик лектора и младенца, каждый из которых старался перекричать другого. Мать ребенка молчала... Наша группа, изучавшая историю партии, то есть съезды и политические процессы, современности не касалась. В группе же, которая занималась изучением

- 263 «международного положения», одна из слушательниц решила раз и навсегда отбить у лектора охоту ее спрашивать. На его вопрос — как живут в Америке? — она стала отвечать, сравнивая Америку с нашей страной. Сначала шли дифирамбы нашей жизни: как все у нас хорошо, как мы сытно и благополучно живем, как много у нас всего, тогда как в Америке есть нечего, сыты только капиталисты, детей ничему не учат, всех негров поголовно линчуют, и далее в таком же роде. Сидевшие на занятиях сначала удивлялись, затем стали переглядываться и смеяться. Отвечающая говорила вдохновенно и без остановки, никак не реагируя на смех. Лектор постепенно багровел и пытался ее остановить: «Довольно. Хорошо. Довольно...» Но та весьма дерзко ответила ему: «Нет, я хочу все сразу сказать, что вы нам говорили!» Тогда лектор со злостью закричал: «Да замолчите же вы! Хватит!» Больше он ее никогда не спрашивал, поняв, видимо, что и врать надо в меру... Последнее мучение от политзанятий мы испытали после смерти Сталина. Тогда объединенные группы должны были плакать о потере вождя. Лекторы нервничали: «Мало чувства в ваших словах!» — говорили они, и мы должны были бесконечно повторять все речи, произнесенные во время похорон вождя. Затем пришла «оттепель», и занятия остались «по желанию». Впрочем, спустя какое-то время их восстановили, но уже только по «международному положению»... Смерти Великого Бессмертного ждали очень многие в нашей стране — миллионы узников тюрем и лагерей, десятки миллионов их родственников и тех, кто не мог примириться с созданным им бесчеловечным режимом. Едва только по радио сообщили о его смерти, тотчас же по всей стране — на заводах, в учреждениях, в


- 264 институтах, школах, в колхозах — начались траурные митинги. Работу останавливали на несколько часов. Текли речи, проливали искренние и лживые слезы, но особой истерии не было, это преувеличение мемуаристов. У нас в диспансере только два человека заявили, что не могут работать — главврач Мария Семеновна Мохова, которая приказала готовить машину ехать в Москву, и медсестра процедурного кабинета Мария Ивановна Щуркова, у которой муж был известным в Рязани чекистом. Но и они вскоре успокоились, поскольку сверху, по партийной линии им разъяснили, что смерть Сталина— безусловно, тяжелая для всех утрата, но работать все равно надо, тем более, что больные уже пришли на прием. Ходили слухи, что множество машин по всем дорогам двинулись в Москву, однако поток этот был быстро остановлен. Частных машин в те годы в провинции было мало, так что ехали партийные руководители разных рангов, а их в Москве не ждали и не хотели видеть. Там шли свои «игры». Московская давка на похоронах Сталина многим стоила жизни. Кто придумал поставить эту длинную изгородь-ловушку по многим улицам Москвы до Колонного зала — так никогда сказано и не было. Удивляться нечему: наши национальные преступники еще никогда не были наказаны, за них расплачивается всякая мелочь, «стрелочники». Кто не дал вовремя распоряжения убрать машины и конную милицию — тоже осталось тайной. Моя племянница, в то время ученица 10-го класса, рассказывала, что их из школы повели прямо на траурную демонстрацию. Сначала они шли по огражденным улицам, затем колонна остановилась, сзади прибывали люди, началась давка, люди падали на землю, по ним шли, другие пытались взоб-

- 265 -

раться на деревья... Девочки молили милиционеров выпустить их: Мольбы не действовали, пока один не смилостивился: «Полезайте под лошадь...» Они пролезли под брюхом лошади, потом через грузовую машину, и только потому спаслись. Говорили, что приказ выпустить народ из ловушки был отдан только после того, как Ворошилов проехал на машине и увидел весь ужас новой Ходынки своими глазами. Когда всё закончилось — живые разошлись по домам, а мертвых увезли в морг, — мой брат отправился на Трубную, где была самая страшная давка. Он видел деревья, кора с которых была полностью сорвана телами людей, а нижние ветви обломаны под тяжестью желавших спастись. Везде валялись ботинки, туфли, перчатки, шапки, платки, шарфы, обрывки пальто... Моей сестре рассказывала ее знакомая, чья дочь погибла в этой давке, что в морге — только в одном морге! — разыскивая дочь, она видела горы трупов с номерками на ногах, причем цифры много превышали тысячу. Один из наших пациентов, рязанский журналист, когда началась давка, был как раз перед Колонным залом и, спасаясь, забрался на решетку, закрывающую окно соседнего здания. Отсюда он видел, как толпа на площади


все увеличивалась, плотнела, качалась, люди кричали, а в середине толпы возвышался конный милиционер. Затем милиционера стащили вниз. Люди лезли на лошадь, она отбивалась, вставала на дыбы, била копытами по головам людей, ржала, визжала, затем упала в толпу, и всё смешалось в одной кровавой куче... Наступило смутное время. Что творилось в «верхах» — мы не знали. Но вот однажды радио принесло радостную весть, что «Берия — враг народа». Новость была хотя

- 266 и долгожданной, но ошеломляющей. Не поняв причины такого заявления, мы решили спросить у наших соседей, но те тоже ничего понять не могли, и Анна Константиновна Некрасова решила привести к нам своего сына, партийного работника, который жил на нашей же улице по соседству. Валентин Александрович Некрасов был человеком с чувством собственного достоинства и власти, он еще ничего не слышал, и когда мы, включив радио, снова услышали слова, что «Берия — враг народа», он схватился за голову и выскочил из комнаты с криком: «Выключите радио! Выключите радио!» И мы тогда поняли: свершилось. Скоро мы снова увидим Татьяну. Самым замечательным был митинг у нас на работе, собранный по этому поводу. Еще раз подтвердив нам, что «Берия — враг народа», нам объявили, что мы должны, во-первых, поддержать Правительство, во-вторых, сейчас же отправиться строить набережную, а, в третьих, придя домой, немедленно сжечь все записи, которые мы делали на политзанятиях, где упоминалось имя Берии. Поскольку я никак не могла понять, какова связь между благоустройством рязанской набережной и разоблачением «врага народа», и спрашивала всех об этом, то меня назвали «отсталым человеком». На набережную мы отправились во главе с начальством, и вместо того, чтобы принимать больных, с энтузиазмом перебрасывали землю, точно пытались поглубже закопать «презренного врага и шпиона империализма». Может быть, для этого и был задуман весь ритуал?.. Хрущевские времена были полны так и не сбывшимися надеждами. Как мы ждали перемен! Везде, хотя часто с опозданием, снимали сталинские портреты, стаскивали с постаментов его статуи, и мы знали, что когда-нибудь, пусть даже еще очень не скоро, вот так же будут стас-

- 267 кивать монументы его предшественника, Основателя, залившего потоками крови Россию, разрушившего историческое дело огромного народа... Хрущев наших надежд не оправдал, хотя его заслугой навсегда останется и XX съезд с его действительно историческими решениями, и освобождение миллионов узников, осужденных по зловещей 58-й статье, и начало реабилитации погибших. Правда, что произошло на этом съезде, мы тогда толком не знали. По городу ходили слухи о каком-то «письме», которое зачитывали на собраниях, но не везде и не всем.


Однажды я зашла по какому-то делу в бухгалтерию. Там, окруженная сотрудниками, вся красная и злая стояла секретарь нашей парторганизации Анна Даниловна Белова, муж которой работал тогда следователем в МГБ, и огрызалась: «Ну и что, что читают? Нет у нас распоряжения читать...» А когда на нее напали с новой силой, уже с угрозой закричала: «А вот пойду и позвоню сейчас о вас в райком!» — «Идите, идите! — закричали все. — Мы тоже хотим знать. Чем мы хуже других?..» Ждали ее минут пять. Она вернулась такой же злой, но сообщила, что в райкоме согласны, и если сотрудники настаивают, то вечером будет чтение пресловутого «письма». До восьми вечера оставалось мало времени, но мы сделали все возможное, чтобы предупредить утреннюю смену, и потом удивлялись, почему же пришло так мало народа. Парторганизация и здесь нас перехитрила: как только ушли последние больные, она перекрыла главный вход. Остался открытым «черный», но не все наши догадались в него зайти. В других же учреждениях, насколько мне известно, слушателей подбирали специально. Мы сидели в полуосвещенном зале в передних рядах и не шевелились. Сначала читала Белова, но читала как-

- 268 то неуверенно, и нам казалось, что она читает не всё. Затем ее сменил молодой врач, участница нашей самодеятельности, поэтому она читала артистически. Чтение длилось часа два. Впервые партия публично признавалась в своих злодеяниях. Никто из сидевших в зале не задал ни одного вопроса. Мы молча расходились по домам, чтобы всю ночь обсуждать услышанное со своими. Что же касается тех, кто расстреливал, отправлял в лагеря, пытал, вел дела и изобретал их, то большинство осталось на своих местах, за исключением единиц, участвовавших в показательных процессах в Москве. Такие же «стрелочники» ответили за все злодеяния «органов» в провинции. Остальных с почетом проводили на пенсии или рассовали по учреждениям, сделали директорами санаториев, «домов творчества», различных «баз отдыха», посадили в отделы кадров, на руководящую работу, и так далее. Во все эти россказни о массовых расстрелах бериевских пособников и исполнителей, о чем так любят говорить их преемники, обеляя себя, я не верю — слишком многих из них, известных по Рязани, я встречала потом на улицах. Впрочем, одно такое дело было и у нас в городе. Щурков, муж нашей медсестры Марии Ивановны Щурковой, был следователем с отличиями: его всегда награждали, ставили в пример, о нем писали статьи в стенгазете, и его портрет всегда красовался на Доске Почета в рязанском МГБ. Вел он и так называемое «Солотчинское дело». Заключалось оно в том, что во время очередных выборов в этом селе кто-то бросил в урну окурок, и все бюллетени сгорели. За это был арестован весь сельский Совет и все видные солотчинские коммунисты. Из одиннадцати человек, отправленных в лагеря, после реабилитации домой вернулось только четверо. У одного из них во

- 269 -


время следствия Щурков выбил глаз. Может быть, поэтому он один и должен был отвечать за все то страшное, что творило в свое время рязанское ЧК-ОГПУНКВД-МГБ. Я работала с его женой. Она была из тех, кто принимает на веру всё, что говорят и пишут власти. Муж, этот образцовый следователь, бил ее, как своих подследственных на допросах, только гораздо легче, потому что у нее были целы оба глаза и обе руки. Детей у них не было. Она никогда не пользовалась служебным положением мужа, и когда посылали, безропотно отправлялась в поле на картошку или на погрузку леса. Когда мужа арестовали, они жили в доме МГБ. Все соседи сразу же отвернулись от нее, как от прокаженной; в диспансере она сидела одна в кабинете, боясь выйти в коридор. Мне было ее жаль, и я к ней заходила поговорить. Она рассказывала, что ходит в МГБ к бывшему начальству мужа и в обком для выяснения дела, и никак не могла понять, почему-то, что раньше было хорошо, теперь неожиданно стало называться преступлением. У мужа ее было много начальников, все его хвалили, все знали, как он работал, да и окончательное решение всех этих дел зависело не от него, а от них. Почему же все они остались на своих местах, а он — арестован? Ее перестали принимать. Тогда она написала пространное письмо тогдашнему первому секретарю обкома Ларионову — он, как первый человек области, должен все знать... Ее вызвал какой-то секретарь и очень строго сказал, чтобы она перестала писать и ходить в обком — совсем так, как раньше это говорили тем, кто обивал пороги, ища защиты от ее мужа и его товарищей. Больше она не могла ничего сделать, все происходившее было выше ее понимания. Однажды на свидании она спросила

- 270 мужа, в каких условиях он содержится? Он ответил: в таких же, как при нас... Дело его постарались замять. Его зачем-то возили в Москву, потом привезли обратно. Суд происходил в Рязани. Самым ярким свидетелем обвинения был одноглазый солотчанин, вторым — бывший сотрудник МГБ. Здесь Мария Ивановна рассказала любопытную историю. Деталей я не спрашивала, да и сама она знала слишком мало. Оказывается, этот человек был следователем в сталинские времена, когда избиения и пытки в «органах» были нормой, но сам их никогда не применял, и если слышал крики избиваемых из других кабинетов, врывался туда и требовал прекратить истязания. Он всем мешал, говорила она, и от него избавились... Теперь он появился снова и выдвигал против ее мужа и других работников органов тяжелейшие обвинения. Но что он мог сделать? Приговор Щуркову оказался на редкость мягок — два года тюрьмы и лишение прав работать в органах. После отбытия своего срока бывший «образцовый следователь» стал страховым агентом. И он так же усердно страховал жизнь людей, как раньше уничтожал их, заслуживая премии, поощрения и награды... Нет, пока поименно не будут названы не только жертвы, но и палачи, пока те, кто их вдохновлял, направлял и поощрял остаются безнаказанными — я никогда не поверю нашим правителям.


- 270 11. «Человек из розового дома». Решетовские. Знакомство с Солженицыным. Катя Олицкая и Рита Райт. Я прячу «ГУЛАГ». Исключение Солженицына и слежка. «Я обвиняю».

Летом 1979 года мы поехали к нашим друзьям, Иде Зунделевич и ее дочери, которые после возвращения с Колымы, где они были с Татьяной, поселились в Рязани. Они сняли на лето комнату в деревне Давыдово, которая

- 271 почти соединяется с Солотчей, одним из красивейших мест в окрестностях Рязани. Дом был обычным, деревенским, типичным для Рязанщины — калитка с небольшим двускатным навесом, две огромные березы перед окнами, большая передняя комната с черным потолком и необъятных размеров русской печью. Когда мы садились пить чай, Ида сказала: «А вы знаете, что именно здесь, в этом доме и в этой комнате и за этим столом работал Александр Исаевич? Ведь никто из нас тогда не знал, куда он уезжает из Рязани. И мне об этом хозяйка сказала только вчера...» Та вот он, этот дом, о существовании которого знали мы все, но никогда не спрашивали, где он! Здесь Солженицын заканчивал свой «ГУЛАГ», отсюда, всегда неожиданно, приезжал к нам на Подгорную улицу, где я прятала уже написанные им листы. Дом на Подгорной сломали в семидесятом году, когда работа уже была закончена, и прятать ничего не было нужно. А до этого как помогал мне наш большой сад с его сараями, старый дом с подвалом и чердаком, где находилось столько разных потаенных мест... Никто, даже сам Солженицын, не должен был знать, куда я прятала листы, которые он привозил. Прятала и перепрятывала. Но одно условие было непременным: через несколько минут, когда бы он ни приехал, всё спрятанное должно было лежать перед ним на столе, чтобы он мог, не теряя времени, с ним работать, дополняя привезенным, одно заменяя другим, делая вставки и исправления. В работе проходил час-другой, редко три. Потом он уезжал, а я снова прятала увеличивающуюся пачку листов в только мне известное место... Как это было давно! Об Александре Исаевиче Солженицыне я услышала, как и все, после выхода «Ивана Денисовича». О том,

- 272 -

каким потрясением для многих — по самым разным причинам— стала публикация этой повести, хорошо известно, и тут я ничего нового не скажу. Дело было даже не в ее содержании — в самом факте рассекречивания «лагерной темы», на которую в течение десятилетий, с самого начала прихода


к власти большевиков, был наложен категорический запрет, и самые разговоры о существовании лагерей, политических заключенных в СССР, о страшной участи обреченных на гибель и их близких, приравнивались к «антисоветской пропаганде», «клевете на государственный строй» и к «измене родине». Затем мы узнали, что автор живет в Рязани, и к нему уже началось паломничество. Забегая вперед, в то время, когда мы уже были дружны с его семьей, я скажу, что новой Ясной Поляны, чего так боялись наши власти, из его дома не получилось, да и не могло получиться: Солженицын был писателем, а не общественным деятелем, ему нужно было работать, и он не мог себе позволить тратить время на разговоры, не относящиеся прямо к продолжению этой работы. К тому же, как мне представляется, он никогда не любил людей и не умел с ними разговаривать. Русскому же человеку, попавшему в беду или задумавшемуся вдруг о своей жизни, своей судьбе, своем предназначении, или же просто для того, чтобы переложить на чужие плечи свои трудности, обязательно надо к кому-то придти на исповедь, облегчить свою душу, совершенно не интересуясь — есть ли у этого человека время, силы и желание с пришедшим возиться... Это, может быть, слишком прямо сказано, но суть от этого не меняется. Такова характерная национальная черта, схожая с некой душевной болезнью — обязательно перед кем-нибудь вывернуть себя наизнанку, покаяться во всей мерзости

- 273 совершенного или в слабости своей, чтобы его обязательно «спасали», все равно — от каторги, долга, или просто дали опохмелиться, а после этого он еще и обличит невольного исповедника в душевной скаредности или в чем-либо подобном... Конечно, Солженицын нам с Татьяной был интересен, но пойти к нему... Зачем? Только потому, что сами сидели? Наверно, мы так бы с ним и не познакомились, если бы из Владимира не приехала Наташа Ануфриева, приятельница Татьяны, которая была вместе с ней на Колыме. Она обязательно хотела побывать у Солженицына, тем более, что была уже с ним хорошо знакома, и уговорила пойти с собой Татьяну. Солженицын и его тогдашняя жена Наталья Алексеевна Решетовская жили вместе с её матерью, Марией Константиновной, и двумя ее тетушками в большой, очень удобной по рязанским меркам квартире на улице Урицкого. Это была их вторая квартира: первая находилась в том же районе, примерно в середине улицы Урицкого, а эта — в самом ее конце. Они жили на первом, довольно высоко приподнятом этаже трех- или четырехэтажного старого дома, который в наших разговорах проходил под именем «розового дома». Квартира состояла из большого холла, большой кухни-столовой, большой общей комнаты, эркер которой выходил в сквер, такой же большой комнаты, в которой жила Мария Константиновна, теща Солженицына, со своими двумя сестрами, и маленькой комнатки самих Солженицыных, являвшейся одновременно кабинетом и спальней.


Всё это я увидела потом, когда сама стала бывать — и довольно часто — в этом доме. В тот первый раз Татьяна с Наташей не застали А.И., а познакомились

- 274 -

только с Марией Константиновной. Она оказалась женщиной совершенно удивительной — чрезвычайно доброй, отзывчивой, радушной и гостеприимной хозяйкой, умевшей и в людях разобраться, и с каждым поговорить так, чтобы человек не ушел обиженным. Как я уже заметила, А.И. отказывался принимать людей, крайне редко соглашался выйти из своей комнаты, даже если человек приезжал к нему издалека, но без предварительной договоренности или без необходимого ему для работы материала. Весь этот поток посетителей приходился на долю Марии Константиновны: она с ними говорила, иногда поила чаем на кухне, а в отдельных случаях выступала и ходатаем за них перед своим знаменитым зятем. В самом А.И. она просто души не чаяла. Она любила его гораздо больше, чем свою дочь, считала его «человеком высокого полета» и чрезвычайно широких горизонтов, и, наоборот, всегда говорила об узости взглядов и интересов, об эгоистичности и ограниченности своей дочери, ее обидчивости и мнительности. Вскоре после этого визита Мария Константиновна зашла к нам сама, сидела довольно долго и сказала, что А.И. достаточно наслышан о нас и хотел бы с нами познакомиться. Затем пришел и он сам с Натальей Алексеевной и пригласил нас к себе в гости. Мы пришли и — стали бывать, «три Михайловны», как они нас звали, потому что вместе с нами к ним ходила и наша племянница Ирина. После смерти нашей сестры Любаши она перебралась из Москвы в Рязань, поближе к нам, получив в результате обмена на Первомайской улице хорошую квартиру с телефоном, которым в сложных ситуациях пользовался и Солженицын. Все мы трое очень сблизились с этой семьей. Я не побоюсь сказать, что мы были действительно дружны.

- 275 При всем том, что А.И. постоянно был раздражен оттого, что приходят люди, мешая ему работать, отрывают от дела и просто создают в квартире посторонний шум, он не забывал иногда, если я оказывалась при подобных «выговорах», которые он делал временами Марии Константиновне по поводу ее знакомых, сказать: «А вот вы можете ходить к нам в любое время, когда захотите...» И я действительно ходила чаще, чем Татьяна и Ирина, порой по два раза на неделе. Когда же А.И. с женой куда-либо уезжали, то просили, чтобы я бывала у Марии Константиновны еще чаще... Вечерами, особенно когда А.И. выходил к столу, у нас возникали оживленные разговоры обо всем, что его интересовало, что происходило в нашей стране и вообще в мире. Со своей стороны, он рассказывал, как его принимал Хрущев, как сначала «со всеми почестями» принимали его у Твардовского, как он жил у Чуковских, о знакомстве с Ростроповичами, но все это было интересно именно в разговоре, к случаю, и не отпечаталось в памяти. Да и сам он, мне кажется, жил совершенно не этим, не людьми, с которыми встречался, а своей работой, о которой никогда не рассказывал. Помню, во время одного такого разговора я


спросила его, что собой представляет Вишневская? Он посмотрел на меня с удивлением, даже запнулся на какой-то момент, а потом, едва заметно пожав плечами, произнес: «Обыкновенная актриса». Все это объясняет, почему мне так трудно рассказать что-либо о нем и о наших с ним отношениях. О близком человеке всегда рассказывать трудно, особенно, когда ты изо дня в день живешь бок о бок с ним, а человек этот, фактически, не «живет», а работает, причем работает каждую минуту, даже когда сидит вместе со всеми за

- 276 вечерним чаем и рассказывает о чем-то сиюминутном и неважном. Мы всегда чувствовали, что с нами находится только малая его часть, все остальное включено в процесс, о котором нам пока не дано знать, но который и является для него самым главным в жизни, может быть даже «формой существования». Долгое время мы не знали о том, что именно тогда он писал первый вариант своего «ГУЛАГа». Отсюда и его сосредоточенность, и постоянная боязнь, что об этом станет известно «органам» и у него изымут труд, который больше, чем что-либо, подготовил крушение партийного режима у нас в стране и способствовал формированию взгляда мировой общественности на смертельную опасность коммунизма для всего человечества. Я знаю, что поначалу у него не было никаких документов, они появились уже потом, когда «ГУЛАГ» стал ходить в самиздате. До этого он писал свой первый вариант лишь на основе собственных впечатлений и рассказов бывших лагерников, причем всё это он должен был запоминать, поскольку записывать боялся и делал это лишь в исключительных случаях. Отсюда и некоторые ошибки даже в воспроизведении наших рассказов. Например, я никогда ему не говорила, будто бы Берту Гандаль сажали в пробковую камеру — это никому не было нужно.100 Так вот, А.И., как я уже сказала, по моему мнению, не любил и не умел просто разговаривать с людьми: они были ему не нужны в жизни, в быту, скорее только мешали, но когда ему требовалось собрать материал для «ГУЛАГа», он готов был на все. Денег у него не было, они с женой копили их всю зиму на отпуск, а потом летом отправлялись по добытым адресам бывших лагерников на Север, в Архангельскую область, в Сибирь, под Тайшет,

100 А.И.Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ», ч. 1, гл.3.

- 277 или на велосипедах — для экономии — в Прибалтику... На последней странице первого варианта было написано, что «Архипелаг ГУЛАГ» создан на основе рассказов двухсот двадцати пяти человек, чьи фамилии и имена с адресами переданы адвокату автора в Швейцарии на случай необходимости свидетельских показаний и приведенных в книге сведений. Затем в этот список он добавил еще два имени — Татьяны и Анны Гарасевых, поскольку


использовал наши рассказы о «Майкопском деле»101, об Ирме Мендель102 и Берте Гандаль103, о пытках в Грузии104, истории толстовца Е-ва105, о рязанской ЧК и рязанских концлагерях, о сионистах-социалистах106 и некоторые другие сюжеты. Впервые настоящее доверие со стороны А.И. я почувствовала, когда он попросил меня прочитать воспоминания какого-то бывшего зэка, описывавшего лагеря Дальнего Востока 30-х годов, еще до открытия «Колымы». Сам автор, киевлянин, уже умер, но его сын, узнавший от кого-то из лагерников, друзей отца, о Солженицыне и о том, что он собирает подобные материалы, прислал ему отцовскую рукопись. Это была так называемая «конторская книга», разграфленная для ведения бухгалтерских дел и записанная сплошь довольно убористым и не всегда четким почерком. Автор почти не вдавался в оценки, он описывал известные ему факты — аресты, допросы, методы их ведения, принудительную работу в лагерях, добавляя к этому разве что слова «так вот они и строили социализм». Солженицын объяснил, что времени для чтения у него нет, поэтому он просит меня прочесть всю рукопись, чтобы отметить могущие быть интересными для него места. Конечно, я взялась, тем более, что для меня там всё было интересно, поскольку А.И. уже давал мне читать главы своего «ГУЛАГа».

101 Там же, ч.1, гл. 7 102 Там же, ч.1, гл. 1. 103 Там же, ч.1, гл. З. 104 Там же, ч.1, гл. З. 105 Там же, ч.1, гл. 8. 106 Там же, ч.6, гл. 1.

- 278 К тому времени в Рязань приехала Катя Олицкая, автор известных «Воспоминаний», которые ходили тогда в самиздате. Катя была подругой Татьяны еще по кзыл-ординской ссылке: она тоже сидела в Верхнеуральском политизоляторе, а затем они встретились снова на Колыме. С Солженицыным Катя познакомилась раньше нас. Она жила в Умани, но приезжала в Москву, их свел кто-то из лагерников, после чего она довольно часто стала бывать в Рязани, передавая А.И. материалы как свои, так и других «зеков», в частности, о Соловках. На этот раз она привезла из Москвы известную переводчицу Риту Райт107. Та тоже сидела, но у нас, в отличие от Кати, к Рите было настороженное отношение: мы знали, что она согласилась сотрудничать с «органами» и ведет двойную игру, за что ее выпускают без надзора за границу. Солженицын прямо заявил, что он не хочет видеть Риту Райт, но мы успокоили его, сказав, что поселим Риту у нашей Ирины: это далеко, нашего адреса она не знает, так что сама придти к нам не сможет, а у нас будет только Катя.


На самом же деле, никакой конспирации не получилось, потому что, вопреки запрету А.И., Катя стала читать «ГУЛАГ» при Рите Райт, заявив на мой протест, что «Рита — хорошая баба», а затем привела ее к нам в то самое время, когда я читала эту обширную рукопись. И хотя я сунула ее под подушку, прежде чем выйти в другую комнату, вернувшись, я застала Риту уже за чтением... Боюсь, я вела себя не слишком вежливо, но можно ли быть вежливым с человеком, который сразу же начинает обшаривать комнату, едва только войдет в нее? Эту историю я рассказываю, чтобы стало понятно, как я оказалась «нелегальным секретарем» Солженицына. В дальнейшем, по его просьбе мне приходилось не только

107 Райт (по мужу — Ковалева) Рита (наст. имя — Раиса Яковлевна) (18981988), писательница, переводчик.

- 279 просматривать множество материалов, но очень многое еще и перепечатывать. Мы с Татьяной печатали довольно быстро, и в конце концов у нас накопилась огромная «самиздатовская библиотека», которую после отъезда А.И. и наступления более суровых времен — а вместе с тем и при переезде на новую квартиру — пришлось сжечь. Но до этого было еще далеко. И вот однажды, когда мы с Марией Константиновной сидели, как обычно, в их кухне-столовой и о чем-то просто болтали, как это бывает, к нам вышел А.И., вынес несколько отпечатанных листов и спросил меня, не соглашусь ли я взять их к себе на время? Конечно, я согласилась. Дело в том, что как-то раньше я сказала ему, что если надо что-то спрятать, то лучше всего это сделать у нас в доме. В нашей стране и при наших властях прятать приходится всегда, точно так же, как нельзя у нас говорить человеку всё, потому что неизвестно, что с этим человеком будет и в какой ситуации он окажется. Вот почему ни я, ни Татьяна с Ириной никогда не расспрашивали А.И. о его работе и о том, чем он занимается. Если он нам что-то давал читать — мы были благодарны, и всё. Правда, от нашего бывшего дома к тому времени в нашем владении оставалась всего одна треть, остальное пришлось продать, но у нас осталось пять сараев, подвал, чердак, сеновал, огромнейший сад... И когда он спросил, не опасно ли это, я ответила, что спрячу так, что никто никогда не найдет. Так он мне стал давать листы «ГУЛАГа». В Рязани ему было неудобно жить. И не только из-за посетителей. Он считал (и не без оснований), что за ним следят, у него уже давно были нелады с женой, и Мария Константиновна как-то сказала мне, что они обязательно разойдутся — уж очень разные люди он и Наталья Алексеевна, все время у

- 280 них ссоры. Сначала они на лето снимали дом в Солотче, а потом на осень и зиму он снял тот, в котором я оказалась в 1979 году, — в Давыдове. К тому времени Солженицын уже заканчивал первый вариант «ГУЛАГа» и жил в этом


доме один, если не считать хозяйки: хотя все ее звали Галиной, настоящее ее имя было Агафья. Начиналась осень, дожди, хранить написанное в Давыдове стало негде, и А.И. стал привозить готовые страницы к нам. Точно помню, что произошло это уже после пражских событий. Когда Солженицын приезжал в Рязань из Давыдова, у него был вид старого колхозника из глухой деревни: куртка-стеганка, шапка с ушами, и весь он выглядел каким-то усталым и измученным... Он шел от торгового городка, где останавливаются все автобусы, к нам. Придет, сядет за стол, я принесу ему спрятанное и уйду, чтобы не мешать. Часа через два-три всё это он складывал вместе, отдавал мне и почти сразу же уезжал назад — работать, не всегда даже заходя домой. И вот наступил момент, когда всё написанное было переснято на пленку. Теперь я хранила десять катушек «ГУЛАГа». Вероятно, то был не единственный экземпляр, потому что, когда А.И. забирал эти негативы у меня, то подарил первую катушку, содержавшую первые сто страниц первого варианта, который, к слову сказать, хотя и не был опубликован, нравился мне больше, чем последующий, известный всем. Эту катушку я хранила очень долго — ив старом доме, и на новой квартире, когда это стало уже действительно опасно, — и уничтожила ее лишь после того, как однажды ночью, слушая какую-то западную станцию, услышала знакомый голос Солженицына. Он обращался ко всем, у кого могли быть копии и материалы по «ГУЛАГу», с просьбой их унич-

- 281 тожить и не подвергать себя риску — с настоятельной просьбой автора и подлинного владельца этих материалов, потрясенного трагической и не до конца раскрытой судьбой очень преданной ему машинистки, которая, вопреки поставленному им условию, хранила у себя копию его работы, была выслежена органами КГБ, арестована и доведена ими до самоубийства... Здесь я снова хочу вернуться к Солженицыну, как к человеку, обладавшему своими странностями. Как всякий творческий человек, всецело поглощенный своим делом, А.И. бывал труден в общении. Например, Мария Константиновна предупреждала нас: «Если не хотите с ним рассориться — не говорите о религии». И мы никогда не касались этого вопроса. Он был верующим человеком, но — на свой лад. Можно сказать, что у него был «свой Боге. Действительно близких людей, «домашних», которых он «терпел» у себя в доме, было очень мало. Очень показательно, что когда ему исполнилось пятьдесят лет, когда шли бесконечные поздравительные телеграммы, или когда ему присудили Нобелевскую премию и опять шел поток телеграмм, за праздничным столом собралось всего пять-шесть человек, и, что характерно, это были одни женщины, мужчин в его доме мы почти никогда не встречали. Из рязанцев наиболее близки к ним были еще Радугины, старая рязанская семья, несколько поколений которой были юристами. В то же время, будучи резок, часто невежлив, молчалив и просто нелюдим, А.И. мог быть человеком очень заботливым и внимательным.


Помню случай, когда я несколько дней пролежала с гипертонией. Но едва я слегла, как появилась Наталья Алексеевна. Так часто бывало: подъезжая на машине, они обычно не останавливались возле нашего дома, а ставили

- 282 ее на ближайшем углу возле продовольственного магазина, причем А.И., как правило, оставался за рулем, посылая к нам жену. В тот раз, кроме привета от него и вопроса о состоянии здоровья, она принесла мне только что законченный и перепечатанный роман «В круге первом». Другой случай произошел во время чешских событий. У нас с Татьяной не было приемника, чтобы слушать «голоса из-за бугра», как их тогда называли. Я же чрезвычайно интересовалась происходившим и потому каждый день бегала к Марии Константиновне: у нее был хороший приемник, с которым она буквально спала. Надо заметить, что А.И. сам передач не слушал, говоря, что ему некогда тратить на них время, и просил пересказывать главное. У него был свой взгляд на чешские события и на многое другое, в чем мы с ним расходились. Помню, как он однажды удивился, когда у меня вырвалось: «Какое счастье второй раз пережить Февральскую революцию!» Он посмотрел на меня с изумлением и недоумением — о чем я говорю? — и мне так и не удалось ему объяснить, что эти события напомнили мне подъем, который царил у нас повсеместно во время Февральской революции. Точно так же, если не ошибаюсь, не нашли с ним общего языка и чешские журналисты, надеявшиеся тогда на его поддержку «Пражской весны»... Так вот, когда я в очередной раз прибежала к ним, чтобы узнать новости у Марии Константиновны, он сам открыл мне дверь — для этого надо было не просто стать перед глазком, но и определенным образом позвонить, — и очень удивился, что я не встретила по дороге Наталью Алексеевну. Оказывается, он послал с ней для меня свой старый преемник, которым он пользовался еще на «Матренином дворе», и рядом с которым он там и

- 283 сфотографирован. Приемник был, как говорят, «с фокусами», но его подремонтировал наш знакомый, убрал оттуда длинные волны, и тот стал говорить вполне исправно на коротких. По этому самому приемнику я и услышала сообщение с Запада, что Солженицын исключен из Союза писателей СССР, вернее — из Рязанской писательской организации, что было равносильно исключению из Союза вообще. Было это в два часа ночи. До шести часов утра я не спала, а уже в восемь сказала об этом Татьяне. Я всегда старалась, чтобы она пореже появлялась у Решетовских, достаточно ей было и тех двадцати лет, которые она провела за решеткой, тем более, что и Би-Би-Си, и «Свобода», передавая сообщение о решении Рязанской писательской организации, высказывали опасение, что теперь Солженицыну не избежать вторичного ареста. А как раз за несколько дней до этого А.И. зашел к нам пригласить всех нас троих к ним на 7-е ноября. Помнится, я спросила о его делах в Союзе писателей, потому что вокруг уже все поговаривали о возможности его исключения. Он только


усмехнулся, сказав, улыбаются...

что

пока

все

в

порядке:

при

встрече

кланяются,

Тогда же, в восемь часов утра, я побежала в «розовый дом». Первое, что мне бросилось в глаза, подойдя к их двери — на лестничной площадке, маршем выше, стоят три молодчика, причем один явный дурак — в приметном, черном с красным шарфе, выступающем из-под пальто... Открыла мне Мария Константиновна. Тотчас, услышав мой голос, вышел А.И., и — это было впервые с ним вообще, так что Мария Константиновна чуть не рассмеялась, — он помог мне снять пальто и сам повесил его на вешалку. Спросил меня — могу ли я подождать, пока он по свежей памяти запишет вчерашнее заседание,

- 284 как оно шло и кто с чем выступал, на это ему потребуется часа два, с тем, чтобы я взяла себе на хранение один из экземпляров записи. Конечно, я была готова ждать, сколько было нужно. Он ушел к себе, а мы с Марией Константиновной уселись на кухне. Чувствовалось, что все в доме были встревожены. Ожидали ли они ареста? На эту тему не говорили, но атмосфера была такой, что вот-вот кто-то должен был к ним вломиться. Так мы и просидели с ней на кухне часа два, не притрагиваясь к чаю. Наконец А.И. вышел, передал мне листы и — опять эта небывалая любезность! — поцеловал мою руку. Мы с Татьяной должны были перепечатать текст в нескольких экземплярах для него, а оригинал оставить у себя. Едва я вышла из подъезда, за мной увязался всё тот же дурак с черно-красным шарфом, который можно было заметить за два квартала. Шел он несколько в отдалении, однако не маскируясь, и я решила его проучить. Конечно, они прекрасно знали, кто я такая и где живу, по-видимому, просто хотели напугать. Во-первых, у нас в Рязани «ихняя» школа, так что они привыкли тренироваться на рязанцах, а, во-вторых, все рязанские телефоны прослушиваются открыто, так что слышишь не только щелчки соединения и разъединения, но часто и дыхание, а иногда и приглушенный разговор. Поэтому я не была удивлена, а разозлилась, и решила этого нахала проучить: до дома он меня не доведет! Сделать это не представляло особого труда. Неподалеку от «розового дома» на улице Циолковского, как раз по дороге к нам, находился длинный гастроном с дверью на каждом его конце. Я вошла с улицы Циолковского, быстро пробежала через толпу, вышла на улицу, прошла под арку на улицу Урицкого, в то время как он остался разыскивать меня в толпе магазина...

- 285 Отчет о заседании Рязанской писательской организации мы перепечатали в тот же день, и А.И. отправил его дальше. А я осталась гадать: каким образом Запад так быстро узнал о его исключении? И только потом сообразила, что, повидимому, Солженицын воспользовался телефоном Ирины или просто позвонил ей, но об этом мы с ней никогда не говорили...


Когда меня спрашивают, изменилась ли моя жизнь в результате знакомства с Солженицыным, то обычно удивляются, получая отрицательный ответ. Но это действительно так — изменилась не жизнь, а ее наполненность новым содержанием, сама жизнь осталась прежней, как не изменились и мы сами. Знакомство с Солженицыным не стало «встречей, озаряющей жизнь» — это было просто «домашнее» знакомство, не всегда легкое, но достаточно интересное, а в отношении его тещи, Марии Константиновны — еще и очень сердечное. Можно вспомнить множество мелких эпизодов, оставшихся в памяти от встреч с А.И. — о его растерянности, когда Рита Райт стала при всех нас его восхвалять, о его удовлетворении, когда я сравнила «ГУЛАГ» с Нюренбергским процессом, тома которого он рассматривал на нашей книжной полке, и получив мой отрицательный ответ на его вопрос — «По величине?» — посерьезнел и сказал: «Я обвиняю». Или случай на балконе уже нашей новой квартиры в Дашково-Песочном, куда, уже после развода с Решетовской и смерти Марии Константиновны, его единственный раз привезла Наташа Радугина. На мое замечание, что здесь, над приокскими лугами, небо кажется особенно высоким, он с удивлением посмотрел на меня, и я с сожалением вспомнила, что Солженицын близорук, и красоты окружающей природы для него как бы не существуют...

- 286 -

Но всё это очень случайно и отрывочно, к тому же не дает никакого представления о том главном и существенном, что сделало нашего «человека из розового дома», как мы его называли между собой, фигурой мирового значения, а для нас, россиян, совершенно исключительным явлением XX века, единственным, кто целеустремленно и до конца решил посвятить себя обличению и разрушению Системы. Все это могут и должны рассказать другие, с кем он говорил, с кем обсуждал эти вопросы, на чьих глазах формировались и видоизменялись его идеи, его мировоззрение, его убеждения. Были ли такие люди? Я не принадлежала к их числу, и думаю, что всё самое главное, самое важное и самое лучшее писатель вкладывает в свое творчество, в свои книги. Там и следует искать ответы на эти вопросы. Для нас же с Татьяной — потому что Ирина уже умерла, — этот Нобелевский лауреат, этот знаменитый соотечественник, с которым за честь считали знакомство президенты и политические лидеры, общественные деятели и деятели культуры и науки самых различных стран, останется навсегда просто добрым — домашним! — знакомым, с которым мы вели за вечерним чаем или за праздничным столом самые несерьезные разговоры, смеялись анекдотам, рассказывали собственные истории и старались только обеспечить ему возможность работы и поддержать его в его великой борьбе — безымянно и незаметно. Я заканчиваю свои воспоминания, которые писала, вероятно, для того, чтобы разобраться в своей собственной жизни. Все проходит. Нет уже «розового дома» — то есть сам дом стоит, но давно нет тех, кто вносил в него жизнь. Давно снесен и наш старый дом на Подгорной, в

- 287 котором столько было пережито нашей семьей. Возможно, нет уже и старого дома № 89 под березами в Давыдове — во всяком случае, когда я еще могла выходить не только на балкон, чтобы любоваться Дубровичским лесом за Окой


или медленно плывущими среди лугов белыми пароходами, этот дом был продан, а березы — срублены... Так же происходит и с людьми — ведь они еще менее долговечны, чем сделанные их руками вещи. В конце концов, и они ускользают из памяти живущих, и единственное, что остается, что поддерживает огонь человеческой жизни и мою веру в человека — это те добрые дела, которые по отношению ко мне совершали люди. Родители учили нас делать добро всегда, когда это возможно, и с этой заповедью я прошла всю свою жизнь, неизменно встречая в самые трудные минуты людей, которые приходили мне на помощь. Мне довелось прожить почти Целиком XX век, увидеть торжество свободы, увидеть, как свобода была растоптана, а ее лозунги стали лозунгами рабства худшего, чем когда-либо видел мир. Я жила в самой бесчеловечной стране на свете, но на каждом шагу встречала людей, которые утверждали мою веру в человека, в свободу личности, в конечное торжество добра и справедливости, людей, которые восстанавливали попранное достоинство человека. И я смогла дожить до таких изменений, о которых еще десять лет назад мы не смели и мечтать, относя возможность их вперед если не на столетия, то на десятки лет, когда нас уже не станет. «Как хорошо, что мы ошибались!» — могла бы я воскликнуть теперь. Но — ошибались ли мы? Пусть мы не верили в скорое возвращение свободы, но в отношении себя я знаю, что мы делали всё возможное, чтобы приблизить ее, содействовать ее утверждению, содействовать обличению и

- 288 разрушению этой лживой, человеконенавистнической доктрины «всеобщего равенства и счастья» коммунистов, которая создала — казалось бы — вечную и всемогущую империю зла на когда-то прекрасной «одной шестой» части суши нашей планеты, какой была Россия. Когда я прятала листы «ГУЛАГа», я всегда помнила о зловещем доме на Лубянке, о Соловках, на которых, по счастью, не была, о пересылках. Верхнеуральском политизоляторе, о далекой Колыме, где погибала Татьяна, — и я радовалась, что снова могу, хотя бы таким образом, отстаивать те принципы, которым была верна и в свои молодые годы. Так «ветер возвращается на круги своя», и я всегда буду помнить, что возможность этого мне подарил наш «человек из розового дома».

Рязань, 1991 г.

- 311 Приложение I

Показания ГАРАСЕВОЙ Т.М. 14.1.26г. ТОПИЛИНА Сергея я первый раз видела в 1920 г, на концерте в Рязани. Февраля 1921 г. я его видела вторично у гроба КРОПОТКИНА в Москве Когда я


его увидела на концерте в Рязани, там же я и узнала, что он анархист. Находясь в Москве с января 1921 г., я начала посещать клубы анархистов, а главным образом клуб анархистов на Леонтьевском переулке, дом 26. Так как мое мировоззрение анархо-синдикалистическое, то я больше всего интересовалась анархо-синдикализмом. В клубах я слушала лекции анархистов; БОРОВОГО, БАРМАША и ГОРДИНА. В дальнейшем изучала теоретический анархизм по тем книгам, какие мне были доступны, была знакома в Москве с анархо-набатовским течением (по клубу). Андрей и Владимир анархо-синдикалисты, работают в подполье, они не играют руководящей роли в этой работе Они не братья Где они в данное время находятся, я не знаю. Во время моего переезда в Ленинград, я с Владимиром встретилась два раза на улице, это было до моего первого ареста. Потом Владимира не было в Ленинграде Андрей где находился летом, я не знаю Андрей в начале января 1925 г приехал в Рязань и я с ним встретилась на улице. Он тоже приехал из Ленинграда. В Рязани я с ним встретилась несколько раз После отъезда Андрея из Рязани, он был короткое время в Ленинграде, а затем уехал. Я их знала по Москве с 1921 г ибо они бывали в клубах на Леонтьевском переулке и у универсалистов. Мне известны только по этим именам Андрей и Владимир. Т.Гарасева

- 312 Показания ГАРАСЕВОЙ Т.М. 25.1.26г. Говорила ли я брату о том, что ТОПИЛИН анархист, или не говорила, я не помню, но допускаю мысль, что я могла брату сказать, что ТОПИЛИН анархист. Говорила ли брату о том, что в Рязани был побег анархистов, я не помню, но говорили ли другие сестры брату об этом, я не знаю. Владимира я видела в Ленинграде один раз на квартире на Васильевском острове и два раза на улице, тоже до переезда на новую квартиру. На этот раз он, т.е. Владимир, на квартиру ко мне приходил еще с одним товарищем. БОБРОВ его не знает. БОБРОВ как-то один раз приходил со своим товарищем-студентом. После моего переезда на новую квартиру, у меня был БОБРОВ со своим товарищемстудентом; Владимир на этой квартире не был. Видела я на улице один раз того товарища, который приходил вместе с Владимиром на старую квартиру. С Владимиром я познакомилась в Москве в 1921 г. Перед моим отъездом из Рязани я, кажется, была у ПОПОВОЙ вместе с сестрой. Поехала я в Ленинград с тем, чтобы отделиться от семьи и начать активно анархо-синдикалистскую работу, заранее зная, что это будет подпольная работа, и вообще считаю анархистскую активную работу только подпольной. Кроме Андрея, Владимира и приехавшего с Владимиром товарища, я связей пока не имела. От квартирных хозяев я узнала, что недалеко напротив нашего дома проживает ЗИНОВЬЕВ; Об этом я говорила в письме одному из членов организации в шутливой форме: «Какое странное совпадение: после обвинения меня в террористической деятельности я очутилась на квартире радом с ЗИНОВЬЕВЫМ». Это могло быть передано писавшему анонимки. Назвать писавшего анонимки я отказываюсь ввиду того, что не желаю, чтобы стали известны эти лица. Т.Гарасева


Показания ГАРАСЕВОЙ Т.М. 15.2.26 г. Будучи в Ленинграде, я ездила совместно с сестрой Анной, БОБРОВЫМ и некоторыми студентами за город. Первый раз мы поехали в Сестрорецк. Этот раз поехала я, сестра Анна,

- 313 -

БОБРОВ и еще один студент, знакомый БОБРОВА, ШТЕЙНГАУЗ Лавран Николаевич. Точно не помню, было ли ранее уговорено oб этой поездке или нет, но мне кажется, что приехал БОБРОВ и поездка состоялась безо всякого уговора ранее. Вторая поездка за городом состоялась уже с новой моей квартиры. Поехали в Токсово на финляндскую границу. В поездке участвовали: я, сестра Анна, БОБРОВ, ШТЕЙНГАУЗ Л.Н. и еще один студент - ЯНЧЕВСКИЙ Н.М. Когда мы вернулись из Токсова, к нам на квартиру из знакомых мужчин никто не приходил, они разъехались по домам, а мы с сестрой вернулись домой. Но когда мы вернулись из Сестрорецка, то к нам на квартиру приехали также и БОБРОВ и ШТЕЙНГАУЗ. Дома мы все пили чай. Какой был между нами разговор, я не помню. БОБРОВУ я говорила о нашей квартире, что недалеко, то есть почти радом, проживает т.Зиновьев, наверное, тоже в шутливой форме. Присутствовала и моя сестра Анна. Что мне на это ответил БОБРОВ, я не помню. Говорила ли я кому-либо после моего первого ареста, после выхода на свободу, что я была арестована и за что, я не помню. КУЗНЕЦОВ ко мне на квартире был только один раз на Васильевском острове, дом 14 линия 11, но и то перед моим арестом. После этого я его видела в Политехническом институте, куда я ходила к БОБРОВУ. С КУЗНЕЦОВЫМ меня познакомил БОБРОВ до моего первого ареста. Хорошо не помню, видела ли сестра КУЗНЕЦОВА в Политехническом институте, когда мы ходили к БОБРОВУ. Мы с сестрой в Лесном были несколько раз. Ездила к БОБРОВУ и потому, что он мне предлагал услуги устроить меня на службу в больнице. После моего переезда в Ленинград мне указал комнату радом с домом БОБРОВА комнату его брат Сергей. Свои вещи я туда отвезла. На Лесном ко мне заходил как будто из братьев БОБРОВА и соседей БОБРОВА, что БОБРОВА отправили в больницу. Больше никто ко мне на эту квартиру не приходил. На этой квартире я прожила около недели и переехала в город, так как нашла новую квартиру в городе. Вскоре после переезда на квартиру по Васильевскому острову, то есть сейчас же после переезда, я встретилась с подпольными анархистами, но каким образом была устроена эта встреча, я говорить отказываюсь. Т.Гарасева

- 314 Протокол допроса ГАРАСЕВОЙ Т.М. 22.2.26 г. От дальнейших показаний по своему делу отказываюсь, потому что называть этих лиц я не хочу, так как они являются анархо-синдикалистами и работают нелегально. Т.Гарасева


Показания ГАРАСЕВОЙ A.M. 18.1.26г. В Ленинград я приехала 2 июля, остановилась у сестры на Васильевском острове. К нам приходил БОБРОВ Дмитрий, но вместе с ним никто не приходил. На новую квартиру мы переехали в конце июля. Эта квартира была нами найдена. На новой квартире бывал у нас БОБРОВ Дмитрий и раза два бывал вместе с ним его знакомый, кто он, я говорить не буду. Когда именно с БОБРОВЫМ приходил кто-то, я не помню точно этого времени. Эта квартира, которую сестра снимала для себя одной, была очень неудобна, а тем более для двух, а также потому, что она вообще была для нас неудобна. ЛЕБЕДЕВА Владимира я знаю, что он учился вместе с сестрой в медтехникуме один год, но где он, я не знаю, и сестра мне о нем ничего не говорила. ИВАКИНЫХ в Рязани я не знаю и о таковых ничего не слышала. Хотя я и ни в какой анархоорганизации не состояла, но считаю необходимым вести борьбу против советской власти путем пропаганды, хотя бы и подпольно. К террору отношусь отрицательно. Сестра мне говорила, что она ходила в Москве в Леонтьевский клуб и там видела анархистов, которые там читали лекции. А.Гарасева

Показания ГАРАСЕВОЙ A.M. 7.2.26г. Говорилали я брату о том, что ТОПИЛИН анархист и что в 1921 г. в Рязани был побег анархистов, точно не помню, но, может быть, и говорила. Точно не помню, за сколько дней до отъезда в Ленинград с Татьяной мы были у подруги ПОПОВОЙ. Мне не было известно, что сестра Татьяна уехала в Ленинград с целью вести подпольную анархо-синдикалистскую работу, как во время ее отъезда в Ленинград, так и во время моего пребывания в Ленинграде. Сестра мне совершенно ничего не

- 315 говорила об анархической работе как легальной, так и нелегальной. На 5-й или 6-й день после нашего переезда на новую квартиру, я узнала от хозяев, что напротив проживает т.Зиновьев. Это было вечером, мы были на балконе, хозяева рассказывали достопримечательности этой местности и между прочим говорили, показывая на освещенные окна, что там проживает ЗИНОВЬЕВ. При этом присутствовала и сестра Татьяна. Через дня 2-3 после этого к нам приходил БОБРОВ, которому или я или сестра при мне говорили, что вблизи от нас проживает ЗИНОВЬЕВ. Больше никому об этом я не говорила. Что ЛЕБЕДЕВ Владимир — анархист, я не знала, и не думаю, чтобы он был анархистом. Я с ним ни разу не говорила. Анархиста Андрея ХМЕЛЕВА, он же ВОРОНОВ, он же РОГАЧЕВ, я не знаю, о таковом я никогда ничего не слышала. Анархиста ПОВАРИХИНА я не слышала и такового не знаю. Сестра мне не говорила о том, что она писала кому-то письмо о том, что поблизости проживает ЗИНОВЬЕВ. Мы с сестрой на прогулку ходили вдвоем, и ни разу не было такого случая, когда мы встретили на улице кого-либо из знакомых. Кроме булочной и магазина поблизости, сестра одна никуда не ходила. А.Гарасева


Показания ГАРАСЕВОЙ A.M. 15.2.26г. Во время моего нахождения в Ленинграде я вместе с сестрой ходила несколько раз в Политехнический институт к БОБРОВУ, как к знакомому, ибо он обещал устроить сестру на службу. Выезжали за город, но эти поездки были чисто случайными, безо всякого умысла. Один раз мы вместе, т.е. я и сестра были в Сестрорецке, но кто еще с нами был, называть отказываюсь на основании того, что я называть чьи бы то ни было имена отказываюсь. Были мы также в Токсово. Кто был вместе с нами, называть отказываюсь. Фамилии КУЗНЕЦОВ, ШТЕЙНГАУЗ и ЯНЧЕВСКИЙ мне не известны. На прогулки мы ездили, кажется, из новой квартиры. Я точно не помню, я или сестра говорили БОБРОВУ о том, что мы проживаем поблизости ЗИНОВЬЕВА, но не помню, в какой форме было это сказано. Что на это говорил БОБРОВ, также не помню. Что сестра поехала в Ленинград для анархической работы, мне не

- 316 было известно. Между мной и сестрой в Ленинграде не было никакого разговора об анархической работе. В Лесном сестра комнату достала, по всей вероятности, при помощи БОБРОВА, ибо он мог знать пустующую комнату. Брат, когда приехал в Ленинград, кажется был у сестры на Васильевском острове. Кроме студентов с БОБРОВЫМ, я в Ленинграде у сестры никаких знакомых не видела. А.Гарасева

ЗАКЛЮЧЕНИЕ по делу № 35890 на гр.гр. ГАРАСЕВУ Татьяну Михайловну и ГАРАСЕВУ Анну Михайловну

16 марта 1926 г. я, Уполномоченный 1-го Отделения СО ОГПУ - БЕЛЫШЕВ, рассмотрел дело за № 35890 гр.гр. ГАРАСЕВОЙ Татьяны Михайловны и ГАРАСЕВОЙ Анны Михайловны по 60-й ст. УК, арестованных 17 августа 1925 г. и содержащихся во Внутренней тюрьме ОПТУ, НАШЕЛ: ГАРАСЕВА Татьяна Михайловна, рожд. 1901 г., уроженка Рязанской губернии и уезда, Волынской волости и села, по профессии фельдшерица, анархистка, и ГАРАСЕВА Анна Михайловна, рожд. 1902г., студентка, анархистка. Следственное дело возникло на основании анонимных писем, в которых указывалось, что ГАРАСЕВЫ являются активными анархо-подпольницами, устраивают нелегальные собрания и организуют террористический акт на тов. ЗИНОВЬЕВА. В анонимных письмах указывался ряд фактов, служивших подтверждением анархо-подпольной деятельности ГАРАСЕВЫХ.


При следствии гр.гр. ГАРАСЕВЫ Татьяна и Анна признали все факты, указанные в анонимках, отрицая только подготовку террористического акта. В своих показаниях Татьяна ГАРАСЕВА показала, что она действительно переехала из Рязани в Ленинград с целью ведения активной анархистской противосоветской работы, не отрицает посещения ее некоторыми анархистами, отказываясь указать фамилии таковых, поскольку последние ведут нелегальную анархическую работу.

- 317 -

Из писем гр.ГАРАСЕВОЙ видно, что она устроилась жить около дома, где проживает т.зиновьев, что может служить косвенным подтверждением к подготовке террористического акта. На основании данных дела считаю виновность по 60-й статье УК доказанной и ПОЛАГАЮ: дело передать на рассмотрение Особого Совещания при Коллегии ОПТУ. УПОЛНОМ[ОЧЕННЫЙ] 1 ОТД[ЕЛЕНИЯ] СООГПУ — Белышев

«Предлагаю заключить в к.-лагерь на 3 года (Соловки).» Андреева, 19.3.26 г. (АУФСК РФ по ЛО, № 13545, лл.55-63.)

Приложение II

ВЕРХОВНОМУ ПРОКУРОРУ СОЮЗА ССР

ГАРАСЕВОЙ Татьяны Михаиловны, проживающей в г.Рязани, Подгорная ул. д.32, кв.2

Заявление В течение почти 20 лет, с 1936 по 1954 год я находилась в тюрьмах, лагерях и ссылке без всякой вины с моей стороны, поэтому я прошу пересмотреть материалы моего судебного дела и снять с меня несправедливое обвинение и приговор.


Я была арестована 28 августа 1936 года в гор.Майкопе Краснодарского края и осуждена 5-6 февраля 1937 г. Спецколлегией быв. Азово-Черноморского края по ст.58 пп.10 и 11 УК на 10 лет тюремного заключения со строгой изоляцией и 5

- 318 -

лет поражения в правах. Срок отбывала до 1939 г. в тюрьмах в гор.Темрюке и в тюрьмах Главного тюремного управления в гор.Казани и Суздале. В 1939 г. тюремное заключение мне, как и другим, отбывающим срок в режимных тюрьмах, Особым Постановлением было заменено отправкой в дальние лагеря на Колыму, на тяжелый физический труд. С августа 1939 г. до окончания срока в 1946 г. я была в северных лагерях Колымы в пос.Эльген. В 1947 г. приехала в Рязань, где у меня живет мать. В ноябре 1948 г. была вновь арестована Рязанским облуправлением МГБ и безо всякого обвинения, постановлением Особого совещания была приговорена к ссылке в Красноярский край без указания срока, где и пробыла в северном районе края до октября 1954 г. В настоящее время я живу в г.Рязани и работаю во 2-й городской больнице в должности медсестры. За все годы заключения и ссылки я не обращалась ни в какие органы с просьбой о пересмотре моего дела, хотя считала приговор совершенно неправильным. По собственному опыту из наблюдений я видела, что следственные и судебные органы не заинтересованы в выяснении истины. Теперь, когда пересматриваются дела и исправляются ошибки того времени, я обращаюсь в Прокуратуру с просьбой о пересмотре моего дела и восстановлении меня во всех правах. Считаю нужным дать следующие пояснения: в 1936 г. я была арестована уже вторично. Моя первая судимость была в 1925 г., когда я была арестована в Ленинграде и осуждена на 3 года заключения за участие в анархосиндикалистской организации. Приговор отбыла в Верхне-Уральском политизолеторе. В 1929 г. я признала свои политические убеждения неправильными и порвала всякую связь с анархистскими организациями (мое заявление было напечатано в газете «Правда» в июне 1929 г.). После этого я никогда и нигде не принимала участия ни в какой антисоветской политической организации, что утверждаю со всей ответственностью. Мои политические взгляды до 1925 г. объяснялись молодостью и были временным увлечением. Жизнь и опыт заставили отказаться от этих заблуждений.

- 319 -


В 1929 г. я была полностью восстановлена во всех правах и работала в Москве во Всесоюзной библиотеке им. Ленина до 1935 года. В 1935 г. выехала к мужу в г.Майкоп и работала там до ареста в должности зав. абонементом Майкопской областной библиотеки. В августе 1936 г. после ареста моего мужа Доскаль Николая Семеновича была арестована и я. Кроме нас были арестованы еще 11 человек, в большинстве сотрудники Майкопского комбината «Лесомебель», где мой муж работал в должности инженера-экономиста. Все арестованные обвинялись в участии в антисоветской организации, которая в обвинительном заключении и приговоре именовалась «троцкистскоанархистской организацией». Все обвиняемые были беспартийные, кроме одного комсомольца. Никто из обвиняемых ни на следствии, ни на суде виновными себя не признали. Некоторые из числа вызванных свидетелей давали показания против обвиняемых, но эти показания были явно сфабрикованы и легко опровергались подсудимыми. Мой муж Доскаль был человек нервно-больной, страдавший приступами почти полной невменяемости (вследствие полученной контузии во время гражданской войны, участником которой он был). Длительное одиночное заключение во все время следствия, условия и методы следствия совершенно расшатали его нервную систему, и несколько раз во время следствия я настаивала на проведении по отношению к нему медицинской экспертизы. На суде он держался крайне резко, и всем было ясно, что перед судом совершенно больной, почти невменяемый человек. Через несколько месяцев, в конце 1937 г. против него было создано новое дело и он погиб весной 1938 г. от недопустимых, но обычных тогда методов следствия в Краснодарской тюрьме. Мне об этом сообщили, когда меня тоже привезли тогда в Краснодарскую тюрьму. Лично мне, кроме участия в не существовавшей и ничем не подтвержденной анархо-троцкистской организации, предъявлялось обвинение в хранении у себя на квартире изъятой литературы из библиотеки, в которой я работала. Я сейчас не помню точно названия этих пяти или шести книг, список их имеется в материалах дела. Среди них была книга Шляпникова

- 320 «Канун Семнадцатого года». Все книги были изданы советскими издательствами в период конца 20-х и начала 30-х годов, и до 1934-35 гг. эти книги были разрешены для выдачи читателям. Я их взяла на квартиру для себя, для ознакомления, и никто из знакомых их не видел и не читал. Я должна еще сказать о литературе, которую привезли во время следствия из Москвы (из Расторгуева), где мы с мужем жили до 1933 г. Мы оставили там ящик книг и во время следствия часть их привезли из Расторгуева в Майкоп и они фигурировали как обвинительный материал. Там были книга, которые издавались в Москве в 1931-32 гг., среди них номера «Большевика» за эти годы и другие советские издания того времени. Следующее обвинение против меня подтверждалось на следствии и суде двумя свидетелями, но я утверждаю, что показания свидетелей ложные и отрицаю приписываемый мне разговор. Меня обвиняли, будто я сказала, что известный


снимок Ленина и Сталина в Горках мог и не быть в действительности, а был сделан фотографом впоследствии. В действительности я этого не говорила. Считаю, что показания были даны свидетелями под нажимом следователя из чувства страха, так как перед нашим судом в Майкопе соответствующими органами велась широкая кампания митингов и собраний, и выносились требования высшей меры для нас, и все подсудимые характеризовались как троцкисты. За время работы в Майкопе я организовала при библиотеке кружки по изучению иностранных языков и сама вела кружок английского языка. Организация кружков была одобрена и разрешена Политпросветом края и Гороно, но в приговоре кружки обрисованы как средство антисоветской агитации, хотя это ничем не подтверждалось в материалах следствия. Я изложила весь обвинительный материал против меня. За это я получила максимальный тогда срок строгого тюремного заключения, сидела в режимной тюрьме три года, семь лет в колымских лагерях, затем шесть лет сверх всякого срока и в нарушение даже минимальной законности без какого-либо обвинения провела в северном районе Красноярского края- почти двадцать лет. За что?

- 321 Мне уже 56 лет. Везде, где мне давали возможность работать, я честно и хорошо работала. Это может подтвердить и санитарное управление Колымы, где я работала по вольному найму после выхода из лагеря в 1946-47 гг., и Тасеевский райздравотдел Красноярского края, и теперь 2-я Рязанская городская больница. Я прошу Прокуратуру разобрать мое дело, и надеюсь, что хоть в старости я сделаюсь полноправным советским гражданином. Если при разборе дела потребуются мои личные показания, прошу меня вызвать. Мой адрес: г.Рязань, Подгорная улица 32 кв.2. 25.3.56 г.

Т.Гарасева

ВЕРХОВНОМУ ПРОКУРОРУ СОЮЗА ССР

от ЕЛОВЕНКО Александра Иосифовича, рожд. 1909 г., проживающего в пос. Берелех Сусуманского р-на Магаданской области, д.4 кв.5

Заявление 1-го сентября 1936 г. в г.Майкопе Краснодарского края Адыгейским областным управлением НКВД я был арестован по обвинению в контрреволюционной


агитации, а 5-6 февраля 1937 г. Судебной Коллегией Азово-Черноморского краевого суда осужден по ст.58/10-11 УК РСФСР к заключению в ИТЛ на 5 лет с поражением прав на 2 года. Вскоре после суда из Майкопа меня перевели в Краснодарскую тюрьму и 15 мая 1937 г. этапировали на Колыму. С июня 1937 г. по день освобождения 5 апреля 1943 г. я содержался при отдельном лагерном пункте Транспортного лагеря УСВИТЛА в пос. Атка. Происхожу я из рабочей семьи, отец мой в настоящее время пенсионер. С 1928 г. по день ареста я беспрерывно работал на производстве и учился. В последние годы до ареста работал экономистом планового отдела комбината «Лесомебель» в г.Майкопе.

- 322 В середине лета 1936 г, меня вызвали в Областное управление НКВД г.Майкопа, где следователь Короткой потребовал от меня показаний о контрреволюционной деятельности ранее арестованного Доскаль Николая Семеновича, работавшего экономистом транспортного отдела комбината «Лесомебель», но так как о контрреволюционной деятельности последнего я ничего не знал и никаких существенных показаний дать не мог, меня отпустили. Через месяц меня снова вызвали в НКВД, где в присутствии следователя Короткова начальник областного управления майор Мальчиков (фамилию точно не помню) также потребовал показаний о к-р деятельности Доскаля. Я и на этот раз ничего показать не мог. Выпуская меня из здания НКВД, майор Мальчиков предупредил, что если я не дам требуемые показания, буду посажен в тюрьму. 1-го сентября 1936 года меня вызвали в НКВД по повестке в качестве свидетеля, а на самом деле арестовали как «попавшего под влияние контрреволюционера». В процессе допросов следователь Коротков пытался подобрать для меня обвинение, требовал, чтобы я дал на других и на себя ложные показания, наносил мне оскорбления, грозил репрессировать моих родителей, по множеству часов держал в следственной комнате, а так как ни агитацией, ни другими контрреволюционными действиями я не занимался, следователь оказался в затруднительном положении. Попытки обвинить меня в занижении плана производства, слушании анекдотов и т.п. ни к чему не привели, тогда обвинили меня в групповой агитации. Искусственно была создана из сотрудников комбината «Лесомебель» контрреволюционная группа. С большинством из участников этой группы я до ареста моего даже не встречался, а некоторых знал только по фамилиям. Так как моего участия в так называемой «группе» не было, обвинение было сформулировано так: «как попавший под влияние контрреволюционных элементов». В чем выражалось это влияние, следствием установлено не было. Во время судебного процесса я задавал вопрос каждому свидетелю обвинения, что он знает о моей контрреволюционной агитации или деятельности. Свидетели отвечали, что знают меня давно, но никаких контрреволюционных действий или агитации с моей стороны не знают. В процессе суда я


- 323 обращался к суду с просьбой конкретизировать обвинение против меня, но председатель суда на мои просьбы не реагировал. В последнем слове подсудимого я заявил: «так как ни обвинительным заключением, ни свидетелями обвинения, ни ходом самого процесса конкретных обвинений мне не представлено, то за отсутствием состава преступления я должен быть оправдан по суду». Однако суд подошел к решению неправильно, с нарушением элементарных процессуальных норм без учета моих требований, под влиянием того времени приговорил меня к заключению на пять лет. Понимая, что я осужден по умыслу отдельных должностных лиц, грубо нарушивших законы советского правосудия, я в заключении остался тем же честным и добросовестным работником, каким всегда был. Я с первых же дней пребывания в лагере и по день освобождения в течение почти шести лет беспрерывно работал старшим экономистом автобазы № 2 Управления автотранспорта в пос. Атка. Взысканий не имел, ежегодно по нескольку раз за честный и добросовестный труд получал премии и благодарности от администрации производства и лагеря, о чем можно получить справки в Транспортном отделении УСВИТЛА. После освобождения из лагеря с 8 апреля 1943 г. по июнь 1947 г. работал начальником планово-производственного отдела Центральных электротехнических мастерских Дальстроя в пос. Атка. Затем был переведен старшим инженером ПЭО Управления автотранспорта Дальстроя пос.Мякит. Через год меня назначили начальником планово-производственного отделения автобазы № 5 УАТ пос.Берелех, где и работаю в этой должности по настоящее время. За хорошую работу я неоднократно получал благодарности и премии от руководства автобазы № 5, от Управления автотранспорта, а также от руководства Главного управления Дальстроя, о чем свидетельствует прилагаемая при этом характеристика моей работы. Все эти двадцать лет с момента моего заключения я честно работал, как и до ареста. Мои неоднократные в прошлом заявления о пересмотре дела в те времена оставались не рассмотренными. Прошу пересмотреть дело по обвинению меня в контрреволюционной агитации и реабилитировать меня как невинно осужденного.

- 324 Приложения: 1) Копия справки форма № 25 2) Характеристика 14 июня 1956 г. пос.Берелех (АУФСК по Краснодарскому краю, П-65184, лл.571-576об.)

А.Еловенко


1 октября 1956г. Пом.Прокурора Адыгейской Автономной Области юрист 2-го класса Храмов реабилитировал всех осужденных, за исключением Н.С.Доскаль и Т.М.Гарасевой. После вторичного обращения Т.М.Гарасевой 27.8.1957 г. ее дело решением Президиума Верховного Суда РСФСР от 18.3.1958 г. было прекращено «за отсутствием состава преступления», однако с Н.С.Доскаля обвинение и на этот раз оказалось снято только частично, как можно полагать, из-за его резких и достаточно откровенных выступлений на судебных заседаниях. Полностью реабилитирован он был только 1 ноября 1993 г. Прокуратурой Краснодарского края по запросу Генеральной Прокуратуры Российской Федерации.

- 325 УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Агафья (Галина) — 280 Акатов Дмитрий — 56 Акатов Михаил — 56 Акатов Юрий — 56 Альперович Мария, эсерка —110-111 Альтшуллер Иешуа, сионист —121,150-151 Амундсен Руаль — 308 Андреева-Горбунова Александра Азарьевна—134,152, 155-156, 189, 299, 301, 303, 317 Андрей, анархист (см. Хмелев А.) Ануфриева Наталья Даниловна, колымчанка —102, 273 Аписов Константин, ссыльный — 166 Аршинов Петр, анархист — 297 Бакшеев, ссыльный—165 Банзенгер — 68-69 Бармаш Владимир Владимирович, анархист — 311 Бацер Давид Миронович, эсдек — 301-303 Бегун Владимир Яковлевич — 300 Белова Анна Даниловна — 267


Белышев, следователь ОГПУ — 316-317 Белянкин, анархист-индивидуалист— 129, 131-133 Берия Лаврентий Павлович— 148, 265-266 Бобров Дмитрий Григорьевич, студент — 293, 312-316 Бобров Иван Григорьевич, студент — 293 Бобров Сергей Григорьевич, студент — 293, 313 Боровой Алексей Алексеевич, теоретик анархизма — 71-72,292,311 Бродова Берта Яковлевна, эсерка — 120, 301 Булгаков Валентин Федорович, толстовец — 57,291 Булыгин Александр Григорьевич — 68-70, 77, 292 Бурмистров — 28

- 326 Бурцев Владимир Львович — 307 Варламов Анатолий Михайлович — 62 Варламов Михаил Дмитриевич — 61 Василий Рязанский, святой — 239-240 Вертелецкий Дмитрий Александрович — 309 Вишневская Галина Павловна — 275 Владимир, анархист—294-295, 311-312 Волин (наст. фамилия — Эйхенбаум) Всеволод Михайлович, анархист—297 Волойдовская Надежда, анархистка — 149 Волошин Максимилиан Александрович, поэт— 135 Воронов (см. Хмелев А.) Воронов Борис, провокатор—134-138,141-143,145,150, 152-153, 162-163, 165167,304 Ворошилов Климент Ефремович — 265 Гавриков Василий Дмитриевич—48, 179 Гавриков Михаил Васильевич — 179-180


Гандаль Берта Карловна (Кирилловна), авантюристка — 7,102-106,125,276277,298-300 Гарасев Зосима — 21,23 Гарасев Михаил Зосимович — 6-7, 21-24,26,34-43,47, 289 Гарасев Сергей Михайлович —11, 40,71,73-76,83-84,106, 124,227,293 Гарасева Акилина Дмитриевна, урожд. Гаврикова — 26,259 Гарасева Анна 313,316,317

Михайловна

5-18,

293,

295-298,

301-302,

306-309,

Гарасева Любовь Михайловна (см. Георгиевич Л.М.) Гарасева Татьяна Михайловна—6-7, 9-12, 17,40,68, 70-73,79,81-89,9192,97,105,107,111-113,116-119, 124-126, 128, 133-136, 148, 150, 152-153, 156-157, 161, 163-165, 167-169, 189-191, 206-207, 230, 259, 270, 273- 275, 277, 279, 282-283, 286, 288,290-297, 293-296, 301- 302, 304, 306-309, 311321, 324 Гарниц Надежда Абрамовна, колымчанка — 107-108 Гвиздон, меньшевик—121 Георгиевич Ирина Михайловна — 74, 206,219-220, 230, 274-275

- 327 Георгиевич Любовь Михайловна — 9, 28, 40, 52,62-63, 71-76, 79-80, 90, 97, 124-125, 179-181, 189-190, 201, 206-207, 210, 225-226, 252-253, 278-279, 285286,259 Георгиевич Михаил Федорович — 63,76,180-181,201, 206, 219, 226 Гернгросс-Жученко Зинаида Федоровна, провокатор —158,307 Гитлер — 223 Голиков Филипп Иванович — 238 Гордин,анархист — 311 Гусев Николай Николаевич, толстовец — 57, 291 Гусевская Екатерина Александровна — 32, 39,42 Гусевская Мария Александровна— 32-33, 39 Гусевский Федор Александрович — 31-33,35,41 Данильченко Михаил Михайлович — 309 Дашка, тюремный надзиратель — 91


Дерибас Терентий Дмитриевич — 134,142-143,145-146,152,162,165, 303 Дзержинский Феликс Эдмундович — 297 Дмитрий Кондратьевич, лавочник — 29 Дмитрий, анархист—166-167 Долинский Ефим, анархист — 127 Доскаль Николай Семенович 165,167,206,259,290, 305, 319, 322, 324

7,148,150,156-157,161,163

Дуйе Жозеф, мемуарист — 298 Дуппор Ж.Г., начальник политизолятора — 124-126, 130-132,138,304 Е-в Иван Кузьмич, толстовец — 7, 57-60,277 Евзерихин Зрубовал, социал-сионист — 121 Екимецкая Вера Павловна — 43 Елагин Александр Васильевич — 48 Елагин Юрий Александрович — 48 Еловенко Александр Иосифович—77, 309, 321-324 Ермолова—51 Ерохин, палач рязанской ЧК — 75, 77-78 Ерохина Мария — 77-78 Есенин Сергей Александрович, поэт — 91 Жемчужина Полина Семеновна, жена Молотова — 152, 306

- 328 Женька, контрабандист — 88,105 Жученко, врач — 158 Жученко З.Ф. (см. Гернгросс-Жученко З.Ф.) Засулич Вера Ивановна —28, 289 Зиновьев Григорий Евсеевич —11,83,85-87,90,172,290,293,312-313, 315-317 Зоя, курсистка—194 Зунделевич Ида Александровна, колымчанка— 270-271 Ивакины — 314


Иванов В.— 309 Иванов П.Г., следователь—89,91,295, 297 Каганович Лазарь Моисеевич — 193 Каиров Иван Андреевич — 308 Каирова Виктория Андреевна — 179, 189 Каплан Фаня (наст. имя — Ройтблат Фейга Хаимовна) —103,106,295 Катя, невеста Сергея Гарасева — 83 Каутский Карл —151 Кац Семен Семенович, меньшевик — 135 Кириллов, земский начальник — 62-63 Киров Сергей Миронович— 13,107,190-193 КлегельС.Я., следователь —111-113 Коган Лазарь Иосифович — 185, 308 Колчак Александр Васильевич — 59,291 Колька, хозяин квартиры — 83,259 Кони Анатолий Федорович — 259 Коротков, следователь — 322 Кошелев Александр Иванович — 21 -22,259 Кропоткин Петр Алексеевич, теоретик анархизма — 71-73,86,119,293,311 Крыленко Николай Васильевич — 67,292 Кудрявцев Петр Федорович — 76,293 Кузнецов, студент — 313, 315 Курский Дмитрий Иванович — 60, 291 Кутин, уполномоченнный СОЧ — 297 Ларионов, 1-й секретарь Рязанского обкома — 77, 269 Лебедев, врач политизолятора — 304 Лебедев Владимир — 314-315 Леля, мать-казначейша—155


- 329 Ленин Владимир Ильич—44,103,106, 208, 220,261, 297, 295, 320 Ленчик Фейга, сионистка — 151 Лиза, чимкентка—165-166,182 Лудмер Белла, сионистка— 110 Луначарский Анатолий Васильевич — 67,70,292 Любаша (см. Георгиевич Л.М.) Маевский, эсер —103-104 Майборода Александр Михайлович — 309 Майский Иван Михайлович — 110, 300 Малкин, меньшевик —126 Мальчиков — 322 Малявин Филипп Андреевич, художник — 66, 292 Маркс Карл—151 Мартышкина, медсестра— 241 Мартьянов Филипп Филиппович — 309 Медведев Рой Александрович, историк — 146, 305 Медведева Юлия — 79 Мельгунов Сергей Петрович, историк — 291 Мендель Ирма—106-109, 111, 147,277 Мерхалев Владимир, ссыльный — 308 Мессинг Станислав Адамович — 90-91,297 Мешков Василий Никитич, художник —66, 292 Михайловская Фаня, сионистка — 134 Молотов Вячеслав Михайлович— 152,221,223, 306 Мотылев, профессор —189 Мохова Мария Семеновна — 264 Муратов Николай Петрович — 53 Муратова Анна — 53-54,77


Муратова Вера Петровна — 53 Муратова Екатерина Петровна — 53-54 Муратовы — 52-53 Мшивидобадзе Мария —148 Нансен Фритьоф — 295 Наполеон—38,204 Нежданова Антонина Васильевна — 64-65, 292 Некрасов Валентин Александрович — 266 Некрасова Анна Константиновна — 266 Никанор, священник в Волыни —29-30

- 330 Никитин Александр Петрович — 8 Ницше Фридрих — 304 Нобиле Умберто — 183, 308 Новорусский Михаил Васильевич — 97,125,297 Олицкая Екатерина Львовна, колымчанка — 278, 301-303, 307-308 Павел, священник в Волыни — 30-31 Пастер Луи, микробиолог — 22, 289 Первенцев Михаил Егорович — 78 Переплетчиков Василий Васильевич, художник — 66, 292 Петров Никита Васильевич — 18 Петросян Ашот, ссыльный — 166 Пешкова Екатерина Павловна — 97,125,291 Пирогов Григорий Степанович, певец — 63-65, 291 Повайло-Швейковский — 33 Поварихин, анархист — 315 Подбельский Вадим Николаевич, нарком — 301 Подбельский Юрий Николаевич, эсер — 120, 301


Подвойский Николай Ильич — 68,292 Поздняков Александр —191 Попова, подруга Гарасевых в Рязани — 312, 314 Притвиц, баронесса — 49 Притвиц Карл Карлович — 290 Притвиц Николай — 28, 31, 33 Притвиц Павел Николаевич — 33-37,49 Пушкин Александр Сергеевич — 46 Пышкин Иван Кузьмич — 306 Радкоп Давид, меньшевик — 151 Радушна А.П., адвокат — 256 Радугина Наталья Евгеньевна — 281,285 Райский Наум Маркович — 89,297 Райт Рита (Раиса Яковлевна) — 278, 285, 310 Растрелли Варфоломей Варфоломеевич — 21 Ретовский Отто, анархист— 147-148 Решетовская Мария Константиновна — 273-274, 279, 281-285 Решетовская Наталья Алексеевна — 273-274,279,281-282,285

- 331 Рогачев (см. Хмелев А.) Родзевич Николай Игнатьевич — 53-54,181,291 Ростропович Мстислав Леопольдович — 275 Рутковский Анатолий Федорович —113-115,300-301 Рылеев Кондратий Федорович — 36,290 Саксонский Жорж — 208, 309 Сахарулидзе Амалик —148 Свердлов Яков Михайлович — 67,292 Седерстрем Вера, меньшевичка— 127


Седерстрем Евгений, меньшевик —127-128 Сёма, сионист —164, 308 Серафима—194 Смирнов, меньшевик —127,135 Соколов Николай Петрович — 49-50 Солженицын Александр Исаевич — 6-7,13,15,57,271,273-286,297,310 Солонович Алексей Александрович, анархист — 307 Солонович Леля, анархистка — 119-120 Сольц Арон Александрович — 134, 304 Софронович Сима, сионистка— 122 Спиридонова Мария Александровна — 68,292 Сталин Иосиф Виссарионович — 198,203-204,222,224,256,261,263-264,320 Стельмах, зам. начальника Рязанской ЧК — 47,160,70,77 Строганов — 49 Строев В. — 289 Струков, меньшевик—121 Твардовский Александр Трифонович — 275 Тихон (наст. имя — Беллавин Василий Иванович), патриарх—110,300 Толстой Лев Николаевич — 54,67,291 Топилин, анархист — 86,89 Топилин Сергей — 311-312, 314 Трепов Федор Федорович — 289 Тризна, народоволец—159 Троцкий Лев Давыдович — 156,307 Турнефор—298 Тухачевский Михаил Николаевич — 208,309

- 332 Уайльд Оскар —141


Ульянов Александр Ильич — 76 Умар, проводник — 183 Флобер Густав — 298 Фраерман Тайба, сионистка — 122 Хаммаршельд Дат Яльмар — 108, 300 Хвощинская — 68-69 Хвощинский Абрик — 68-69 Хмелев Андрей (он же — Воронов, Рогачев), анархист—294-295,315 Хорошкевич Елена Викторовна, следователь ОГПУ —299 Хрущев Никита Сергеевич —197-198,267,275 Чертков В., журналист — 309 Чертков Владимир Григорьевич, толстовец — 57, 291 Чуковские — 275 Шаляпин Федор Иванович — 63 Шапринский Петр Андреевич — 309 Шафиров (Шапиров) — 297 Шишкин, надзиратель — 307 Шкирятов Матвей Федорович —134, 304 Шляпников Александр Гаврилович — 319 Шопенгауэр Артур — 151 Шпилёв, управляющий — 45 Штейерт Август Александрович — 58,75,181,260 Штейнгауз Лавран Николаевич — 313, 315 Штирнер Макс (наст. имя — Шмидт Иоганн Каспар)—141,304 Штрумберг Юлия Георгиевна — 305 Шульгины, купцы — 75, 77 Шульман Раиса, анархистка— 127, 134 Щурков, следователь рязанского МГБ — 268-270 Щуркова Мария Ивановна — 264, 268-270


Эренбург Илья Григорьевич — 229 Ягода Генрих Григорьевич — 115, 301 Якимченко Александр Григорьевич — 66, 292 Яков, грузин — 165 Яковенко Иван Павлович — 309 Яковлева Анна Петровна — 260-261 Янчевский Н.М., студент—313, 315

Гарасева А. М. Я жила в самой бесчеловечной стране… : Воспоминания анархистки / лит. запись, вступ. ст., коммент, и указ. А. Л. Никитина. - М. : Интерграф Сервис, 1997. - 335 с. : портр. - (Семейный архив. XX век).