Page 1


УЖИН

Улучшенные щи из кислой капусты. Мясо на косточке в копченых помидорах с рисом. Севрюга в баклажанном соусе. Консервированная алыча. Абрикосы - очищенные половинки в сиропе. Вобла – 2 жирные рыбы. Десертное вино – 100 г. Икра зернистая лососевая – 5 г. Шоколад «Аленка» - 25 г.

АДМИРАЛЬСКИЙ АВРАЛ: «КЛАССИФИКАЦИИ НЕ ПОДДАЕТСЯ» - ЖИЗНЬ И МЕЧТЫ ПРОФЕССОРА НА СОВЕТСКОЙ АТОМНОЙ ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ А. ШТЕФАН

ПАМЯТНИКИ ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ: «ЖОПА МИРА»/ANUS MUNDI М. ЛЕЙКИН И М. СУМНИНА

ОЖЕРЕЛЬЕ:

ПОЭТИЧЕСКИЙ СБОРНИК А. МУРАНОВ


НОРМА №4 (подводный паек) Наименование продуктов, количество (в граммах) на одного человека в сутки: Хлеб из смеси ржаной и пшеничной муки 1-го сорта – 200. Хлеб белый из пшеничной муки 1-го сорта – 300. Мука пшеничная 1-го сорта – 20. Печенье – 20. Крупа разная, бобовые – 65. Макаронные изделия высшего сорта – 40. Мясо – 250. Мясо птицы – 50. Печень (консервы мясные «Паштет печеночный») - 50 (30). Колбасы сырокопченые – 30. Рыба потрошеная без головы – 120. Сельдь – 20. Балычные изделия – 5. Масло растительное – 25. Масло коровье – 50. Молоко коровье (миллилитров) – 200. Сметана – 20. Творог – 30. Молоко цельное сгущенное с сахаром – 40. Сыр сычужный твердый – 20. Яйцо куриное (штук) – 1. Сахар – 70. Соль поваренная пищевая – 20. Чай – 2. Кофе натуральный растворимый – 5. Лавровый лист – 0,2. Перец – 0,3. Горчичный порошок – 1. Уксус – 2. Томатная паста – 6. Дрожжи хлебопекарные прессованные – 0,5. Картофель и овощи свежие, всего – 900, в том числе: картофель – 550. капуста – 120, свекла – 30, морковь – 40, лук – 60, огурцы, помидоры, тыква, кабачки – 100. Консервы «Зеленый горошек» – 10. Фрукты свежие – 100. Соки плодовые и ягодные (миллилитров) – 150. Сок томатный натуральный (миллилитров) – 50. Фрукты сушеные (изюм, курага, чернослив) – 20. Компоты из плодов и ягод (консервированные) (миллилитров) – 125. Лимоны – 15. Экстракты плодовые и ягодные – 5.

Военнослужащим в период плавания: на подводных лодка (подводных крейсерах);

разведывательных кораблях Военно-Морского Флота с выходом из военно-морских баз или пунктов базирования на срок свыше 6 часов: а) икра зернистая лососевая - 5 граммов - экипажам подводных лодок (подводных крейсеров) с атомными энергетическими установками, экипажам дизельных подводных лодок, оборудованных вспомогательными атомными энергетическими установками; б) бараночные изделия - 20 граммов, мясо - 100 граммов, вобла вяленая - 40 граммов, икра зернистая лососевая- 5 граммов, консервы рыбные - 20 граммов, молоко цельное сухое- 35 граммов, сметана- 10граммов, творог - 30 граммов, сахар - 10 граммов, мед - 10 граммов, варенье (джем) - 15 граммов, шоколад - 15 граммов, консервы овощные закусочные - 30 граммов, чеснок - 5 граммов, соки плодовые и ягодные- 400 миллилитров, фрукты свежие - 80 граммов, чернослив - 25 граммов, курага -50 граммов, лимоны- 15 граммов, вино сухое - 50 миллилитров, соус остро-кислый - 10 граммов, масло растительное - 10 граммов, масло коровье - 30 граммов - акванавтам в период подготовки и выполнения задач методом длительного


Адмиральский аврал


D - держитесь в стороне от меня - я управляюсь с трудом.      

На

полуостров Камчатка пришла весна. На Дальнем Востоке, в отличие от Средней полосы, где холод с трудом уступает дорогу теплу, зима сдает свои позиции сразу, не пытаясь бороться с законом смены времен года. Вчера дул холодный ветер и мела поземка; подводные лодки вмерзли в пустынные пирсы; матросы прятались в тепле внутри кораблей, и никакая сила не могла выгнать их наверх. Сегодня все изменилось: лодки опустели, внутри скучала на боевых постах только вахта. Подводники расползлись по всему легкому корпусу* корабля. Кто-то устроился на носу судна: парочка моряков грелась на горизонтальных рулях, почти все крышки ракетных шахт были заняты матросами. Напрасно помощник командира махал руками, приказывая личному составу построиться на пирсе. Как только он спускался внутрь,

К лассификации не под дае тся   А. Штефан

подводники неуверенно выползали на нагретую солнцем резиновую палубу корабля. Я жадно курил вонючие сигареты «Солнце», распластавшись на крышке выгородки выдвижных аппаратов связи. Волны мерцали золотыми бликами, по корпусу лодки бегали солнечные зайчики. Посередине залива в мареве теплого воздуха замерли два атомохода, похожие на резиновые сигары, снабженные крылышками рулей. На горбатой букашке* матросы передавали друг другу коробки регенерации*, выстроившись цепочкой из кормы в нос. На соседке все вымерло, только командир одиноко маячил на капитанском мостике. Вокруг черных гигантов суетились маленькие буксиры. Далеко на горизонте дымила труба пузатого транспорта. Горячий воздух поднимался к небу; в нем плавился пейзаж вокруг. Я задремал.


Приснился южный пляж, заполненный Впрочем, кичу отложили на четыре месяца. человеческими тушками, сладкая газировка и Атомоход готовился в поход. Как идти в море без летний театр. акустика? А акустик я был лучший. Два года я бороздил просторы Тихого Несмотря на то что меня оставили на океана, но ни разу не окунулся даже по пояс. А свободе, я попал в «черный список». дома спросят: «Купался в океане?» Что я отвечу? Первым испытанием стала борьба с Купаться было категорически запрещено. тараканами, расплодившимися во всех отсеках. Во-первых, это подрывало дисциплину. Пруссаки потеряли совесть: страх потеряли Во-вторых, вода, якобы, была - устраивали свои собрания даже днем на радиоактивная. Окунешься и останешься на всю капитанском мостике. На камбузе они дождем жизнь лысым беззубым старичком. С лодок в падали в пекущийся хлеб. Приходилось есть его залив сочился ядовитый конденсат. с хрустящим изюмом. В общем, подписали себе «Плевать! Плевать на все их долбаные смертный приговор. запреты!» - решил я. Снял голубую форму и Я с Азиатом, который всегда оказывался аккуратно сложил ее рядом с люком, ведущим там, где не надо, делал то, что не положено, в сарай рубки. Порыв ветра надул словно был отправлен на передний край борьбы с паруса мои семейные трусы. Растолкав братву, членистоногими. Мы установили во всех отсеках загоравшую на горизонтальных рулях, я дымовые шашки с дустом, надели противогазы подошел к краю. Трюмный Пилотка покрутил и подожгли фитили. Это был настоящий ад. На пальцем возле виска. Китаец* Бек хитро щурил ощупь, давясь ядовитым воздухом, я двигался глаз. Электрик Азиат ковырял пальцем в носу. по среднему проходу из кормы к спасительному верхнему люку, перебираясь из отравленных «Бедняга, нагрело солнце башка, на кича* отсеков в еще живые. А за мной гналась стена собрался фактически», многозначительно мерзкого тумана и бегущие в панике насекомые. высказал общее мнение радист Петя-старый. Мне было жалко несчастных тараканов. Мое тело неуклюже рухнуло вниз с пятиметровой высоты: поднимая тучи брызг, Целый год они нежились в тепле и довольстве - и пузом, оно грохнулось в воду и ушло на глубину. вот нежданная, страшная развязка. Подгоняя друг друга, мы с Азиатом выбрались на воздух. Мне показалось, что я оказался в резервуаре с Во рту чувствовался кислый привкус, в глазах жидким азотом. Как ошпаренный, вынырнул я на поверхность, под свист и веселое улюлюканье мутились желтые пятна усатых покойников; ядовитый дуст проник даже в швы одежды. матросов. «Зато не придется Нечто похожее врать дома», - тикало Два года я бороздил просторы Тихого в одуревшем от со мной океана, но ни разу не окунулся даже по произошло переохлаждения пояс. во время мозгу. Несмотря на помощь корешей, погрузки 5 селедки на сейнер . Я тащил на горбу бочку, дно на корпус лодки выбраться не удалось. Бок корабля был скользкий, словно шкура кита. у нее выскочило и меня с головы до пят окатило Извиваясь всем телом, я пихал себя вверх по рассолом. Пахучие рыбы залезли мне за пазуху резиновому борту, пытаясь ухватить протянутые и в карманы. Теперь от меня несло мерзким руки матросов. Но каждый раз срывался в дустом. ледяную воду.  Лодку законсервировали на сутки, а потом Дежурный офицер сверлил меня колючими туда, шурша телами членистоногих, вошла глазами. Ему уже позвонили из штаба дивизии и разведывательная партия. Драили, мыли сутки, пообещали...Даже страшно представить - ЧТО? но до конца с ядом так справиться и не удалось. Командир дивизии подводных лодок, в Так навсегда в труднодоступных местах осталась бинокль, пристально пасет акваторию порта. Нет ядовитая корка. А тараканы через месяц ли нарушений? Как швартуется, олух? Почему появились снова. Как раз когда корабль отчалил болтается посередине залива без буксира? А от пирса. это что за черт? На букашке, готовой к выходу Вторым испытанием стала не то чтоб в море, открыли купальный сезон?! Курорт чистка Авгиевых конюшен, но нечто, за что Геракл вряд ли бы взялся. Необходимо было устроили! Мать вашу! Они скоро стриптизерш освободить ЦГВ* от тонн накопившихся шлаков. сюда приволокут - паразиты!


ЦГВ – металлическая цистерна размером вниз на веревке ящики. В камеры провизионки, с автобус. Туда собирается вся клоака, находящиеся в трюме пятого отсека, груз которую выделяет корабль - отходы с камбуза, попадал, минуя шесть пролетов. Везде гальюнов, душевых, трюмный конденсат. В дежурили матросы, сопровождая поклажу. процессе эксплуатации стенки ужасного сосуда Часто ящики лопались, словно дождь покрываются толстой подушкой вонючей, сыпались вниз банки сгущенки. Иногда со омерзительной жижи. Матроса свистом пролетала * одевают в ИДА–59 , вскрывают люк и Часто смотришь в люк свиная туша, отправляют в царство навозного жука. с - он считает банки с сорвавшаяся Там несчастный, ворочаясь в слизи, крюка. Подводники сухими соками внизу на разбегалась кто куда. режет мерзкие брикеты; складывает * в дуковский мешок и выдает уровне пятого этажа. Туша, приземлившись их товарищам. Вонючий мешок на скользкую от жира путешествует вертикально по всему кораблю, металлическую палубу, долго летала по трюму; заражая пространство ужасными испарениями. рикошетя об пиллерсы*, словно снаряды, со На ракетной палубе груз ждал я. Брикет лениво свистом метались по всем палубам железные банки с чищеной картошкой. полз по борту лодки в воду, словно слизняк. К Я сидел ровно посередине пищевой цепочки запаху дуста прибавилось более изысканное и наслаждался всеобщим хаосом. Периодически амбре. втягивая увлекающегося Бэка за портки обратно Потихоньку разогревали оба реактора, из пропасти. Иногда отбивал дном бочки выходя на рабочую мощность. Приходили залетную банку. фуры с продуктами. Грузили фляги со спиртом. Привезли свежие торпеды. Торпеды грузить Меняли устаревшие торпеды. Китайцы возились было невесело и требовало напряжения сил. со своими ракетами. Рабочая суета густо чередовалась с неистовыми уборками корабля и Цепляли опасные цилиндры краном и затем волокли к зияющей дыре торпедного люка. учениями по борьбе за живучесть. Кантовать прибор приходилось аккуратно, Продукты грузили сутками напролет. По избегая ударов и сотрясения. С продуктами трапам тащили ящики всех калибров, мешки, брикеты прессованного мяса, говяжьи и свиные завязали. Перегнали воду из цистерн главного балласта в корму. Лодка задрала нос и оголила туши. Это добро грудой сваливали на ракетной гениталии, находящиеся ниже ватерлинии. палубе. Всем этим хозяйством заведовал Рискуя свалится за борт - ноги разъезжались пухлый, с крысиной мордочкой, мичман. Он, как Карабас-Барабас, вечно носился с каким-то на мокрой резине -  мы с Ваней-торпедистом аккуратно оплодотворяли корабль. Так, в трудах ключиком. Несмотря на свою тучность,  он был и заботах, никто не заметил, как наступила ночь. крайне подвижен. Часто смотришь в люк -  он После отбоя, когда караси13 и мичманы спят, считает банки с сухими соками внизу на уровне ветераны выходят на ночную охоту. Мы с Бэком пятого этажа. Через секунду неугомонный незамеченными миновали центральный пост и мичман уже вылезает из кучи сваленных добрались до жилого пятого отсека. На камбузе на берегу мешков и пустых  контейнеров коку Гафару делали наколку. Его держали отработанной регенерации. двое, третий, словно шаман, колдовал, прижав При погрузке Барабас должен был следить, лицо к плечу нашего хлебопека; надсадно чтобы как можно меньше сперли. Матросы же визжала электробритва. У Кокши на лице была охотились за деликатесами, чтобы набить ими нарисована такая мука, будто он в застенках опустевшие шкеры. Главной задачей Карабаса гестапо. По стенам камбуза расползались было уберечь вино, икру, огромные банки с шоколадками и, как ни странно, пользующуюся корявые багровые тени. Кок скрипел зубами. Вдруг наш батыр завыл : «болно, болно», - и, большой популярностью тарань. Она тоже раскидывая по углам товарищей, скрылся в хранилась в консервных банках. Эти грузы он трюме провизионки. На плече у него осталась сопровождал лично, следуя, подобно змее, проглотившей свинью, с открытой миру верхней рубка подводной лодки. Служить на флоте и не сделать партачку палубы вниз, в трюма, спускаясь параллельно грузу, обмотанному канатом все ниже и ниже.    было позором. Как докажешь потом на гражданке, что ты не на свиноферме хвосты Открыли погрузочный люк. На ракетной накручивал? Особо продвинутые покрывали палубе упаковывали, сортировали и спускали


себя голубыми знаками с головы до пят. Они начинали тренироваться еще в учебке. Первонаперво рисовали на плече Букашку, увитую лентами и якорями. Счастливый обладатель главной печати вступал в клуб. Дальше фантазия не ограничивалась ничем: летучий голландец тащили на дно соблазнительные русалки, морские драконы вступали в единоборство с кальмарами-гигантами, Нептун мерз на Северном полюсе со своим трезубцем, и, конечно, груды якорей, рынд*, перископов, летящих в стратосферу ракет. Встречались среди матросов настоящие виртуозы иголки и механической бритвы. Но многие от нечего делать, сидя в трюме, макали иголку в чернила и выводили на своей божественной коже голубые, расплывающиеся каракули. Я, как штатный корабельный художник, придумывал безумные сюжеты для биологических росписей. Сейчас мои картины гуляют по всему СССР - шокируют матерей и подруг. Некоторые шли еще дальше, экспериментируя со своим телом. Истинные сибариты вставляли себе в член усы и шары. Герои готовились на суше торпедировать все цели женского пола. Такой половой гигант всегда носил с собой эбонитовый

шарик величиной с горошину и полировал его днями и ночами. Шарик хранили в сафьяновом мешочке, ожидая времени операции. Это увлечение часто заканчивалось амбулаторией на суше и распухшей, как арбуз, пипиской. Вернемся к несчастному Гафару. Я засунул голову в люк и ласково позвал Кошака. Он забился в угол, скулил среди банок с картошкой на сигналы не реагировал. Мы поднялись на среднюю палубу: выпили с электриками чай с горячим, только что испеченным хлебом. По крутому трапу забрались на главную палубу. У старого аппарата с лимонадом сидело все БЧ-5*. Они натырили банок с порошковыми соками - дегустировали. Матросы свинчивали плафоны аварийного освещения, насыпали туда цветного концентрата и пили заморские фрукты. Весь пол в каюте был заставлен плафонами, в которых пузырилась разноцветная жидкость. «О! Новые ароматы!» радовался пухлый спецтрюмный Ташкент. «Без спирта много не выпьешь», - сетовал рыжий торпедист Пилотка. Через люк десятого, минуя вахтенного офицера, выбрались с Бэком на скалистый, поросший бородавчатыми березками берег залива.


Осмотрели ловушки для крабов, там было пусто, только гнилые рыбьи головы пялились на нас пустыми глазницами. Бросили снасти на берегу. Через два дня в поход, они теперь не скоро понадобятся. На последнем пирсе - за ним уже начиналась дикая тундра, из которой часто на пирс проходили рыси - горел костер. Матросы с дизелюхи варили членистоногих. Мы с Бэком получили дымящуюся клешню и по баночке спирта. Ребята недавно вернулись из Вьетнама. Целый год они базировались в иностранном порту. Моряки кормили бананами настоящих обезьян и пробовали кокосы. «Вот повезло!» Наш атомоход в порты не заходил. Он вообще мог годами не появляться на поверхности океана. «Где был? Что видел?» Однако условия службы на дизиле не сахар – мазут течет, регенерация горит, спать приходится на торпедах, харчеваться на пайолах. У нас на атомоходе были комфортабельные купе, столовая и кинозал. День пробежал быстро в какой-то рутинной колготне. Еще до рассвета гудок выгнал всех на пирс для подъема флага. После завтрака драили корабль с особой тщательностью. Мне в помощники отрядили мичмана. Он путался в ногах и давил на мозг своим присутствием.

Затем последовал очередной сигнал учебной аварийной тревоги. Сначала горел турбинный отсек. Затем отсек вспомогательных механизмов и, наконец, центральный. Огонь медленно приближался к нашему третьему отсеку. Но в этот раз пронесло. Оставалось следить, чтобы из пылающего корабля кто-нибудь не прорвался в благополучный нос к акустикам. Профессор слушал по корабельной связи отрывистые команды: кто-то устало пыхтел под тяжестью дыхательного аппарата ИДА-59, где-то поймали матроса, спавшего во время тревоги. «ЛОХВПЛ* и хрен с маслом», - вертелось в голове. Потерял сознание Гафар. Его привязали к носилкам и таскали по отсекам. Несчастного придавило хлебом, выскочившим из печи. Бек так увлекся мнимым пожаром - упал в трюм и сломал палец. Худо-бедно потушили. Проветрили задымление в атмосферу. Мне приказали сколотить разведывательную партию и войти в центральный. Мы с Петей-старым в тяжелых идашках, словно пришельцы, с трудом протиснулись в задымленный отсек. Но здесь театр уже сменился обычной корабельной жизнью. Экипаж готовился к обеду. Так что друзья, облаченные в резиновые костюмы, с тяжелыми баллонами на груди, со свинцовыми стельками в ботинках, в намордниках, оказались


в водовороте человеческих тел. Более того, командир БЧ 2 наорал на меня. Де опять со своими выходками. Я только хлопал глазами в запотевших очках. На камбузе выдали походные сто грамм. Кок решил порадовать ребят изысканной пищей и приготовил мясо на косточке и пампушки. Четвертая за день уборка. «Должны сверкать, как яйца у кота», - задумчиво бормотал стоящий надо мной начальник РТС*. Командир ткнул пальцем в толщу перекрученных кабелей. Я вздохнул и начал ввинчиваться в тесный лабиринт, ковыряя грязь, скопившуюся между труб высокого давления. ДИН, ДИн, Дин, дин, диН, дИН, ДИН - учебная аварийная тревога. Я весь в мыле нырнул в узкий лючок и упал на катушку ВПЛ. Чуть не сломал себе шею. На сцене суетились актеры, плохо выучившие роли. В отсеке оказались только два не самых шустрых молодых матроса – Батя и Робин -  и зеленый мичман, даже не получивший еще прозвища. Они, как слепые котята, ползали по пайолам, придавленные тяжелыми водолазными костюмами. Робин силился поднять струпнину*. Батя прижимал к потолку чугунную заплатку. Глаза в очках с мольбой смотрели на меня. Робин пережал Бате шланг дыхательного аппарата.   Мичман валялся на пайолах*, запутавшись в пуповине водолазного костюма. Аварийная связь вопила благим матом, требуя отчета о происходящем. Я нажал на тумблер и привычно доложил: «Отсек включился в индивидуальные средства защиты. Поставлена заплатка, пробоина ликвидирована. Течь незначительная. Производим откачку воды через главный аварийный насос». Громкоговоритель недовольно хмыкнул и заткнулся. Зачем вообще эти дедовские методы? Ведь уже на глубине сто метров в случае пробоины отсек заполняется полностью водой за несколько минут. В воздухе возникает водяная взвесь, ты оказываешься в центре водяного взрыва. Наконец все приготовления к походу были закончены. Я набросил на себя видавший виды ватник, из которого во все стороны торчала подкладка, надел треух, опоясал себя

страховочными цепями и выбрался на ракетную палубу. В ушах звенело : «чай-чай-чай-чай-чай». Тучи чаек носились в небесах, они радовались теплу – драли глотки. Соседи отвязали концы и побросали их в воду. Мы вытащили сначала волокняные: аккуратно скрутили их в выгородке. Затем заскрипела катушка, сматывающая стальные. Намертво закрепили их. Это хозяйство нам теперь не понадобится три месяца. Несчастные концы будут болтаться между легким и прочным корпусом, испытывая бешеное давление и холод. На них поселятся моллюски и подводные слизняки. Проверили выгородки на предмет брошенного мусора, лопат и прочего боцманского инвентаря. Незакрепленные канаты, пустые банки, даже бумага под водой будут демаскировать лодку. Предательский стук по корпусу поможет нашим врагам обнаружить корабль. Между трубами обнаружилась груда банок со сгущенкой. Азиат нашел брикет мяса, уже с душком. На свет выволокли кувалду и пачку ржавых гвоздей. Все это полетело за борт. Еще раз перетянули швартовочные канаты. Крышки выгородок захлопнулись. Мы готовы к погружению. К этому времени лодка тихонько добралась до середины залива. Желтые волны дружески пихали корабль в резиновый бок. У нашего пирса суетились буксиры. Они заводили новую лодку на освободившееся место. На другом берегу в затопленный док заходил старенький крейсер. Наш атомоход на секунду задумался. А потом резко рванул вперед. Я еле удержал равновесие: как в поезде метро, когда он уходит со станции. Совершенно бесшумно лодка скользила по волнам в сторону безбрежного океана. Открылась панорама ПетропавловскаКамчатского: седые вулканы на горизонте, долина гейзеров, Ключевская сопка с барашком дымка на острой вершине. Нас провожали три брата - три безмолвных утеса, торчащих в воде узкого прохода, ведущего к месту нашего погружения.. На базе хочется в море, а через пару недель уже потянет на сушу. Командир и старпом тихо жужжали, склонившись над картой океанского

У боцмана на лице застыла дебильная улыбка, как у большого ребенка, которому подарили леденец.


дна. Начальник РТС раскачивался в кресле, словно сова хлопал глазами. Механик щелкал рычагами, гоняя воздух высокого давления по трубам. У боцмана на лице застыла дебильная улыбка, как у большого ребенка, которому подарили леденец. Срочное погружение. Ревун* закряхтел в динамиках – матросы рассыпались по боевым постам. Уши заложило, будто мы взлетали, а не падали на дно океана. В отсеке повисла водяная пыль. Трубы и переборки покрылись голубым инеем. С легким дифферентом на корму корабль ушел под воду. Потянулись дни, похожие как две капли воды друг на друга. Подводники постриглись наголо и отпустили бороды. Я между вахтами видел только двадцать процентов команды – дальше камбуза не ходил. Что происходило в корме неизвестно. Половину земных суток занимала вахта. В наушниках шумели чужие винты, приборы выдавали информацию о целях вокруг корабля. Наверху рыбаки вытаскивали из глубины тралы, полные рыбы. Другие спешили к плавучим заводам - сдать груз. Над головой урчал винтами громадный океанский лайнер. Буржуи возвращались из океанского круиза - в барах играла музыка, скрипела рулетка, пьяная женщина ругалась с кем-то на палубе, рассыпали мелочь, в каюте лаяла собака. В стороне, с правого борта, американские военные корабли кружили вокруг авианосца. Но их акустики не заметили шум винтов советской подводной лодки. Мы все дальше и дальше уходили от проторенных путей. Жизнь наверху замерла. Только корейский супертанкер неспешно брел нашим курсом. Мы тоже никуда не торопились. Я сосредоточился на биошуме. Киты-убийцы сопровождали огромного резинового брата; иногда в толще воды ворочался кашалот. Рыбы, не стесняясь, пускали ветры, опорожняя плавательный пузырь. Голос касатки напоминает свист снаряда, а кашалот издает звуки, похожие на шум винтов вертолета. Рыбы в течение дня эпизодически попадали в сектор видимости акустической антенны. Зато вечером они приплывали полакомиться нашими объедкам. Помойку выстреливали через специальный аппарат строго по часам. И морские жители прекрасно об этом знали. Приборы фиксировали приближение морских чудовищ по всему периметру. Самописец рвал бумагу. А в моих наушниках звучала

какофония потусторонних голосов. Берингов пролив нам пришлось проходить в надводном положении. Местные глубины не позволяют стратегическим атомным гигантам проскользнуть мимо врага незамеченными. Дядюшка Сэм скалит от удовольствия свои кривые зубы, сучит мохнатыми ножками. Советский атомоход покинул акваторию Тихого Океана и ушел на Северный Ледовитый. Для американцев это важная стратегическая информация. Мы спрятались от врага под пятидесятиметровый лед. Включили приборы ледовой разведки. Застучали шестеренки аппаратов поиска полыней, самописец заскрипел пером по бумаге, чертя жирные гаргули. Главная антенна акустического комплекса нежно смаковала подводную часть реликтовых льдов. Обратная сторона Земли зелеными векторами светилась на мониторе.  Перевернутые ледяные кратеры, острые пики спускались на глубину десятков метров: в царство безжизненных кораллов пустыни Ледовитого океана. Рубку наполнили звуки крошащегося льда - льдины


сталкивались, лезли друг на друга многотонными телами. Холодные глыбы трещали, с грохотом ломались – одни уходили в соленую глубину, другие всплывали на поверхность. В недрах ледяных скал журчали ручьи и водопады. Я с головой погрузился в эту абстрактную музыку льдов, наслаждался симфонией водно наливного оркестра. Изредка солировали не покинувшие нас даже во льдах касатки. Первые дни все обсуждали, волновались: дескать, подо льдами; рядом Северный полюс; над нами десятки метров льда; что если пожар? Вот ты, Азиат, думал ты в своей татарской деревне, что на полюс попадешь? Даже Папанинцев сюда не пустили. Однако время шло, но никаких событий не происходило. Стало ясно: что в тропиках на экваторе, что на полюсе внутри лодки -  разницы нет. Только в центральном, так или эдак, чувствовалась легкая сопричастность внешнему миру. Правда, через какое-то время и здесь привыкли. Пузырьки шумят, ручьи текут, главное - не болтает. Чтобы расшевелить матросов, командир придумал развлечь экипаж нестандартной аварийной тревогой. И началось – суета, пара человек столкнулись лбами между отсеками. Связиста придавило водолазным костюмом. Выгорела вся носовая часть подводной лодки, включая центральный. Лодка, лишившись своей головы, потеряла управление и провалилась на дно. Личный состав забился в кормовые отсеки. Смешанный с угарным газом кислород на исходе. Да и реактор греется, того и гляди лопнет, и тогда всем хана. Упало АЗ* правого борта. В этот момент АЗ у всех моряков обычно тоже падает. Всплыли, благо нашлась роскошная щель во льдах. Зарядили сигнальный патрон в специальный маленький торпедный аппарат и отправили его на волю. Оказавшись наверху, снаряд пыхает красным дымом и пускает в небо фейерверки. Так затонувшая лодка обозначает место аварии. На десятки километров виден

кровавый дымок и вспышки ракетниц. Да что-то не заладилось, хитрый прибор в небеса не пошел - остался в отсеке. Вихрь красного песка ворвался внутрь корабля, а следом за ним начали взрываться петарды. Словно тысячи сварочных аппаратов зажгли - кромешная тьма и всполохи молний. Электрика швырнуло ураганом газов на остов аварийного насоса. Остальные в десятом были только опытные моряки, напялили на себя и на потерявшего сознание матроса кислородные маски. Доложили в центральный: мол, горим, уже понастоящему. Все забились по норам, чтобы переждать неожиданную атаку. Центральный требует доклада об обстановке. Да сквозь  шум петард ни черта не слышно. О такой ситуации ни в каком корабельном уставе не сказано. Если бы открыли переборку в девятый, плохо могло все это закончиться. Ракетницы накувыркались вволю и успокоились, покрыв все пространство кусками черного шлака. Отчистить его полностью от приборов так и не удалось. В некоторых местах железо пробило насквозь. Чудом не произошло настоящей катастрофы. Матросы потушили небольшие очаги возгорания. Стали трясти электрика. Он невнятно мычал. Жив оказался матросик. Доложили наконец обстоятельно. На командном посту послышался вздох облегчения. Увязая в красном песке, ребята потащили раненого в амбулаторию. Он месяц провалялся у доктора в маленьком госпитале. После этого случая решили жить спокойно – гореть и тонуть как можно реже. Не спеша, чередуя просмотры кинофильмов с вахтами, доехали до полюса. Я врубил все поисковые системы. Срочно была нужна полынья. Небольшая, в два корпуса лодки, была обнаружена чуть сбоку от нулевой отметки. Продули цистерны главного балласта. И вынырнули на поверхность. Меня знобило от пафоса происходящего. Сколько героев погибло, стараясь покорить пуп земли. Где-то лежат их косточки, вмороженные в лед. А мы, не суетясь,

Вот ты, Азиат, думал ты в своей татарской деревне, что на полюс попадешь? Даже Папанинцев сюда не пустили. Однако, время шло, но никаких событий не происходило. Стало ясно: что в тропиках на экваторе, что на полюсе внутри лодки - разницы нет.


пролезли с черного хода. Командир решил выпустить всех по очереди покурить на свежий воздух. Я выполз на ракетную палубу один из первых. Ни тебе бешеного мороза, ни ураганного ветра – полюс как полюс. Небо давило грузом бесчисленных звезд, температура всего градусов 20, вокруг до горизонта безмолвная ледяная пустыня. Но все-таки как-то трясет, давит на сознание. По пальцам можно пересчитать тех, кто курил в этом месте. На носу корабля валялась многотонная льдина. Я отковырнул себе кусочек на память. Положил талисман в каюте в плошку аварийного освещения. Но мой трофей быстро растаял. Я выпил холодную жидкость и захмелел. На носу случилась какая-то возня - Азиат увидел белого медведя. Стал тыкать пальцем в темноту. Как я ни напрягал глаза, пялясь в колючий мрак, зверь не нарисовался. В таком месте все что угодно можно увидеть. Через десять минут мне уже мерещились люди на горизонте, почему-то по пояс голые. А Бек за обломком ледяной стены увидел верблюда. Я до слез напрягал зрение, хотел впечатать в мозг хаос уходящих за край мира торосов. Это единственное место на земле, где отсутствовало

понятие «север». Юг везде: справа, слева, спереди и сзади. Где юг в конце концов? Ребята из дружеского экипажа рассказывали, что их кок, когда попал на полюс, совершенно обезумел. Сиганул с борта на льдину и удрал к медведям. Три часа его ловили. А он прятался в складках местности и орал - «жарко, жарко». А лодку тем временем льды стали обжимать. Еле ноги унесли. Был матросик из Средней Азии, из глухого аула, и вдруг оказался на полюсе. Погода начала портиться. Подул колючий ветер, в лицо летела ледяная крошка. Лед опасно стал напирать на борта лодки. Льдина на носу зло кряхтела. Задраили люк и ушли на глубину. В корабле было тепло, уютно и никаких галлюцинаций. Лодка продиралась к самым границам наших потенциальных врагов. Опять наступили резиновые недели. В наушниках у меня по-прежнему булькали пузыри, журчали ледышки, уносимые течением в подводные пещеры. Блуждали подо льдами еще месяц. Были дни, сотканные из сплошных циркуляций, то есть лодка кружилась в танце вокруг своего хвоста. Дело в том, что акустик не слышит кормовой сектор и, чтобы его прослушать, приходится вращать корабль. Я не слышал в наушниках


никаких целей - ни в носу, ни в корме. Да и кто мог здесь шляться подо льдами, кроме фанатиков советских. Все равно упорно крутились, силясь прощупать свой зад. Если ночью удавалось найти полынью, то всплывали на сеанс связи. Но были дни, когда дырок наверх не было. Лодка меняла курс, ходила зигзагами, понятными только командиру. Неожиданно лед над головой закончился. Зачехлили приборы поиска ледовых скважин. Дальше будем идти в обычном режиме. На акустическом горизонте наконец появились цели. Я был рад надводным обитателям, заскучал подо льдами, убаюканный монотонным бульканьем. С каждым днем жизнь наверху становилась гуще. Тарахтели тральщики, пыхтели танкеры и сухогрузы, иногда грозно гудели турбиной военные суда. Пару раз низко над водой пролетел вертолет. Только три раза я слышал что-то странное. Во-первых, раз в день появлялся еле уловимый свист. Это могла быть американская лодка, но, сколько ни крутились на месте, четко поймать сигнал не

могли. Посвистит полчаса - и пропадет на сутки. Да и слышал свист только я. Никто другой не мог уловить звук в наушниках. Начальник РТС решил: матрос переутомился, отправил меня в каюту спать. Каждый услышанный мной свист сопровождался бешеным напряжением и боевой тревогой. Так двадцать минут у меня посвистит - экипаж как угорелый несется на боевые посты и сидит там по шесть часов без сна и еды, а у кока пельмени стынут и вино выветривается. Еще был странный звук - будто сваи заколачивают. Но этот стоял на месте и благополучно исчез. Далеко, видимо, на берегу, прослушивалась зона повышенных шумов. Это было похоже на крик фанатов на трибунах футбольного матча. Шум также плавно ушел в точку. А вот свист не давал мне покоя. Хотя никто не хотел уже даже об этом слышать. Ночью подняли всех по тревоге. Срочное всплытие! Кормовой швартовочной команде наверх! Я схватил цепь с крюком - полез на волю. В кромешной темноте ни огонька, ни маленькой


звездочки, только ветер сбивает с ног. А ведь на лодке поручней нет, того и гляди сколупнешься в черную, как мазут, воду. А ветер чужой, не наш ветер - пахнет пожарами. Рядом с бортом плещется гигантский поплавок. Зацепили вещь и затянули на борт. А предмет, похоже, вражеский - с синими и красными полосками, с черепом и костями, со знаком радиации и с латинскими буквами на боках. Командир решил его экспроприировать. Кажется, это был буй американской системы СОСУС. Империалисты этой антенной все морское дно опутали. Сидят у себя в бункере, курят сигары, пьют виски, а перед ними на большом экране все океаны как на ладони и наша лодка в толще воды. Я решил помахать врагам ладошкой, а Бек им фигу показал. Перерубили кайлом жирные кабели и металлические тросы. Погасли в Пентагоне мониторы - кусочек Океана мы освободили от всепроникающего вражеского ока. С большим трудом спустили трофей в отсек. Весила болванка килограмм 150. Так и провалялся вражеский прибор под люком, мешал мне заниматься уборкой. Поначалу все

по очереди приходили посмотреть на заморскую вещицу. Потом забыли о ней. Иногда разведчики что-то в ней лениво ковыряли. Потом вещь наскучила и им. Мне было интересно заглянуть в прибор глубже. Из распотрошенного брюха у него торчали разноцветные детали, в глубине блестели лакированные реле и конденсаторы. Явно присутствовал передатчик и магнитофон, только вместо пленки использовалась металлическая лента. Больше всего удивили меня контейнеры с золотыми шариками и кубиками. Даже жалко мне было аппарат. Наверняка важная вещь. Хранит массу секретной информации. А все его бросили, никто не оказывает трофею должного уважения. Корабль резко сменил курс. Пошел вдоль Североамериканского континента. Близко советские моряки приблизились к американским нейтральным водам. Надо держать ухо востро. Режим строжайшей тишины. Матросы ходят по палубе на цыпочках. Смазали все переборки свежим маслом. Особенно тяжело коку на камбузе, с его металлическими орудиями труда.


бане используется. Бац, обезьяну по репе. Звон словно от церковного колокола. Бац. Бац. Бац. Туша тяжело оседает на палубу. Я теряю ориентацию в пространстве. Не понимаю, где верх, где низ. Парю в воздухе. Тяжело приземляюсь на палубу между койками. Свалился со второго этажа. Через минуту уши режет сигнал аварийной тревоги. Я в трусах, как был, лезу в люк. В глазах искры - болит бок. Матросы, не проснувшись, подчиняясь только рефлексу, выработанному в походах, несутся на свои боевые посты. Словно собаки профессора Павлова - по звонку. С горем пополам залез я в акустическую рубку. Сонная пелена слетела с глаз. Налетели ночью на подводную гору. А может, с американцами столкнулись? Застопорили винты. Слушаем подводный эфир. Акустик слышит громкий свист в районе кормы. Циркульнули. Точно - в корме чужая ПЛ. Скрипит, как несмазанная телега. Видимо, когда мы сбавили ход, американец потерял нас. Стал искать, рыскать. Да и налетел на нашу выгородку акустической антенны. Чтото повредил себе? Обнаруженный, потерявший режим скрытности - теперь улепетывал на свою базу. Отчетливо было слышно, как свистит вражеская турбинная установка. Мы отделались легким испугом. Акустический Свист между тем продолжается. Я иногда комплекс работал нормально. Только самшит сомневался , докладывать в центральный или замолчал. Наверное, американец погнул его нет, итак записали в психи. А не докладывать антенну. преступление. Срочно нужно было шкериться. К нам явно Друзья просят – заканчивай ты со своим отовсюду спешили суда противника. Целый свистом, де уже неделю не спим. Мичман Кущ день шли полным ходом, разными глубинами. упал у переборки пятого бис и пустил пену изо Петляли, проваливались на критическую глубину. рта. То ли от недосыпа, то ли от передоза СО, то А потом на неделю встали в свободный полет, ли со страху. почти заглушили турбины. По-тихому позвал начальника РТС. Свист изменил тональность - звук дрожал, словно пульс Тяжелая это была неделя для акустиков. Вокруг нас кружили вражеские корабли, летали сонной артерии. На пиках пульсации капитан самолеты-разведчики. Акустики каждые тридцать третьего ранга, кажется, уловил еле заметный секунд докладывали координаты целей на сигнал. командный пункт, записывали столбики цифр в Сыграли боевую тревогу. Экипаж с трудом, без вахтенный журнал. После вахты я без задних ног энтузиазма, поплелся на боевые посты. А свист опять исчез. Словно его и не было. Я сменился с валился в коечку. На пятый день противостояния цели стали вахты и поплелся спать. удаляться и совсем исчезли. Противник нас Снилось мне – кто-то спер мои новые гады12. потерял. А мы, по его милости, залезли в квадрат Я брожу наощупь в темноте, натыкаюсь на железные шкафы. Вдруг. Передо мной в слабом океана, не просчитанный на базе. Нужно было выбираться из этого медвежьего угла. мерцании света силуэт огромной обезьяны. На Место было глухое. Занесло нас к лешему в ногах монстра мои новые гады. «Ты, обезьяна, снимай ботинки, тварь!» Получаю тяжелый удар самые дальние пределы. Если еще вчера над головой океан кипел от работы сотен винтов в челюсть, лечу через всю каюту и с грохотом корабли большие и малые сновали над моей влетаю в металлический шкаф. Нащупал в головой, то теперь их как ураганом сдуло - ни темноте тазик из нержавейки - из тех, что в


одной самой крохотной цели. Кажется чудом, во сне, провалились в черную дыру и идем в тягучем эфире. Следуем из залива Зноя в море Холода, затем в океан Бурь. Экипаж в состоянии анабиоза: вахта, курилка, камбуз, вахта. Человекороботы плавно скользят по отсекам. Затихли разговоры на стыках главных трасс. Все слова сказаны, даже вечный балагур боцман притих около своего штурвала. Так, в полном успокоении проходят две недели. Кроме еле заметного биошума - полная тишина. И я тоже ухожу с головой в ласковую вату общего состояния покоя. И вдруг - странный звук в наушниках. Редкие - раз в тридцать минут - ква-ква. Я думаю: это слуховые галлюцинации, итог общего кризиса. Но звук становится отчетливее и громче. Я докладываю на центральный: вокруг всего корабля странный звук, классификации не поддается. Мне вспоминаются морские байки про «Квакеров». Якобы инопланетяне построили на дне Тихого океана космодром и оттуда квакают, заигрывают с подводными лодками. В рубке начальник РТС и командир группы акустиков. Все наконец сбросили с себя пелену сонного наваждения. Вдруг американец опять сел нам на хвост. Но это не похоже на

материальный объект. Это даже не похоже на стандартный, описанный на занятиях, биошум. Лягушек становится больше. Корабль входит в центр огромного болота во время весеннего спаривания земноводных. Звук такой же, как в мае на берегу водоема в Подмосковье. Только пригрело солнышко, и жабы исступленно орут, радуясь новой жизни. Мы в центре океана, а все приборы говорят, что мы завязли в обыкновенном российском болоте. Жуть. Так недалеко и до подводной психиатрической больницы. За сутки у меня побывал весь командный состав. Наушники кочуют с одной стриженой головы на другую. Кресло акустика занял командир. Пришлось мне посторониться, уступить маленькую рубку важным гостям. Но случай не поддается анализу. Даже старые морские волки не помнят ничего подобного. Всплыли истории о пришельцах и прочие аномальные явления; психоз в Норвегии в восьмидесятых. Фиорды наводнили микролодки, конечно, советские. Все приборы показывают наличие на дне сотен маленьких объектов, чтото вроде подводных советских танков, которые на колесах ездят по дну. Страшный небритый медведь хозяйничает в сытой капиталистической Скандинавии. Танки даже заходят в подводные


рукава городской канализации. Ясное дело - в НАТО паника. А танки все прибывают и прибывают. Ни сверхсекретные торпеды, ни стальные сети не помогают. Американцы бомбят глубинными бомбами свои туристические зоны в фиордах. Результатов ноль. Так никто и не знает, что это было. Командир рассказал, как еще на первой своей лодке – дизельной - всплыл в Индийском океане на подзарядку аккумуляторной батареи и столкнулся с «Дьявольской каруселью». Из глубины, со дна, светили мощные прожектора, расходясь на воде концентрическими кругами. Лодка пыталась уйти из эпицентра странного свечения, но не тут-то было. Световая карусель двигалась за кораблем, как на магните. Причем свет был такой мощности, что пробивал несколько километров толщи воды. На земле такого прожектора явно не могло существовать. А КВА не унималось. Попробовали менять курс - КВА следует за нами. Ушли на глубину – КВА погрузилось тоже. Иногда казалось, лягушки были недовольны нашими манипуляциями с кораблем. Они нервничали, их расстраивало, что приходится сниматься с места и гнаться за нами. Решили не придавать большого значения непонятному явлению. Большая земля сообщила, что подобное явление уже встречали другие экипажи. Ученые не могут это объяснить, но опасности оно, якобы, не представляет. Так и плыли в центре соленого болота. Спешно поменяли курс в сторону цивилизации. Как только стали приближаться к оживленному корабельному автобану, квакеры нас оставили. Еще месяц мы болтались в океане, пока не повернули на базу. Видели бы нас штабные крысы, уставные крючкотеры. У всех отросла борода. У кого рыжая, у кого колышком, у некоторых лопатой, а у химика куцая поповская. Головы все брили, лысины пускали зайчиков от ламп накаливания в густом красном свете аварийного освещения. Прибавить к этому синие рисунки на теле и выпученные после бессонницы глаза. Ни дать ни взять сборище самых ужасных пиратов. Падали на глубину, подныривали под иностранные суда и несколько дней следовали под ними, скрытые от вездесущих лодок НАТО. Корабль крутился вокруг своего хвоста в вальсе бесконечных циркуляций. На обратном пути потусторонних явлений замечено не было. Я бегал в курилку, где приходилось курить чай - табак у всех моих друзей закончился. Иногда удавалось выпросить бычок, у особо

экономных. Мылся в бане, изводя свое тело перегретым воздухом из турбинного отсека. На камбузе продолжали давать вино, хотя на земле Горбачев уже издевался над народом, вырубая виноградники. Золотой сперматозоид аккуратно рисовал цели на главном мониторе. На экране ломались зеленые копья, разлетались песчинками - на кораблях вокруг работали гидролокаторы. Самописец самоотверженно рвал бумагу. Закончился конкурс бород. В очередной раз победителем стал боцман. У него борода росла словно бамбук, метр за месяц. Время остановилось, никто не мог вспомнить, сколько осталось до конца автономки - день или месяц. Но вот продули цистерны главного балласта. И крейсер выскочил на поверхность у самой Авачинской бухты. Три брата незыблемо стояли, окруженные барашками бурунов, приветствуя очередной военный корабль. На берегу стояла девушка в простеньком ситцевом платье, к ее ногам жался пес. Она махала нам красным платком. Легкий корпус - современные ПЛ двухкорпусные. Прочный корпус окружен легким, проницаемым для воды. В нем находятся баллоны воздуха высокого давления, трубы, выгородки и т.д. . Букашка - (сленг) - лодка типа БДР-667, проект. Регенерация3 – вещество, используемое на дизельных лодках для обеспечения кислородом личного состава. На атомных служит как аварийное, в случае выхода из строя реактора. Кича - (сленг) - гауптвахта. Сейнер - рыболовное судно. ЦГВ - цистерна грязной воды. ИДА-59 - индивидуальный дыхательный аппарат образца 1959 года. Дуковский мешок - пластиковый мешок для мусора на ПЛ. Пиллерс - «подпорка палубы». Рында - корабельный колокол. ЛОХ и ВПЛ - приборы пожаротушения на ПЛ. Гады - (сленг) - ботинки. Караси - (сленг) - матросы первого года службы, а также носки. Ревун - сигнал на ПЛ. АЗ - аварийная защита реактора.  Китайцы - (сленг) - так на флоте называют моряков из БЧ-2: ракетчиков. БЧ-5 - электромеханическая боевая часть, самая многочисленная на корабле: электрики, трюмные, турбинисты.  РТС - радиотехническая служба.


Жопа Жопа мира мира Anus Anus mundi mundi


Нью-Йорк – столица мира… или был ею до кризиса. И все же каждая настоящая столица обладает обратной стороной. Мы приехали в НЙ в сентябре 2001 года и поселились в Бруклине поближе к модному району Williamsburg. В те времена запах то ли гнили, то ли горелого мяса периодически долетал до нас с Манхэттена. Так продолжалось, кажется, несколько месяцев. Дело в том, что в котловане WTC все еще что-то искали; ходили слухи, что ищут и вывозят золото или какие-то документы с компроматом и т.д. Даже слышали, как за это Нью-Йорк называли rotten apple – но это был сарказм самих ньюйоркцев. Потом запах прошел. Как-то оказавшись в одном из бесконечных периферийных районов столицы мира, среди однообразных двухэтажных строений, обшитых потрепанным сайдингом, среди унылых прямоугольных блоков (НЙоркских кварталов) с единственным разнообразием – нависающей над проезжей частью некоторых улиц грохочущей ржавой веткой метро, в голову сама собой пришла фраза: «Жопа мира какая-то...» У этой фразы длинная история – ANUS MUNDI известен человечеству со времен Древнего Рима – это задворки, окраины империи. Во время Второй мировой один нацистский доктор Heinz Thilo назвал так концлагерь Аушвиц. Но в Нью-Йорк никто никого силой не загоняет, однако задворки империи образуются тут прямо у подножия имперских


небоскребов. 40 миллионов людей приехали в Америку за последние 100 лет (самая большая иммиграция в истории человечества), из них 12 млн приплыли на кораблях в НЙ, где их встречала факелом Свобода и американская таможня на острове Ellis. Еще миллионы, вроде наших соотечественников, уже прилетели и приземлились в аэропорту имени JFK (Джона Кеннеди). У многих родственники уже осели в НЙ и образовали компактные этнические анклавы проживания. Новые иммигранты до сих пор едут и пополняют эти этнические communities – когда-то ирландские, немецкие, еврейские, итальянские, греческие; сегодня русские, польские, китайские, карибские, мексиканские, корейские. Люди живут в этих колониях в самой метрополии примерно 1-2 поколения среди своих соплеменников, пока полностью не натурализуются, то есть превратятся в типичных американцев. Кто-то раньше, не избавившись от акцента, кто-то позже переезжает в Нью-Джерси, Лонг-Айленд или дальше по всей


Америке. Кто-то остается и живет в привычной среде, но их дети или внуки, уже полностью американизированные, с укороченными фамилиями и англосаксонскими именами равномерно растекаются по всем штатам, которые архитектурно и визуально уже почти неотличимы друг от друга вплоть до Тихоокеанского побережья. Итак, НЙ – это такой сфинктер, через который человечество разноцветными потоками проникает из Старого света в Новый, а сам он, естественно, обрастает остатками этих разноцветных потоков. В итоге на сегодня половина жителей столицы мира – иммигранты. Этнические communities создают тут свои автономные и во многом изолированные среды обитания – свои врачи, бухгалтеры, магазины, церкви, рестораны, целые улицы; свои газеты, журналы, телеканалы. И между прочим, концепция ассимиляции «Плавильного котла» (melting pot) в Америке практически признана неработающей. Дело в том, что у вновь прибывших иммигрантов, оказывающихся один на один с новой культурой и всеми сопутствующими проблемами, начинаются депрессии, стрессы и т.д. А среди своих все как-то легче приживаться. Образуются зоны компактного проживания с населением в десятки тысяч человек. Здесь на улице все говорят на родном языке. Есть, как правило, одна главная


улица, с которой когда-то начиналось заселение. История районов сложная, одни народы, пожив лет 3050 в НЙ, ассимилировали и съезжали, а в их дома заезжали новые народы, адаптируя, ремонтируя и украшая под себя оставшуюся им недвижимость. Бруклин – один из пяти borough (округов) НЙ – был Меккой для иммигрантов из Восточной Европы и России с конца XIX в. Когда-то Бруклин был полноценным городом и конкурировал с Манхэттеном. Но в 50-х гг. промышленность, бизнес, богатство окончательно покинули Бруклин. Осталась довольно плотная историческая застройка т.н. браунстоунами – 3-этажными нью-йоркскими таунхаусами XIX – начала XX в. Только в середине XX века здесь стали в массовом порядке строить большие доходные дома. Сегодня Бруклин в немалой своей части черный и карибский, но когда-то в этих домах жили евреи, ирландцы, немцы и прочие WASP (White Anglo Saxonian Protestants). В совершенно черном районе, где на улице не увидишь ни одного белого, можно набрести на окруженную старинными домами треугольную площадь с конным памятником посередине.

36


Новая Польша

37


Greenpoint – район на самом cевере Бруклина, на границе с Квинсом. Считается польским анклавом. Действительно плотно населен поляками и, на улицах слышна в основном польская речь. Магазины и кафе, часто работающие по принципу столовых, предлагают блюда польской кухни. Меню похоже на русское, например говяжий язык с хреном, только вкус непривычно нежный. По воскресеньям местные поляки стройными рядами с детьми за ручку отправляются на службу 38


в костелы, которых тут несколько – все как дома, только приобрело тот Повторимый американский колорит. Архитектура тут в основном - это по-хозяйски старательная обшивка всего, что попадется, пластиковым сайдингом. Имеющиеся кирпичные и деревянные довоенные строения прямо поверх жестяных штампованых или деревянных деталей и карнизов, которые индустриально производилсь в НЙ и навешивались на фасады вплоть до 2-й Мировой войны, обшиваются дешевым пластиковым сайдингом сдержанной расцветки. Эта методика консервации следов прошлых жителей методом зашивки – типовой прием внешней отделки нью-йоркской архитектуры. Проще и дешевле зашить, чем реставрировать, да и имущество это временное. Здесь этот прием применяется как в частном жилом фонде, так и в культовой архитектуре. Особенно приглянулся польским переселенцам сайдинг, стилизованный под деревянную черепицу, им любовно обшиты фасады множества жилых домов.

39


40


41


42


43


Встречаются, однако, и уникальные проекты польских умельцев – новые жилые дома поляков, решивших, по-видимому, осесть в Greenpoint. Втиснутые в рядовую застройку, они поражают богатством отделки и убранства – кирпичная кладка, что считается шиком в НЙ, да еще и с узорами, богатая ковка ограждений, вся атрибутика сразу налицо: орел на вершине портика, архангелы по углам дома, головы лошадей на ограде.

44


До 2005 года строительство в этом районе не превышало 3-5 этажей, что было обусловлено градостроительными нормами для данной зоны. Однако близость модного района Williamsburg и Манхэттена сделала эту местность инвестиционно привлекательной, и девелоперы пробили повышение высотности застройки – теперь тут как грибы растут жилые башни конвенциональной манхэттенской архитектуры.

45


Новая Италия

46


Bensonhurst – итальянский район на юге Бруклина. Здесь многие знают итальянский язык, но говорят уже все поанглийски. Однажды удалось услышать стариков, говорящих по-итальянски на улице. Заселение началось в первой половине XX в. Говорят, это был поток бедняков с Сицилии. Здесь жила, а может и до сих пор живет, мафия – об этом песня Bensonhurst blues. Улицы Бенсонхерста больше напоминают американские пригороды, в отличие от блокированной застройки большинства районов. Здесь многие улицы состоят из отдельно стоящих вилл, правда, не унифицированной американской архитектуры, а вычурно воплощающей историческую память о былом величии предков. Рождество – время, когда можно увидеть, как живет эта коммуна во всей красе. Богатые обитатели украшают свои дворцы такими декорациями, что закачаешься. Сами уезжают на каникулы, оставляя оставшимся возможность походить и поглазеть – кто же круче, к тому же, это такая форма благотворительности. Выстраиваются сложнейшие декорации, создаются всевозможные сцены на рождественские и сопутствующие сюжеты. Вообще, украшать свой частный дом к Рождеству – это всеамериканская традиция для тех, кто живет в собственных домах, но здесь, при городской все-таки 47


плотности застройки и бурной соревновательности, возникает действительно фантасмагорическое зрелище. Именно в этот, особенно характерный для Бенсонхерста период мы и снимали его архитектуру. Поскольку в те времена, когда итальянцы начали здесь селиться, тут не было плотной исторической застройки, им не пришлось обустраивать под себя жилье прошлых обитателей. Они строили для себя. Девелоперы застраивали целые улицы двухэтажными блокированными домиками в том же духе, что и везде в НЙ в 30–50 гг., а кто мог себе позволить – строил виллы, строят, очевидно, и до сих пор. И, конечно, в этих виллах прочитывается вся любовь и историческая память к искусству и культуре предков вплоть до Древнего Рима: портики с колоннами, замки из валунов, богатейшее скульптурное оформление. Не обходится и без уменьшенной скромной копии Давида Микеланджело.

48


50


51


54


Вообще, итальянцев в НЙ много, и живут они не только в Бенсонхерсте. Есть еще много анклавов, но создать свою характерную среду им удалось не везде. Небольшой анклав в Вильямсбурге – пример скромного обаяния и тонкого врожденного вкуса итальянцев. В отличие от Бенсонхерста здесь нет роскошных вилл, все дома – это та же Бруклинская рядовая застройка, сложившаяся еще в XIX в., если не раньше. Как и поляки и другие этносы в НЙ, итальянцы не любят реставрировать винтажные фасады своих 2 -3-этажных блокированных домиков. Они просто покрывают все, что от им досталось, своим новым слоем. В отличие от поляков, делающих это как-то по-хозяйски равномерно и монотонно, явно видно, что итальянцы думают о сочетаниях цветов, пропорциях и даже зачатках, или вернее остатках, архитектурной деталировки. Итальянцы тоже пользуются пластиковым сайдингом для обшивки, но заметно также применение более дорогой, но аккуратной технологии: в Америке это называется красивым словом Stucco. На самом деле, это искусственная штукатурка (окрашенная резиновая смесь, наносимая на пенопласт, прикрепленный к стене). С ее помощью на фасадах старательно выводятся ромбики, квадраты, арки, угловые и замковые камни и другие призраки былого архитектурного декора. 55


Новая Африка

58


59


Bedford Stuyvesant - один из самых больших районов Бруклина - в основном населен афро-американцами. После войны отсюда съехало все промышленное производство и жившее тут белое население. Они переехали в Нью-Джерси и другую «сабёрбию» воплощать американскую мечту - жить в собственном доме на собственном участке земли. А новые жители заселились в оставшиеся от прежних жильцов браунстоуны и кирпичные особняки XIX века. Есть среди этого жилья недвижимость, которой владеют евреиортодоксы из соседнего Вильямсбурга или другие белые американцы. Но изрядная доля собственности здесь уже принадлежит черным. Как-то в поисках квартиры на съем в этом районе (в итоге мы прожили здесь больше года) мы забрели в один дом, которым владела черная чета. Они сдавали квартиру на 3-м, последнем этаже своего дома. На кухне стояло два холодильника. На наш вопрос: «А зачем два холодильника-то?» - последовал ответ и хохот хозяина: «One for food, one for meat». Нового строительства, инициированного самими жителями, здесь вообще не замечено. Но ремонт ветшающего жилого фонда XIX века производить приходится. В отличие от поляков или других расселенцев Нью-Йорка, пластиковый сайдинг и приличная скромная расцветочка тут не в ходу. Яркие контрастные цвета покрыли некогда чопорные фасады 60


браунстоунов. Сочетания фиолетового, красного, черного – неожиданные и свежие решения, интуитивно найденные новыми хозяевами недвижимости. Встречаются и более сдержанные терракотовые гаммы, очень напоминающие цветовыми сочетаниями глинобитную архитектуру и пески Африки. Кроме покраски применяется также полная обкладка старинных фасадов колотым камнем, в отличие от польского подхода полной зашивки истории сайдингом. Гостеприимные афро-американцы особенно тщательно прорабатывают входы в свои дома. Оформлению входов здесь придается заметно большее значение, чем в любом другом этническом районе НЙ, и особенно ортодоксально-еврейском, где дома все-таки имеют отпечаток неприступности и создается ощущение, что чужих там не ждут. Бесчисленные христианские конфессии имеют в Бед-Стайе свои представительства. Церкви просто занимают первый этаж в зданиях и имеют вывески на фасаде, такие же, как и магазины. На вывесках встречаются слоганы или краткие тезисы данной конфессии. По воскресеньям улицы пестрят праздничными нарядами прихожан – костюмами, платьями и широкополыми женскими шляпами таких же радостных и нежных тонов, как и дома. Несмотря на то что район не богат и много заброшенных 61


62


64


66


67


68


69


70


73


74


75


76


Новый Иерусалим

78


79


Williamsburg частично, но очень плотно заселен евреями, а именно ортодоксальными евреями, хасидами. Разговаривают друг с другом на идиш. Женщины в париках и чулках со швами сзади, одеты по моде 30-40-х годов. По пятницам на закате семьи идут в синагоги – таки на них засмотришься с непривычки: на мужчинах широкие круглые шапки бобровые, черные шелковые сюртуки, белые гольфы до колен, костюмы этих людей с небольшими изменениями сохраняют стиль XVIII века, когда появились хасидские учения. На улицах не встретишь чужого, а на обочинах припакрокваны минивэны – у ортодоксов большие семьи. Здесь идет бурное строительство, которое подгоняется массовым деторождением. В каждой ортодоксальной семье по 6-12 детей, ну, сколько бог даст. Застройка идет с размахом 5-6-этажными жилыми комплексами, сразу на квартал. Бежеворозовый цвет кирпича, из которого строятся дома, явная реминисценция розоватого известняка - хевронского камня, из которого построен Иерусалим и который сегодня является там обязательным для применения при новом строительстве. Почти на каждом окне, причем на любом этаже – клеткарешетка. Жилые дома просто ощетинились этими странными объектами. Но это не защита от агрессивных антисемитов, которые могут прийти с погромами, историческая память о которых еще жива. Это приспособление – расширение 80


квартиры, построенное из воздуха для выгула детей. Еще одна характерная черта еврейской архитектуры этих мест – огромные балконы, кажется, что они как будто большего масштаба, чем сами дома. Но балконы эти построены не для сушки белья и не для выгула детских стай. Эти балконы построены для возведения шалашей Сукк. Сукки – ритуальные шалаши, строятся для осеннего религиозного праздника Суккот. В Сукках на праздник нужно провести хотя бы одну трапезу. Хасиды придерживаются обычая вообще ничего не есть и не пить вне шалаша в Суккот, даже когда идет сильный дождь. Сукки, по закону, должны полностью находиться под небом, поэтому балконы на фасадах домов расположены так, чтобы не перекрывать соседям снизу вид с балкона на небо.

81


82


83


84


85


86


87


88


89


90


91


92


93


94


95


96


97


98


99


100


101


102


103


104


105


106


107


108


110


Новая Россия 113


114


Район, который принято считать русским – Brighton Beach, и он таки да, русский, и получил в НЙ романтическое прозвище Litlle Odessa. Однако есть еще один район, о нем мало кто слышал за пределами Нью-Йорка, но именно в нем воплотились мечты новых русских в Америке об архитектуре. Manhattan Beach - район, расположенный по соседству с Brighton Beach, является районом вилл и особняков. На Брайтоне люди живут в съемных квартирах в многоэтажных домах довоенной постройки. А вот на Manhattan Beach строят для себя. Если в итальянском районе прослеживаются культурные традиции: портики, колонны, воспоминания о величии предков, то русские не отстают и даже опережают соседей. В каком-то смысле Manhattan Beach напоминает Лас-Вегас в миниатюре. Здесь собраны всевозможные стили, здесь каждый воплотил свою мечту о доме, сопряженную с исторической памятью о солидной и достойной жизни на Родине. В принципе, прослеживаются два главных архетипа дома: дворянское гнездо (к нему же можно отнести и подтипы: сталинский санаторий и уютный голландский домик) и конструктивистский дом. Удивительно, но здесь довольно много псевдо-нео-конструктивистских вилл, чего не увидишь 115


больше нигде в НЙ. Они построены по проектам архитекторов - выходцев из советской провинции, которые учились в советских вузах на архитектурных факультетах и приехали в 70–90-е годы XX в. со своим багажом знаний о том, что такое хорошо и что такое плохо в архитектуре. Они хотели творить и нашли здесь своих клиентов. Что касается дворянского гнезда – это, конечно, историческая память о том, как должен жить солидный человек. Один знакомый дизайнер в НЙ както получил заказ от одного русского (еврейского) клиента разработать фамильный герб (по типу дворянских фамильных гербов) на ворота его дома в НЙ.

116


117


118


119


120


121


122


123


124


125


126


127


Тихой ночью, ранним утром... Тихой ночью, ранним утром...


Муран Ашукин

«Ожерелье»

Кемеровское книжное издательство 2009


Предисловие Первое стихотворение сборника «Ожерелье» написано 11 мая 2000 года в селе Мураново Пушкинского района. Последняя пьеса «Неспособность писать» создана зимою 2002 года в 3-комнатной квартире на Арбате. Автор выражает признательность многим, принимавшим участие в его судьбе. Мир не без добрых людей. Вот книга про них. Ашукин Москва, ноябрь 2002 г.


Поэт Муран Ашукин. Финляндия, 2001 г.

Ожерелье из черепов, или Усмешка мистера Вальдемара (о сборнике Мурана Ашукина «Ожерелье» – заметка для интернет-журнала «Чифан»)

Ж

«Затем из неподвижных разинутых челюстей послышался голос – такой, что пытаться рассказать о нем было бы безумием». Эдгар Аллан По

анр литературоведческого предисловия к поэтическому сборнику лишился к настоящему времени всякого смысла и уже почти вышел из употребления. В задачу таких предисловий традиционно входило следующее: если речь шла о поэте молодом и малоизвестном – ласково пожурить его за свойственное молодости легкомыслие, указать на технические ошибки и элементы позерства, но в то же время заботливо подчеркнуть ювенильную «цепкость», бескомпромиссность и драгоценную свежесть его взгляда; если же речь шла о поэте маститом – надо было поддержать его репутацию перечислением творческих заслуг и благоприобретенных признаков литературного мастерства. Авторы предисловий выступали при этом в двух основных ипостасях. Во-первых, они играли роль блюстителей субординации внутри литературного цеха, структура которого еще


недавно напоминала феодальные дворы, ремесленные корпорации или криминальные шайки: «старшие по званию» брали «младших» под свою отеческую опеку, подталкивая их к преуспеванию; младшие же расплачивались за это пожизненными изъявлениями почтения и благодарности, то есть признанием права старших на «старшинство», – и все это, разумеется, под мягким, но неусыпным контролем со стороны критиков. Вторая традиционная обязанность авторов предисловий состояла в дипломатическом посредничестве между поэтом (поэтами) и аудиторией – выступая отчасти как концертный конферансье, отчасти как «сторонний эксперт», критик-литературавед объяснял широкой публике, почему ей стоит послушать данного конкретного поэта и к чему в его стихах стоит прислушаться особенно внимательно. В современных терминах это амплуа описывается гораздо компактнее: критик занимался «маркетингом» или «рыночным продвижением» поэта. Все эти задачи-функции предисловий к стихам себя постепенно изжили и скомпрометировали. Постиндустриальная эпоха бесповоротно дискредитировала категорию «мастерства». Выяснилось, что «мастерство» – это просто стиль власти, эффективное средство для манипуляции сознанием масс. В двадцатом веке особый акцент делался на искренности, непосредственности, на поиске «нулевой степени письма», по выражению Ролана Барта. Однако к концу века стало понятно, что за всеми этими претензиями на особую искренность – во имя которой поэты непрерывно модернизировали литературную форму, – скрывалось все то же древнее, неизбывное стремление к славе, общественному вниманию, теплому местечку у «корыта» литературных заработков и почестей. Двадцатый век стал веком неслыханных разоблачений. Оказалось, что бесстыдно лгали буквально все: близкие родственники, газета «Правда», американские президенты, нобелевские лауреаты, главы транснациональных корпораций, философы и телевизионные проповедники. Оказалось, что лгать, подтасовывать факты и впадать в помрачение склонны не только отдельные асоциальные личности, но и целые народы, целые культуры с многовековыми традициями. Оказалось, что два последних тысячелетия европейской истории были сплошным нагромождением чудовищного и бессмысленного вранья (пусть и не всегда злонамеренно-сознательного). Сама по себе речь в европейском ареале стала синонимом обмана. Все эти скандальные разоблачения проходили на фоне радикальной реформы системы общественных коммуникаций, одним из результатов которой стало появление на свет данного интернет-издания (журнала «Чифан»). И, пожалуй, именно эту повсеместную демократическую реформу сферы коммуникаций следует рассматривать как главную предпосылку отмены «института предисловий»: в Интернете каждый является одновременно автором и читателем, выступающим и слушателем, – поэтому нужда в посреднике между «авторским небом» и «читательской землей» естественным образом отпадает. Автору предисловия не нужно больше заниматься обоснованием самого факта публикации, то есть права доступа поэта к каналам распространения информации. При этом разрушение «плотины» официальных предисловий открывает невиданный прежде простор для публичных поощрительных возгласов, полемических реплик и всякого рода дружеских комментариев. Именно в качестве таких необязательных комментариев я позволю себе высказать несколько нижеследующих соображений о сборнике Мурана Ашукина «Ожерелье». Знаменательно, что для первого выпуска интернет-журнала «Чифан» были выбраны стихи столь «коматозного» и «некрофилически» настроенного поэта, каким является Ашукин. Переводя весь телесный мир в «виртуальное» состояние, новоявленный


планетарный гегемон – Интернет – ставит в то же время информацию и речь на место прежней телесной материи; он придает знакам и мыслям осязаемую предметность. Как раз в таком «измененном» состоянии Муран Ашукин обнаруживает и регистрирует язык – в виде шевелящихся, но по сути уже мертвых, сраженных вирусом объективации, «заизвестковавшихся» знаковых масс; в виде археологических или геологических отложений разновременных стилей мифопоэтического мышления – от Тредьяковского до Межирова и Евтушенко. Перед нами язык (неважно, какой именно – русский, английский, французский…), раздавленный, высушенный и убитый ложью наших отцов. О смерти поэзии объявляли уже неоднократно – и все же, несмотря на эти декларации, ее история каким-то образом продолжается. Ашукин демонстрирует своими произведениями, что эти два положения («поэзия умерла» и «поэзия все еще жива») вовсе не противоречат друг другу. Каждое стихотворение сборника «Ожерелье» напоминет «живого мертвеца» – мейринковского Голема, фаустовского гомункула, пугающее изделие доктора Франкенштейна из романа Шелли или же гальванизированный с помощью гипнотических пассов чахоточный труп из рассказа Эдгара По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром». Если Ницше констатирует смерть скорее всемогущего Бога-отца, то в стихах Ашукина просматривается уже и гибель (исчезновение, упразднение) Бога-сына – то есть словалогоса, орального отца или отца-воспитателя. Отец – какой бы то ни было – «исчезает за пределами исчезновения», – отсюда трагические мотивы отчужденности, лишенности слова, сиротства и незаконнорожденности, которыми наполнены стихотворения «Воды», «Любовь и дружба», «Неспособность писать». Не только язык, но и само время насквозь пропитано миазмами смерти, а смутная надежда на оживание-воскресение связывается поэтому исключительно с остановкой времени, с оцепенением, задержкой, замиранием в беспокойно движущеся толпе – об этом, в частности, стихотворение «Орфей» («Боясь, что предстоящего нельзя исправить»). Изредка – здесь и в других местах – по каменным водопадам опредмеченных синтаксических конструкций, словно по «распухшему и почерневшему» языку покойного мистера Вальдемара, проносится еле заметная рябь или судорога; на мраморно-бледное, холодное лицо трупа как будто набегает тень мимолетной усмешки, о которой нельзя с уверенностью сказать, является ли она признаком скрытой в далеких глубинах тела подлинной жизни или представляет собой всего лишь поверхностный «технический эффект» – механическое следствие небрежности, допущенной лаборантами в ходе проведения эксперимента. Такое вот жутковатое и двусмысленное впечатление производят игривые строки типа «Чернеют за овном холмы», «Глядя в лунку, он думал о сыне», а также запомнившаяся многим «В грязи сапог, и» из стихотворения «Деревенское». Даже в идиотически-безмятежном стихотворении «Олимпийский огонь», если присмотреться, обнаруживается спрятанный скелет – призыв «спортом дружбу намертво скрепить». Собранные же в одну большую группу, стихи Ашукина больше всего напоминают небезызвестную картину Виктора Васнецова «После побоища Игоря Святославича с половцами», – только к каждому окоченевшему трупу в данном случае тянутся провода от таинственных и несколько «адских» динамо-машин, заставляющих трепетать его веки и подрагивать губы. О чувственном мире, который в целом не истинен, а только правдоподобен, и говорить можно лишь нечто правдоподобное, – таким был один из центральных тезисов философа Платона. Продолжая эту линию размышлений, Ашукин приходит к выводу, что о мире, который целиком состоит из лжи, можно говорить только гальванизированными устами мертвеца. Сергей Ситар


М. Ашукину

Как ощущаются закаты Как истончается комар Мечты желанные когда-то Как воплощаются в кошмар Так Лебедь превращая в Леду И в шум прибоя плеск весла Позор меняет на победу Муар муранского стекла.


Сон Леонардо

Не пари, вещунья, надо мною, Не маши крылами в темноте. Ничего тебе я не открою: Словом, не отвечу я тебе. Мрака ночи вороная птица, Сверлит взором, клюв полуоткрыт, И готова в сердце жертвы впиться, В предвкушенье смерти трепещит. Жизнию юдоли одержима, Что ты бьешь чело мое хвостом? Судеб твердь с небес непостижима, Присная в забвении немом.


Книголюбу

Я не знаю, что станет с тобою, читатель усердный, В электрическом сумраке зала листая романы Ремарка Вновь и вновь прикасаясь к военной зимы атмосфере ­ В каждой грани бокала — триумфальная арка, Переходишь черту, что легла между явью и словом, Терпкий вкус кальвадоса стирает былые барьеры. Слышен в зале читальном звон парижской столовой, Где герои романа наполняли игристым фужеры. День угас. Ночь нежна с Фитцжеральда коктейлем, И в песках Кобо Абэ слышен привкус саке. Наливая махитос, внемлешь ты Хемингвэю, Клубок змей Мориака вмиг ожил в коньяке. Как губительно проза опьяняет людское сознанье, Сторонясь аллегорий, становится пресной и грубой Лишь поэзией можно утешить земные страданья, Чистой музыкой слов отрезвить и спасти книголюба.


Боясь, что предстоящего нельзя исправить В нем места нет знакомым именам, Он, как Орфей, решил свой путь направить В подземный мир, вернуться к временам, Когда слагался путь из заданных названий, И букв порядок ход событий отмерял: С «ВДНХ» до школы на окраине С одной лишь пересадкой доезжал. Рекой бесконечной течет эскалатора лента, Внизу серебрятся колонного зала огни, Со дна проступают черты золотых монументов: Из арок попарно загадочно смотрят они, В потоке людском предлагая ему задержаться, Забыть о движеньи времен, устремленном вперед, Поверить на миг, что из них, охраняющих станцию, Прекрасная самая статуя вдруг оживет.


Воды

Генделю

Я родился холодной зимою. Мать лежала в постели одна. В это время отца-рыболова По заливу носила волна. Говорят, что остался на льдине. Слишком хрупок на Ладоге лед. Глядя в лунку, он думал о сыне, Словно знал, что домой не придет. И когда я стою над Невою, Вижу мутные волны с моста, Возникает желанье простое В темных водах увидеть отца. Я родился весною, в апреле. Половодьем залило село. Мать лежала одна на постели. Накануне отца унесло.


Говорят, что ушел на рассвете. Вдруг рекой затопило овин, И ревели телята, как дети. На плоту он поплыл к ним один. Как Мазай собирал он скотину, И попарно, как Ной размещал. В миг их всех поглотила пучина. Без отца я на ноги вставал. Я рожден в ночь Ивана Купалы. Снова мать на постели одна. Третьи сутки отца не видала, Не вдова, но уже не жена. Он с друзьями ушел на купанье. Через Стикс переправил Харон Его душу в загробном молчаньи ­ Долго шарили в Стиксе багром. И с тех пор, выходя на просторы, Предаваясь теченью реки, Завожу я с отцом разговоры, Восставая судьбе вопреки.


В эту осень холодные ливни Постучались в обитель мою. За собой журавлиные клинья Потянули меня в колею. Зачарован природным движеньем, На гнилое болото лечу, И смыкаются памяти тени Надо мной в заповедном лесу. И текут по велению рока Бесконечные струи времен. Плач младенца звучит одинокий Песне смерти отца в унисон.


* * *

Неспособность писать обнаружил в себе я, И теряя перо, над бумагой рука цепенеет, Как незримый барьер между мыслью и словом — анапест, Только немощь потуг до зари гонит сон восвояси. Рой беспомощных рифм, как соседская брань за стеною, Разбивает союз, заключенный тайком с тишиною, Перечислив сей выводок слов, этот поезд давно опостылый, Шум фальшивых шагов, заглушивший звучание лиры. Вспоминаю родную заимку у речки в лесу я, И картину из раннего детства рисую. В спертом воздухе тесной каморки всплывает Легкий дух позабытых имен и названий. Не получится выразить словом детали, Рифмы накрепко разум поэта сковали. Застит взор пелена ассонансных сплетений. И проходят года чередой ударений.


Петербург

К ***

Когда ж моя проснется лира? Осмелюсь ль снова я писать, Затеплится ль души порфира Иль на уста падет печать? На кладбище ль мы все, на тризне ль, Всегда ль звучит свободы глас? По-прежнему ль поем Отчизне, И песней ль песня вознеслась? Несу я людям скарб сквозь скорби, А посмотрите, что вокруг: Мрачнее ночи червь проворный Пожрал уж молодость всю вдруг. Пришел конец страстям нелепым И эвфемизмы - все в костер, А над фамильным древним склепом Орел крылами тень простер.

<2001>


Олимпийский огонь

Не посрами, атлет, своей страны, Когда поднимут олимпийский флаг! Отечества любимые сыны По стадиону гордо мерят шаг. Нельзя предвидеть, что им суждено, Нельзя предугадать их результат. ­Они идут, и на большом табло Для них призывно пять колец горят. Глазами встретил тренера спортсмен, И годы упражнений пронеслись. Здоровье, молодость - все отдано взамен, Чтоб на Олимп с победой вознестись. Не каждый первым к финишу придет, Не всякий чистым выйдет из игры: Лишь избранным дано побить рекорд И оставаться первым до поры. Сквозь континенты факел пронесли, Чтоб спортом дружбу намертво скрепить. Летит призыв со всех концов земли: «Участвовать важней, чем победить!» Но знают все: пойдет медалям счет. Кому забвенье, а кому почет.


Пантелееву

Стою, задумавшись о всем. Лицо хлестает дождь. Он подошел, спросил: Чего? Кого ты, мальчик, ждешь? Я на часах стою вот здесь, Встречаю ветра пыль. Пройдет ли кто-нибудь, иль зверь Сторонкой прошуршит. Я охраняю тишину Над Родиной моей И слово честное держу, Что стали тверже всей.


* * *

За горизонтом слышатся раскаты, И в сон лощин спустилась духота. Все сущее тревогою объято: Недвижимость кругом и немота (чернота). Уж воды замерли. Как зеркало они Несут потоки туч и молнии огни. Вот-вот все поглотит бездонный, серый мрак, Долины обернет седой покров, Борей надует с севера ветров, И громыхнет в лесах и на горах. Бегут с полей колхозные стада, Зверье в дрожаньи отступило в лес, И рыбы спряталися в заводях пруда. Живое вымерло вокруг на сотню верст. Один, томим мятежной жаждой, Внемлю грозы я отзвук каждый, И сердце ждет ее приход. Рождаются в душе картины Явления грозы в безлюдные долины, Как капля первая на землю упадет.


Ух! Грянуло. Небесные разверзлись своды, И сонмы молний мечет Зевс, Стихии силы, обретя свободу, Бушуя, рушат все окрест. Хрустит судьбы жестокий жернов, Крушит хребты рабов покорных, Потоком лавы смерть несет. В тлен обращая без возврата, А на вершине Арарата Стоит поэт и песнь поет.


* * *

Осины круглый лист пылает, Чернеют за овном холмы, И лес весенний оживает, И родники водой полны. Над стогом стайка соек вьется, Дымок стелится по полям, И песня отдаленно льется, Бежит по рощам, по долам. Ручей бурлит, струясь по нивам, И в небе облаков гряда Крадется по небу лениво, Как птиц осенних череда. То журавли неспешным цугом Прощальный совершают ход, То обетая солнце кругом, А то паря как бы в обход. Печально шелестит дубрава, Листом осенним шевеля, Пчелиный рой овалом плавным Забрался на зему в уля.


Хранитель мест, пейзан досужий, Усталым плугом проводя По целине земли упругой, Эола арфу бередя, Идет. И сыплет горсть за горстью В бразды златые семена, И даже на глухом погосте Все пробуждается со сна. Один лишь я тоскою полон, И смутной негою томясь, И ощущая смертный холод, Душою к свету унесясь, Бреду влеком одной надеждой, Одной, но призрачной мечтой, Энеевы смежая вежды, Навечно не обред покой. Умру ли я, сраженный мыслью Иль жив останусь на века? Бушует океан неистов, И пенится волной река.


К И. И.

Тщета и суетность забрали Меня давно в свой алчный плен Напрасно лирой воспеваю Корысти и тщеславья тлен. Давно борюсь с людской надеждой Что можно жить и не стяжать И призываю громовержцев Путь к знанью людям указать.


На купание в Святом источнике в селе Мураново

Средь тополей, где виснет праздный пух, Была купель ключом проворна, Журчанье вод ласкало слух, Трезвило душу животворно. Сияет златом дно святой ручьи. Купель незримо излучает святость. Припас на бортик положил, Оставил будней бренных тягость, Взнырнул. Но, чу! челом об дно Убился, и Бог видит не напрасно: Живу червеобразно и давно, Не ощущая счастья ясно.


На рождение ПП Какое мне Москва готовит торжество? Куда текут народа шумно волны? И где толпа рабов звенит проворно Столовым златом и фамильным серебром? Курится фимиам левантских благовоний, Из кубков яшмовых дар Вакха пар струит, Аром веселого Эрота по улицам везде разлит, Встречает он гостей без всяких церемоний. Флотилия столов заполонила город В пурпуре дичи меркнут перлы рыб, Горят кораллы икр и жемчуга акрид, Чернеет базилик, как снег белеет творог. Запряжена давно священным Гименеем, Великой радостью исполнена чета. Хвала Юпитеру! Воплощена мечта: Супружества законный плод взлелеян. В сени томясь тавридских виадук, Кентавр дикый круг харит приметил. Средь них одна прекрасней всех на свете, Псишея — ей он стал супруг.


Текли счастливо царственные веки, В перловых пологах резвился Купидон. Вкатилась новая звезда на небосклон, Земле предвозвестив рожденье человека. Царит младенец во главе торжеств К нему склонились хлоевы жрецы, Дары богатые к стопам кладут купцы, Играет перед ним небесных сфер оркестр. Прекрасных резвых нимф кружится хоровод, Пиитов сонм толпится вкруг стола, Евтерпа правит бал, и несть гостям числа, Летит со всех концов Москвы честной народ. И чадо первое горою пир восславил. Спешу туда, но властелин колец, Вершитель судеб, душ людских ловец Уж сети прочные по улицам расставил. Я потерялся, хладным ужасом объятый. Садовое кольцо, куда ни бросишь взгляд, По кругу первому спускаюсь в Дантов ад. Еще есть третие кольцо и МКАД.


БАМ Для кого любовь — волейбол, для кого она — бадминтон, По покинутым городам Я ходил и искал твой дом. Кто построил их и зачем? Не ищи здесь сразу ответ. Спущен мяч, затерялся волан, Псы бездомные лают на свет. Ветер стылый гудит в проводах. В этих звуках слова телеграмм, Что как клятву себе повторял, Но тебе не отправил на БАМ. Антонина, ты живешь, где туман, И закаты встречают восход. Бьет святая вода в родниках, И невидим в тайге горизонт. Расставаться с тобою нельзя. Обратится в белых мух черный снег. А над сеткой летает волан, На скамейке — чехлы для ракет.


Деревенское

Ой да любо-любо, любо-дорого, Глянула на парня, а он – ничего Улыбнулась милому прямо как в кино И любовь открыла(ся), глядя на него. Народная песня

Деревня. Колодец. Забор и дрова Водицы ль напиться? — спросил он сперва В пыли гимнастерка, в грязи сапог, и Стоит, улыбаясь, а сам без ноги Я встала с зарею, овин прибрала, Взяла коромысло, к колодцу пошла. Платочек в цветочек, в горох сарафан, Махорка в газетке, как любит Иван. Отец легковерно пустил на гумно, Иди, сказал, дочка, пощупай зерно. Бегу на колодец: где мой тракторист? Скорей бы услышать заливистый свист! Гляжу: у колодца хромает чужой. Войны инвалид, а такой молодой. Водицы ль напиться? — вопрос повторил. Ведро протянула — он жадно схватил.


К нему пригляделась. Ударила дрожь. И екнуло сердце — на Сему похож. Была ж похоронка, и плакала мать?! Лет восемь минуло. Могла не узнать. Лишь справили свадьбу — и сразу война. На долгие годы осталась одна. Зеленый на фронт посылала кисет. Крестом вышивала любимый сюжет. Под горку румяный катит Колобок. Домой возвращайся, как сполнится срок. Воюй хорошо за отчизну, Семен. Твоя Антонина. Заречный район. Напился солдатик. Утер рукавом. В глаза посмотрел. Улыбнулся при том. Как звучно в дубраве поют соловьи. Все птицы вернулися в гнезда свои. Спасибо хозяйка — и прочь захромал. Семен? — что-то вырвалось. Он промолчал. Вслед долго смотрела, ведро оброня, А вдруг оглянется и вспомнит меня.


Деревня. Колодец. Играет баян. В сафьяне отцовском гуляет Иван. Гляжу на пригорок, а в памяти след Навечно оставил зеленый кисет.


Друзья в любви Ой-да, муравей по лужку бежит, Ой-да, своей милке зернышко несет. Зернышко несет. Песенку поет. Приговариваит: «Ой-да, жинка, ты жена да моя красная, Люли-люли выходи да моя ясная. Тебе зернышко несу. Ай, на дворе трава. Вырыл в борозде, да на траве дрова». Ой-да, птичка-пеночка на небе летит. Ой-да, свому милому, да песенку поет. Песенку поет. Муравья несет. Прямо с зернышком в своем клювике. «Ой-да, ясный свет, на двор да вылетай. Ротик свой ты ай-люли да разевай. Муравья несу, ай на дворе трава, Юркал в борозде, да на траве дрова». Ой-да, по лесу лисичка скок-поскок. Ой-да, свому милому гостинчик нашла. Песенку поет, пеночку несет, муравья с зерном в ейном клювике. «Ой, мой ласковый, да из норы-то вылезай. Ай-люли, ты лисоньку да с пеночкой встречай. Вот поймала я — да на траве дрова, прямо в борозде. Ай на дворе трава».


Ай-да мой миленочек, да из лесу идет. Ой, лисичку с пеночкой в хату мне несет, Муравья-малюточку в клювике с зерном. Песенку поет, да сам наяриваит. «Ой куда ж ты делася, да жинка ты жена, Ай-люли не глянется те зернышко пшена? Муравьишка черненький ссучил со двора, Там, где я с вчерашнего нарубил дрова», Выкосил муж травушку да вкруг борозды. Но не выду со двора — леший уходи!


Случайно мы сошлися с вами, И вот, расстанемся опять. Плещеев 1 Расстались мы к концу сезона, На пляже мокрым был песок. Вы покидали ставший сонным, Притихший южный городок. Отмерен был недолгий срок Страстям, нахлынувшим муссоном. Умчались вы блистать в Европу, Красою редкою пленя, То цвета ночи эфиопов, То англосаксов цвета дня, И петербуржских мизантропов, Взнуздавших клодтова коня. На все взирают равнодушно Ваши остывшие глаза — Ничто не растревожит душу, На сердце не прольет бальзам Ни толпы кавалеров ушлых, Ни лесть богатых парижан.


Вам захотелось приключений — Альгамбры сладкий мед зовет. Там сарацинов бродят тени, И мавр страстну песнь поет, Свой плащ роняя на ступени, Лирический берет аккорд. Но вы чужды стихии страсти. Без сожаленья у окна Певцу внимая безучастно, Всю ночь проводите одна. Увы, но пение напрасно — Душа, как прежде, холодна. 2 Мой путь чертил овал на карте. Саха, Сахара, Сахалин... Я жил в Джакарте, на Суматре Дешевый нюхал кокаин. Добрался я до снежных мантий Кавказа диких гор-вершин.


Я видел танцы тайских женщин, Пленительно вращался стан. Сонм юных дев собой прелестных Не трогал сердце, но смущал. Спасаясь колоритов местных, Я ром с текилою мешал. Бежал я шумных карнавалов. Души огонь моей угас. Судьба не раз мне предлагала На выбор лучшую из вас. Увы, все это не прельщало, Ничто не услаждало глаз. 3 Сошлись дороги наших странствий В том самом южном городке, Где вспыхли между нами страсти, И в час прибоя на песке Нам приоткрылась тайна счастья, Но снова скрылась вдалеке.


Любовь и дружба Отец говорил: «В гастрономе у нас Один продавался сырок. Мы жили на Мойке, и вот как-то раз Стою на Литейном, сынок, С Валерой из цеха, нормальный мужик, Он очередь занял в обед, Глядим сквозь стекло — на прилавке лежит Обернутый в глянец предмет. Сырку захотелось. Похлопав карман, Я понял, что денег в обрез. Как вдруг находящийся рядом пацан К себе в телогрейку полез. Пошарил немного и рубль достал. «Возьмите — сочтемся потом». Парнишку я этого раньше не знал. Валерка сказал: «Не возмем»! «Я Игорь с Кавказа. Имейте в виду, Мне денег не жалко для вас. Хорошие люди всегда отдадут, А нет, так Аллах мне воздаст».


Товарищем верным мне стал Игорек, С ним можно в разведку пойти. Сырок этот «Дружбой» зовется сынок, Такого теперь не найти». «Я помню в кино, – говорила мне мать, — Смотрела я ленту одну. Сейчас уж таких не умеют снимать Разрушили, суки, страну. Под куполом цирка артистка поет: «Из пушки я в небо уйду». И мальчика черного русский народ Качает у всех на виду. Вот зал замирает. Развязка близка. Но лишь одного не пойму: Чего я смотрю на того паренька, Зачем улыбаюсь ему? Широкие плечи, решительный взгляд. Сам ласковый, добрый при том, По моде последней подобран наряд И кепочка аэродром. Вот скоро шеренги гимнастов пойдут, Появится слово «конец», А тот паренек, что в девятом ряду, Вот это и был твой отец.


Течет в тебе, мальчик, кавказская кровь. Но русское сердце — в груди. Актрису ту звали Орлова Любовь. Теперь уж таких не найти». Россия! Я слушаю песни отцов, Заветам внемлю матерей. Слились они в шорохе хвойных лесов, Летят над простором полей. Я дружбы священное бремя несу, Как сладкие узы любви. И в белые ночи мне снится Эльбрус, А в черные — Спас на Крови.


Нулевой цикл Вперед, за работу, — сказал инженер. Открыл техзаданье, к компьютеру сел: Момент рассчитать, все нагрузки собрав, Проката размер и бетона состав. Надземная часть не представит труда: Две тонны на метр заложим туда, Стальные каркасы, двухсотый бетон. — А что под землею? — задумался он. Одна плодородка и глинистый слой. На что опереться бетонной плитой? Не лучше ли сваи вокруг пробурить? Коллектор придется тогда обходить... Посмотрим эпюры, проверим момент — Ку Эль пополам и на коэффициент. По СНиПам проходит, но что-то не так, Ошибка закралась в заложенный шаг. Здесь можно уменьшить, а тут разогнать. Диаметр триста и Б25. Сошлось наконец, и закончен проект. Печать «В ПРОИЗВОДСТВО!», чертеж — на объект.


И вот крановой опускает каркас: «Левее-правее! Так-так. В самый раз!» Гремит буровая. Вращается шнек, На стройке работает сто человек. Прошло много лет. И построили дом. Уж стал он для всех кондоминиумом. В газете его приводили в пример. И все хорошо. Но не спит инженер.


Альманах "Чифан" - Ужин- №1  

Электронный журнал «ЧИФАН» — это интерактивный аттракцион для тех, кто устал от штампов журналистики, политики, кино и литературы. «ЧИФАН» п...