Issuu on Google+

Механическое сердце 1. Сердце Наты было разбито первой же еѐ любовью. Конечно, будь Ната постарше, она бы поняла, что ничего особенного в том неудавшемся романе не было... Но первая любовь всегда оказывается безоглядной и безумной – просто потому что когда любишь в первый раз, у тебя ещѐ нет понимания того, что жить можно чем-то иным, кроме этого чувства, которое сочетает (зачастую одновременно) и согревающую нежность и жгучую злость. Диагноз врачей, осмотревших Нату, и проверивших все еѐ анализы и снимки, звучал загадочно и немного по-восточному – «кардиомиопатия такоцубо». -В просторечье эту болезнь ещѐ называют «синдромом разбитого сердца», – пояснил еѐ родителям главврач. – Она достаточно редка, но известна науке. Под действием сильного стресса сердечная мышца ослабевает и сокращается слабее, чем обычно. На первый взгляд похоже на инфаркт миокарда, но это только симптоматика. Первое отличие заключается в том, что гиперкинез левого желудочка... Здесь врач стал сыпать терминами, которые ни Ната ни еѐ родители не могли понять или запомнить. Из всей речи они поняли лишь то, что прогноз благоприятен – буквально через неделю Нату обещали отпустить из больницы домой... Но этот прогноз оказался ошибочным. Очередной приступ случился с Натой когда она разговаривала с подружкой по телефону. Ната даже не помнила, что такого сказала ей подружка, но после этих слов в глазах Наты потемнело, в груди что-то звякнуло – будто разбилась маленькая стеклянная статуэтка, и мир провалился в темноту. Очнулась она в больничной палате. В таких случаях принято говорить «прикованной к койке», но Ната была прикована вовсе не к ней, а к громоздкому шипящему и пыхтящему агрегату на колѐсиках, который своим гофрированным шлангом впивался ей в разрез на левой стороне груди. Собственное сердце Наты больше не качало кровь, поэтому его пришлось заменить этим прибором, неуклюжим и гротескным. Чтобы пойти куда-то, Нате приходилось волочить его вслед за собой по коридорам больницы, и проталкивать в дверные проѐмы. Впрочем, ходить ей было некуда – теперь о том, чтобы отпустить еѐ из больницы, речей никто даже не заводил. Врачи обещали поставить Нате другое искусственное сердце – маленькое, чуть больше еѐ настоящего. Но, во-первых, его прибытия следовало дождаться из заграницы, а во-вторых, его стоимость была просто запредельной. 2. Прошло больше месяца с того дня, когда Ната попала в больницу. И вот однажды ночью, когда она спала неглубоким беспокойным сном (никак не могла привыкнуть к неудобным больничным кроватям, и к тому, что теперь ей можно было спать только на спине, чтобы не пережимать трубку ящика искусственного сердца), еѐ разбудило лѐгкое прикосновение к руке. Ната открыла глаза, и увидела во тьме палаты своего дедушку, прижимающего палец к губам. Дедушку Ната любила. Он, казалось, был неподвластен времени, и нисколько не старел с годами – весѐлый, с лукавой улыбкой и яркими синими глазами, неподвластие старости он объяснял избранной давным-давно профессией часовщика. «У нас с временем маленький уговор», – рассказывал дедушка. – «Я помогаю ему жить в мыслях людей – потому что время, как любая другая выдумка, не может жить больше нигде, кроме как в наших мыслях, – а время в свою очередь обходит меня стороной. Так и живѐм». Иногда Ната готова была поверить в то, что это правда.


Дедушка тоже любил Нату, однако в больнице за этот месяц он навестил еѐ лишь один раз. Посмотрел, покачал головой, на мгновение задумался о чѐм-то, а потом пропал без следа. Даже родители Наты какое-то время не могли его найти. Впрочем, затем дедушка позвонил им, сказал, что всѐ в порядке, и он просто занят одним очень ответственным делом, поэтому не может отвлекаться. И вот он возник здесь, посреди ночи, с загадочным свѐртком под мышкой и извечной улыбкой. -Дед, ты где пропадал?! -Тсссс, Натка. Не шуми... Перебудишь всех, меня выгонят. И так пришлось сюда тайком пробираться... -Но зачем? -Я тебе кое-что принѐс. Смотри. Дедушка протянул Нате свѐрток. Под несколькими слоями ткани оказался спрятан совершенно непонятный механизм из шестерѐнок, трубочек и пружин. -Это твоѐ новое сердце, – пояснил дедушка. – Пришлось, конечно, поломать голову – ведь я всѐ-таки не врач, но оно, наконец, заработало... -И мне не надо будет больше таскать с собой этот ящик? -Не надо будет. А теперь, пожалуйста, полежи немного спокойно – я подключу его. Но сразу предупреждаю – поначалу может быть неприятно, и даже немного больно. Ната кинула. Ради того, чтобы избавиться от ящика она была готова терпеть любую боль. Дедушка отсоединил от Наты гофрированную трубку. Голова у Наты сразу закружилась, в глазах потемнело, а тело стало беспомощным и лѐгким – живое сердце работало еле-еле. Но потом всѐ изменилось – дедушка склонился над ней, и вложил механическое сердце в вырез, сделанный врачами у неѐ на груди. Холодный металл на миг выстудил все мысли, в груди стало непривычно тяжѐло. А потом был щелчок и тиканье. Ната вскочила с кровати. Сердце тикало, разгоняя по телу тепло. Оно было непривычно тяжѐлым, но не таким тяжѐлым, как ящик, который Ната отпихнула в угол палаты, и буквально через несколько секунд она перестала ощущать, что внутри неѐ теперь большой часовой механизм. -Деда, спасибо! – и Ната повисла у него на шее. -Пожалуйста, внученька, пожалуйста... Врачам оставалось лишь дивиться выдумке Натиного деда. Новое сердце работало ровно и без сбоев... как... как часы. Тесты показывали, что Ната в полном порядке. Еѐ выписали из больницы всего через две недели спустя. Всѐ, что напоминало об этом случае – тонкая белая полоска хирургического шрама, которая со временем стала почти неразличима, и проявлялась только летом, когда Ната сильно загорала на пляже. Впрочем, по мнению мужчин, видевших этот шрам, он лишь добавлял штрих к еѐ красоте. 3. У механического сердца был только один недостаток – оно не умело любить. Впрочем, Ната, помня, сколько боли ей причинила еѐ первая любовь, нисколько не переживала по этому поводу. Она научилась относиться к любви как к болезни, которой окружающие время от времени страдали, и от которой у неѐ был иммунитет, в связи с тем, что однажды в детстве она ей переболела. Нет, Ната не чуралась отношений, ведь парни к ней так и липли. Тому было две причины – во-первых, Ната была красива, той утончѐнной бледной красотой, которую воспевал Эдгар По (вот только волосы еѐ были не иссиня-черными, а светлыми, почти белыми), а во-вторых, парней словно бы привлекало то, что она была холодна и не отвечала на их попытки ухаживать и сблизиться. Более того, чем холоднее она была, тем больше они распалялись, и этого в мужской психологии Ната понять не могла. Парни казались ей


скалолазами, пытающимися одолеть Канченджанги – заранее известно, что это почти невозможно, но они почему-то пытаются и пытаются... Впрочем, как некоторым альпинистам удавалось покорить горный пик, так некоторым удавалось покорить Нату. И поскольку не могла руководствоваться зовом сердца, выбирая себе парня, свой выбор она основывала на сличении поведения ухажѐра с общесредним идеалом поведения бойфренда, почѐрпнутым из фильмов и книг. То есть, по сути дела, Ната выбирала своих партнѐров ровно так же, как выбирают и все остальные, просто производила сличение человека и образа осознанно, а не на уровне подсознания, руководимого программой, внедряемой в мозг любому ещѐ в раннем детстве сказками о принцах и принцессах. Первым парнем в жизни Наты стал мальчишка-поэт, которого она встретила на первом курсе института. Он, как и Ната учился на юриста, но уже на втором курсе. Он обожал обнимать Нату, и прислушиваться, пытаясь услышать тиканье еѐ механического сердца. Сам факт того, что у неѐ в груди шестерѐнки приводил его в противоестественный экстаз. Он даже написал еѐ сердце стих – сбивчивый и сумбурный, но Ната чувствовала скрытую между строк любовь и нежность, беспомощную, почти щенячью. Впрочем, вместе они были недолго. Меланхоличный настрой поэта утомлял Нату, и она заскучала всего через несколько месяцев встреч. Узнав о том, что его бросают, поэт взвыл, разродился целым потоком депрессивно-суицидальных стихов, и грозился, что покончит с собой, если Ната немедля не вернѐтся к нему. Она не вернулась, а он, вопреки обещаниям, с собой не покончил. Спустя много лет, на встрече выпускников, Ната узнала, что поэт выпустил сборник своих стихов, затем уныло спился и умер. Каких-то особых эмоций это у неѐ не вызвало. Второй парень Наты был протестом против безволия первого. Вспыльчивый, резкий, он иногда хватал еѐ за плечи и почти кричал ей в лицо: «Ну что ты какая замороженная, а?! Приди в себя!». Но Ната не могла прийти в себя – из себя она никогда и не выходила. Еѐ холод и отсутствие эмоций не были еѐ личным выбором, и она не могла быть другой. Ей нравилось его раздражение, и то, что она замечала за ним вещи, которые он старательно скрывал. Например, он швырял деньги на ветер, но очень скоро не только ветру, но и Нате стало ясно, что на самом деле карманы его ухажѐра пусты, и деньгами он сорит сугубо расчетливо – когда нет нужды производить впечатление, он более чем прижимист. Второй нас��учил ей даже быстрее, чем первый. Перебрав ещѐ нескольких возможных кандидатов, и решив, что ни один из них не имеет потенциала, Ната решила оставить попытки найти то, что обычные девчонки еѐ курса считали истинным женским счастьем – семью, детей, мужика-кормильца, и прочие стандартные унылости, сосредоточившись на учебе. Возможно, именно поэтому Нате, по окончанию института, повезло с работой. Говорят, чтобы стать хорошим юристом, надо иметь мозги и не иметь сердца. Мозги у Наты были – потому что она перестала тратить время на парней, а еѐ механическое сердце не знало жалости. Всего через год после того, как она окончила институт и занялась юриспруденцией, о ней пошла такая слава, что мало кто решался быть еѐ оппонентом в суде. Адвокаты говорили пришедшим клиентам – «С ней невозможно судиться, мы всѐ равно проиграем», и оказывались правы. Сама же Ната проиграла всего три дела, причѐм они были абсолютно безнадѐжны, и достались ей в самом начале еѐ карьеры, когда она ещѐ просто выполняла приказы и, не выбирая, занималась теми вопросами, которые ей поручали. Именно здесь крылся секрет непобедимости Наты – она никогда не бралась за дела, которые не могла выиграть. Впрочем, озвучивать этот принцип она не собиралась – зачем терять репутацию? Если выяснится, что слава Наты держится только на делах-«верняках», грош цена такой славе! Собственно говоря, еѐ первой серьѐзной ошибкой на юридическом поприще стал Серж.


4. Впервые они встретились в зале Арбитражного суда Самарской области – организациядоверитель Наты собиралась отсудить у организации-доверителя Сержа десять миллионов долга, причѐм у Наты на руках были все доказательства того, что такой долг существовал, и до сих пор не была погашен. Дело казалось стопроцентно выигрышным, а Серж на первый взгляд не казался серьѐзным противником. Ната вообще поначалу восприняла его как студента-практиканта, ожидающего более опытного наставника... но нет. Как гласили паспортные данные в копии доверенности Сержа, приобщѐнной к материалам дела, Серж был на пять лет старше Наты, и просто выглядел таким юным – то ли из-за взгляда, то ли из-за растрѐпанной причѐски и кедов, контрастирующих со строгим костюмом-тройкой. Но о возрасте и юридическом опыте Сержа Ната тогда не знала, и в первом же заседании налетела на него как волна прибоя на утѐс, хотя ожидала, что еѐ атака будет сравнима с падением гидравлического пресса на консервную банку. Чуть улыбаясь, умиротворяющим голосом Серж разбил все аргументы Наты, и уже во втором заседании по делу суд вынес решение об отказе во взыскании долга. -Да ладно тебе дуться! – сказал Серж ей на крыльце, когда она выходила из здания суда, а он стоял рядом и курил. «Дуться»?! Будто они были детишками в детском саду, и речь шла об отобранном в песочнице совочке, а не о десяти миллионах рублей! -Я не дуюсь, – сказала Ната. – Я просто пойду готовить апелляционную жалобу. -Как хочешь, – пожал плечами Серж. – Значит, ещѐ увидимся. И действительно, они увиделись в Одиннадцатом арбитражном апелляционном суде, где Серж с точно такой же улыбочкой снова разгромил Нату в пух и прах. -Я просто пойду готовить кассационную жалобу! – сказала Ната, опережая все вопросы. -Как хочешь, – ответил Серж. – Значит, ещѐ увидимся. И они встретились – в Казани. Но только не в зале суда. В Казань Ната вылетела самолѐтом, почти за сутки до заседания, чтобы погулять по городу – Казань всегда казалась ей лучше, красивее и чище Самары. В Казани всѐ было хорошо – кроме совершенно безумных водителей на дорогах, полностью игнорирующих все правила дорожного движения. Маленький Bombardier CRJ-100/200 всего за полчаса доставил еѐ в столицу Татарстана. Ната поймала такси и приказала вести еѐ в «Корстон», где уже был заказан одноместный люкс. Впереди у неѐ, как она рассчитывала, была пара часов покоя и небольшая прогулка по городу. Однако, мысли о покое как ветром сдуло – Ната поднялась с ключами на свой этаж, и увидела Сержа, который, мурлыкая под нос какую-то мелодию, выходил из номера. На миг Нате показалось, что это не совпадение, и Серж, зная, что он ей как бельмо на глазу, специально построил всѐ так, чтобы доставить ей как можно больше неудобств. Но гнев еѐ улѐгся, когда она поняла, что Серж удивлѐн этой встречей не меньше, чем она. -Вот это совпадение! – восхитился он. Ната фыркнула, ворвалась в свой номер и захлопнула дверь прямо перед носом Сержа. Ничего. За испорченный отдых с этим выскочкой можно поквитаться в зале суда. Только наивные люди думают, что в российском правосудии всѐ решают деньги. Деньги решают вопросы процентах в двадцати случаев – по самым щедрым оценкам. Наиболее эффективным способом получения от суда нужного решения всегда были и всегда будут связи. Тебе достаточно быть в хороших отношениях с человеком, который позвонит судье или председателю суда, и попросит. Попросит так, что отказать будет невозможно. Ната таких людей знала, и поэтому была уверена, что кассационная инстанция решит еѐ вопрос именно так, как ей было нужно. Коллегия судей совещалась почти полчаса и оставила в силе отказ во взыскании долга. -В надзор напишешь? – спросил Серж, когда они после оглашения вышли из зала суда.


Он не насмехался, просто задавал вопрос, но Нате послышалась издѐвка, и в ответ она пробурчала что-то нечленораздельное, но явно недружелюбное. -Вот снова ты дуешься! Такая серьѐзная все время... Скажи, ты вообще хоть иногда отдыхаешь? Отсутствие ответа нисколько его не смутило. -В нашей гостинице есть ресторан – Le Buffet, знаешь такой? Можно неплохо посидеть. Приходи вечером, часам к семи? У них как раз в это время начинаются увеселения. Там, конечно, шведский стол, но всѐ равно – даже с учетом шведского стола, гуляем за мой счет. Постараюсь сгладить тебе горечь поражения... Ты же нечасто так проигрываешь. И Ната пришла. В ресторан. В семь часов. Не потому что ей так хотелось, чтобы Серж сгладил горечь поражения. Просто он был врагом, которого следовало изучить. -С некоторых пор сюда можно со своим! – торжественно сообщил Серж, и извлѐк на свет божий бутылку виски. – Та-дам! Ната не разбиралась в виски, поэтому название на этикетке ей ни о чѐм не сказало, но, судя по горделивому выражению лица Сержа, виски был хороший и дорогой. Пился он тоже легко, и Ната захмелела намного быстрее Сержа, на которого алкоголь будто не действовал вовсе. Разве что на бледном его лице заиграл слабый румянец, а вежливая ироничность стала больше походить на обычное человеческое тепло. В итоге речь зашла о том, о чѐм всегда заходила, когда Ната знакомилась с кем-то, и рассказывала о некоторых особенностях своего организма. -...и ты думаешь, что не можешь любить, потому что у тебя в груди механическое сердце, сделанное твоим дедом? -Конечно нет! – фыркнула Ната. – Ну что за бред? Сердце – просто мускульный мешок, гоняющий кровь. Любовь – это гормональный сбой, дофамино-окситоциновое безумство. Железы, понимаешь? -Но ты, тем не менее, не можешь любить. -Не могу. Просто в детстве, когда я была маленькой наивной девочкой, я верила в то, что без сердца нет любви. Эта вера повлияла на меня. И влияет до сих пор. Хотя я уже ни во что не верю. Просто это уже привычка. -Но сейчас-то ты уже взрослая! Почему бы тебе тогда не отказаться от этой привычки? Осознанно. -Любовь сильно переоценивают. Мне прекрасно живѐтся и без неѐ. -Откуда ты можешь знать, если любила всего один раз, и даже без взаимности? -Смотрела по сторонам. Наблюдала. Читала. -О любви нельзя судить по книгам и наблюдениям. -Почему? Любовь сложнее, например, корпускулярно-волнового дуализма? Если можно постичь квантовую физику, читая книги, значит и любовь постижима через литературу... -Нет. Не значит. Любовь сложнее квантовой физики. Квантовая физика – это физика. А любовь – это чувство. -Бесполезное чувство. Это выдумка средневековых трубадуров, маскирующая инстинкт размножения... Неожиданно для себя Ната дала Сержу свою визитку. Кажется, он мотивировал вопрос «А как тебе позвонить?» тем, что им, как представителям двух только что отсудившихся организаций придѐтся связываться по послесудебным мелочам, но это, определѐнно, был только предлог. Какие послесудебные мелочи, если во взыскании долга отказано? Но Ната, расслабленная алкоголем, визитку всѐ же дала. А потом ресторан закрылся, и нужно было идти в номер. Ната плохо держалась на ногах – голова кружилась, а каблуки казались непривычно высокими и неудобными. Ей пришлось опереться на плечо Сержа, который, несмотря на выпитое, был намного трезвее. Если бы не плечо, путь до лифта и от лифта до номера стал бы для неѐ непреодолимым. Причѐм, тот факт, что Серж ведѐт еѐ, почему-то вызывал у Наты приступ неконтролируемого смеха. Сержу оставалось недоуменно коситься на неѐ.


Он оставил еѐ у двери еѐ номера, и, помахав на прощание, зашѐл в свой. Это даже немного уязвило Нату. Он, в отличие от многих знакомых Нате мужчин, никак не показал того, что она его привлекает, и даже не попытался воспользоваться тем, что она абсолютно пьяна... Экий нахал! 5. Дома ждали дурные новости. Едва самолѐт коснулся взлѐтно-посадочной полосы, Ната включила мобильный телефон, и он тренькнул, получив SMS от матери – «Дедушка умер. Перезвони». Это оказалось для Наты шоком. Не то, чтобы она всерьѐз верила в слова деда о договоре с временем, но... А может быть, время не обмануло его, и договор всѐ ещѐ был в силе? Эта мысль пришла Нате в голову на похоронах, когда она подошла к гробу прощаться. Дедушка выглядел так же, как и всегда. Он нисколько не постарел с того дня, когда принѐс ей в больничную палату механическое сердце, а ведь это было больше десяти лет назад!.. Ната понимала, что в голове у неѐ какой-то сумбурный бред вместо мыслей, но ничего поделать не могла. После похорон она отправилась в «Пилзнер», к которому питала самые нежные чувства ещѐ со студенческих времѐн, и второй раз за неделю отчаянно надралась. От поглощения бренди еѐ отвлекла внезапно пришедшее SMS от Сержа – «Соболезную». ...Даже потом, узнав Сержа лучше, Ната продолжала поражаться его осведомленности. Он казался ей огромным пауком, сидящим в центре паутины, вот только в неѐ попадали не мухи, а сведения и слухи. Мельчайшие крохи информации Серж обращал в картину всего происходящего, и эта его способность Нату даже чуть пугала. Впрочем, в тот момент вопрос, откуда Серж узнал о том, что есть чему соболезновать, в опьянѐнном мозгу Наты не возникла. Возникла другая мысль – своим ходом домой она добраться вряд ли сможет. А Серж показался ей подходящим на роль транспортировщика и спасителя. А к кому она ещѐ могла обратиться? К подружкам? К каким-то увивающимся рядом мужикам, которые хуже скрежета зубовного со своими однообразными подкатами без малейшей оригинальности и выдумки? Ната достала телефон и ответила на сообщение Сержа просьбой заехать в «Пилзнер» и отвезти еѐ домой. Почти сразу пришло: «Жди, буду через 15 минут». Не соврал, приехал даже раньше. -Ага, – сказал Серж, глядя на Нату. – Что-то такое я и подозревал. -Что ты подозревал?! -Что ты пьяна. -С чего бы это у тебя возникли такие подозрения? -А ты прочитай, что ты мне написала. Серж подсунул Нате под нос телефон, на экране которого светилось еѐ сообщение. Нате стало стыдно. Потому что выглядело оно так: «сержж, я б пилнере№ надо цтобы ты отвез мепя домой». -Хорошо у тебя ещѐ ума хватило мне написать... -Эта мысль мне пришла в голову, когда я была намного трезвее. -Понятно. Твой автомобиль где? -На парковке. Завтра заберу. -Как скажешь. А теперь пошли. Серж, поддерживая Нату под руку, вывел еѐ из ресторана и усадил на заднее сидение своего автомобиля (Ната машинально отметила, что это был громоздкий внедорожник, чуть ли ни выше еѐ ростом). -Куда прикажете, мэм? – спросил Серж с интонациями опытного таксиста. Ната назвала адрес.


Серж вбил его в навигатор и присвистнул: -Ого. Это ж другой конец города... Ну да ладно, сам вызвался тебя везти... Впрочем, время было позднее, и дороги оказались почти пусты – никаких пробок. Или пробки всѐ-таки были – но под тихий гул двигателя и лѐгкое покачивание Ната задремала, и проспала почти всю дорогу, проснувшись лишь, когда Серж свернул во двор еѐ дома. Так что ей показалось, что они ехали не больше пары минут. -Уже? -Уже, – Серж остановил машину у подъезда. – Доковыляешь? Ната утвердительно кивнула, открыла дверь... Однако грациозного выхода не вышло – внедорожник оказался слишком высоким, и она скорее вывалилась из него, чем плавно выскользнула наружу. -Вот и славно. Но, конечно, хотелось бы, чтоб наша следующая встреча случилась тогда, когда бы ты была более трезвой. Ната снова кивнула, немного менее уверенно. Серж помахал ей на прощание, и, развернув машину, погнал обратно в ночь. 6. Спустя несколько дней после того вечера, Нате позвонили: -Наталья Алексеевна? -Дааа, это я. -Добрый день. Меня зовут Сергей Михайлович, я нотариус, и занимаюсь наследством, оставшимся после вашего дедушки. Вам известно, что он оставил завещание? Он был небогат, но вам оставил... хмм... кое-что. Вы можете заехать ко мне в офис, и забрать это? -Да-да, конечно. Не подскажете свой адрес? «Этим» оказался конверт. Простой конверт, заклеенный, без адреса, но с пометкой, сделанной дедушкиной рукой: «Нате». Ната вскрыла конверт, едва выйдя из офиса нотариуса. Внутри оказался листок бумаги. «Помни о своѐм живом сердце» было написано на нѐм. И всѐ. Ната повертела листок в руках, словно пытаясь найти на нѐм ещѐ что-то, что могло бы объяснить суть дедушкиного послания. Но кроме этих пяти слов на листке больше ничего не было. -И что это значит? – спросила Ната сама у себя. 7. ...Дни шли за днями, неделя сменялась неделей, а Серж всѐ не звонил. В первую неделю Ната ждала звонка. Во вторую неделю злилась – почему этот чѐртов придурок не звонит?! На третью неделю хотела позвонить сама, но так и не решилась. А на четвѐртую неделю решила, что этот отвратительно ухмыляющийся тип не стоит того, чтобы даже думать о нѐм, и если он всѐ-таки позвонит, она не станет отвечать. И всѐ бы было хорошо – Ната так бы и утвердилась в этом своѐм решении, если бы Серж не встретился ей буквально через пару дней в коридорах Арбитражного суда. -Куда ты делся? – налетела Ната на него. -Работа, работа, сама же понимаешь... Разозлѐнная Ната ткнула Сержа локтем под ребро, на что тот просто расхохотался. Серж всегда смеялся в полный голос, совершенно искренне и беззаботно, без оглядки на реакцию окружающих, которые получали лѐгкий когнитивный диссонанс от внешности солидного юриста, каким казался Серж и его смехом, похожим на задорный мальчишечий хохот, при котором разве что не катаются по полу, молотя руками и ногами. -Так смеяться меня научил один мой бессмертный друг, – сказал однажды Серж Нате. – Он, знаешь ли, прожил не одно столетие, и постиг одну вещь – чем меньше ты имеешь, тем легче живѐтся. Чем меньше вещей, обязанностей, долгов, бесполезных знакомых и


дурных привычек, тем легче становится. И когда не останется ничего, тогда ты научишься смеяться точно также, при этом будешь такой лѐгкой, что случайный порыв ветра сможет оторвать тебя от земли. Впрочем, если задумаешься о каких-то проблемах и заботах, эта лѐгкость тут же пропадѐт, а твои следы станут глубоко отпечатываться даже на асфальте... -Почему ты вечно рассказываешь мне какие-то сказочки? – вспылила тогда Ната. -Потому что «сказочки» нравятся тебе больше всего. Ты просто обожаешь в них верить. Но в этом нет ничего страшного. В этом ты похожа на большинство людей. -Терпеть не могу сказки! Дурацкие выдумки для детишек. -А тебе-то самой сколько лет?.. Впрочем, этой перепалке, как и многим другим похожим, ещѐ предстояло случиться... -Ну, а я могу загладить свою вину за то, что я «делся»? – предложил Серж. -Можешь. -Тогда я предлагаю накормить тебя ужином. Сегодня вечером. Съездим куда-нибудь. Как ты на это смотришь? -Пойдѐт. Заедешь за мной вечером, после работы. -Договорились. Где твой офис я знаю, когда ты у тебя заканчивается рабочий день – тоже... А теперь позволь откланяться, у меня сейчас заседание. И Серж скрылся в зале заседаний прежде, чем Ната успела поинтересоваться, откуда у него такие сведения. 8. Впрочем, откуда бы они ни были, источники Сержа не подвели – когда Ната вышла из офиса, его внедорожник был припаркован у обочины, а сам Серж стоял рядом. -Скажи, а когда ты в последний раз ела шаурму? – поинтересовался он. -Что? Чего-чего ела? -Шаурму. Ну, знаешь, лаваш, в который завѐрнуто мясо со всякими специями и овощи. Отвратительная жирная и вредная гадость, но такая вкусная! -Бэээээ. -Да ладно тебе кривить нос! Поехали, тут рядом есть отличная шаурмятня... шаурмовня... короче, местечко, где делают шаурму. Тебе понравится, я обещаю. И вот они уже сидят за столиком в маленькой забегаловке, в котором негде повернуться из-за набившихся в них лиц далеко не русской национальности, воздух в котором воняет сразу и жареным мясом, дешѐвым мужским одеколоном, которым здешние завсегдатаи щедро себя поливают, и табачным дымом, и ещѐ один лишь бог знает чем. Собственно, даже уточнять не следовало, что Ната и Серж, занявшие столик в углу, здесь казались чужеродным элементом, деталью конструктора, каким-то образом оказавшейся в коробке с паззлом. -Обрати внимание, сколько здесь народу, – улыбнулся Серж. – Это первый признак того, что здесь действительно хорошо кормят... О, а вот и наш заказ. Попробуй. Ната осторожно попробовало то, что местный официант поставил перед ней в тарелке. Как ни странно, действительно оказалось вкусно. -Я, кстати, размышлял над тем, что ты говорила тогда в Казани, помнишь? Ната помнила довольно смутно. Не стоило ей тогда столько пить. -Про любовь, про то, что еѐ придумали трубадуры, и про то, что это просто гормоны. -Ааааа. Да, припоминаю. -Мне кажется, ты неправа. Если любовь придумали в средние века, почему тогда Орфей спускался в Аид за Эвридикой? Его вѐл простой инстинкт размножения? Ната пожала плечами: -Да даже если и не придумали, то какая разница? -Не буду спорить – слепая жажда любви действительно губительна. Пока мы ищем того, кто может нас полюбить, мы проходим мимо вещей, которые куда интереснее наших поисков и даже их результата... Но отвергать любовь вообще, в принципе...


-С чего ты взял, что я еѐ отвергаю? Я просто не могу любить. И не потому что у меня в груди тикает какой-то диковинный агрегат из шестерѐнок, а просто потому что у меня доста��очно мозгов для того, чтобы понимать – ни к чему хорошему это никого никогда не приводило. Сам только что вспоминал Орфея и Эвридику. Не забудь других влюблѐнных, чьи отношения считаются идеальными – Ромео и Джульетту. Они вообще плохо кончили. -А ты видимо поднаторела в таких спорах, – хмыкнул Серж. -Думаешь, ты первый решил со мной поговорить на эту тему? Людей хлебом не корми – дай порассуждать о том, что кто-то неправильно живѐт. А если выпадет шанс поучить, или навязать свою точку зрения – такого никто не упустит... -Ну да, возможно... Слушай, а когда ты успела всѐ съесть? -Эмм... В общем-то, ты был прав – это действительно мерзко... но очень вкусно. -Отлично. Можешь считать, что прошла боевое крещение. -Погоди, ты это специально? Специально притащил меня сюда, чтобы... -...чтобы показать, что в мире есть не только снобские ресторанчики, где официанты с тонкими гейскими усиками приносят тебе тарелочки с безвкусной дрянью, считающейся деликатесом. В большинстве случаев, хорошие вещи просты. Хотя, обратный принцип здесь не работает – простые вещи не всегда хороши. Не понимаю, почему так происходит, видимо один из абсурдных законов мироздания... Ну, пойдѐм, проведѐм остаток вечера каким-нибудь менее экстравагантным образом. Прогуляемся, например... -Пойдѐм. 9. Зима, только-только отступила – сугробы оплыли и растаяли, холодная сухость зимних небес сменилась обычной весенней пасмурностью, а темнеть стало позже. Только вчера прошла первая в этом году гроза, и город словно бы умылся, смыв с себя зиму, которая осталась лежать на асфальте кляксами луж. Серж и Ната вышли из кафешки в умывшийся промокший город, и медленно побрели по улице. -Ты когда-нибудь пробовала никуда не торопиться? – спросил вдруг Серж. – Да, знаю, ты сейчас скажешь, что у нас с тобой работа такая, нам надо торопиться, всѐ скорее, всѐ бегом... Но именно потому и нужно иногда замедляться. Например, не гнать машину, а снизить скорость, включить радио, покрутить ручку настройки, найти песню – когда-то любимую, но сейчас позабытую, и вдруг понять, что ты уже сто лет не слушала музыку. То есть ты еѐ слышала, но не слышала... И вдруг услышать эту песню как будто в первый раз, до мурашек... Пробовала? Понять, что впереди ещѐ долгая жизнь, и почувствовать мир таким, какой он есть? Ната по большей части пропускала рассуждения Сержа мимо ушей. Она просто шагала рядом и изредка кивала – «Да-да-да, как увлекательно, не может быть, продолжай». Ведь если женщины любят ушами, то мужчины любят разговорами. Так они дошли до Самарской площади. Прямо в еѐ центре, невзирая на лужи и грязь сидел, скрестив ноги, волосатый паренѐк и играл на гитаре что-то из архаичного и антимузыкального русского рока. Чехол от гитары лежал, расстеленный, прямо перед пареньком, и в чехле поблѐскивло немного монет. Серж, даже не вслушиваясь в то, что играет мальчишка, выгреб из кармана мелочь и кинул в чехол. -Это мой способ говорить «спасибо», – пояснил он на невысказанный вопрос Наты. Надо же. Способ говорить «спасибо». -И за что? -За возможность быть тут здесь и сейчас. За город. За эти весенние сумерки. За то, что я неплохой юрист. За то, что у нас над головами не летают бомбардировщики... Да за всѐ, короче говоря. Мы всегда воспринимаем это как должное, но ведь этого могло бы и не быть. Следовательно, нужно кого-то поблагодарить за это... Вот только кого? Так уж


сложилось, что в бога я не верю, и для меня нет никого конкретного, кому можно сказать «спасибо за всѐ». Поэтому для этого подходят личности, которые вроде бы конкретно к тому, что всѐ хорошо непричастны, но являются при этом частью этого мира и готовы эту благодарность принять – вот например парень с гитарой. Отношения с мирозданием, это сложная штука – в них если не отдаѐшь чего-то, теряешь в итоге намного больше, чем пожалел отдать... Или, – Серж спохватился, и соскользнул с серьѐзного тона. – ...считай, это одной из моих причуд. -И много у тебя их? -Предостаточно. Но я тебе все их рассказывать сейчас не буду. Не хотелось бы, чтоб ты сбежала в ужасе. -Ладно, можешь рассказывать постепенно. Например, по одной в день. -Договорились. Потом они вернулись к машине Сержа, и он отвѐз еѐ до дома. На прощание он полубонял еѐ, а она чмокнула его в щѐку и скрылась в подъезде. Именно так начался их роман. 10. Размышляя, почему он вообще начался, Ната не нашла внятного ответа. Возможно, между ней и Сержем возникло что-то вроде психологического импринтинга – он дважды помог ей, и оба раза она была в состоянии алкогольного опьянения, и потому уязвима для внешних эмоциональных воздействий. Хотя, как Ната не раз замечала, привязанность чаще возникает не у тех, кому помогают. Наиболее искреннюю симпатию люди всегда испытывают к тому, кому помогают сами. У мужчин это связано в первую очередь с тем, что в головы им с самого детства внедряют образ «защитника». Причѐм у некоторых мозг промыт настолько, что они просто не могут жить без заботы о ком-нибудь, а если рядом нет никого, кто нуждается в помощи, они всѐ равно пытаются навязать свою помощь, что, зачастую, даже более противно, чем аналогичные попытки как-то реализовать либидо за твой счет. Но это всѐ были только предположения. 11. Второе их официальное свидание состоялось в театре. Серж, благодаря своим связям и знакомствам, умудрился достать пару билетов на премьеру какого-то модного спектакля, прошедшего с аншлагами по всему миру, и теперь докатившегося до Самары. Ната не была театралом, поэтому большую часть спектакля откровенно скучала. Когда в финале актѐры вышли на поклон, а зал встал, разразившись аплодисментами, еѐ охватило недоумение – откуда такое восхищение? Самой Нате спектакль показался пошлым и скучным. Когда они с Сержем отстояли длинную очередь в гардероб и вышли из театра в прохладный весенний сумрак, Серж поинтересовался, понравилась ли ей постановка. -Не особо, – ответила она. -Эмм... Но... – Серж явно хотел что-то сказать, возможно, развернуть полемику о месте и роли театра в жизни любого культурного человека, но в итоге только вздохнул, поняв бесперспективность данного спича. Судя по всему, он успел усвоить, что Нату не так-то легко переубедить. Переубеждают, как правило, в споре или взаимном диалоге, но на переговоры Ната никогда не шла. Она просто стояла на своих позициях, и раз за разом повторяла, на чѐм эта позиция зиждется. Бывало, у еѐ оппонента кончалось терпение, он начинал злиться, брызгать слюной и обвинять еѐ в упѐртости, глупости, нежелании смотреть по сторонам, и т.д. и т.п. Ната совершенно спокойно соглашалась со всеми этими излияниями, но в диалог всѐ равно не вступала. Как правило, такое поведение ещѐ больше злило пытающихся с ней поспорить.


12. На их третье свидание Серж явился с такой широченной улыбкой, какой позавидовал бы Чеширский кот. Ната не удержалась, и поинтересовалась – в чѐм же дело? -Да я сегодня дело проиграл в суде. -И потому ты ухмыляешься?! Ты же проиграл!.. Или... в этом был план? Затянуть дело апелляцией, и... -Не. Никакого плана. Просто проиграл. Бывает, чего уж там. -Тогда почему улыбка? -А что мне грустить? Это же суд – здесь не всегда можно выиграть. Есть выигравший, есть проигравший, и даже по простому закону статистики проигравшим когда-нибудь окажешься ты. И Серж снова заулыбался. Иногда Ната вообще его не понимала. 13. Между тем день следовал за днѐм, неделя за неделей, месяц за месяцем. Встречи Сержа и Наты были нечастыми – их работа предполагала свободный график и возможность прийти в офис попозже, а уйти из офиса пораньше, но они делали всѐ наоборот – приходили пораньше и приходили попозже. Серж, смеясь, говорил в тех случаях, когда кто-то из них засиживался совсем уж допоздна: «Бывают люди-трудоголики, но мы с тобой настоящие трудонаркоманы!». Причѐм получалось это у него с таким лѐгким осуждением – в отличие от Наты Серж не считал юриспруденцию чем-то серьѐзным. Для него это был лишь способ зарабатывать на жизнь – ровно с таким же отношением Серж мог бы мыть машины, писать стихи или убивать людей. Лишь бы то, чем он занимался, приносило доход, достаточный для того, чтобы иметь крышу над головой да горячий обед. Для Наты же не было ничего важнее работы, и из еѐ коллег больше неѐ работал разве что Макс, еѐ шеф, который, казалось, торчал в офисе безвылазно, и никогда не отключал свой телефон. Ната так была привязана к своей работе, что вообще с трудом могла представить, что будет с ней, если еѐ, например, вдруг уволят. Конечно, она бы нашла другое место, но те несколько дней или недель, вероятнее всего, стали бы для неѐ настоящим кошмаром – она привыкла жить на широкую ногу, практически ни в чѐм себе не отказывая, но при этом почти не успевала этого делать, из-за того, что почти круглосуточно торчала в офисе. Как ехидничал Серж – «Ну вот заработала ты себе на жизнь... а когда жить-то начнѐшь уже?». Да, Ната не умела так беззаботно тратить деньги, как Серж, несмотря на то, что получали и тратили они примерно одинаковые суммы. Ната с ужасом смотрела, как Серж тратил свои доходы, нисколько не задумываясь об этом – давал в долг, тут же начисто забывая, что кто-то что-то ему должен, дарил знакомым бесполезные подарки или покупал книги и нелепы�� безделушки. Ната поначалу думала, что всѐ купленное им со временем отправляется в мусор, потому что плохо представляла себе место, где может храниться такая коллекция, и, впервые приехав к Сержу домой, поразилась. В западных странах такие помещения называют словом «лофт» – по сути Серж жил не в квартире, а в огромном помещении без стен и перегородок, некогда служившим одним из цехов давно закрывшейся фабрики. Само же здание представляло собой четыре таких лофта, четыре огромных фабричных цеха – два на первом этаже и два на втором. Как Ната узнала потом, соседями Сержа были какие-то авангардные художники и такие же авангардные музыканты, чьи имена не припомнили бы даже самые искушенные критики. Однако удивило Нату не это, а обилие всякой всячины. Одну стену полностью занимали книжные полки, тянувшиеся из одного угла почти бесконечно комнаты в другой, от пола до потолка. Для того чтобы можно было снимать книги с самого верха, рядом с полками по специальному рельсу двигалась лесенка. Сама же подборка книг оказалась странной и


абсолютно бессистемной – от Упанишад и Старшей Эдды до Виктора Пелевина и Чака Паланика, от Виктора Гюго и Франсуа Рабле до Антона Чехова и Михаила Булгакова. Кроме книжек на полках громоздились разнообразные сувениры, по которым нельзя было однозначно сказать – то ли они привезены из путешествий в далѐкие страны, то ли куплены на барахолке. Впрочем, зачастую, одно другому не мешает, ведь барахолки гденибудь во Франции – это совсем не то, что спонтанный российский рынок, образующийся каждые выходные из бабушек и дедушек, пытающихся получить хоть какую-то прибавку к пенсии путѐм распродажи хлама, скопившегося в их кладовых. На полках Сержа можно было найти потрескавшуюся греческую вазу, моржовый клык, украшенный загадочным орнаментом, песочные часы, несколько компасов, колоды карт – игральных и гадальных, настолько старых, что ими, возможно, манипулировали древние египтяне, шаманский бубен, статуэтки жутковатых японских богов, несколько шкатулок, больше всего похожих на шкатулки Лемаршана, кристаллы кварца и многое другое... Никакой системы в этой коллекции, также как и в коллекции книг не просматривалось. За время общения с Сержем Ната не один час провела, разглядывая эти полки, но всѐ равно не могла поручиться, что изучила всѐ, что на них лежало. Однако остальная часть лофта практически пустовала. Высокие узкие окна закрывались решѐткой жалюзи, оставляющей на паркетном полу чѐрно-жѐлтый узор. Один из углов представлял собой нечто вроде кровати – паркет сменялся чем-то мягким, похожим на исполинский матрас, заваленный кучей подушек и одеял. Рядом с этим ложем стоял стол с компьютером и аудиосистемой, неожиданно скромной. Другой угол занимала кухня – пара разделочных столиков, стол для гостей, холодильник, плита и вытяжка. Между кроватью и кухней виднелись раздвигающиеся двери встроенного шкафа и дверь в ванную. Под потолком качалось несколько бумажных китайских светильников. И всѐ. Короче говоря, здесь спокойно можно бы было кататься на велосипеде или совершать в оздоровительных целях небольшие утренние пробежки, но никак не жить. Когда-то давно Ната обратила внимание – каждый человек обустраивает своѐ жильѐ так же, как устроено его мышление. И в голове у Сержа творились интересные вещи... Серж, привыкший к реакции гостей на его жилище, оставил Нату разглядывать полки, и отправился «на кухню», готовить. Так что Нату примерно через полчаса привѐл в себя запах бекона, тостов и капкейка. Стол был накрыт, приборы расставлены, вино открыто, а свечи зажжены. -У меня не так много коронных блюд, – сообщил Серж. – Поэтому на ужин у нас с тобой будет завтрак. -А на завтрак – ужин? -Увы, приготовление ужинов я пока не осилил... Ну что, ты не против? Ната была не против. Ей не слишком хотелось признаваться Сержу, что сама она хоть и умела готовить, готовила редко. Ей было просто лень, и в большинстве случаев еѐ ужин представлял собой чуть тѐплый заказ, привезенный курьером из какого-нибудь ресторана. Они сели за стол, и какое-то время провели в полном молчании, ужиная... или завтракая? Лишь изредка Серж спрашивал: «Ещѐ вина?», Ната отвечала «Да», и Серж подливал Нате красного. Не то, чтобы у них не клеилась застольная беседа, просто в тот день Ната не была склонна болтать, а Серж давно научился улавливать то настроение, в котором еѐ лучше вообще не трогать. После ужина Серж подвинул к Нате небольшой ящичек, на который она раньше не обратила внимания, посчитав, что это коробка для ложек или что-то такое. Однако, при ближайшем рассмотрении оказался хьюмидором: -Угощайся. Ната потянулась за сигарой, но на секунду замерла, и это вызвало у Сержа смешок: -Расслабься, Фрейд не всегда прав, и иногда сигара – это просто сигара. -При чѐм тут Фрейд?! – вспыхнула Ната. Она взяла сигару, закурила, и терпкий запах Кубы поплыл в воздухе.


Серж тоже закурил, и выдохнул сразу несколько дымных колечек. -Кстати, Серж, а ты ведь почему-то уже давно не читал мне никаких лекций. Ну типа той, о благодарности миру или о театральном искусстве... Неужели закончились темы? -Почему же закончились? – пожал он плечами. – Просто надобности никакой нет. -Решил, что я безнадѐжна? -В другом дело. Эти «лекции» – побочный эффект от работы. Мне, как юристу, положено постоянно рассказывать какие-то сложные вещи, что-то кому-то втирать и вообще всяким образом словоблудить... Сама же знаешь, как важно поддерживать хорошее впечатление у клиентов? Им не нужен юрист, который будет с ними говорить на простом понятном языке о какой-нибудь конкретике. Им нужны длинные рассуждения ни о чѐм. Поэтому я всегда работаю на публику. Но теперь-то ты не публика, с тобой мне не нужно быть юристом или кем-либо ещѐ. Только самим собой. А я настоящий не склонен к долгим речам... -Ну да? А сейчас что это было, если не долгая речь? -Признание. Или покаяние. Как хочешь. Впрочем, Ната и сама замечала, что Серж будто бы подзаряжался энергией от их встреч. Даже если он приползал на свидание совершенно безжизненным и измученным, обняв еѐ он словно набирался сил, морщины тяжѐлых мыслей на его лбу разглаживались, взгляд становился ясным и сияющим, а кривая ухмылка сменялась улыбкой. -Когда я рядом с тобой, я отдыхаю, – говорил он. – Вот представь себе день, который как отвесная скала, и нужно карабкаться по нему вверх, добиваться каких-то целей, вбивать крючья, тащить за собой народ на верѐвке... а потом в конце дня появляешься ты. И это как плато, на котором можно разбить палатку, развести костѐр, перекусить и немного поспать... -Ах так, я, значит, плато?! -Ну, если тебе не нравится такое сравнение, то ты око урагана – островок спокойствия посреди бури дней. Или просвет меж туч в дождливый день, через который видно солнце. Суть одна. Когда становится плохо, я вспоминаю то, что есть ты, и это прибавляет сил. А уж если я тебя увижу, то снова набираюсь сил, чтобы сворачивать горы и поворачивать реки вспять. -По-моему, ты просто влюбился... -Возможно. -Знаешь, в твоѐм возрасте это просто несолидно. -Да ну?! А в твоѐм? -А я никого не люблю. Как правило, в ответ на подобные заявления, Серж строил обиженную физиономию, но его, хватало не больше, чем на пару минут. Он почему-то был уверен, что Ната так шутит. Но она не шутила. Впрочем, однажды ночью, как раз после того ужина с сигарами, она вдруг проснулась ни с того ни с сего, и поначалу не поняла, где находится – слишком уж непривычной для неѐ была такая наземная кровать как у Сержа. Она услышала в темноте спокойное сопение Сержа, ощутила его обнимающую руку у себя на животе, и внутри неѐ возникло нечто лѐгкое, щекочущее, будто приподнимающее над землѐй. «Это и есть любовь?» – подумала она, но тут же одѐрнула себя. – «Ну да ладно, что за чушь?». Наутро еѐ поглотила обычная будничная суета, и об этом ощущении она быстро забыла. 14. Эта самая суета для Наты была совершенно естественным состоянием, она чувствовала себя в ней как рыба в воде. Серж же походил на простого пловца – он мог держаться на поверхности, но всѐ равно, серые будни не были его родной стихией. Оттого вечерами он частенько пропадал на всяких светских мероприятиях – то в театрах, то в кино, то на


каких-то вечеринках или в клубах. Несколько раз он порывался и Нату приобщить к этим развлечениям, но она старалась уклониться. Всякий раз после того, как Ната отказывалась куда-то идти, Серж полушутя говорил ей: -Могла хотя бы сделать вид, что тебя беспокоит, чем это я там занимаюсь без тебя. Ну, например, поревновать что ли немного! Ната просто пожимала плечами. Ревность предполагала то, что ей было не безразлично то, как Серж проводит время, но Нату это нисколько не волновало. Конечно, иногда она задумывалась: «Интересно, где он сегодня?», но то было не беспокойство, а любопытство. -А когда мы с тобой в последний раз куда-то выбирались? – спросил еѐ Серж одним холодным майским вечером пятницы, когда они как обычно встретились после работы. Ната не ответила. В первую очередь, потому что действительно не могла вспомнить. -Понятно. Очень давно. Поехали, я покажу один клуб. Гарантирую, тебе понравится. -Когда ты последний раз говорил мне нечто подобн��е, мы приехали в какую-то кафешку для горцев. -А тебе разве не понравилось? Поехали. Обещанный клуб Нате не понравился, но и не вызвал отвращения. Густой и едкий табачный дым под потолком смешивался здесь с сочной блюзовой темой, которую тянули музыканты на сцене в дальнем углу зала, внушительный бар блестел рядами разноцветных бутылок, а почти все столики были заняты галдящими волосатыми и бородатыми маргиналами. Несколько человек у сцены вяло двигались – видимо, танцуя. Распорядитель зала встретил Сержа как хорошо знакомого клиента (впрочем, возможно он и был таковым?), провѐл к столику, на котором стояла табличка «Зарезервировано», ловким движением смахнул эту табличку, заменив еѐ двумя книжицами меню. Ната потянулось, было, к ним, но Серж еѐ остановил: -Давай лучше я? Ты закажешь что-нибудь скучное, а мы пришли сюда, чтоб отдохнуть! Ната хотела, было, сказать, что не устала, но Серж уже углубился в изучение меню. -Ага... Так... и вот этого... И этого. Ага. Взмах рукой, и рядом со столиком возник официант. Серж, пытаясь перекричать грохотание музыки, назвал заказ. Ната не услышала почти ничего, но выражение лица официанта не сулило хорошего. Самые худшие еѐ ожидания оправдались, когда на столе появилось несколько бутылок пива «Marzen», бутылка виски, знакомого Нате по Казани, пара бокалов, пара стаканов и маленькая тарелочка с копчѐной рыбой. -Ну-с, приступим! – скорее прочла по губам Сержа, чем услышала Ната. Она протянула ему свой бокал, и Серж налил пива. -Знаешь, откуда идѐт этот миф о русском пьянстве? – проорал Серж, и, когда Ната помотала головой «Нет, не знаю», он придвинул стул ближе, чтобы не рвать глотку. – Да оттуда, что за всю историю нормального алкоголя в России не производили. Все болееменее приличные марки – иностранные. Можно, конечно, вспомнить шустовский коньяк, но, во-первых, это скорее был не коньяк, а бренди, а во-вторых, в настоящее время шустовский коньяк превратился в заурядный армянский, и не представляет собой ничего особенного. Оттого, российским алкоголем можно только нажраться в хлам. Ты вообще можешь представить кого-то, кто интеллигентно смакует «Балтику» или «Жигулѐвское»? -Ты же вроде говорил, что больше не читаешь мне лекций? -Это не лекция. Это я так заговариваю тебе зубы. Ты отвлекаешься и даже не замечаешь, как пьѐшь. Я, между прочим, уже второй раз тебе подливаю в бокал, разве не заметила? Нет, она не заметила. А между тем действительно, бутылки «Marzen» оказались пусты, и Серж завозился с пробкой на бутылке виски. -Тут проблема не только в этом. – Ната решила включиться в игру. – Не надо забывать о том, что у большинства русских людей отсутствует чувство меры, как таковое. Они могут напиться и самым дорогущим французским коньяком, и при этом недовольно ворчать, что какой-то он «слишком цветочный» на вкус. Сама такое не раз видела.


-Нееее, – помотал головой Серж. – Тут виновато не чувство меры, а всѐ то же отсутствие в стране нормального алкоголя. Наши люди даже к лучшему из напитков относятся как к портвейну «Три семѐрки» потому что за свою жизнь они ничего, кроме этого портвейна не видели, и представления не имеют, о существовании чего-то качественно иного. Я ничего не имею против «Трѐх семѐрок», когда-то это был мой любимый напиток, пил я его чаще, чем воду, но он годится только на тот случай, если хочешь оглушить свой мозг, и наутро проснуться в близлежащей канаве без малейшего воспоминания о том, что вчера было. -Так может быть, проблема в нашей жизни? Самый заядлый патриот не станет отрицать, что Россия по уровню жизни сильно отличается от Европы или США. И для тех, кто тонко чувствует мир, нет другого способа сжиться с окружающей действительностью, кроме как пить. -Тоже не объяснение. Ната, у тебя будто бы никогда похмелья не было! Может быть на те пару часов, которые ты пьян, мир становится сносным, но наутро всѐ становится ещѐ более мрачным, серым и унылым... Кстати, кажется, нам следует сбавить темп – мы почти допили вискарь, а вечер только-только начинается! -Угу. -Тогда пошли танцевать! Серж схватил Нату за руку и потащил к сцене, растолкав немногочисленных танцоров. Музыканты заученно исполняли кавер-версии ранних песен Гэри Мура, и было ясно – каждый вечер они повторяют один и тот же репертуар, возможно, даже не меняя порядка песен. Впрочем, энергичный муровский драйв звучал слабым отзвуком даже в унылой игре этих лабухов. Серж закружил Нату в каком-то сложном пируэте, но она, удивив в первую очередь саму себя, удержалась на ногах. Танцевать она никогда не умела, и даже не пыталась, но Серж словно передал ей часть своей неуѐмной энергии. Волны музыки слились у неѐ в голове с тиканьем сердца и накатывающим гудением от выпитого, Ната закачалась на этих волнах – то плавных, то стремительных,. Окружающие словно бы тоже уловили эту волну – музыканты вжарили громче, танцоры оживились, но почтительно расступились, оставив место для Наты, отплясывающей на пару с Сержем. Танцевать на каблуках было непросто, поэтому, когда заиграл «Still Got The Blues», Ната повалилась на Сержа, повиснув у него на шее, и уткнувшись носом в его шевелюру, пахнущую одновременно каким-то сладким мужским парфюмом и дымом от костра. Они медленно закружились по залу. -Хорошо, что никто из наших клиентов не видит, как мы здесь танцуем, – сказала Ната на ухо Сержу. -Почему? – удивился он. -Они бы сказали «И этим двум придуркам мы доверяем наши миллионы?!». -Не бойся, наши клиенты обычно не посещают такие места. -Да, но они вполне могут такие места содержать. Серж кивнул: -А вот это более вероятно. Как, по-твоему, я нашѐл это местечко? Ко мне пришѐл его хозяин, и попросил отмазать от претензий налоговой. Отмазал, и теперь для меня здесь всегда готов и стол и кров... Да расслабься ты, я шучу, шучу! Потом они вернулись к своему столику, и Серж разлил в стаканы остатки виски. Время было позднее – музыканты на сцене начали собирать инструменты, и лишь один из них сидел на гитарном комбике, выводя на губной гармонике заунывную мелодию. -Ну как, отдохнула? – поинтересовался Серж. Ната прислушалась к своим ощущениям.


Ей было... легче. Так бывает весной, когда, наконец, сбрасываешь с себя опостылевший пуховик и шапку, а холодный ветер становится тѐплым и несѐт запахи цветения. Чувство было необычным, оно словно пришло из далѐкого детства, когда жизнь была совсем иной. -Да... возможно. Но если бы у меня не было сердца из шестерѐнок, у меня наверняка случился бы сердечный приступ от таких плясок. -Не преувеличивай. Я же справился! И вообще, не знаю как ты, но я чертовски пьян, за руль мне нельзя. Не потому что боюсь штрафа – мы с тобой два офигительных юриста, с обычным полицейским справимся – но, боюсь, мы не уедем дальше первого же фонарного столба. Ната покивала. Она тоже не рискнула бы сейчас сесть за руль. -Значит – такси, – и Серж полез за телефоном. Спустя пять минут и шесть телефонных звонков стало ясно, что просто так до дома им не добраться – как обычно в пятницу вечером у всех фирм такси был аншлаг, и вежливые женские голоса операторов предлагали подождать им минут сорок-пятьдесят, прежде чем подадут машину. -Чѐрт возьми! – вспылил Серж. – Отсюда до моего дома ехать двадцать минут! Нам проще пешком дойти! -А пошли! – предложила Ната. -А пошли, – согласился Серж. Он попросил счѐт, рассчитался, и они выбрались из подземелья клуба на освещѐнную жѐлтыми шарами фонарей Ленинградскую, которую покинули даже самые лихие из ночных гуляк. И они пошли домой, громко распевая: «So long, it was so long ago, but I still got the blues for you...». Пожалуй, никогда Нате не было так хорошо. Даже когда совершенно ненормальные припозднившиеся полицейские пытались, было, оштрафовать еѐ с Сержем за нарушение общественного порядка. Встретив неожиданный отпор со стороны сразу двух юристов вооруженных пониманием буквы и духа закона, полицейские поспешно ретировались, а Ната громко хохотала им вслед... 15. Съехаться они решили в июле, и то это решение было по сути формальностью – Ната и так проводила у Сержа почти всѐ своѐ свободное от работы время. Так как этого времени у неѐ было не так много, перевезти к Сержу вещи было единственной возможностью быть с ним хотя бы несколько часов в сутки. Когда Серж тожественно вручил ей дубликат ключей от лофта, Ната взяла выходной, чтобы перевезти чемоданы. В тот день Серж был на работе, и Ната впервые оказалась в его квартире одна. Она обошла комнату по периметру, снова задержав взгляд на полках. Заглянула в ванную, которая больше походила на морг, оснащѐнный джакузи, осмотрела светильники под потолком, и решила, что здесь придѐтся многое поменять. Повесить нормальные лампы, постелить хотя бы пару ковриков, чтобы ногам было не так холодно на голом паркете. И, разумеется, вместо этого «мягкого уголка» поставить нормальную кровать, которую следовало отгородить от остального пространства хотя бы ширмой. После она развесила в шкафу свои вещи (немногочисленным костюмам Сержа пришлось подвинуться), выставила на полочки в ванной крема, гели и шампуни (от этих пузырьков и тюбиков вид у ванной комнаты стал более обжитой), и заскучала. До прихода Сержа с работы оставалось много времени, и Ната не смогла удержат��ся от того, чтобы залезть в его компьютер. Ноутбук не был запаролен, хотя на нѐм, наверняка, хранились рабочие документы. Впрочем, ко всему, связанному с работой, Серж относился чересчур легкомысленно.


Рабочие документы на ноутбуке действительно обнаружились – прямо на рабочем столе висела папка «Работа» с тщательно рассортированными файлами. В папке «Моя музыка» обнаружилось немного классического джаза и рока, папки «Мои видеозаписи» и «Мои рисунки» пустовали. Ната на несколько секунд даже заподозрила Сержа в том, что тот, не доверяя ей, вычистил жѐсткий диск, избавившись от всего, что хоть немного походило на компромат, но затем вспомнила о чѐм подумала, впервые оказавшись в его квартире – на ноутбуке Сержа царила точно такая же аскетическая пустота, как и в его жилище. Впрочем, где-то на ноутбуке, наверняка, можно было обнаружить нечто вроде хаотичной коллекции, сваленной на книжных полках. И Ната полезла в интернет. В почтовом ящике не нашлось ничего интересного – сугубо деловая переписка, изредка перемежающаяся информационными письмами онлайн-магазинов, о готовности того или иного заказа. В каких-либо социальных сетях Серж зарегистрирован не был (по меньшей мере, Ната не смогла найти никаких доказательств того, что Серж заходил на сайты типа «Facebook», «вКонтакте» или «Одноклассники»), история сообщений ICQ-агента была чиста, а в самом списке контактов значилось чуть больше десятка имѐн. Единственное, что стало для Наты удивительным – так это то, что Серж вѐл колонку на сайте интернет-журнала «Порко», который позиционировался, если верить надписи на главной странице, как «мужская шовинистическая свинья». Колонка представляла собой типичные для Сержа рассуждения о вещах малонасущных, и Ната осилила только две крайние заметки, опубликованные позже остальных. Первая заметка называлась «Казнить, нельзя, помиловать». Серж писал: В 1996 году Россия вошла в Совет Европы. Одним из обязательных условий членства в этой организации для нашей страны стало подписание Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Протокол № 6 данной конвенции отменяет смертную казнь. В апреле 1997 года этот протокол был подписан, но в установленный трехлетний срок (до 1999 года) ратифицирован не был, и лишь в ноябре 2009 года Конституционный суд РФ официально наложил мораторий на приведение в исполнение смертных приговоров на всей территории России. Однако, я верю в смертную казнь. Верю в неѐ как в действенный инструмент, как в наказание, которое не только избавляет общество от крайне опасных личностей, но так же и предостерегает прочих от совершения преступлений. Да, я верю в смертную казнь. Но не на территории РФ. Поясню почему. Современная судебная система России в первую очередь карающая, а не оправдательная. Даже по официальной статистике, российские суды выносят менее 1 % оправдательных приговоров. Из этих приговоров отменяется в апелляционной и кассационной инстанции не более 4 %. Для сравнения – в дореволюционной России количество оправдательных приговоров составляло 25-30 %, в современной Европе – 1520 %. Активисты, выступающие за полную отмену смертной казни могут припомнить ещѐ «несколько десятков» человек, обвинѐнных в преступлениях Чикатило и расстрелянных за это, но с «десятками» у них явная промашка. По делу Чикатило расстреляли только двоих, причѐм оба расстрелянных были закоренелыми преступниками. В качестве примера более показательного следует вспомнить четырнадцать человек, понесших наказания за преступления, в которых в дальнейшем признался несколько менее известный, чем Чикатило Сергей Ткач. Очевидно, что с такой статистикой глупо настаивать на возвращении смертной казни в систему наказаний в РФ. Являясь окончательным способом пресечения противоправной преступной деятельности, смертная казнь является бесповоротной, и если ошибочно


осужденных и отсидевших в тюрьме граждан, государство может реабилитировать, как бы извинившись за несправедливо понесенные лишения, никого из казнѐнных вернуть к жизни уже нельзя. Даже если очень хочется. Впрочем, зная, как всѐ устроено у нас в стране, можно с уверенностью сказать, что никому ничего не захочется. Ната не поняла, в чем заключается шовинизм этой статьи – для размещения таких измышлений вполне подходила бы газетная врезка «Мнение юриста» рядом со статьей, повествующей о жертвах очередного серийного убийцы. Вторая статья, озаглавленная «Рабы инстинктов» куда больше вписывалась в концепт «мужской шовинистической свиньи»: Кто-то считает, что главным в жизни для мужчины является семья – жена и дети. Но это самая вопиющая ложь, из всей той лжи, что окружает нас ежедневно. Ни один мужчина не приспособлен к тому, чтобы держать в фокусе своего внимания вечно недовольную супругу и сопливых отпрысков. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание на представителей животного мира. После недолгого наблюдения за фауной можно сделать вывод о том, что единственным предназначением мужчины/самца является распространение своих генов, и поиск новых мест, где эти гены можно распространять. В свою очередь, женщинам/самкам уготована судьба заботиться о потомстве. Есть лишь один вид живых существ, о потомстве которых заботится самец – это морские коньки. Самец морского конька носит на своѐм брюхе, в специальном кармане оплодотворенную икру, пока из неѐ не вылупятся мальки. Таким образом, самцы морских коньков единственные мужчины, которым дано рожать. Именно этой необходимостью продолжать род обусловлена склонность мужчин менять партнѐрш или заводить любовниц. Для мужчин это также естественно, как естественен для женщин материнский инстинкт. Вот только материнский инстинкт поощряется обществом. И дело тут в том, что мужчины в настоящее время живут под женским гнѐтом. Дада, вы не ослышались. Созданная и выношенная женщинами общественная мораль привязывает мужчину к семье и детям, обязывает отдавать им все силы, энергию, деньги... При этом в ответ мужчина не получает ровным счѐтом ничего, напротив, он теряет ту часть себя, которая записана на подкорке головного мозга, рядом с прочими инстинктами, которые в нас совершенно небезосновательно вложила мать-природа. В свою же очередь, женщины, с типично женским коварством, совмещѐнным с такой же женской недальновидностью, перекладывают часть своих обязательств на мужчин, и тем самым лишают и себя самых заложенного в них природой естества. Дальше читать не имело смысла. Разочарованная, Ната выключила ноутбук. Для неѐ совершенно естественным было понимание того, что большинство людей ведѐт двойную жизнь. Ната не считала всѐ человечество состоящим из одних только лицемеров, просто она понимала, что главная жизнь может опостылеть и надоесть. Некоторые еѐ клиенты, примерные семьянины на первый взгляд, могли раз в месяц уходить в загул с алкоголем, кокаином и девочками по вызову, некоторые посещали садомазохистские клубы или свингерские тусовки (по служебным надобностям Нате даже доводилось пару раз побывать в таких заведениях). На этом фоне сочинение статей для малоизвестного сайта выглядело, мягко говоря, не впечатляюще. Она не ожидала обнаружить гигабайты порно, тайную переписку Сержа с Моссадом или страстные сообщения от неизвестных ей воздыхательниц, но хоть что-то она же должна


была обнаружить! Однако, как выяснилось, Серж не скрывал от неѐ своей второй жизни – просто потому что никакой второй жизни у него не было. 16. Задуманные перемены в квартире Сержа Ната осуществляла медленно, но зато твѐрдой рукой. Она аккуратно подсаживала Сержу в голову мысль о необходимости перемен, подкармливала эту мысль, намѐками, случайными фразами, давала ей вырасти, и в результате Серж оставался в полной уверенности, будто именно он был инициатором перемен. Единственное, о чѐм Ната попросила напрямую – это о кровати. В конце концов, ни один парень не устоит, если девушка скажет: «Дорогой, мне кажется, нам с тобой нужно купить кровать!». Впрочем, были и неудачи. Например, провалилось покушение Наты на книжные полки – Серж категорически отказался систематизировать книги и сваленный на полках хлам. -Я и так отлично знаю, где что там находится. А если я знаю, где что находится, это и есть порядок. Не трогай полки! Это, в некотором смысле, остатки моего детства. -В смысле? -Оххх. Даже не знаю, как объяснить... Родился я, как и ты, в СССР – но ты, по сути дела, в сознательном возрасте в этой не жила, а меня зацепило самым краем, так что кое-какое представление о советской жизни я имел – ровно в том объѐме, в каком его может иметь девятилетний мальчишка. А потом всѐ полетело к чертям – как раз в том возрасте, когда я только начал самостоятельно исследовать мир, но был ещѐ не настолько самостоятелен, чтобы ввязаться в жестко криминализированный процесс первичного накопления и последующего перераспределения капитала. Вокруг появились вещи, которых раньше не было, или которые считались дефицитом. Бог с ними с джинсами или жвачкой, появились книги, о которых раньше разговаривали шѐпотом. Издательство «Северо-Запад», пачками выпускало зарубежное переводное фентэзи, десятки намного более мелких издательств, заполнили книжные полки всяческой дешѐвой макулатурой, которую я по глупости глотал запоем. Всяческие религии, секты и гуру полезли на свет божий как грибы после дождя, выплеснув в этот книжный поток всевозможные брошюры и священные книги, зачастую плохо переведѐнные, и оттого обретшие ещѐ большую эзотерическую глубину. Нечего и говорить, что время это было особенное – странные и пугающие идеи носились в воздухе и овладевали людьми. А может быть, всѐ это творилось только в моей голове... Можешь себе представить, что было с моим мозгом, если я мог вчера читать Майкла Муркока, сегодня – Кастанеду, а завтра – Бхагавад-Гиту?.. Часть моей библиотеки сохранилась с тех времѐн – малая, но важная. Например, где ещѐ найдѐшь то издание Кастанеды, перевод в котором корректировал сам Пелевин, тогда ещѐ никому не известный? Я даже горничной не доверяю убираться на этих полках. -А у нас есть горничная?! -А как ты думаешь, кто убирается в квартире? Она приходит, когда мы на работе, моет полы, пылесосит, вытирает пыль, приносит продукты, оплачивает счета... -Терпеть не могу, когда кто-то чужой копается в моих вещах! -Я тоже. Но что ты предпочитаешь: убираться самостоятельно, или потерпеть милую и совершенно незаметную для тебя горничную? Ната кивнула, признавая убойность аргумента. Убираться самостоятельно ей не хотелось нисколько. Так что от идеи реформировать библиотеку она отказалась. 17. В августе они отпраздновали день рождения Сержа. Поначалу Ната была против идеи устроить вечеринку у них дома, но потом уступила. В конце концов, Серж шѐл на многие уступки ради неѐ, и она тоже могла бы чем-нибудь хоть раз пожертвовать для него. Например, на один вечер стряхнуть с себя мизантропию и


нелюдимость, изображая радушную хозяйку. Тем более, что Серж, получив еѐ согласие, оказался просто счастлив, и несколько дней ходил с широченной улыбкой на лице. Ната не могла поверить, что это она является причиной и поводом для столь ярких эмоций. Впрочем, из своих знакомых она не пригласила на праздник никого – присутствовали лишь многочисленные друзья Сержа, большинство которых она не знала. Из знакомых ей пришли только их сосед-художник, представившийся как Лекс, и начальник Сержа, о котором Ната была наслышана. Начальник оказался приятным в общении солидным джентльменом, а вот художник, унынием и кислой миной напомнил Нате еѐ первого парня-поэта. Это раз и навсегда перевело художника в число нежелательных для Наты персон. Даже его подарок, картину, изображающую рассвет над типичными панельными многоэтажками, в окне одной из которых сидела девушка, Ната сразу невзлюбила. Серж наоборот оказался восхищѐн этой мазней, и, заказав для неѐ роскошный багет, уже на следующий день повесил картину над их только недавно купленной кроватью. Но Ната простила ему и это. 18. Причиной их первой встречи была работа. Она же стала причиной их первой серьѐзной ссоры. Серж позвонил Нате посреди рабочего дня и поинтересовался, говорит ли ей о чѐм-то название «Восток-Сервис». -Да, это одна ОООшка, они мои клиенты, собираются идти в суд... -Дай догадаюсь, с иском к «Тольятти-автоматик»? -Как догадался? -«Тольятти-автоматик» – это мои клиенты. -И что, опять будем с тобой судиться? – поинтересовалась Ната. -Нет, не будем. Я отказался. -Почему? -А зачем? Мы уже однажды померялись силами. Сама помнишь, чем это закончилось. -Думаешь, сможешь снова меня победить? Серж промолчал, но Ната не унималась: -Ты это из жалости, да?! Типа я такая дурочка, что снова тебе проиграю, буду убиваться, напьюсь, начну буянить, меня снова придѐтся успокаивать, спасать?!.. -Я ничего подобного не говорил. -Но подумал?! -И не подумал. -Конечно, ты не подумал! Ты вообще никогда ни о чѐм не думаешь! И Ната бросила трубку. Поначалу ей показалось, что ничего необычного в этом разговоре не было – время от времени у них случались перепалки, о которых они не вспоминали уже спустя пару часов, но в этот раз, всѐ оказалось намного серьѐзнее. Когда Ната приехала с работы, Сержа дома не было – квартира была пуста. Какое-то время Ната потратила на то, чтобы разогреть и съесть пиццу, завалявшуюся в холодильнике, а также на то, чтобы посидеть в Интернете и побродить по своим любимым сайтам. Когда за окном окончательно стемнело, она поняла, что Сержа нет слишком долго. На телефонные звонки он не отвечал, а на несколько отправленных сообщений никак не отреагировал. Промаявшись ещѐ несколько часов, Ната отправилась спать. Наутро Серж так и не появился. Видимо, провѐл всю ночь в одном из клубов, в которых так любил зависать. Ната подумала, что возможно, стоило бы извиниться, но отогнала эту мысль. В конце концов, она-то не была ни в чѐм виновата – извиняться следует Сержу.


После работы Ната села за руль, и, поколебавшись, куда ехать – к себе или к Сержу всѐтаки решила «К Сержу». Не может же он пропасть из собственного дома на несколько дней?! И действительно, Серж был там. Он вручил ей маленький обманчиво скромный букетик (над его простотой наверняка не один час бился флорист-дизайнер), обнял, и сказал: -Извини. Ты, конечно, меня порой чертовски бесишь, но я так тебя люблю... и понятия не имею, что буду делать без тебя... 19. С этого момента они стали ссориться намного чаще. Как правило, после очередного скандала Серж пропадал – иногда на несколько часов, иногда на сутки, чтобы, как он сам говорил «Остыть и не ляпнуть что-нибудь такое, что испортит наши с тобой отношения навсегда». Ната понятия не имела, где он пропадает в такие дни, и иногда, после работы ехала не к Сержу, а к себе домой, просто дожидаясь, когда он позвонит или приедет, с виноватой улыбкой и витиеватыми извинениями. Она знала – он всѐ равно вернѐтся. Вскоре ей стало ясно, насколько незаменимым стал для неѐ Серж. Он заботился о множестве вещей, о которых Ната либо отвыкла думать, либо не думала вообще никогда, просто смирившись с некоторой долей некомфортности в своей жизни. Например, Серж любил готовить, а Ната – нет. И, как правило, именно он готовил ужины и завтраки. Когда Ната оставалась одна, ей снова приходилось питаться полуфабрикатами и заказами из близлежащих ресторанов. Она плохо помнила, что делала вечерами раньше, до встречи с Сержем, и сейчас, когда они были в ссоре, ей только и оставалось что бессмысленно торчать в интернете или листать по кругу сто с лишним каналов кабельного телевидения. Кроме того, Серж помогал ей по работе – благодаря своим связям и умению ладить с людьми, он помогал найти ей тех или иных специалистов, чья помощь была нужна ей для участия в суде, будто то кадастровый инженер, техник-инвентаризатор или специалистоценщик. Разумеется, Ната и сама могла найти кого-нибудь, но для этого ей бы пришлось обзванивать различные фирмы и конторы, о чѐм-то договариваться, куда-то ехать... Сержу же, чтобы решить такие вопросы хватало одного телефонного звонка. Однажды, Нате в очередной раз понадобилась помощь Сержа, и ей пришлось первой прийти мириться – клиенты требовали срочно размежевать участок, а подходящего межевика у Наты не примете не было. У входа в дом Сержа топтались двое хмурых полицейских. Они перегородили Нате дорогу и поинтересовались, здесь ли она живѐт. Первой мыслью Наты было: «Неужели с Сержем что-то случилось?». Однако из дальнейшего разговора с полицейскими стало ясно, что Серж в порядке, а вот его сосед, тот неприятный тип, бесследно исчез пару дней назад, накануне Хэллоуина. Поскольку ничего по этому вопросу пояснить Ната не могла, и к тому же представилась юристом, полицейские расступились, пропуская еѐ к Сержу, который искренне был рад еѐ видеть. Казалось, он удивился тому, что она пришла к нему сама... Что до пропавшего соседа – он так и не нашѐлся, и через какое-то время соседний лофт занял хлыщеватого вида тип, который представился им как Михаил («Для друзей – Мик» тут же добавил он), и отрекомендовался как «мистик и эзотерик». Заинтересовавшийся, было, Серж, заглянул к нему в гости, однако, спустя пятнадцать минут вернулся, разочарованный. -Он вообще ничего не понимает, – пояснил Серж Нате, и больше не проявлял к новому соседу ни малейшего интереса. 20.


Зимой они поехали в Чехию. Но только после этой поездки, Ната начала понимать, что совместное путешествие, которое предложил Серж было для него попыткой починить их отношения. Но дедушка Наты всегда говорил – «Сломанная вещь никогда не будет такой же крепкой, как и новая целая, каким клеем еѐ не скрепляй», а отношения Наты и Сержа трещали по швам уже несколько месяцев. Впрочем, возможно план Сержа и удался бы, если б он сам же всѐ не испортил. Предложение поехать в «мировую столицу тѐмного пива и чѐрной магии» Ната встретила без энтузиазма. Она, конечно, была не против путешествий, но еѐ желание никогда не было настолько сильным, чтобы действительно начать что-то делать для этого. Серж же, наполненный кипучей энергией, быстро получил для них шенгенские визы, заказал путѐвки, и в конце декабря самолѐт понѐс их в Чехию. Почти весь полѐт Серж выдавал кучу совершенно бесполезной информации, которую Ната просто пропускала мимо ушей. -Прага – своего рода метафизичес��ий перекрѐсток мира, на котором всегда ошивались духи, призраки, демоны, и те, кто пытается выйти с ними на контакт – маги, алхимики, чародеи... Рудольф II, германский король, в 1583 году сбежал в Прагу из Вены, перенес туда столицу, и начал перестраивать город. При этом консультировался с известными мистиками тех времѐн – Эдвардом Келли, Джоном Ди, Левом бен Бецалелем... Поговаривают, даже доктор Фауст заглядывал к ним на огонѐк. Собственно, на мостовых Праги до сих пор есть магические символы, выложенные на брусчатке, а на углу Карловой площади стоит «особняк Фауста», дом, в котором жил, кстати, никакой не Фауст, а Келли, и о котором до сих пор ходят жутковатые байки. А в лаборатории Келли, которую называли «Дом у осла в колыбели» сейчас расположен Музей алхимиков и магов Старой Праги, нам туда обязательно надо заглянуть... И так далее, и так далее, и так далее. Пражская зима не слишком отличалась от самарской. Ну, может, было чуть теплее – на пару градусов. Зато Прага оказалась в десятки раз красивей. Чуть занесѐнная снегом, она походила на игрушечный городок, заключѐнный в стеклянном шаре. Старинные дома, пусть немного и поддавшиеся натиску модерновой архитектуры, поражали готической солидностью и великолепием. После первой прогулки по городу, когда они добирались до гостиницы, Нате казалось, что она даже уловила, о чѐм говорил Серж, называя Прагу метафизическим перекрестком мира – по улочкам Старого города словно текла какая-то неизведанная и недоступная для людей сила, сливающаяся в единый поток где-то в районе Карлова моста... Едва они только заселились, Серж потащил еѐ в Музей магов. Хотя «музей» – это громко сказано. Горы пыльных свитков, пучки сушеной травы, банки с «зельями», разнообразные алхимические приборы, состоящие из колб, трубок и печей (причѐм большинство явно были современным новоделом, и к алхимии не имели никакого отношения). Удивил Нату разве что туалет, который, как оказалось, был одним из непременных атрибутов алхимической лаборатории – он служил для сбора мочи, из которой путѐм выпаривания алхимики получали фосфор. Сержа поход в музей обрадовал как мальчишку. В близлежащем сувенирном магазине он купил серебряную пластинку со сложным рисунком («Sigillum Dei Aemeth» – гордо сказал Серж, указывая на символ), и повесил на шею, с намерением уже никогда еѐ не снимать. 21. У Сержа был совершенно особенный подход к изучению города, который базировался на том, чтобы просто идти, куда глаза глядят, без гидов или экскурсоводов. У такого способа были существенные недостатки – например, Пражский Орлой они обнаружили только на третий день, когда случайно наткнулись на Староместскую ратушу. В итоге пришлось полчаса топтаться на морозе, дожидаясь, когда часы начнут бить, и часовые фигурки изобразят небольшое представление.


Поскольку гостиничное меню пострадало от тотальной глобализации, и не отображало особенностей чешской кухни, вечерами они отправлялись ужинать в какой-нибудь ресторанчик. Посещения пражских ресторанов приводили Нату в странное состояние духа. Когда они, с мороза, оказывались в душном тепле очередной забегаловки и сидели, отогреваясь, в ожидании заказа, потягивая принесенное в качестве аперитива тѐмное пиво, Нате вдруг начинало казаться, что так и будет происходить каждый вечер, несмотря на то, что они приехали в Прагу всего лишь на неделю. Российская жизнь становилась до ужаса далѐкой, не имеющей никакого значения, та странная, в чѐм-то даже пугающая женщина, которую Ната считала собой, и называла словом «я» куда-то пропадала, растворяясь в покое и неге... Ната становилась абсолютно расслабленной, темп еѐ мыслей замедлялся, движения становились плавными, а на лице расплывалась улыбка. Даже их разговоры с Сержем стали намного менее натянутыми, чем в последние недели. -Знаешь, я, наверное, всѐ-таки зря с тобой спорила, – признала Ната в один из таких вечеров, всего за пару дней до возвращения в Самару. – Мы не зря сюда приехали. -Конечно не зря. Разве не ощущаешь себя самым счастливым человеком во вселенной? -Насчет «во всей вселенной», я бы поспорила. На Земле семь миллиардов человек. А по масштабам вселенной мы с тобой и вовсе ничтожно малы. -Да ладно тебе, – отмахнулся Серж. – Ты не задумывалась, где существует вселенная? -Что значит «где»? Вселенная существует сама в себе, она вокруг нас, даже этот бледный бармен тоже является частью вселенной. -Да ну? Подумай, окружающий мир существует только в твоей голове и является лишь движениями твоего ума, электрохимическими импульсами. Если подменить их, вселенная станет для тебя совершенно иной. И наоборот, если лишить твой мозг этих импульсов, ты перестанешь видеть, слышать, чуять и осязать, вселенная для тебя исчезнет. -Солипсизм? – припомнила Ната умное слово из университетского курса философии. -Фильм «Матрица». Помнишь, там в первой части был такой лысый мужичок, Сайфер, который сдал всех агентам? За это он попросил снова подключить его к Матрице, стерев воспоминания о прошлом. Он предпочел жизнь в виртуальности, потому что та была абсолютно неотличима от реального мира, но при этом намного более комфортна... Так вот представь, что может случиться с человечеством, если мы научимся обманывать мозг? Если будет достаточно воткнуть себе в затылок иглу, и оказаться не в холодной снежной Самары, а где-нибудь на пляже Гоа? Как много людей останется здесь, а не в идеальном выдуманном мире? -Вообще-то люди давно научились обманывать мозг, втыкая в себя иглу... -Неееет. Алкоголь, наркотики – это всѐ не то. Это наоборот попытка отрезать себя от мира, остановить движения ума. Глупо. Единственное, что у нас есть – восприятие мира. Если мы заглушим или отключим это восприятие, то у нас не останется вообще ничего. Ната не знала, что ответить, и повисла пауза. Серж тоже замолчал, что-то обдумывая. А потом сказал: -Знаешь... я, конечно, хотел бы обставить всѐ совсем по-другому, то есть как это обычно делают, а сейчас у меня даже нет кольца, но тем не менее... Ната, ты выйдешь за меня? -Что?! – Нате показалось, она ослышалась. Но нет, Серж сказал именно то, что сказал, причѐм был абсолютно серьѐзен... – Нет, конечно, нет! Ты что, совсем рехнулся?! Ната была в бешенстве. Почему, почему Сержу обязательно нужно сделать или сказать что-то такое, что всѐ портит?! Даже поездка, которая казалась ей почти идеальной и то оказалась испорченной этим его дурацким и неуместным предложением! -Как знаешь, – вздохнул Серж. Оставшиеся два дня пребывания в Праге он едва ли сказал Нате больше десятка слов, и даже перед сном, когда они лежали в одной кровати, просто закрывал глаза и засыпал (или делал вид, что засыпал). Нате показалось, что та трещина, которая пролегла между ними, вдруг стала бездонной пропастью, к краю которой она никак не решалась подойти.


22. Когда они вернулись в Самару, в поведении Сержа ничего не изменилось. Он не хотел еѐ видеть и даже находиться рядом с ней, Ната это чувствовала. Жить вдвоѐм под одной крышей стало невыносимо, поэтому в один из дней Ната отпросилась с работы, собрала свои вещи (которых в квартире Сержа оказалось на удивление много), и отвезла их к себе. Ключи от лофта она оставила на прикроватном столике, а дверь просто захлопнула. Серж так и не позвонил ей. В отличие от Наты он, видимо, решил всѐ уже давно, так как молчание и отстранѐнность не походили на его поведение во время ссор. Раньше, когда они с Натой ругались, он кричал, ругался, хлопал дверью. Сейчас от него веяло холодным равнодушием, как от случайного прохожего, который вдруг задел тебя плечом и даже не оглянулся, чтобы посмотреть, что случилось. Ната понятия не имела, что творилось у него на душе в те дни. А потом вспомнила про колонку в мужском шовинистическом журнале. Свежая, опубликованная этим утром, запись Сержа называлась «Никто не будет готов». Все мы такие серьѐзные. Уверенные. Солидные. Взрослые. У нас у всех богатый опыт. С нами случалось множество вещей – хороших и плохих. Нас уже ничто не удивит. Ничто не сможет поколебать нас, твѐрдо стоящих на ногах. Во всяком случае, нам так кажется до поры до времени – пока огромная тѐмная волна, которая зовѐтся «жизнь» не накроет нас с головой и не унесѐт в бушующий океан неизвестности. А ведь мы даже не умеем плавать, мы не готовы к штормовому океану, просто потому что не считали нужным готовиться. И только когда земля уходит из-под ног, а вокруг остаѐтся лишь холодная вода, ты начинаешь понимать, что учиться плавать нужно было намного раньше... Эта заметка напугала Нату. Сообщение на страницах «Порко» больше походило не на обычные рассуждения Сержа о судьбах мира, а на записку самоубийцы. Жуткое подозрение обожгло Нату как плетью. Она выхватила телефон, набрала номер Сержа. Серж не отвечал. Неужели поздно? Ната выскочила из дома, проклиная туфли на высоком каблуке, столь неудобные в гололѐд, добежала до автомобильной стоянки, несколько раз чуть не упав по пути, села за руль, и помчалась через весь город к Сержу. Сворачивая на перекрестке, она снова схватила телефон, и набрала номер Сержа. В тот миг она отвлеклась, чтобы посмотреть на экран телефона, и именно тогда откудато слева лязгнули торм��за. Затем был удар, потрясший, казалось, основы мироздания, мелким крошевом, рассекая лицо, брызнуло стекло, и автомобиль Наты полетел в сторону, заваливаясь на правый бок. Ната полетела в сторону, так сильно, что ремень безопасности впился в плечо, а подушки безопасности ударили в грудь. Голова откинулась назад, и Ната потеряла сознание как раз, когда еѐ автомобиль окончательно перевернулся и заскользил крышей по промѐрзшей дороге... 23. Она пришла в себя в больничной палате. Было темно, и Нате вдруг вспомнилась другая ночь, проведѐнная в больнице – тогда, когда еѐ дедушка принѐс ей механическое сердце... Сердце! Оно могло сломаться, когда еѐ машина кувыркалась по дороге! Ната потянулась к груди, но пошевелить смогла только левой рукой, да и то с большим трудом. Правое плечо, до самого локтя оказалось загипсованным. Только сейчас Ната поняла, как адски болит еѐ правая рука.


-Ты проснулась? – спросил кто-то из темноты. – Слава богу!.. Нате на мгновение показалось, что это еѐ дедушка. Но нет. Это был Серж. Он сидел в кресле у входа в палату, дожидаясь, пока Ната не придѐт в себя, а сейчас вскочил, почти подбежал к еѐ кровати. Словно и не было той бездонной пропасти последних дней. Ната позволила себе лѐгкую усмешку – оказывается, чтобы помириться с парнем, достаточно просто попасть в аварию! -Как ты себя чувствуешь? – спросил Серж. -Нормально. Ну то есть явно лучше, чем ты. На тебе лица нет. -Я... беспокоился за тебя. -Ещѐ скажи, что неделями сидел у моей кровати... -Не скажу. Потому что, во-первых, ты в больнице несколько часов, а во-вторых, мне же нужно в туалет ходить – пару раз от твоей кровати я всѐ-таки отлучался... Охххх, Ната, ты не представляешь, как я переживал! Врачи сказали, что у тебя просто перелом ключицы от ремня безопасности, лѐгкое сотрясение и несколько царапин, но ты лежала такая бледная, неподвижная... Зачем ты так гнала?! Даже не смотрела на светофоры!.. -Я... ехала к тебе. -Зачем? -Думала... ну... что ты хочешь покончить с собой. Сейчас Ната понимала, что еѐ предположение было феерической чушью, но в тот момент она была уверена, что за заметкой Сержа скрывается именно это намерение. Серж расхохотался – тем самым беззаботным смехом, которому его якобы научил его бессмертный друг. -Серж... -Да? -Что с моим сердцем? -Мммм? -Сердце. Это же механика. Шестерѐнки. Сложный механизм, почти как часы. А я попала в аварию... Оно... нормально работает? Серж посерьѐзнел. -Ната... Я даже не знаю, как об этом сказать... Твоѐ сердце... -Что с ним? -Ты рассказывала, что тебе было тринадцать, когда твой дедушка собрал его, так? -Да. -И ты никогда не задумывалась, как ему это удалость? -Он был часовщиком. Очень хорошим часовщиком. -Но не врачом, ведь так? -Врачом он не был, но при чѐм тут это? -А как ты думаешь, если он не был врачом, как ему удалось изготовить механический протез такого серьѐзного органа, как сердце? И потом просто, без какой-либо операции поставить его тебе, заставив нормально работать? -Искусственные сердца существуют, если ты не в курсе. -Это особые устройства, из специальных материалов. Их вживляют лучшие хирурги, и такие операции длятся десятки часов. Твой дедушка сделал всѐ за пару минут, ведь так? -О чѐм ты? – Ната начала догадываться, но не хотела в это верить. -О том, что никакого механического сердца не существует, Ната! Ты почти каждый день ходишь в суды, проходишь через рамку металлоискателя – и она не пищит! В тебе нет ничего металлического. Или механического. Твой дедушка просто придумал ловкий трюк, чтобы обмануть твой организм. Слышала про эффект плацебо? Вместо лекарства дают простую сахарную пилюлю, но она всѐ равно помогает. А ты поверила в механическое сердце. Помнишь, когда мы только познакомились, ты сказала мне, что твоя детская вера до сих пор идѐт рядом с тобой, влияя на тебя нынешнюю? Хватит верить в сказки. У тебя одно сердце. Совершенно здоровое. Оно бьѐтся, как ему и положено биться.


Слова Сержа впечатывались в еѐ сознание. Он задавал такие простые вопросы – но они никогда не приходили ей в голову... Почему? Она приняла всѐ на веру. Она верила в дедушку, верила в механическое сердце и никогда не задумывалась о том, может ли оно существовать на самом деле. А сейчас все кусочки мозаики сложились в единую картину. Слова Сержа о том, что она больше всего любит сказки, записка дедушки в конверте... Стук сердца в груди, который она раньше исключительно по собственной глупости принимала за тиканье, вдруг сбился с ровного ритма. В глазах потемнело, а в темноте поплыли разноцветные круги, мимо которых Ната поплыла как космонавт в космосе проплывает мимо отдаленных узоров галактик. Сердце билось всѐ медленнее, медленнее и медленнее. А потом его стук прекратился. И Ната стремительно рухнула вниз – как будто что-то с силой рвануло еѐ за плечи вниз. Падая сквозь тьму, она услышала крики Сержа: -Ната! Ната!! Ната!!! Врача! Скорее, кто-нибудь, сюда!


Mechanical heart