Page 1

ЛЮДМИЛА КОЗЛОВА

ВОРОБУШЕК, ПТИЦА МОЯ… Лирика

2004 г Г. Бийск


ББК 84 (2 Рос-Рус) 6 К 875

К 875 Козлова Л.М. Без тебя. - Стихи. - г.Бийск.Издательство «Кедр» - 2006 г.- 96 с Людмила Козлова – автор нескольких книг поэзии и прозы, лауреат краевых литературных премий им.В.М.Шукшина, им.Л.С.Мерзликина и литературной премии Славянского общества. Член Союза писателей России.

ББК 84 (2 Рос-Рус) 6 ISBN 5-87643-089-7  Козлова Л.М.. 2004 г Редактор и рецензент Николаев Н.М.




Сегодня прибыл день на воробьиный скок, и в небо что-то светлое взлетело, как будто свиристель запела, предчувствуя мороза кипяток. И странно, странно сердце занялось таким восторгом будущего лета, что стало слышно, как земная ось меняет угол, наклоняясь к свету. А завтра в космос вьюгой отлетев, зима оставит лужи на дороге. И свиристель забудет свой напев… И дальше жить ещё придётся многим. 




Там, в злой толпе развеявшихся снов, есть сон один загадочный и странный – как будто я, лишенная оков, плыву легко в небесном океане. Среди огромных яростных светил я и сама – летучее светило. И кто-то в небе путь мой отследил и написал о том, что раньше было, что будет в необъятности веков... И я плыву, лишенная оков, но не могу прочесть простую надписьарабских слов сияющую вязь. Я слышу голос – драгоценный яспис: "Читай, читай, пока не родилась!" 




Суетятся соседи – зима на носу. Очень хочется им пережить эту зиму. Их мельканье в окне я спокойно снесу. Я люблю пантомиму. Их боренье с судьбой, и горение дня пляс оранжевых бликов в костре листопада – это шутки шамана Огня и его же бравада. Чем закончится всё? Вдруг однажды во тьме остывающих луж хлопья снега коснутся. И погаснет костёр листопада в окне. И останется мне поутру не проснуться. 




Я так люблю пространства в зеркалах. В них отразившись, мир - уже иной. Легко теряя скованность и страх, я оставляю что-то за спиной. Тут стены друг от друга далеки, просторны арки тёмных анфилад. Но вот рисунок собственной руки какой-то вносит царственный разлад – заняв собою крупный первый план, он заслоняет мира глубину. И вновь, свою почувствовав вину, он исправляет явственный изъянпространство чисто, вечно, глубоко, простор линеен, окна высоки. А в них горит далёко - далеко осенний пир в излучине реки. 




Полдень упал златотканый, буйствует листопад. Пьяный, до одури пьяный, ветер насилует сад. Листья летучие ловит, плачет и песни поёт, светятся златом и кровью строчки придуманных нот. Всё без притворства и фальши в хаосе и мятеже, словно мгновением раньше что-то случилось уже. Что-то неявное, злое мир опрокинуло в кренрухнул с подставки алоэ наземь под этот рефрен. Кончилось летнее счастьевырасти на вершок. И раскололся на части новый садовый горшок. Дни, как бездомные братцы, смотрят из-под руки. Будет ли время прибраться выкинуть черепки? 




Луч предвечерний, скользящий навылет из одного да в другое окно, золотом высветил крапинки пыли… Боже мой, как это было давно – где-то в сиреневом детстве весёлом, всё ещё ждущем меня, я улетала за синие долы в царство зеленого дня. Луч невесомый с пылинками злата нёс меня в даль, навевая покой. И пролетая сквозь полог заката, я его гладила дерзкой рукой. Всё еще, всё ещё помнится кожей странное чудо – прохладный пожар. Я и сейчас улетела бы тоже прочь от воров и хазар… 




Живая мозаика солнечных бликов на подоконнике, на стене – как будто и радость-то невелика, но угнездилась котёнком во мне. Что-то родное, забытое что-то выплыло из глубины – мамино платье, закат с позолотой, бабушкины блины, чайная роза в зелёном стакане, книги за синим стеклом… Знать бы, что жизнь оболжет и обманет, знать бы… Не знала, и вот – поделом! Дом ли потерян, забиты ли ставникто-то листает прочитанный том. Желтый листок от окна не отстанет, только я всё не о том. Сердце ли стынет, душа обмирает. Важное что-то свершится – потом! В солнечных бликах Ангелы Рая, только я всё не о том...… 




В осеннем огне погибающий город, в карминовом пламени, в синем дыму, твой оберег – это прозрачные шторызащита, присущая только уму. Но сквозь паутину железных решёток и призраки тканевых штор врывается пламень, и вечное что-то стреляет, стреляет в упор. Разорвана в клочья иллюзий фанера, по шторам огонь поднимается ввысь. И злая бабуся с лицом пионера кому-то кричит непонятное: "Брысь!" В проём прогоревших дотла занавесок, я вижу не жизнь, но еще и не смертьобглоданный остов осеннего леса, заката червлёную медь. Толпы человечьей единое тело,


легко расползается в стороны прочь. И если бы я всё могла и умела, и то бы не в силах помочь собрать их как братьев, как добрых сестёр – горит нелюбви и распада костёр. 




За телом металлическим гаражным видны тела кирпичных толстых стен, многоэтажных кубиков и даже кусок заката в стиле перемен: смешение тонов, полутонов горячей гаммы красного и злата. Да, этот стиль, наверное, не нов, и красок маловато. Но всё спасает мальчик-листопад – объемля город жёлтыми глазами, он превращает мир в осенний сад, и листья улетают в небо сами – парят, как птицы, в облачной дали. И я, их невесомость постигая, ещё не оторвавшись от земли, уже другая. Я совсем другая… 




Листья в окно колотились всю ночь. Северный ветер гудел в вышине. Звёзды осенние в ступе толочь нравилось мне. Нравилось мне собирать их в подол, падать на Землю кометой цветной, и освещая пустующий дол, складывать крылья свои за спиной. Долго следить за упавшей звездой, не беспокоясь ничуть, что там подумал лунатик седой или болотная чудь. Нравилось мне, открывая замок, тайно входить в золотой теремок, и напролёт всю–то ясную ночь звёзды осенние в ступе толочь. 




Моим неизданным книгам посвящается Стучит, стучит мой маленький будильник, пока течёт потоком "энерджи". И я, подобно знаменитым ссыльным, живу в избушке, в дикости, в глуши. Но ссылка их была не так жестока – не чужда человечьего лица. У моего пожизненного срока не будет хэппиэндного конца. Всё ничего – но жаль мне книг любимых, рождённых мною только на беду. Они пришли слепыми и немыми, и я за ними вслед немой уйду. 




Я помню – мэтр себя преподносил, и говорил: "Решайся, или – или!" Мои стихи в могилу схоронили, и не было для жизни новых сил. И двадцать лет, как день один, прошли. А в них - мои беззвучные напевы и день и ночь рвались из-под земли, не зная сожаления и гнева, не ощущая шелеста страниц, не ведая издательств и обложек, похожие на выброшенных птицбез крыльев и без кожи. Как вместе с ними я ещё жива – то знает Бог, а я не понимаю. Меня спасли слова, слова, слова, моих молитв мелодия немая. И я сокровищ не ищу земных – они к моей душе не прилипают. В иных мирах и голосах иных нелепая и, может быть, слепая, на ощупь я нашла мой Узкий Путь. Иду по Краю Пропасти, и все же – они взлетят, взлетят когда-нибудь, мои стихи, рожденные без кожи. 


ПОМНЮ

(баллада) Я жила одна - на перекрёстке в старом доме с толстыми стенами. Город одичавший, злой и жёсткий, наплывал на окна, как цунами. Ярмарка, заваленная снедью, по утрам гудела, как и прежде. Улыбались мальчики и леди – продавцы обмана и надежды. И готовя в чайнике на газе золотистый чай и чёрный кофе, я молчала, и пускай не сразу, стала в этом мастером и профи. День и ночь в игрушечном жилище радио живое бормотало. Знала я, что мир меня не ищет это было, в общем-то, немало. Ни о чём земном не беспокоясь, я молитвы странные слагалавспоминала истинную повесть о дворце по имени Валгалла. Души предков северного рода сны мои цветные посещали. Запах моря, водорослей, йода снился мне, исполненный печали.


И однажды в трубке телефонной, от сети отрезанной навечно, чей-то голос птицею бессонной зазвучал неведомым наречьем. И себе не веря, я спросила: -Вы ошиблись номером, наверно? -Номер тот. Тебя зовут Людмила. Ну, а я – твоя подруга Эрна. Помнишь берег в кружеве прибоя, где из лука мы с тобой стреляли, как меня ты вынесла из боя? Помнишь Моря Северного дали? Улетая, голос оборвался запредельным хрустом телефонным. Стало зябко в комнате и пусто. Слышишь, Эрна – я всё это помню! 




Что такое, моя дорогая? Солнца нет, снова нет. Нет и нет! Это вьюга нагая и злая налагает на сердце запрет. И не смей нарушать заклинание, не колдуй, не кричи и не плачь. Умирать некрасиво заранее, без тебя уже знает задание да исходит слезами палач. А пока не приспичило, что же – пусть за окнами сеется снег. Солнца нет, но пороша пригожа. Солнца нет, но закончился век. Начиная другую эпоху, брезжит утро, как медный пятак. Всё не так безнадёжно и плохо. Всё не так… 




Белым бело. Светлым светло. Но чьё-то странное чело от синих судорог свело, как будто раненое Зло кричит и плачет. Во дне и красках дня – во всём, в зеркальном образе моём, в тумане, скрывшем окоём, во льду, сковавшем водоём, кричит и плачет. Так хочет этот грешный мир продолжить свой бессудный пир, роскошествовать, как эмир! Но будет всё иначе… 




Зима навалит жемчуга, она - алхимик и эмпирик. Снега, пока ещё снега висят, шатаясь над Сибирью. И семь ночей, а, может, лет, всё тонет город в снегопаде. Трамвайный путь, как санный след один – и впереди, и сзади. И ни тропинок, ни дорог, ни звука из немых кварталов. Как будто город занемог или совсем его не стало. Приду домой и затоплю трескучими дровами печку. Я эти вечера люблю и предрождественские свечи, когда повсюду чистотавесёлый зимний дух из окон, пельмени мёрзлые с листа и на стекле морозный локон. 




Куда я еду – в ночь и темень, и в снег, слепящий мир безбожный Я – робот, к неисправной клемме подключенный неосторожно. Я знаю, мне доехать нужно в конец предлинного маршрута, и там, на остановке «Вьюжной» два слова передать кому-то. Всего два слова – «жду и помню». Я передам, но что в них людям? Сокрытый смысл, как прежде тёмен, «железной» мысли не подсуден. Автобус к станции причалил, и это было неизбежно. Да, вот он, тот чудак печальный, стоит один в метели снежной. Шепчу ему два кратких слова, два светляка во мраке тёмном. И просит он: «Скажите снова!» Я повторяю :»Жду и помню…» 




Ю.Я.Козлову Как долго я отверженной была! Да что была – я и теперь осталась Но это всё – ничтожнейшая малость! Передо мною степь – белым-бела. Полночным настом выстелил мороз во все концы жемчужные дороги. И Ворон нынче весточку принёс и запах тонкий снега и тревоги. И я ушла, я умерла почти для этого безжалостного мира. Ты, Ворон, друг мой, поутру прочти жемчужный след с оттенками ампира*. 

________________ * Ампир – один из видов художественных шрифтов




Сама с собой поговорю и успокоюсь, успокоюсь… В зарю, в вечернюю зарю давно ушёл мой скорый поезд. Далёкий звук уже извне – стучат колёса на подъёме. И на перроне зябко мне, и чёрной бездною - бездомье. Ушёл сияющий вагон, унёс тепло, и свет, и лица. И вечен будет перегон, и время – нет!- не возвратится. 




Ах, Боже мой! Спаси и сохрани от ужаса слепого ожидания. В снегах клубком свернулось мироздание, а в нём гирлянды – ночи, утра, дни… Но где-то, словно в кукольном кино, запрятано всевидящее окото ль Доброго, а то ли Злого Рока, и Жизнь и Смерть – лишь ставки в казино. Груба тоска запроданной игры, хочу уйти, но крутится рулеткавращаются межзвёздные мирыбожественная дьявольская клетка. И Солнце, непорочная звезда, в порочном круге Ада – навсегда! 




Чья-то рука, словно солнце, откуда-то издалека достала моё оконце через века проникла легко за стёкла, дотронулась до меня и засияла около, прикинувшись Светом дня. И я этот Свет узнала, вспомнила, приняла. И поняла запоздало, как я была смела, наивна, смешна, незряча, безудержно горяча, вспыхивая и плача – Маленькая Свеча 


ПОДСОЗНАНИЕ

Иду по мраморным ступеням. Всё дальше - вглубь, всё вниз и вниз. Дробясь и удлиняясь, тени живым орнаментом сплелись. Слепое эхо в стены бьётся, и отдаётся в сердце стон – там, впереди, в пустом колодце над златом мается питон. И погибает он, и плачет, тысячелетия кляня. И мой приход - его удача. Лишь надо – не сожрать меня… 


НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Нисходит ночь, серебряная ночь – живой поток и сказка снегопада. Сегодня гибнуть грешникам невмочь, и Ангел закрывает двери ада. Прощай, прощай, подземный "голливуд", в наряде, шитом золотом сусальным. Сегодня все до света доживут. И будет утро розово-хрустальным. 




Как я смею желать и смеяться? Что такое желанья и смех? На канате танцую паяцем, уж какой там восторг и успех! Вот я прыгаю снова и снова, мне не страшно, и сердце как лёд. Вспомню только заветное слово и отправлюсь в бессрочный полёт. Всё, что есть, принимаю без звука – эту пропасть и крик за спиной. Но за что мне назначена мука – жить так хочется этой весной? 




Метель я слушаю опять, на перевале стоя. И мне пора уже понять – земная жизнь – пустое! И день, и ночь свистят ветра в мехах шубейки куцей. И долги, долги вечера, и к людям – не вернуться. Лишь мысль по-прежнему – в пути! И ей летать – не слабо! Но мне отсюда не уйти: я – каменная баба. 




Злой и горбатый, с прищуром колючим, с улыбочкой, липкой как мёд, зоной рожден и зоной обучен, он любого натянет, а надо - убьёт. Нет у него ничего другоговсё, что есть, то всегда с собой. Есть у него молчание, слово, отмычка к замкам да платок голубой. Пахнет платок той, забытой и юной, девочкой рыжей как сон в сентябре. Годы уходят, падают луны. Висок давно в серебре… 




В городе чужом и неопрятном, что полынью горькой разукрашен, на заборах – солнечные пятна. Я блуждаю меж кирпичных башен. Как я оказалась в мире этом незнакомом, странном и пустынном? Здесь давно на перекрёстке лета белый флаг полощется простынный. Я не сдамся, нет – и в летнем зное проберусь к вокзалу до заката. Я уеду . Я найду Иное… Буду я красива и крылата. И тогда, быть может, в это лето, в этот зной и злую безнадежность упадёт счастливою приметой Божья нежность. 




Вся жизнь моя – она внутри меня. А то, что вне – безжизненно и слепо. Мой Свет внутри. Снаружи – темень дня и небо, словно крыша склепа. Я улетаю снова вглубь себя. Мне там просторно, весело и ясно. Я там чиста, честна и так прекрасна. Я погибаю, всех и вся любя. Моя погибель – плата за любовь. И я воскресну после – после смерти. Но мрачный Ангел, круто выгнув бровь, кричит – не верьте грешнице, не верьте! 




Вот Альтист из дали дальней посылает мне сигнал жёлтый и сфероидальный. В этой сфере золотистой, словно ягоды в меду, все мелодии Альтиста. Утром ранним я пойду и найду медовый кокон возле окон. 




Мороза нет. Простыл морозный след. Опал сугроб, и плоским стал, как сочень. На радостях опять обрезал свет хозяин рыжий, экономный очень. И навалилась бабка Тишина. Ни звука – замогильное безмолвье. По комнатам шатается она и шепчет заклинанья и присловья. Давно я эту бабку не терплю. Мне звуки жизни – музыка святая. Тяжёлый рок и лёгкий рок люблю! В синичьей песне в облака взлетаю. Пусть всё гремит и катится в весну нам жизнь дана, чтоб чувствовать и слышать. Я ненавижу бабку Тишину, её походку тайную по крыше! 




Свернусь клубком в цветном недолгом сне и покачусь по травам изумрудным. И так легко, и так спокойно мне, что даже умереть – и то нетрудно. Весёлый кто-то вяжет и поёт, со мной соединившись тонкой нитью, и пахнет так, как пахнет первый мёд. И небо - серебро с финифтью. Весёлый этот вяжет и поёт. А я качусь по травам изумрудным – цветной клубок цветных объёмных нот. Мне в песне жить и умереть нетрудно. 


ОЧЕРЕДНОЕ РОЖДЕНИЕ

Думай – не думай, играй – не играй, кончится песня, закроется Рай… Ну, а теперь, а теперь, а теперь, где Искуситель, улыбчивый Зверь – вечный скиталец, владетель Земли? Странно, что Ангелы в гости пришли… И понесли, потащили меня в свет, суету и безумие дня. 




Сугробы – под самую крышу – глухой марсианский пейзаж. Умри – и никто не услышит, кому свою душу отдашь. И надо ли, надо ли слышать, и стоит ли умирать? Во тьме - всё яснее и выше бесовская звёздная рать. Ничто в этом мире не нужно, он – чей-то печальный каприз. И холодно, страшно, недужно в объятьях космических риз! Впотьмах иллюзорного света за окнами бродит медведь. Да, полно, возможно ли этона мёртвой Земле умереть? 




Воздушные замки светящихся дней откроют нам двери, и возле порога застрянут веселые морды свиней, басистые вопли крутого бульдога, икра лягушачья, толпа мошкары – короче, вся эта любезная свора. Почувствуй, прочувствуй всю прелесть игры! Волшебные замки – какая опора! Курносые бесы, кривые ветра. И люди от денег с ума посходили. Нам выпала эта игра. И пора спасаться в скорлупках воздушных идиллий. 


СОДОМ

В шумных толпах разодетых гурий, вырезанных из цветной бумаги, хорошо ли мне в собачьей шкуре рыже-белой солнечной дворняги? Я хвостом махать совсем устала, мне пора - луна уже как блюдце, и заря вдали полоской алой. Только бы назад не оглянуться! Я жила на этом свете всяко, но спаслась из пропасти Содома только в шкуре солнечной собаки, убежавшей навсегда из дома. 


ВОЛЧЬЕ ВРЕМЯ

Окна хрустальные в тёмной сторожкероспись морозная под серебро. Месяц упрятал упрямые рожки в лунное злое зеро. Где-то полозья заходятся смехом, стоном да криком в застылом лесу. Замерло всё, только странное эхо тонкой сосулькой звенит навесу. Звёздная изморозь в воздухе жгучем пылью алмазной висит. Волк одинокий мечтою замученцарствовать на Руси. Вот он подходит к знакомой сторожке. Он околел, и ему всё равно. Вот он упрятал бесовские рожки и постучался в окно… 




Песнь кочевников – зов подлунный, зарождённый в иных мирах, кто-то странно терзая струны, трое суток поёт в горах. В полночь дикую так и мнитсятам, на скалах в сосновой мгле, многогласая злая птица отходную поёт Земле, многогласая Птица Ада – семивёрстовое крыло. Ах, неладно кругом, нескладно, неприветно и не светло… 




Не знаю я – быть может, жизни нет. Есть жёлтый бред весеннего заката, звериный след вдоль насыпи покатой да ветер, ветер страшных волчьих лет. Завыть, упасть и плакать до утра, и вздрагивать от собственных рыданий. Давно уже, давно пришла пора для сбора дани. Ответят мне, отверженной, они за каждый час, за каждый миг скитаний, за все нечеловеческие дни. Пришла пора для сбора дани. Завыть, упасть и плакать до утра, себя воображая человеком. Давно уже, давно пришла пора мне расквитаться с выморочным веком. 




Вылизал ветер сугробы до глянца. Он – сорванец, погубитель Зимы. Пусть эта панночка – ведьма оглянется нет её белой тюрьмы. И не помогут уже волхования, Вий не спасёт, не воскреснет мороз. Солнечный заяц на снежном саване притворился букетом роз. 




Посмотришь – край обрыва мерцает и манит. Зачем склонилась ива, как будто там – магнит. Упала камнем птица, исчезла навсегда. Над краем зной струится. А, может быть, беда… 




Ах, скоро, скоро кончатся ветра, и время остановится. И в точку свернётся Космос. Чёрная пора Неявленного Мира нам пророчит бессрочный сон в спрессованном Аду. Мы станем там бессовестно едины – живые сгустки света и тоски. Мы будем там – нейтрино, лишь нейтрино… 




Сияет солнце. Редкие снежинки летают, словно Ангелы в Раю. И я себя почти не узнаю. Зачем я здесь, и что мне в этом мире? Мне холодно, печально и темно. Здесь обитает странное оно, рождающее Бездну под ногами. 


ЧИСЛО ЗВЕРЯ. 2011 ГОД.

Шесть миллиардов шестьсот шестьдесят миллионов – если сумеете, можете счесть. Это оно – то Число Человека и Зверя, и Клона - 666. Емкость планеты, сочтённая в лицах и душах. Это граница, где Жизнь превращается в Смерть. Все до единого Божьи Законы нарушив, мы родились, чтобы вновь на Земле умереть. Там, за границею этой сливаются вместе Лев огнегривый и Вол голубой и Орёл, и Человек, так привыкший к обману и лести. Он, наконец, свой единственный облик обрёл. Множатся люди, но разум не помнит о Свете. Свет – это Бог для тебя, для него и меня. Семь или восемь осталось нам лет на планете, но не поверим в Число до последнего дня.




Когда-нибудь воскреснет лето, кукушка вспомнит сиротинок. Ну а пока – Эпоха Вето, и по дорогам бродит Инок. Печален, холоден, недужен, молчит и смотрит сквозь узоры морозных стёкол. И завьюжен, как в поле крестик беспризорный. Февраль снега ветрами носит, стучится в окна в час рассвета. Гудят космические оси, держа в гармонии всё это. И видишь Бога зреньем кожным, как лик светила утром ранним. И ненадёжное надежным становится при осознании. 




Я пыталась уехать, забыть навсегда этот город и говор сибирский. Но во сне я опять возвращалась сюда и бродила по улочкам бийским. Знойный ветер в прозрачную злую теплынь чуть колышет простынные флаги. Снова в диких кварталах бушует полынь – узнаю этот запах весёлой отваги. Невозвратно и странно мне помнить дано эту горькую ауру бийского лета. Я пыталась уехать когда-то давно. Только было ли, было ли это… 




Лохмотья богатства на теле голодной страны – чумные соцветья заморского блуда. Узревшие лик Сатаны, его никогда не забудут… 




Л.Мерзликину Далёкий, далёкий, прохладно-таинственный зов. Звучание ночи? Мелодия Горного Духа ? Шуршание крыльев огромных реликтовых сов – так ровно, призывно, опасно и глухо? Я слушаю вечер, далёкий магический гул, мелодию ветра, пленённого в скалах органа… А, может быть, это от горя поёт на бегу в пустынных горах заплутавшая Фата Моргана – нелепая, злая, тебя погубившая Жизнь… 1995 г 


ПОБЕГ

Шаг влево, шаг вправо – побег. И я убегаю. Направо – слияние рек, в сияющий мир переправа. Налево – зелёным огнём заколдовано лето. Шаг влево, шаг вправо – я сделала, сделала это… Просторная степь, одичавшие белые кони… Где узы? Где цепи? Где крик неизбежной погони? 




Лимонный с малиновой нотой над городом вечер повис. Поёт и печалится кто-то о девочке Флёрдерис. И кажется – что нам парижи, своей бы дождаться зари, но всё же милее и ближе собор Нотр-Дам де Пари, чужая залётная мода, французский рисунок крыльца. Скупая слеза Квазимодо мещанские плавит сердца. В предвечных просторах затерян неведомый крошечный Бийск, поющий с беспечностью зверя о маленькой Флёрдерис. 




Решётки на окнах слепых, железные двери дурдома. Чуть вечер –и город притих, и в дом не пускают знакомых. Не слышат – стучи, не стучи. А если услышат – за штору посмотрят, как филин в ночи, блескуче, спокойно и скоро. И снова – недвижимый гнёт, какие-то шорохи, звуки, как будто здесь кто-то живёт, вовек не узнавший разлуки. И дом, утонувший во сне, в безвременье, в мёртвом молчанье, усталой, покажется мне тяжёлым пустым изваяньем. Быть может, я встречу беду иль волчью голодную стаю, быть может, во тьме заплутаю, ослепну, умру и растаю, но больше сюда не приду… 




В сырой траве запряталась вода, пылинки одуванчикова пуха и грешное дитя Святого Духа – младенец клён, растущий в никуда. И боязно коснуться тишины и прошагать невидимой тропою, оставив след, утопший под водою – печать упрямства, силы и вины. Замру и встану розовым кустом – шиповником до света воскресенья. Я не разрушу царского мгновенья и буду вечно вспоминать о том, как боязно коснуться тишины и прошагать невидимой тропою… 




Вода, с Антарктики сбежавшая, как будто девушка в бреду стучит в стекло и пишет "Маша", роняя бисер на ходу. Рассыпались все бисеринки, то белые, а то слегка с голубоватой вечеринкой, как из майолики века. Вода, текучим изваянием, сестрою девушки в бреду пришла со мною на свидание, и я иду … В живом дожде, в потоке света, в листве, звенящей на ветру, я прочитаю имя это, и мокрый бисер соберу. 




В снежнейшей шубе декабря уснули улицы. Им снится – в пространстве космоса паря, летит от Солнца колесница. Возница правит – норд, норд-ост. Живым сиянием объятый, в глубокой пропасти меж звёзд он ищет своего Собрата. Там, в центре Млечного Кольца, где Ось Галактики кружится, черты знакомого лица увидит солнечный Возница. И усмехнётся гений злой, слегка похожий на Сократа. И раскалённою стрелой пронзит один другого брата. Что будет дальше – знает Бог, да сон об этом всё расскажет. А город-первенец Енох* уснул – не шелохнётся даже.

___________________________________

* Енох – первый город, построенный Каином и названный именем его сына Еноха.




Мышка-норушка, серебряное ушко, зачем ты показалась злому Королю, ведь он тебя не знает, не ждёт, не привечает не угощает чаем, не говорит: "Люблю." Прикажет он, и завтра а, может, послезавтра тебя накормят, мышка, и ты уснёшь навек. Беги, моя глупышка, серебряная мышка! Король, моя малышка, Железный Человек. 


СТАРЫЙ ГОРОД

Стемнело в пять часов. И в сумерках сапфирных летали девять сов над крышами сортиров. Такая тишина висела в мире сонном, что каждый малый шаг казался длинным стоном. Стемнело в пять часов, и в сумерках сапфирных уселись девять сов на козырёк сортирный. И длинный, длинный путь лежал в подлунном мире от Бога и до сов, сидящих на сортире. 


МЕССИЯ

В глазах голубоватый лёд на мелкий бисер крошится. Своей "любви" горчичный мёд она вольёт под кожицу. Вот вам и "Веды", вот и "Бог", похожий на прохожего иль на царя собачьих блох с хитиновою рожею. 




Метель несётся прочь, шурша по стёклам. Кого-то ищет ночь вокруг до около. Шатается как бес в метели хладной. Ах, что-то, что-то здесь совсем неладно. Ах, что-то, что-то там случилось злое – доверилась мечтам бедняжка Хлоя. Но день погас, и тот, кого любила, ей изменил не раз с подругой милой. Глаза ему сожгла бедняжка Хлоя. Слепая мгла легла на сердце злое. Закрыла плотно дверь, почти ликуя: -Ну что, мой друг, теперь люби другую. 


ПРИШЕЛЬЦЫ

Какие-то люди с глазами пришельцев снуют деловито, гремят и шумят. Один – просто вылитый Ельцин, другой с головы и до пят рождён двойником Каэтану. Но я удивляться не стану – эмоции спят. И ходят проворно пришельцы, и что-то ненужное в том, что первый - ну, вылитый Ельцин, второй – Каэтану с хвостом. И смотрят печально и дико, как чудь об осенней поре. И что им, двоим горемыкам, в чужом приглянулось дворе. Горбатятся спины пришельцев – и что-то невнятное в том, что первый – ну, вылитый Ельцин, второй - Каэтану с хлыстом. Пришельцы - шуты и факиры снуют деловито и зло. Артисты, бандиты, вампиры? Так это ещё повезло… 




Ах, Боже мой! Ни света, ни тепла. Куда летит Планеты колесница? Замёрзнет мир, сгорит ли он дотла? И сможет ли когда-то возродиться? Покрылись окна влагой холодов. И воздух снегом пахнет на рассвете. Глухое время гениев и вдов, которых мир убил и не заметил. Глухое время плачущих ветров, жестоких душ и волчьего закона. Не страшно мне, что этот мир суров, но будет х у ж е он во время оно. 


ДО РОЖДЕНИЯ

Малиновые, жёлтые, сиреневые, мои цветные други – вечера, в пространстве растворённое горение, полёта поднебесного пора, цветов необъяснимая палитра… Сегодня всё в малиновом огне, пылающем как будто бы in vitro, и в то же время тлеющем во мне. А завтра, завтра - в вечере лимонном взойдёт над миром жёлтая Луна. Речной долины царственное лоно напьётся золотистого вина. В сиреневом наряде вечер юный сойдет с небес, загадочен и нем, и всколыхнётся этот мир подлунный, летящий за пределы теорем. Когда-нибудь оттенки все солью в единый цвет, единый вечный миг. И, превзойдя in vivo плоскость блюдца, вдруг станет мир безбрежен и велик. 




Так странно, так странно из плоскости зеркала глянет закатного облака розовый терем. Покажется – там у крыльца разноцветные сани и юная дева Удача... И я в нее верю! 




Предчувствия зимы так нелегки, как будто вор весёлый обокрал унёс разбитой жизни черепки, а в них лежал рубиновый коралл, загадочный, бесценный жаркий дар. И мне теперь не выжить без него. И город стал беспомощен и стар, и нет в живых на свете никого. И скучно продвигаться в темноте, и "Книгу мёртвых" вечером листать. Друзья - не те, да и враги - не те, душа - не та, и совесть не чиста. Весёлый вор, верни мне мой коралл, верни мой длинный беззаботный день! Молчи – не говори, что ты не крал, и не твоя скользит за мною тень… 




День непоправимо убывает. Кто-то страшный поедает свет. Солнечного эллипса кривая – ничего загадочнее нет! А на клумбах рыжие бархотки рассевают яркий аромат словно запоздавшие кокотки у панели в бархате стоят. Краски и наряды не помогут, хладом веет ныне от людей. Обрядившись в сумрачную тогу, выступает вечер - лицедей. Он такой заядлый горожанинДух, рождённый демонами дня. Он кого-то, может быть, обманетможет статься, первую - меня. 




Сияет бельё на верёвке. Осеннее солнце в венце. Собака с душой полукровки по–графски лежит на крыльце. Ей в мире хозяйски–спокойно, и лает, и кушает всласть. И кажется - кончились войны, И Формула Счастья нашлась. Мелодию Формулы этой листает знаток – листопад. И звуки, объятые светом, усыпали солнечный сад. Но мир, не согласный на Счастье, чеканит и злато, и медь. Он стонет от дьявольской страстичужое иметь. 


СТРАННИК

Уйдёт, вернётся, вновь прильнёт к стеклу, и смотрит, смотрит мимо занавесок. За тюлевой листвою арабесок он ищет что-то, близкое теплу. Он видит спину спящего кота, кусок зеленой скатерти и книги, пространство комнат, в коих пустота, и на стене висящие вериги. Во всём загадка, тайная печаль, какой-то стон о будущем и прошлом. Судьбы чужой и стен просторных жаль - ему, что всеми сущими заброшен. Хотел бы он обжить печальный дом, по- своему поставить стол и стулья. Быть может, стать хозяйкиным котом, пчелою убежавшею из улья. Он был бы рад, но дом, как старый пёс, чужих не пустит даже и к порогу. И что бы дивный странник ни принёс, его отправят к Богу.




Морочает. Сумерки всё гуще… Прогремел за окнами трамвай. Злой Кобель цепной на Землю спущен. Эй, бродяга, друг мой, не зевай! Береги штаны, а пуще – ноги. Что ты ищешь во глухой ночи? Не найти участья и подмоги, рыщет Зверь - душа не закричит. Морочает. Сумерки всё гуще… В темноте кромешной не помочь. Злой Кобель цепной на Землю спущен Город-Ночь. 




Белый, белый, белый вечер, белым яблоком пропах. Снег горстями с крыши мечет ветер – старый вертопрах. Я его повадки знаю – напевая у ворот, словно Ангелы Синая, он обманет и соврёт. У него дыханьем белым белый вечер напоён, и лицо белее мела, и жесток, и хладен он. Леденящим снежным просом в белых сумерках шурша, он теперь повсюду носит слово модное - "душа". 




Ни к чему не склоняет минута, всё слоняюсь, пиная углы. Закрутившись баранкою гнутой время вылетело из-под полы. Укатилось, пропало. И пусто, и не хочется день начинать. Не такое уж это искусство жить на свете и смерти не знать в век безумный, бездумный, железный, продавая себя ни за грош. За окном начинается Бездна, и на краешке пляшет Гаврош 




Волшебный остров мой необитаем. Он – белое пятно для всех живых. Здесь плоскость Архимеда завитая, пространство перемалывает в жмых. Всё меньше, меньше света и свободы. Всё жёстче пресс, бледнее интерес. Алмазный прах – потерянные годы. Я - олигарх богатый, словно Крез. Кладу в карман кусок алмазный жмыха и покидаю остров мой, летя над миром неопознанной шутихой, счастливой и весёлой, как дитя. Гуди, гуди, священное пространство, наматывай последние витки. Нелепый профиль Христиана Ганса с усмешкою глядит из-под руки. 


Мама Что-то волшебное снилось. Краски живые сияли. Чья-то Надежда и Милость солнцем на сердце упали. В небе весёлом и чистом место святое открылосьстая синиц золотистых, серебряные перила. Речка ревниво замолкла и прошептала: "Чужая…" В платье шафранного шёлка женщина шла, приближаясь. Мне улыбнулась пригоже из облака золотого, что-то сказала, но что же? Что это было за слово? Ей помогала синицаптица с лазурным оком… Завтра мне вновь приснится Женщина Издалёка. 




Я так люблю вас, так люблю, что пригорюнясь у окошка, грустит задумчивая кошка, доверясь февралю. Течёт серебряной змеёю позёмка вдоль немой тропы. И скоро я ваш мир закрою. Влюблённые всегда слепы. Вы станете молчать и плакать, искать опять в провале дня, несущем вековую слякость, меня, меня. И вновь – меня. А вечером в кричащей боли, поймёте раз и навсегда, что не видать вам больше воли. А я? Вернусь ли я сюда … 




Сухая осень. Зарево пожаров. Полынный запах дыма поутру. Берёзы лист, свернувшийся от жара… А я жива. И завтра не умру – ненужный фарс свершиться не захочет. Стоглазый Марс шатнётся от Земли. И не сгорят оранжевые ночи. И долетят до места журавли. Я буду жить. Я буду, буду, буду на краешке минуты и огня. Отчаяние, родственное чуду в Страну Надежды выгонит меня. Ужели так? В погибели – Надежда и перемен миндальный горький вкус. Забыла я всё то, что было прежде. Не верю, не надеюсь, не боюсь! 




В окна мои не стучите – тонко застонут стёкла. Слепой и глухой учитель станет бродить около. Поздно учиться видеть кожей, больными нервами. Слепые в слепой обиде становятся стервами – тварями вечной ночи! В сердце стучите громче. В пропасти дня ищите меня. 


ПАМЯТИ СЫНА



Мир, отражённый в окне жёлтой машины умалишенной, мчащейся прямо по мне, прямо по мне, оглашенно. Там, в этом мире, глубоком и плоском, там, за полоской наклейки фольговой, где-то в гранитном и мрачном алькове, сын мой, родной мой по Духу и крови. Мне же с асфальта не встать, сына рукой не достать. 




В осеннем поле просторном, Где кони паслись в отаве, Ты голову там оставил, Всадник Без Головы. Ей ветер, мальчишка вздорный, Снегом сечёт по векам. Помнишь – Ты был человеком, Всадник Без Головы. А кони, они пасутся, Им нравится вкус отавы. Не важно им, кто оставил, И что. Но под крик совы Шарахнутся, понесутся, Блестя окосевшим глазом. И вдруг затоскует разом Всадник Без головы. 




В белом гипнозе февральского снега, в белом, гибнуть так трудно Душою и телом – в белом. В белом пространстве мой сын совершенно одини темно… Боже, спаси его! Мне не дано! 




Любит меня Господь, голубит. Приказывает сына единственного отдать. А я цепляюсь, в кровь разбиваю губы, ломаю ногти, ломаю кости, избитым месивом сползая в пропасть опять и опять. Слушая голос мира иного, что обещает мне райский сад, завтра всё повторю снова, и после завтра повторю – снова! И если надо – отправлюсь в Ад! 




Ах, что и зачем, и о ком я? Не знаю, не помню уже, Лишь снега замёрзшие комья сугробом в застылой душе. Но это - не горе, поверьте, и нет – не причина для слёз. Зачем только Ангелы смерти, уводят дитя на погост – по насту босыми ногами навечно к просторам иным… Ах, то ли ещё за снегами привидится часом ночным! Какие морозы нагрянут, какие ветра прилетят! И станут закаты багряны, и в сердце откроется Ад… 




Сыну Славе Жёлтая кровь фонаря красит слепой туман. Воет собака зря – спит её пан – меломан. Сон его - этот вой, жёлтая кровь над головой. Вой этот - смертный плач, в красном плаще палач. Вот он поднял топор. Вытер его о полу. Крепко и с давних пор спит голова на полу. Сон её - вой тоски, помоста кленовый узор, влепленный в край доски. 




Сыну Славе Воробушек, птица моя разноцветная, в поленнице дом твой, душа – облака. Секунда заката, секунда рассвета – и до свиданья! Прощайте! Пока! Дом опустел, и душа отлетела, эхо не вспомнит мелодии дня. Маленький шарик – пуховое теловетер ласкает, любя и гоня. 




Сыну Славе Кажется, я не выживу. Кажется, не смогу. Сердце телёнка рыжего слышу в ночном снегу. Молча он леденеет в страшном своём хлеву. Значит и я сумею, сколько-то проживу. Сердце слепого ворона слышу ещё стучит. Ночь не смиряя норова, мне подаёт ключи. Значит, открою утро, значит увижу свет. Может быть, это мудро. Может быть - нет 


МОЛИТВА О ЖИЗНИ ПОСЛЕ ЖИЗНИ Уходят званые в свой час. И мы уйдём и всё забудем, Огонь родства в себе остудим, Верней, его погасят в нас. Сотрут нам память, пусть во благо – Но почему, но почему Пустая белая бумага Противна сердцу и уму? Оставь мне, Боже, после смерти О сыне память – лишь о нём! Не разлучай с её огнём! Мне не нужны другие дети! 




Мелкий шаг бродячего ежа сон нарушил. Тишина, как лезвие ножа, режет уши. Ёжик, ёжик – ни головы, ни ножек, поговори со мной в этот час ночной. Заварю чайку, дам тебе лизнуть. Не уснуть теперь. Белый, белый зверь белый снег валит. Мать Земли – Лилит постучалась в дверь. Ёжик, ёжик – ни головы, ни ножек, как мне жить – скажи… 




Возле речки Солоновочки, в нашей маленькой деревне возле дома под деревьями мой сынок, мой милый Славочка, на кленовой новой лавочке, синеглазый и задумчивый всё сидит и думу думает. Я спешу к нему и падаю – ни тропинки нет – потеряны. Что-то снова не отгадано, что-то снова не отмерено. 




Не знаю, где душа моя. Вмурована в кристаллы лазурита и замерла, движение храня. Хотя бы ты, запретная Амрита, спаси и сохрани меня. Не знаю, где глаза мои. Упали там, где слёз солёный бисер родил печаль и пестовал тоску. Ноябрьский день повадкой лисьей назад уже не завлеку. Не знаю, где следы мои. Остались там, где свет восходит к небу, и треплет ветер розовый венок, клюют синицы крошки хлеба где спит мой маленький сынок. 




Там, за первым, высоким синим, За серебряным хладом зимним, Есть хрустальное Небо дальнее, Где летают тела астральные. А за ним – Золотое третье, Где мы всех, Кого любим, встретим. Навсегда будем вместе с ними За серебряным хладом зимним… 


ОГЛАВЛЕНИЕ Сегодня прибыл день.......................3 Там, в злой толпе........................ ...4 Суетятся соседи ...............................5 Я так люблю......................................6 Полдень упал златотканый.............7 Луч предвечерний............................8 Живая мозаика ................................9 В осеннем огне ..............................10 За телом металлическим ...............12 Листья в окно колотились ............13 Стучит, стучит................................14 Я помню – мэтр .............................15 Помню (баллада)............................16 Что такое, моя дорогая?.................18 Белым – бело...................................19 Зима навалит жемчуга..................20 Куда я еду – в ночь и темень.........21 Как долго я отверженной была.....22 Сама с собой поговорю................23 Ах, Боже мой!................................24 Чья-то рука, словно солнце...........25 ПОДСОЗНАНИЕ............................26 НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ .27 Как я смею желать и смеяться? .28 Метель я слушаю опять.................29 Злой и горбатый.............................30 В городе чужом и неопрятном....31 Вся жизнь моя ................................32


Вот Альтист .................................33 Мороза нет......................................34 Свернусь клубком..........................35 ОЧЕРЕДНОЕ РОЖДЕНИЕ..........36 Сугробы – под самую крышу .......37 Воздушные замки ..........................38 СОДОМ...........................................39 ВОЛЧЬЕ ВРЕМЯ............................40 Песнь кочевников ..........................41 Не знаю я – быть может.................42 Вылизал ветер.................................43 Посмотришь – край обрыва...........44 Ах, скоро, скоро кончатся ветра...45 Сияет солнце...................................46 Число Зверя.....................................47 Когда-нибудь..................................48 Я пыталась уехать..........................49 Лохмотья богатства........................50 Л.Мерзликину.................................51 ПОБЕГ.............................................52 Лимонный с малиновой нотой....53 Решётки на окнах слепых..............54 В сырой траве.................................55 Вода, с Антарктики сбежавшая...56 В снежнейшей шубе декабря........57 Мышка-норушка.............................58 СТАРЫЙ ГОРОД..........................59 МЕССИЯ.........................................60 Метель несётся прочь....................61


ПРИШЕЛЬЦЫ................................62 Ах, Боже мой! Ни света.................63 ДО РОЖДЕНИЯ.............................64 Так странно, так странно...............65 Предчувствия зимы так нелегки...66 День непоправимо убывает...........67 Сияет бельё на верёвке................68 СТРАННИК....................................69 Морочает. Сумерки всё гуще… 70 Белый, белый..................................71 Ни к чему не склоняет минута......72 Волшебный остров мой ...............73 Мама................................................74 Я так люблю вас.............................75 Сухая осень.....................................76 В окна мои не стучите....................77 ПАМЯТИ СЫНА Мир, отражённый...........................78 В осеннем поле...............................79 В белом гипнозе.............................80 Любит меня Господь......................81 Ах, что и зачем...............................82 Жёлтая кровь фонаря.....................83 Воробушек......................................84 Кажется, я не выживу....................85 Молитва..........................................86 Мелкий шаг бродячего ежа...........87 Возле речки Солоновочки.............88 Не знаю, где душа моя...................89


Там, за первым высоким синим....90


Козлова Людмила Максимовна

Воробушек, птица моя Лирика

Редактор и рецензент Николаев Н.М. ISBN 5-87643-089-7 Издательство «Кедр» г. Бийск, ул. Мерлина, 52 Лицензия ИД №00124 от 03.09.1999 г Сдано в набор 01.06. 2004. Подписано в печать 05.06..2004. Формат 60х84 1/32. Усл.печ.л. 4,7. Заказ 12/04 Тираж: заказ 100 экз.


Людмила Козлова. Воробушек - птица моя. Стихи.  

В книгу вошли стихи, написанные до 2004 года. Издательство "Кедр", Бийск, Алтай.

Advertisement
Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you