Issuu on Google+

журнал культиватор

культиватор №3

2011

98 Как меняются отношения покупателя и товара в первые постcоветские годы: девяностые — «раскрашенное» десятилетие

106 Толкование городского пространства как арены политических отношений: право на город сквозь призму урборегионоведения

118 В чем тоталитарная суть facebook, и какие низменные страсти лежат в основе популярности социальной сети

МАГИЯ УНИВЕРСИТЕТА

В Бразилии человека с высшим образованием не сажают в камеру с обычными уголовниками, а в нашей стране количество обучающихся в университетах достигло рекордного максимума. Почему мы до сих пор верим, что университет может изменить человека?

Содержание Магия университета

3

5–19

Судьба университета

Александр Бикбов

20–30

Метафоры и метаморфозы университета

Виктор Вахштайн

31–40

Корпорация толкователей

Павел Уваров

41–47

Борьба за субъектность

Григорий Юдин

48–60

Габитуса пока нет, но будет обязательно

Ян Левченко, Ольга Рогинская

61–69

Другие игры

Михаил Немцев

Вопросы к современности

72–81

Начало «современности»

Юлия Иванова

82–87

Истоки современного искусства

Михаил Муравьев

90–91

Энциклопедия советского детства

Ирина Глущенко

92–95

Метафора Кощея : еда в «Денискиных рассказах»

Алина Волынская

магия университета

Повседневность

Разломы истории: 90-е

98–103

«Раскрашенное» десятилетие

Ирина Глущенко

Право на город

Никита Харламов

118–121

Социальный улов

Павел Арсеньев

122–125

Критика заднего разума

Владимир Нишуков

Город

106–115 Культура

kultmag.org

культиватор №3 / 2011 Магия университета


Авторы

Журнал выходит при поддержке Фонда первого Президента России Б.Н. Ельцина

Александр Бикбов

Михаил Муравьев

французским центром

Главный редактор

социолог, зам дирек-

выпускник факультета

исторической

Иосиф Фурман

тора Центра совре-

философии МГУ

антропологии им.

Редактор

Фото на обложке:

11. Yuri Arcurs /

в мире «Вид из окна на

Марка Блока РГГУ

А.Ф.

Российский

shutterstock.com

Ле-Грас» была снята и

Дизайн

государственный

12. Noah Strycker /

проявлена французским

Михаил Фомин

гуманитарный

shutterstock.com

фотографом Joseph

университет, центральная

13. Ян Левченко

Nicéphore Niépce, 1826 г.

Над номером работали:

аудитория.

и Ольга Рогинская.

27. Артек, 1964 г. /

менной философии

Иллюстрации:

и социальных наук

Михаил Немцев

Философского факуль-

философ, преподава-

Юлия Иванова

тета МГУ, редак-

тель Новосибирского

филолог, НИУ-ВШЭ

тор журналов «Логос»

государственного

и «Пушкин»

технического универ-

Ян Левченко

Владимир Селиверстов

Фото Марка Боярского.

Фото Марка Боярского.

artekovetc.ru

ситета, член редакции

историк кино, куль-

Мария Шишкина

1. Библиотека

14. Ян Левченко.

28. Артек, 1968 г. /

Алина Волынская

журнала «60 парал-

туролог, профессор

Роман Гуляев

Московской высшей

Фото Марка Боярского.

artekovetc.ru

студентка факультета

лель» (г Сургут)

НИУ-ВШЭ

школы социальных

15. Ян Левченко

29. Артек / artekovetc.ru

Отдельное спасибо

и экономических наук.

и Ольга Рогинская.

30. M&Ms / wallon.ru

философии НИУ-ВШЭ Никита Харламов

Александру Бикбову

Фото Марка Боярского.

Фото Марка Боярского.

31. Москва, 31.01.1990 /

Виктор Вахштайн

психолог-урбанист,

Александру Маркову

2, 3. Российская академия

16. Бактерии /

© Reuters

социолог, декан фа-

НИУ-ВШЭ

Марку Боярскому

народного хозяйства

plaza-der-vielfalt.de

32. Египет /

Ивану Аксенову

и государственной

17. Бирюзовое озеро,

Туристический

службы при Президенте

Горный Алтай, Сибирь.

каталог, 1997 г.

Российской Федерации.

Vladimir Melnik /

33. г. Нижневартовск /

Фото Марка Боярского.

shutterstock.com

nv-naladoni.ru /

Для связи с нами:

4, 5. Александр Бикбов.

18. 9-й Региональный

34. г. Нижневартовск /

kultivator-mag.

Фото Марка Боярского.

сбор «СИБИРЬ –

nv-naladoni.ru /

6. Университет Мичигана,

Космопоиск» под

35. Алтуфьево, г. Москва.

1905 г. / Библиотека

Барнаулом / ligis.ru

Zholobov Vadim /

Конгресса / loc.gov.com

19. Бактерии /

shutterstock.com

7. Университет Сиракуз,

nanomat.mat.ethz.ch

36. Панорама Москвы.

1904 г. / Библиотека

20. Flickr / twintermute

Zholobov Vadim /

Конгресса / loc.gov.com

21. Flickr / Kristian Pletten

shutterstock.com

Павел Уваров

8. Американский

22. Flickr / mbeuger

37. Konstantin Chagin /

культета социологии и политологии

Ольга Рогинская

Московской высшей

литературный и теа-

школы социальных

тральный критик, куль-

и экономических наук

туролог, НИУ-ВШЭ

Владимир Нишуков

Павел Арсеньев

выпускник факультета

поэт, филолог, акти-

философии МГУ

вист Уличного Уни-

kultmag.org

livejournal.com kultivatorr@gmail.com

верситета, редактор Григорий Юдин

альманаха «Транслит»

социолог, преподаватель НИУ-ВШЭ

Наши партнеры:

историк, преподава-

университет, 1926 г. /

23. Flickr / srg3037

shutterstock.com

Ирина Глущенко

тель РГГУ, НИУ-ВШЭ,

Библиотека Конгресса /

24. Flickr / Salt Water

38. Библиотека

филолог, культуролог,

Главный

loc.gov.com

25. Один из первых

Московской высшей

НИУ-ВШЭ, а также

научный сотрудник

9. Павел Уваров.

дагерротипов,

школы социальных

автор книги «Общепит

Института Всеобщей

Фото Марка Боярского.

зафиксировавших

и экономических наук.

Микоян и советская

истории РАН

10. Павел Уваров.

людей, 1839 г.

Фото Марка Боярского.

кухня»

Зав. Российско-

Фото Марка Боярского.

26. Первая фотография

культиватор №3 / 2011 Магия университета

культиватор №3 / 2011 Магия университета


1


текст: Иосиф Фурман главный редактор

Живой университет

В университете учились мы и учились наши родители. У некоторых в университете учились даже дедушки и бабушки – мы все прошли через университет. И если наши школьные переживания остаются в области детства, то обучение в университете – первая определяющая площадка сознательной жизни. По университету можно начать судить о человеке. Почему же многих из нас не покидает ощущение, будто с университетом что-то не в порядке? То ли учат не те и не тех, то ли преподают не то и не так… Как объяснить эту смутную неудовлетворенность? Вроде сам университет остался прежним – испортились люди? Виновата власть? Или капитализм? Недовольство университетом каждый может объяснить своими силами, обвинив либо внешние обстоятельства, либо сетуя на собственную лень и нерасторопность. Но что если попытаться «понять» университет? Разве не удивительно, что – основные принципы университетской корпоративности возникли почти тысячу лет назад и, не сильно изменившись, дошли до наших дней? И что каждый кто учился в университете, был участником ритуалов и традиций, которые возникли еще в раннем Средневековье? Современные философы и социологи говорят о «конце» университета, о «руинах» университетской структуры, о том, что этот социальный институт себя изжил и перспективы его выживания весьма туманны. Но как в каком-нибудь фантастическом «парке юрского периода» у нас есть возможность увидеть живого древнего ящера, так и при внимательном понимающем взгляде на университет мы можем почувствовать его неостановимую историю и ощутить действие его «социальной магии» в своей собственной судьбе. Пусть ученые предвещают ему социальную спячку, радикальное «переформатирование», изменение самой его глубинной сути, – в своих переменах университет остается живым. Именно о таком университете, чья история начинается с двенадцатого века и уходит мимо нас куда-то в волнующее будущее, и рассказывает третий номер журнала «Культиватор».

2

Культиватор №3 Магия университета


3


4

Культиватор №3 Магия университета


Александр Бикбов социолог, МГУ беседовал Иосиф Фурман фотографии: Марк Боярский

Судьба университета

Сегодня в большинстве европейских государств, в том числе и в России, у власти находятся сторонники идеологии «естественного неравенства». В основе этой модели лежит представление, что бедные сами виноваты в своей бедности, а необразованные есть лишь потому, что они не потрудились получить хорошее образование. О том, как меняются цели и задачи университета под давлением рынка труда, об университетской автономии, реформе высшего образования и будущем «храма знаний» мы побеседовали с социологом Александром Бикбовым.

— Александр, я хочу начать наш разговор с достаточно общих вопросов: зачем сейчас нужен университет, и какое место он занимает в современном социально-культурном пространстве? — Ответ будет зависеть от уточняющего вопроса: кому нужен университет? — Наверное, среди основных заказчиков я бы выделил государство, а среди основных потребителей — студентов и преподавателей. — Видите ли, за такими простыми категориями, как «государство» или «студенты», скрывается настоящая социальная коллизия, на первый взгляд незаметная; но ее незаметность часто предопределяет ошибочную в целом картину университетского мира. Это как раз тот случай, когда мы допускаем, что преподаватели и студенты противопоставлены друг другу разницей интересов и компетентностей, и что есть некий единый заказчик в лице государства. Если приглядеться, ситуация окажется более многогранной и нюансированной, и как раз эти «нюансы» определяют то, что происходит в университете здесь и теперь. Если начать с государства, то государство как аппарат — это прежде всего инструмент, или средство, реализации определенной

5

Судьба университета


образовательной политики. Инструментом владеют те, кто в результате выборов или бюрократических маневров пришел на данный момент к власти. Сегодня в большинстве европейских государств, включая Россию, к власти пришли обладатели неоконсервативной «правой чувствительности», которые выступают сторонниками модели естественного неравенства. В основе этой модели лежит представление о том, что в любом обществе бедные бедны потому, что они сами в этом виноваты, в частности, не хотят много зарабатывать и делать сбережения. Соответственно, необразованные существуют потому, что не потрудились получить хорошее образование и т.д. Если говорить о том, для чего нужен университет сегодняшним управленцам, которые временно занимают ключевые позиции в государственном аппарате и определяют ход реформ, то у них имеется двойственное представление о том, какие социально-экономические функции должен выполнять университет. С одной стороны, по мнению неоконсерваторов, «образования слишком много». Они считают, что имеет место перепроизводство образованных людей, которое не позволяет удовлетворительно решать задачи массового обслуживания на основе пускай и квалифицированного, но прежде всего ручного труда. Для такой работы высокое образование не нужно, поэтому следует снизить его планку. Вместе с тем, все профессиональные навыки нужно унифицировать и сертифицировать. И университет, по одной из версий, должен превратиться в место, где необходимые рынку труда и стандартизированные навыки смогут получить почти все — от продавцов до профессоров (т.е. будущих учителей учителей). С другой стороны, определенные требования к качеству и сложности профессиональных навыков исходят от самих усложняющихся экономических систем. Речь может идти о профессиональном механике, который способен чинить и налаживать самые разные машины (по компетентности приближаясь к инженеру 1950–60-х), или о страховом агенте, работающем и с частными, и с корпоративными клиентами на уровне оценки рисков, предсказания и планирования. Добавим к этому текущую нестабильность рынка труда, которая неизбежно ведет к неоднократной переквалификации в течение жизни. Эти требования неоконсерваторы тоже признают важными, провозглашая миссией университета создание гибкого, многопрофильного работника, способного самостоятельно и неоднократно менять сферы занятости. В результате, мы имеем два конкурирующих требования, которые исходят из госаппарата и оба прочно вписаны в проекты реформ: вопервых, поскольку образования «слишком много», нужно заставить университет напрямую обслуживать рынок, в том числе его непрестижные сектора; во-вторых, поскольку этот рынок нестабилен, университет должен готовить будущего работника к гибкости и многопрофильности, а также к решению весьма сложных технических и социальных задач. И это напряжение, или парадокс требований, является главным узлом те-

Главная тема

6

Культиватор №3 Магия университета


кущей реформы университета. Квалификация нужна, но ее слишком много. Студентов нужно готовить к скромному положению в обществе, но при этом наделять сложными навыками самоорганизации и управления собственной компетентностью. Из нынешней образовательной политики государства неустраним разрыв между амбициями, которые возникают при овладении специализацией, и шатким положением, которое уготовано впоследствии выпускникам на рынке труда и в социальной иерархии. Давайте теперь посмотрим, что происходит на стороне студентов. Студенты сегодня — крайне неоднородная во многих измерениях среда. Это отчетливо показывают не только и не столько спокойные периоды университетской жизни, сколько периоды растущих напряжений и критических выступлений. В такие моменты студенческая масса поляризуется, и это позволяет хорошо видеть, кто приходит в университет и зачем он им нужен.

Большинство студентов приходят в университет, чтобы обрести поведенческие навыки послушного и успешного работника, которые котируются на рынке труда и в дальнейшем смогут помочь в получении рабочего места. В российских университетах такие моменты немногочисленны, как незначительно и число их активных участников: большинство студентов обходят стороной любые критические инициативы, даже если они имеют непосредственное отношение к их факультету, их курсу, их ближайшему будущему. Поэтому на европейских примерах можно разглядеть эти различия яснее, а затем вернуться к российским реалиям. Опыт манифестаций, забастовок и университетских блокад, которые прошли в течение последних пяти лет в Германии, Франции, Италии и Великобритании, показывает, что для относительно небольшой части студентов университет является местом критического знания. Эти студенты приходят в университет, чтобы учиться анализировать и осмысливать социальную реальность, реконструировать те смыслы, которые вытесняются из нее в ходе политических игр, создавать автономное научное знание, которое менее зависимо от политического заказа и административной конъюнктуры. Но это, повторю, существенно меньшая часть студенческого корпуса (по приблизительным оценкам, 15–25%). Большинство студентов приходят в университет, чтобы обрести поведенческие навыки послушного и успешного работника, которые котируются на рынке труда и в дальнейшем смогут помочь в получении рабочего места. Конечно, такие студенты с подозрением выслушивают требования товарищей, желающих, чтобы университет выполнял свою критическую и социальную функцию. До прямых столкновений между

7

Судьба университета


этими двумя фракциями дело доходит редко. Но в рамках той или иной формы общественной мобилизации часть студентов, вынужденных на время прервать учебу, могут негодовать или глухо ворчать на меньшинство, требующее мобилизации и публично озвучивающее критические требования. Для студентов, стремящихся к успеху на рынке труда, учеба — или по крайней мере посещение занятий — является своего рода самоцелью и обладает высокой инструментальной ценностью. Понятно, что из этих принципиальных различий кристаллизуются по меньшей мере две модели университета (а в действительности больше), каждую из которых хотели бы видеть реализованной представители различных студенческих фракций. В этой ситуации часть студенческих ожиданий вполне согласуется с некоторыми задачами, озвученными из государственных кабинетов неоконсервативными реформаторами. Но только с некоторыми: ведь на деле большинство выпускников вступает на рынок труда с системно заданными низкими шансами на длительную восходящую карьеру.

Проблема в том, что общественные блага, одним из которых является общедоступное образование, не могут приносить гарантированную прибыль — зато они формируют основы общественной солидарности, которая всегда затратна экономически. В отношении известных нам российских реалий здесь имеется сразу несколько отличий. Прежде всего, статистическая и хронологическая спорадичность критических студенческих инициатив в России обнажает тот факт, что студенчество иначе структурировано и что гораздо бóльшая часть российских студентов, в отличие от европейских, настроена конформистски. При этом сама связь университетского образования с успехом на рынке труда в России далеко не столь однозначна. Это не в последнюю очередь объясняется коррупцией на входе и на выходе из университета, то есть ситуацией, когда ни поступление, ни успешная сдача экзаменов напрямую не связаны с уровнем знаний и компетенции, а следовательно, с шансами на высокие профессиональные позиции в будущем. Поэтому главным условием найма становится не удостоверенный университетом навык, а нечто иное: семейные или дружеские связи, эффект клуба, престиж университета, стаж работы и т.д. Отсюда — иной, принципиально не требовательный, нетрудовой характер конформизма. Чаще студенты не ожидают от университета рыночно пригодных знаний и навыков: диплом служит лишь минимальным условием доступа на рынок труда. Отчего требования студентов и их семей к университету зачастую крайне скромны.

Главная тема

8

Культиватор №3 Магия университета


4

9

Судьба университета


Наконец, преподаватели — тоже не однородная категория. Те из них, кто делает в университете успешную карьеру, сопряженную с административными должностями, нередко склонны одобрять реформы, увеличивающие социальное неравенство, в том числе среди самих преподавателей. Одобрять отнюдь не всегда идеологически, а «просто» как дань собственной профессиональной или административной карьере. Преподаватели, в меньшей степени разделяющие административные ставки, чаще (но далеко не всегда) являются носителями критического знания. Они чаще склонны участвовать в разных формах критической реорганизации и самоорганизации университета: в свободных лекциях или семинарах, в дискуссиях о миссии университета, которые не являются прямым ответом на министерские предписания и т.д. Первоначально простая картина утрачивает простоту. На месте однородных групп преподавателей, студентов, государственных чиновников, мы обнаруживаем неровную трещину, пересекающую весь университетский мир. Она отделяет не студентов от преподавателей или студентов от администрации, а скорее представителей различных стратегических и мировоззренческих фракций преподавателей, студентов и администраторов друг от друга. Ведь администраторы тоже бывают разные, если брать весь университетский пейзаж от Мадрида до Владивостока и даже если оставаться в границах крупных университетских городов, таких, например, как Москва или Томск. Итак, с одной стороны мы видим сторонников критической модели университета, производящего автономного знание и способного играть в большом обществе роль познавательного локомотива. С другой стороны, им противостоит более весомая масса студентов, преподавателей и администраторов, которые разделяют взгляд на университет как некий коридор, ведущий непосредственно к рынку труда и будто бы способный предоставить послушным адептам благоприятные потребительские опции. Таково, в самом общем виде, поле ответов на вопрос «зачем нужен университет?», во многом сформированное текущими реформами и реакциями на них. — В своих статьях вы отмечали, что интеллектуальную автономию университета сменяет экономическая автономия. Почему это происходит именно сейчас, чем объясняется такая смена общественного запроса? Только ли требованиями рынка труда? — Сегодня нельзя говорить о смене общественного запроса. И прежде, и теперь широкая публика вносит весьма незначительный вклад в формы осмысления университета и способы его управления. Гораздо чаще она осмысливает ситуацию в терминах, которые произведены несколькими узкопрофессиональными средами, названными ранее. Речь идет о достаточно сложной политической игре, в которой разные профессиональные участники стремятся определить и переопределить смысл самого понятия «автономия». Так, автономия средневекового университета — это набор привилегий, признаваемых за корпорацией в ходе сложной

Главная тема

10

Культиватор №3 Магия университета


и конфликтной подстройки баланса сил между нею, королевской властью, городским самоуправлением и церковью. Это, в частности, права самостоятельно присваивать ученую степень по результатам экзаменов, носить титул и оружие, иметь скидки при оплате жилья в городе, быть судимым за проступки собственным университетским, а не городским судом. Гораздо позже и ближе к нашим реалиям: в университете Гумбольдта, в лучших английских университетах, отчасти во французском университете XIX века, отошедшем от имперских наполеоновских реформ, или в некоторых американских университетах того же времени, — идея интеллектуальной автономии вновь подытоживает сложное равновесие между внешними и внутренними силами, определяющими структуру университетского управления. Она исходит из того, что в стенах своего заведения преподаватели и студенты могут преследовать научные интересы независимо

Сложные формы автономного знания больше не нужны. Нужны прежде всего технические навыки, гарантирующие трудовую применимость выпускников и их профессиональную гибкость. И это — одна из немногих ясных идей, которую с одинаковым апломбом озвучивают и европейские, и российские реформаторы. от государственных и церковных предписаний, т.е. свободно практиковать поиск, исследование, умозаключение. Несмотря на то, что в этот период университетское образование и университетские должности особенно прочно привязаны к государственной карьере, последняя не должна служить препятствием для поисков истины. Иными словами, происходит институциализация исследования как профессии. И именно в этом, весьма узком и элитарном пространстве (в XIX веке университетское образование получает менее 1% населения европейских обществ), между почти гарантированной государственной должностью и беспрепятственным научным поиском, принимает свой эталонный на сегодня облик университетская автономия. С тех пор университет претерпел весьма радикальные перемены, которые особенно заметны во второй половине XX века. Прежде всего, это несколько волн массовизации высшего образования, т.е. всплесков численности студентов и преподавателей, которые сопровождаются этатизацией, или огосударствлением, университета как институции, выпускающей уже не высших государственных чиновников, а специалистов в самых разных сферах со все менее гарантированной занятостью. Хотя даже в условиях массового высшего образования в эти 40–50 лет интеллектуальное определение автономии оставалось преобладающим, будучи во многом вписано в проект социального государства. Высокая

11

Судьба университета


степень этатизации университета начала работать против его интеллектуальной автономии, когда ключевые государственные должности заняли неоконсерваторы, отвергающие социальное равенство и социальное государство. Сегодня во Франции из примерно 120 университетов 80 являются государственными или, следуя европейской терминологии, публичными. В них обучается подавляющее большинство студентов. В России схожая ситуация: в частных университетах, созданных после 1992 года, обучается не более 15% студентов, остальные 85% получают образование в государственных вузах. Собственно, это студенческое большинство государственных вузов и является основной «популяцией» реформаторских экспериментов. Овладев госаппаратом, неоконсерваторы начали внедрять в образование систему финансирования, управления и оценки, аналогичную той, что действует на частных предприятиях, ориентированных на извлечение прибыли, на «эффективность», «результативность» и иные рыночные добродетели. Проблема в том, что общественные блага, одним из которых является общедоступное образование, не могут приносить гарантированную прибыль — зато они формируют основы общественной солидарности, которая всегда затратна экономически. И в той мере, в какой неоконсервативная модель, которую также часто называют неолиберальной, порицает солидарность и настаивает на всеобщей конкуренции, ее адепты принимают активное участие в переопределении смысла автономии. В рамках этой модели интеллектуальная автономия исследователей, как свобода поиска и публикации результатов, уступает место вопросу об автономии институций как свободно и непрерывно конкурирующих между собой предприятий. Автономия понимается как конкурентность одних частных предприятий в отношениях с другими, но также и как состязательные отношения подразделений с головными офисами и друг с другом. Именно так сейчас реформируются университеты в Европе. Отдельные заведения и даже факультеты получают высокую степень финансовой независимости и административной власти, но только для того, чтобы, конкурируя как между собой, так и с другими университетами и

Если реформаторам удастся окончательно ослабить опоры универсальной справедливости, такие как социальное обеспечение или общедоступное высшее образование, очень скоро социальный мир начнет «схлопываться» таким непредсказуемым образом, что никаких компенсаторных реформ и рецептов экстренного спасения не хватит, чтобы исправить положение дел.

Главная тема

12

Культиватор №3 Магия университета


факультетами, в конечном счете состязаться за кошелек семей студентов и за государственную поддержку. Российские университеты, которые вступили на этот путь раньше европейских, ушли по нему далеко вперед. По сути, неоконсервативная реформа, de facto превратившая номинально государственные заведения в частные, произошла у нас уже в середине 1990-х годов. Модель перемен не была столь явственно конкурентной, как сегодня в Европе, будучи реализована под лозунгами «выживания» и «спасения» образования. Но то, что лишь официально более половины первокурсников (по данным Министерства образования) сегодня платят за обучение в российских вузах, а последние пополняют до половины своих бюджетов из негосударственных источников (по экспертным оценкам), указывает: ожидаемая реформа уже состоялась, и в новых условиях интеллектуальной автономии отводится отнюдь не привилегированное место. — В чем тогда суть болонской реформы: ведь она предполагает единое,

Если бюрократизация и коммерциализация университета будут продолжаться, его судьба — впасть в социальную спячку на ближайшие десятилетия или даже века. В таком летаргическом состоянии будет продолжаться воспроизводство корпуса преподавателей, локальная борьба за ресурсы и даже институциализация некоторых новых дисциплин и специальностей. стандартизированное пространство, где факультеты будут по сути одинаковы? Как тогда они будут состязаться за клиентов? — В конечном счете, именно унифицированное и прозрачное образовательное пространство призвано сделать более заметными конкурентные преимущества одних заведений перед другими. Сегодня пропагандистские публикации не просто насыщены рыночной терминологией, их украшают порой весьма откровенные практические метафоры: студентов уподобляют массе посетителей «образовательного супермаркета» — выбирая лучшие товары (образовательные услуги), они тем самым должны обойти спросом отсталых производителей. Но дело даже не только и не столько в риторике, сколько в рецептах конкуренции. Наряду с трудоемким обновлением учебных программ, созданием партнерств с частными предприятиями, размещением в сети студенческих работ и оценок, введением курсов на иностранных языках и т.д., реформаторы предписывают университетам несколько относительно простых приемов рыночного состязания. Так, привлекать студентов следует, приглашая в университеты интеллектуальных «звезд» с мировым именем, в частности нобелевских лауреатов. Соответственно, побеждает тот университет, которому удастся

13

Судьба университета


привлечь больше «звезд». Может показаться, что студенты от этого были бы только в выигрыше. Однако в некоторых европейских университетах, где такой механизм уже запущен, результаты его работы далеки от оптимистических прогнозов. Вероятно, он хорош в небольших элитных заведениях, но не в случае крупных образовательных «фабрик». По свидетельствам немецких и французских коллег, приглашенным «звездам» назначаются ощутимо более высокие гонорары и премии, при том что преподают они существенно меньше, отчего возрастает педагогическая нагрузка на «обычных» преподавателей, при неизменных и даже снижающихся зарплатах/премиях. В результате менее качественную подготовку получает студенческое большинство. Схожий социальный результат дают иные механизмы, подхлестывающие конкуренцию и нейтрализующие кооперацию между университетами. Например, активно публикующиеся профессора должны демонстрировать, что университет живет интенсивной интеллектуальной жизнью и, следовательно, привлекателен для студентов, способных продолжить научную карьеру или найти себя в иной культурной сфере. Сама по себе идея отличная. Но как реализовать ее практически, при росте педагогической нагрузки, и в российских, и в европейских университетах? Если посмотреть на российские нормативы (750 часов в год, а недавние рекомендации увеличивают их до 900), становится понятно, что выбор между полноценными научными публикациями и полноценным преподаванием очень жестко звучит в терминах «или — или». Кроме того, с ростом платы за обучение и доли платных мест, студенту, рассчитывающему на интеллектуальную карьеру, следует предварительно обеспечить ее весомой денежной инвестицией. А университету — сперва получить эти деньги от семей студентов, от фирм или от государства, чтобы затем стать питомником передовых научных кадров, из этих денег обеспечивая себя интеллектуальными «звездами» или преподавателями, способными значительную часть своего времени тратить не на университетскую рутину, а на подготовку полноценных публикаций. Финансовый круг замыкается. В России он оказывается особенно узким, поскольку демографический спад (снижение числа выпускников школ) начался и будет продолжаться до 2016 года, а правительственные требования финансовой самодостаточности заведений каждый учебный год звучат с новой силой. Таким образом, стандартизация и квантификация образовательного пространства обнажает обострение борьбы за ресурсы, которые в конечном счете имеют денежный эквивалент. И университеты вынуждены все более активно искать свое место прежде всего в этом экономическом пространстве. — Раньше университеты были производителями критического знания. За счет чего находящиеся у власти неоконсерваторы будут производить описание актуальной реальности, если они собираются снизить уровень производства критического знания? — В том, что университеты производили критическое знания раньше,

Главная тема

14

Культиватор №3 Магия университета


5

15

Судьба университета


можно усомниться. Когда «раньше»? В зависимости от момента и от отношений власти в обществе мы вынуждены будем поставить этот тезис под вопрос или вовсе от него отказаться. Например, производили ли гуманитарные факультеты в советские годы критическое знание? — Наверное. Точнее, они производили некую картину. Она могла быть не критической, но она была. — Верно. В позднесоветский период это была не критическая в прямом смысле, но сложная и сложно опосредованная картина, завязанная на модель «развития личности» (с конца 1950-х годов). Кроме того, в ряде дисциплин, таких как лингвистика, история Средних веков или экспериментальная психология, конъюнктурное внешнее давление вполне успешно уравновешивалось внутренними требованиями и практиками научности. Один из ключевых моментов в модели текущих реформ, который требует самой серьезной критики, — это «короткое замыкание» знания на рынок труда, т.е. десубъективация и инструментализация студентов. Сложные формы автономного знания больше не нужны. Нужны прежде всего модульные технические навыки, гарантирующие трудовую применимость выпускников и их профессиональную гибкость. И это — одна из немногих ясных идей, которую с одинаковым апломбом озвучивают и европейские, и российские реформаторы. В целом, мы привыкли считать, что, в отличие от «западных», российские реформаторы имеют весьма смутные идеи о том, для чего и как следует реформировать университет. Парадокс в том, что и нынешние европейские реформаторы неофициально признают: они не очень четко представляют себе последствия своих действий, хотя при этом считают, что «менять все равно нужно». То есть реформируем — а потом посмотрим. Это весьма безответственная и опасная максима. И в частности по этой причине обладатели более взвешенного и сложного взгляда на социальный мир, в том числе университетские преподаватели и ученые, с большим критицизмом воспринимают происходящие изменения. Если реформаторам удастся окончательно ослабить опоры универсальной справедливости, такие как социальное обеспечение или общедоступное высшее образование, очень скоро социальный мир начнет «схлопываться» таким непредсказуемым образом, что никаких компенсаторных реформ и рецептов экстренного спасения уже не будет достаточно, чтобы исправить положение дел. — Получается, что будущее университета как социального института не столько туманно, сколько мрачно и безысходно? То есть наступает конец той институции, которая была столь живучей все эти столетия, начиная с XIII века и до наших дней? — Мы погружены в ретроспективную иллюзию, полагая, будто критический общедоступный университет «был всегда». Между тем периоды подъема университета как социальной организации и места производства знания гораздо более кратки, нежели периоды застоя. Строго говоря, уже XIII век был началом упадка университетской институции, как

Главная тема

16

Культиватор №3 Магия университета


это хорошо показал Жак Ле Гофф. Расцвет пришелся на XI—XII —XII XII века, когда университет создавался в качестве самоуправляемой, предельно интернациональной и энергичной корпорации. В этот момент были заложены основы того сообщества равных, которое обеспечило основы университетской организации всех последующих эпох. И отчасти послужило моделью, в том числе политической, для некоторых демократических институтов в европейских обществах. В XIV веке университет вполне явственно движется к относительному упадку, или застою — прежде всего структурному — как по социальному составу студентов (растет доля «богатых сынков»), так и по той роли, которую он играет в производстве знаний и общественных новаций. В XVI веке королевская власть институционально закрепляет свой интерес к университету как «кузнице кадров», и тот начинает играть ключевую роль в формировании нового социального слоя — национальной бюрократии. По имеющимся исследованиям, доля выходцев из народных слоев, которые раньше поддерживались в том числе и церков-

Чем сильнее университет будет замыкаться на рынок труда, чем дальше он будет дрейфовать от модели интеллектуальной автономии к коммерческой, тем меньшим будет его интеллектуальное влияние на общество и историю. ными стипендиями, сокращается крайне ощутимо: с 10—15%, а порой и 20% от общего состава студенчества — до десятых долей процента. В тот же период университет все чаще используется как перевалочный пункт для гранвояжей и грантуров национальной аристократии. Перемещаясь из университета в университет, записываясь на курсы, чтобы почти никогда их не посещать, отпрыски аристократических семейств совершают традиционное инициатическое путешествие по европейским городам. Специалисты по истории университета почти единогласно характеризуют XVI—XVIII века как весьма томительную паузу после интеллектуального бурления, отмечающего Средние века. Новая демократизация университетского образования в середине XX века — введение всеобщего права на образование, отказ от взимания платы за обучение, расширение социального состава учащихся — была связана с формированием структур социального государства, которое выравнивало шансы обладателей более скромного социального происхождения на достойные условия жизни. В ближайшем будущем, по мере свертывания структур, обеспечивших послевоенный подъем университета, вероятно, будет происходить своеобразный откат к XVII веку. Некоторые узнаваемые элементы не только той давней университетской организации, но и, казалось бы, канувшей в Лету модели социальных

17

Судьба университета


неравенств, можно обнаружить во вполне свежей неоконсервативной политике управления бедностью, связанной с сокращением всех социальных расходов. Вовсе не исключено, что, несмотря на весь пафос реформаторов, заявляющих сегодня о модернизации «архаичного» университета, основными центрами критического знания, как это уже было в XVI—XVIII —XVIII XVIIII веках, станут не университеты, а малые институции, находящиеся под прямым покровительством влиятельных патронов. Именно так в XVI веке создается Коллеж де Франс — клуб избранных интеллектуалов, которые под покровительством короля занимаются разработкой правил французского языка и точного мышления. Модель покровительства наукам со стороны отдельных меценатов уже действует в современной России. Надо заметить, она куда менее проблематична в социальных и гуманитарных науках, чем в естественных. В соответствии с этой моделью, центрами производства критического знания выступают не университеты, а небольшие издательства или журналы, исследовательские центры, вокруг которых и группируются ученые, не расположенные к бюрократическому типу карьеры. Хотя это тут же ставит новую проблему: зыбкость положения ученого и угрозы его интеллектуальной автономии в рамках подобных клиентел. — Но ведь университеты способствовали и распространению производимых ими знаний. Каким образом эти маленькие центры смогут доносить до общества критические знания и своими исследованиями влиять на широкие массы людей? — Сегодня им доступны относительно недорогие техники распространения, в частности через СМИ или интернет. Медиатизация знания — отдельная обширная тема, и даже большие академические и образовательные институции сегодня делают все более серьезную ставку на сетевые депозитарии, журналы, конференции. Очевидно, что эти способы не могут заменить традиционных образовательных техник «лицом-к-лицу», которые в условиях массового обучения стоят наиболее дорого, отчего и становятся главной мишенью неоконсервативных реформаторов. Но если говорить о распространении малыми центрами произведенных ими специальных знаний, здесь можно достичь ощутимых результатов относительно скромными средствами. Если те же просветители, как до того гуманисты, сами будучи частью аристократических клиентел, использовали с этой целью глаза и уши кучкующейся при дворах знати, то сегодня есть возможность через интернет и малые/средние СМИ выходить напрямую на публику, чувствительную к интеллектуальным вопросам и аргументам. Понятно, что сами эти вопросы и аргументы должны быть поданы достаточно ясно, если не сказать просто. А это уже вторая и не столь очевидная задача. Формальный рост числа людей, получающих высшее образование, свободный доступ к информации, но также рост социальной незащищенности и негарантированная занятость способны создать совершенно

Главная тема

18

Культиватор №3 Магия университета


новую конфигурацию и новые формы интереса к критическому знанию. Очень вероятно, что и в случае медленной эволюции этих тенденций, и в случае революционного скачка, порождающего особенно острый запрос на критическое знание, эта конфигурация уже не будет нуждаться в университете. Если бюрократизация и коммерциализация университета будут продолжаться, — а все основания к этому есть, и нынешние планы реформаторов их лишь подкрепляют, — его судьба: впасть в социальную спячку на ближайшие десятилетия или даже века. В таком летаргическом состоянии будет продолжаться воспроизводство корпуса преподавателей, локальная борьба за ресурсы и даже институциализация некоторых новых дисциплин и специальностей. Но в истории, которая будет написана несколько столетий спустя, этот период удостоится лишь пары снисходительных строк: очередной период упадка университета на фоне расцвета малых интеллектуальных центров и больших социальных потрясений. Чем сильнее и прямолинейнее университет будет замыкаться на рынок труда, чем дальше он будет дрейфовать от модели интеллектуальной автономии к коммерческой, тем меньшим будет его интеллектуальное влияние на общество и историю.

19

Судьба университета


текст: Виктор Вахштайн социолог, МВШСЭН

Метафоры и метаморфозы университета

6

Язык по своей природе метафоричен, и в основе любой картины мира, в том числе и научной, можно обнаружить базовые метафоры, из которых развертываются все дальнейшие построения. Для современных исследователей метафора — это не столько одно из художественных средств, сколько инструмент познания и конституирования действительности. И история университета может быть рассмотрена сквозь призму того, как менялись метафоры в его самоописании.

Главная тема

20

Культиватор №3 Магия университета


Если мы внимательно посмотрим на историю европейского университета, то увидим, что это не одна, а несколько очень разных историй. Собственно, никакой обобщенной европейской университетской модели не существует. (Точнее, не существовало до недавнего времени, пока не появилась задача унификации европейского образовательного пространства.) И, тем не менее, исследователи университетской культуры продолжают искать некий мистический общий знаменатель, своего рода общий код университета. Изначально университет не был местом «производства научного знания». У него были другие задачи. Университет старше науки (или того, что мы склонны называть наукой сегодня). Как университет и наука «встречают» друг друга, как протекает их совместная жизнь, полная коллизий и недопонимания — это отдельный сюжет. Меня же интересует другой вопрос — вопрос о базовых метафорах, лежащих в основе самоопределения университета.

Изначально университет не был местом «производства научного знания». У него были другие задачи. Университет старше науки (или того, что мы склонны называть наукой сегодня). Именно через метафору изначально задается отношение университета и города, университета и власти, университета и студентов, университета и преподавателей. Столь дорогая любому профессорскому сердцу максима «университетской автономии» — тоже метафора. Итак, зафиксируем исходные вопросы: посредством каких метафор университет определяет свое место в мире? Каким «языкам» принадлежат эти метафоры? Наконец, когда и почему происходят изменения метафорики в самоописании университета? «Церковь Разума», или Автономия университета как метафора

В истории всех европейских систем образования возникали некие критические моменты, моменты исторической турбулентности, в которых именно университет оказывался тем местом, где производилась новая картина мира. Как правило, это происходило в ситуациях серьезных политических кризисов. Любопытно, что двусмысленная связь университета и политического кризиса обнаруживается как на самых ранних этапах европейской истории, так и в современных университетских системах. Начнем с современности. Я приведу пример, который мне близок по опыту работы на Балканах. До войны в Боснии и Герцеговине было четыре университета. Что происходит с вузовской системой в годы войны? Вопреки ожиданиям, она не исчезает, а стремительно расширяется.

21

Метафоры и метаморфозы университета


В разных городах создаются новые вузы, а в уже существующих открываются новые факультеты. Примечательный факт: в 1993 году, в разгар боевых действий, принимается Закон об университетах, определяющий административную структуру вузов Боснии. По этому закону факультеты наделяются самой широкой автономией. Курс на увеличение числа вузов сохранился и в послевоенное время. Вернувшаяся с фронтов молодежь оседает в этих образовательных центрах. Рост числа студентов не прекращается до начала 2000-х. К этому моменту каждая из общин уже имеет развитую сеть вузов, главное предназначение которых — удержание национальных автономий. Университеты становятся местами производства новых, размежевавшихся Балкан. Яркая деталь: среди военных преступников, осужденных международным Гаагским трибуналом, немало бывших университетских сотрудников. Самый знаменитый из них — профессор психиатрии Радован Караджич. Заметим, университеты не просто действуют по заказу национальных государств. Они их формируют. По справедливому замечанию Э. Геллнера, прогресс национализма невозможно представить без прогресса университета. Но дело здесь не в национализме. Университеты производят новые языки описания и способы мышления, востребованные моментом. Эта востребованность — гарантия их собственной автономии. Национализм же — лишь один из произведенных ими продуктов.

Благодаря технократическому языку университет становится инструментом социальной политики. Эта метафора лежит в основе многих социально-инженерных проектов. Например, когда закрываются шахты Рурского угольного бассейна на западе Германии, складывается сложная социальная ситуация. И для того чтобы дети потерявших работу шахтеров не пополнили ряды уличных преступников, создается университет. Изначально «университетская автономия» — это именно политическая автономия. В 1158 году германский император Фридрих Барбаросса захватил Милан (по тем времена�� один их самых богатых городов Ломбардии). Он созвал на Ронкальском поле сейм, дабы навязать североитальянским городам новый порядок управления. Профессорам-юристам из болонского университета, которые также были приглашены на сейм, удалось предложить Барбароссе нечто большее, нежели просто новую политическую схему, — они предложили ему новый язык описания политики и новый способ мышления о власти. Это очень помогло императору в его

Главная тема

22

Культиватор №3 Магия университета


7

борьбе с папой. В благодарность за помощь со стороны болонских профессоров Барбаросса издал закон, по которому брал под свое покровительство тех, кто «путешествует ради научных занятий, в особенности преподавателей божественного и священного права». Студенты Болонского университета освобождались от подчинения городским судам Болоньи. Таким образом, утрата североитальянскими городами (относительной) автономии способствовала развитию (относительной) автономии университетов. Впрочем, не стоит все сводить к политической игре. Дело не в том, что университет занимает «правильную идеологическую позицию», а в том, что он демонстрирует свою способность к производству востребованных способов описания мира. Благодаря этой способности университет превращается в некую «точку трансценденции»: воспаряя над суетным миром, поднимаясь выше города, региона, империи, он участвует в политической борьбе, но не в числе других игроков, а как один из арбитров. (Не случайно болонский университет — родина римского права.) Ранее такая возможность «институционализированной трансценденции» была закреплена лишь за церковью. «Церковная» метафора — университет как церковь Разума — одна из самых сильных метафор самоописания университета, дошедшая до наших дней.

23

Метафоры и метаморфозы университета


Язык технократии

В XX столетии университет уже не является местом привилегированного производства картин мира и центром разработки языков описания. (Справедливости ради следует сказать, что монополистом на этом рынке университет не был никогда и лишь изредка — мы уже говорили, когда именно, — оказывался в авангарде.) Начинается коррозия университетской культуры и вместе с ней — способов самоописания университета. После Второй мировой войны мир обнаружил, что изменился. Ему требовались новые ответы на старые вопросы. И классический университет вряд ли мог в этом помочь. Так появились новые метафоры, перекроившие университетскую среду. Одна из них — метафора социальной инженерии. Мир сошел с ума, произошла война, война нанесла непоправимый урон, и сейчас наша задача — «починить» этот мир. Университет — это то, что «чинит» Европу. Университет как механик, который после катастрофы разгребает покореженные корпуса европейских государств и своими осторожными действиями возвращает их в норму, снова ставит на рельсы. В этом языке университет более не суверенен, а в лучшем случае автономен; он больше не учреждает свой собственный порядок описаний, перестает быть местом трансценденции, в котором вы, как тот, кто входит в университет, оказываетесь дистанцированным наблюдателем. Для Германии это означает конец классического гумбольдтовского университета с его требованием «уединения и свободы». Для Англии — поражение оксбриджской модели в символической борьбе с «краснокирпичными» университетами, наследниками индустриальной революции конца XIX века. Для Франции — проигрыш университетов Высшим школам, воплощавшим дух наполеоновских реформ. Во всех этих случаях речь идет о закате неутилитарного, непрагматического знания. Еще раздаются голоса о «воспитательной» ценности такого университетского продукта, но в новой метафорике — метафорике социальной инженерии — ему просто нет места. Благодаря технократическому языку университет становится инструментом социальной политики. Эта метафора лежит в основе многих социально-инженерных проектов. Например, когда закрываются шахты Рурского угольного бассейна на западе Германии, складывается сложная социальная ситуация. И для того чтобы дети потерявших работу шахтеров не пополнили ряды уличных преступников, создается университет. Но правительство ФРГ подходит к этой социально-инженерной проблеме с немецкой основательностью: создается не просто резервация для молодежи, а по-настоящему хороший университет — Билефельдский (в котором затем работают Х. Шельски и Н. Луман). А в Финляндии, в результате процессов индустриализации, встала стратегическая задача: не дать лапландским оленеводам переселиться в крупные города, поскольку это приведет к тому, что северная часть страны обезлюдеет и контроль над территорией ослабнет. Так в городе Йоэнсуу создает-

Главная тема

24

Культиватор №3 Магия университета


ся университет, где философии и социальным наукам обучаются дети оленеводов. Впрочем, тем, кто родился в Советском Союзе, не нужно рассказывать, как метафора «университет — инструмент социальной инженерии» работает на практике. Самая яркая иллюстрация социально-инженерной метафоры — механизмы квотирования на вступительных экзаменах. Инженерия предполагает процесс проектирования. Инженерному мышлению нужен проект; например: «Мы хотим, чтобы в нашем обществе было столько-то образованных людей, которые будут заниматься темто и тем-то. Для этого мы так-то и так-то изменяем университетскую политику, и нам все равно, что по этому поводу думают университеты с их автономией. Нам важно, чтобы в обществе было определенное количество образованных людей, которые будут занимать определенные позиции».

Университет как механик, который после катастрофы разгребает покореженные корпуса европейских государств и своими осторожными действиями возвращает их в норму, снова ставит на рельсы. Классический пример — послевоенная Англия. 1946 год, все в руинах. Комиссия Барлоу, которая собирается по инициативе парламента, должна проанализировать процессы, происходящие в системе образования. Ее заключение: у нас кастовая система образования, для людей с улицы она закрыта, и университеты не выполняют функцию социального лифта. При сохранении имеющихся тенденций мы скоро будем на последних местах по показателям экономического развития, потому что через двадцать лет в нашей стране стратегически важные политические и экономические решения будут принимать люди, у которых нет высшего образования. Эти доводы в то время не были приняты во внимание. Через двадцать лет, в середине 1960-х, собирается следующая парламентская комиссия («комиссия Робинса») и свидетельствует: Барлоу был прав, мы отстаем в экономическом развитии. Тогда принимается ряд политических мер по «разгерметизации» высшего образования: пишется знаменитая «Белая книга» британского образования, увеличивается число вузов, наконец, создается Открытый университет, который возглавляет премьер-министр под патронажем королевы. Так был дан старт политике «открытых шлюзов» — бунтующую молодежь рабочих окраин пытаются затащить в вузы. Впрочем, все эти решения, принятые в инженерной логике, имели множество непрогнозируемых последствий и, в конечном итоге, поставили под сомнение легитимность самой этой логики. Недавние инициативы по реформе образования в Англии и Шотландии — это попытка выйти из метафорики социальной инженерии в другой

25

Метафоры и метаморфозы университета


язык описания, где университет предстает в образе бизнес-корпорации. Однако насколько эта метафорика окажется конкурентоспособной на английской почве, покажет время.

Метафора университета как политической партии работает только тогда, когда университет является машиной по (вос)производству политических элит. В социальноинженерном языке описаний университет должен максимизировать общественное благо, в рыночном — прибыль, в политикоцентричном — власть. Власть и прибыль

Бизнес-корпорация — это принципиально иная метафора. Не средневековая корпорация, вроде цеха портных или обувщиков, со своими обязанностями и привилегиями, а именно бизнес-организация, со всеми коннотациями «языка рынка». И если метафора социальной инженерии строится на идее максимизации общественного блага, понимаемого чрезмерно абстрактно, то метафора экономической корпорации держится на идее максимизации экономической выгоды (зачастую понимаемой чересчур конкретно). Еще одна распространенная метафора — метафора университета как политической партии. Правда, «работает» она в основном либо при диктаторских режимах, либо при таких парламентских демократиях, где политические образования имеют давние связи с университетами, а также отдельными факультетами, школами и даже клубами выпускников. В Нидерландах был случай, когда правящая партия попала в чудовищный скандал из-за перебрасывания государственных ресурсов «своим» университетам. Примером сращивания университета и власти может служить португальский диктаторский режим, который возглавлял Антонио Салазар, профессор экономики Коимбрского университета. Этот университет более чем на десятилетие стал главным каналом рекрутирования правящей элиты, а сам Салазар, чтобы укрепить метафорику университетской автономии, ежегодно приезжал к ректору университета с просьбой о продлении академического отпуска еще на один год. Метафора университета как политической партии работает только тогда, когда университет является машиной по (вос)производству политических элит. В социально-инженерном языке описаний университет должен максимизировать общественное благо, в рыночном — прибыль, в политикоцентричном — власть. Впрочем, не одну только власть, но еще и политическую солидарность. Это очень «клубная» метафора университета (что хорошо показал Теодор Ньюкомб в своих знаменитых «Беннингтонских исследованиях».)

Главная тема

26

Культиватор №3 Магия университета


8

Но, пожалуй, политический язык самоописания университета — один из наименее разработанных. А точнее, один из наименее прозрачных. Проблема не в том, что он не производит яркой и убедительной картины мира (и университета в нем). Ровным счетом наоборот: таких образов становится слишком много — столько, сколько возникает точек соприкосновения сферы политики и университетской жизни. «Сфера общественных услуг»

Метафоризация университетского дискурса сильно возрастает в послевоенный период. Это связано с тем, что после Второй мировой войны университеты в Европе перестают рассматриваться как нечто, «автоматически» имеющее право на существование. Университет становится чем-то, что заново должно отстаивать свою автономию. Больше не работают стандартные модели легитимации университетской самозаконности. Но важнее то, что языки описания, производимые в недрах европейских университетов, теряют свою убедительность. В связи с этим и самим университетам требуется новая стратегия самообоснования. Главное, что теряется в результате этого поиска — привилегированная

27

Метафоры и метаморфозы университета


позиция «места, где производятся картины мира», где делаются как бы «снимки Европы из космоса», а не «изнутри». Поиски новой метафорики не ослабевают до сих пор. Одно из последних тому свидетельств — дебаты о так называемой «третьей роли» университета. Третья роль — это миссия «оказания услуг обществу». Попытка утверждения языка, в котором университет рядоположен другим институтам общинной саморегуляции. Конечно, это одна из разновидностей социально-инженерной метафоры, с той лишь разницей, что субъектом выступает не государство, а местное локальное сообщество, и целью является не строительство «лучшего мира», а служение интересам местных общин. Не случайно наибольшее распространение эта метафора получила в скандинавских странах, где традиционно сильны механизмы общинного самоуправления. Сейчас в ряде стран северной Европы положение о «третьей миссии» вузов закреплено законодательно. Принимая во внимание складывающиеся стратегии самообоснования, можно предположить, что «третья роль» вскоре отодвинет в сторону первые две — образования и исследования. Недавно подобные дискуссии развернулись и в России. Однако в российском контексте они звучат совершенно иначе. «Русская ракета»

На мой взгляд, российская университетская система (собранная из деталей немецкой и французской моделей) никогда не располагала к развитию полноценной университетской автономии. И стратегии самообоснования здесь изначально шли через социально-инженерную метафорику. Кульминации социально-инженерная метафора достигла в сталинском университете. Если же мы посмотрим, что представляет собой современный университетский ландшафт, то увидим картину крайне пеструю. Сегодня в пространстве высшего образования России сосуществуют три модели университета, которые производят три принципиально различные картины мира. Притом что сами эти модели произведены тремя разными эпохами. (Представьте себе некий интеллектуальный «парк Юрского периода», где различные виды «динозавров» не сменяют друг друга, а живут как в заповеднике.) Есть так называемые «сталинские» университеты. Это вузы, сформировавшиеся в своем нынешнем виде в 1930—1960-е годы и — при некоторой неизбежной эволюции — дожившие до наших дней. Они обладают иерархичной системой управления, связаны с локальными политическими элитами и сильно заточены на выполнение государственнобюрократического заказа. Есть также небольшая прослойка университетов 1990-х. Это вузы, созданные на «западные» деньги и переживающие уход «эпохи фондов» как личную трагедию. В 2000-е они сильно эволюционировали: многие из них стали жертвами «естественного экономического отбора» (места-

Главная тема

28

Культиватор №3 Магия университета


ми переходящего в отбор искусственный, политический). Но наиболее стойкие нашли свою нишу, не потеряв своей изначальной мессианской направленности. Задолго до того, как слово «модернизация» стало маркером новой официальной идеологии, университеты 90-х были главными производителями модернизационного языка. Третье поколение — путинско-медведевские исследовательские университеты, группа «флагманов модернизации». Они тоже формировались в 1990-е годы в русле общей прозападной, ориентированной на импорт символической экономики, а затем начался очень сильный процесс огосударствления, получения государственных бюджетных средств и ресурсов. Сегодня именно эти вузы претендуют на статус новых производителей картины мира. Однако то, что ими в конечном итоге производится, представляет собой довольно странный гибрид социальноинженерной метафорики и языка рынка. То ли риторика «модернизационного прорыва» прикрывает экономоцентричность, то ли наоборот, логика бизнес-корпорации служит прикрытием для обслуживания больших государственных проектов.

Сегодня в пространстве высшего образования России сосуществуют три модели университета, которые производят три принципиально различные картины мира. Притом что сами эти модели произведены тремя разными эпохами. Сила воображения

Что же противостоит метафоре как типу самоописания? В наибольшей степени — тавтология. То есть мышление не в логике уподобления чего-то одного чему-то другому: «X как Y», а в логике тождества: «Х — это Х». Закон есть закон, порядок есть порядок, университет есть университет. Вам не надо говорить: университет — это политическая партия (или бизнес-корпорация). У вас уже есть ответ, вы знаете, что такое университет, и вам не нужны метафоры. Но в какой-то момент происходит разгерметизация языка описания и начинается поиск метафор, в которых университет осмысливается уже не как университет, а по аналогии с чем-то иным. Как реализуется картина мира? Что заставляет метафору работать, приводить в действие механизмы социальных изменений? Как риторическая конструкция приобретает прагматический потенциал? У меня нет исчерпывающего ответа на эти вопросы. Отмечу лишь, что то затруднение, с которым мы здесь сталкиваемся, указывает на ограничения нашего собственного языка описаний. Проблема состоит не только в том, чтобы вывести метафорику на первый план и уйти от традиционной социологической культуры подозрения, т.е. от полурефлектор-

29

Метафоры и метаморфозы университета


ного вопрошания в духе: «что кроется за этим дискурсом?», «какие позиции в поле культурного производства занимают профессора?», «чьи интересы обслуживают университеты, прикрываясь метафорой церкви Разума?». Проблема еще и в том, чтобы увидеть конститутивную силу метафоры — ее способность к созданию новых социальных порядков.

Главная тема

30

Культиватор №3 Магия университета


Павел Уваров историк, РГГУ беседовал Иосиф Фурман фотографии: Марк Боярский

Корпорация толкователей

В Бразилии человека с ученой степенью не могут посадить в камеру с простыми уголовниками, даже если он подозревается в убийстве. В современной России человека с ученой степенью пока не призывают на срочную службу в армию. О древних традициях университетской корпорации и о социальной магии, связанной с получением высшего образования, мы побеседовали с историком Павлом Уваровым.

— Павел Юрьевич, в одной из своих лекций вы рассказывали о том, что в 1208 году возник регламент, который подробно описывал организацию похорон членов университетской корпорации. Существует мнение, что человечество ведет свою историю с того момента, как люди начали хоронить своих предков. Можно ли это соотнести с историей университета? — Университет — это корпорация. А всякая средневековая корпорация, как об этом очень хорошо написано в книге Отто Герхарда Эксле1, — сообщество равных субъектов, основанное на клятвенном союзе, а также сообщество живых и мертвых. Этот союз и создается во многом для того, чтобы человек чувствовал себя и в загробном мире уверенным, что за него будут молиться. Иными словами, мертвые члены корпорации тоже являются ее членами. В первую очередь похороны и молитвы за помин души, а во вторую — улаживание споров, поддержание мира с соседями и проведение праздников являются основой корпоративности в Средневековье. Не удивительно, что именно с этого начинаются и первые попытки самоописания университета. — С какого момента можно говорить о зарождении университета именно как корпорации? — Поначалу «университетом» называлась всякая корпорация, не обязательно научная. Корпорация лодочников или городская коммуна тоже могли называться «universitas». Постепенно университетами

31

Корпорация толкователей


стали называться именно научные объединения, это происходит в начале XIII века, когда они обзаводятся своими первыми статутами и печатями. Все, что было раньше, это предуниверситетская ситуация, из которой университеты могли вырасти, а могли и не вырасти. — Все ли первые университеты были напрямую связаны с церковной корпорацией? — В европейском Средневековье все было связано с церковью. Иначе и быть не могло. Это было время, когда Запад стал Западом, действительно типологически отличным от всего остального. Шел XI век, церковь приобрела свой классический средневековый вид (римский папа и знакомая нам церковная иерархия) и противостояла императору. В это время складывается большая группа людей, преподающих и изучающих

Существовал повсеместный социальный заказ на интеллектуалов — людей, которые умеют мыслить и объяснять происходящее. И некоторые из них делали очень неплохую карьеру, становясь кардиналами и даже римскими папами. Интеллектуал, конечно, не мог стать королем или герцогом, но он мог сделать карьеру в церковной иерархии и служить и императору, и королю. логику, риторику и грамматику. Многие из них идут дальше: читая переводы научных текстов с греческого и арабского, они пытаются согласовать с законами логики богословие, право и медицину. Но всех их, даже тех, кто изучал римское право, чаще всего именовали клириками, как и церковнослужителей. Других грамотных людей тогда, в общем-то, не было. Хотя среди таких «клириков» были и миряне, не собиравшиеся в дальнейшем становиться священниками, но пока они учились, они пользовались такими же привилегиями, как и церковнослужители. Церковь оказывала им покровительство, поэтому клирики чувствовали себя совершенно защищенными, а часто и безнаказанными (не стоит забывать, что среди них было много очень молодых людей, лишь недавно оторвавшихся от домашней опеки и запретов). — Кто был социальным заказчиком такого количества толкователей римского права? — Это современный функциональный подход к образованию предписывает наличие точного социального заказа: нужно такое-то количество специалистов по такой-то дисциплине. Правда, жизнь показывает, что и сегодня никто не торопится выполнять этот заказ. Конечно, в то время такое количество специалистов по праву не было нужно — хотя бы по той причине, что не было ни системы

Главная тема

32

Культиватор №3 Магия университета


9

33

Корпорация толкователей


римского права, ни государства, которое бы жило по этому праву и им пользовалось. Так что это была собственная логика развития самостоятельной интеллектуальной среды. Клирики жили своей собственной жизнью, и они не реципировали римское право, а придумали его, соединив вещи, которые до этого никому в голову не приходило соединять: формальную логику Аристотеля и римское право. Точнее, клирики подвергли римское право истолкованию с позиции формальной логики. Они придумали «машину мышления». Как она работала? Брался какой-то предмет, и проводилась дистинкция2. Например, при рассмотрении убийств они разделялись на умышленные и непредумышленные. Непредумышленные убийства, в свою очередь, подразделялись на несколько категорий, и т.д. С помо-

Сама так называемая «национальная идея», идея о том, что мы — это и есть «мы», рождается в среде университетской элиты, которая по своей сути всегда должна быть открыта миру и считать себя космополитичной. Это один из парадоксов, который повторяется из века в век. щью силлогизмов выстраивались классификации, затем сопоставлялись мнения авторитетных юристов и подбирались непротиворечивые объяснения, а в случае конфликта между авторитетами выносилось особое суждение — сентенция. Свод законов императора Юстиниана постепенно обрастал все большим числом комментариев, которые записывались на полях основного текста. Такие комментирующие толкования назывались «глоссами», и юристов в XI—XIII веках называли «глоссаторами». Кому могли быть нужны думающие люди в Средневековье? Вопервых, римской курии: ей были нужны люди, которые могли составлять правовые документы. (Следующие поколения глоссаторов в середине XII века создадут еще более интересное изобретение — церковное каноническое право. Если римское право хотя бы формально существовало в Риме, то канонического права до этого никогда не было.) Во-вторых, они были востребованы императором — он иногда мог обращаться к ним за советом, ведь клирики фиксировали феодальные и городские обычаи. Параллельно создавалась логически непротиворечивая система доктрин в теологии. Как быть, когда высказывания нескольких религиозных авторитетов по одному и тому же вопросу явно противоречат друг другу? В богословии начала действовать та же логика, что и в праве. Существовал повсеместный социальный заказ на интеллектуалов — людей, которые умеют мыслить и объяснять происходящее. И некоторые из них делали очень неплохую карьеру, становясь кардиналами

Главная тема

34

Культиватор №3 Магия университета


и даже римскими папами. Интеллектуал, конечно, не мог стать королем или герцогом, но он мог сделать карьеру в церковной иерархии и служить и императору, и королю. — Были ли в то время студенты и преподаватели единой корпорацией? Или их интересы противостояли друг другу, как это нередко происходит в современном университете? — Они были единой корпорацией, но и противостояли друг другу. Один преподает — другой слушает, один платит — другой получает плату. Но в Болонье именно студенты заключили между собой клятвенный союз, чтобы защищать друг друга в случае конфликтов с горожанами, улаживать внутренние споры и, в том числе, контролировать преподавателей. Потому что преподаватель может, например, недобросовестно читать лекции. — Как производилась оплата в средневековых университетах? — Вопрос об оплате всегда щекотливый. На этом спотыкалось даже каноническое право. С одной стороны, платить надо. С другой стороны, «знание — дар Божий и продаваться потому не может». Знание, как и время, принадлежит Господу. Если я хочу получить деньги за знания, значит, я претендую на то, что мне не принадлежит. И значит я — жулик. Но эта эпоха всегда находила выход из создавшегося противоречия, не вводя среднее арифметическое, а, наоборот, акцентируя крайности. Рассуждали по этому поводу очень много. С одной стороны, нельзя не платить, с другой стороны, знания нельзя продавать, но кормить-то надо человека чем-то. Еще апостол Павел сказал: какой воин служит на своем содержании? Значит, платить все-таки нужно. Третий Латеранский собор, 1179 год. Папа Александр III, сам в прошлом преподаватель Болоньи, решает, что надо брать деньги за так называемые «лукративные» (практические, связанные с выгодой) науки — медицину и право. Но философия и теология должны преподаваться бесплатно и существовать за счет той церковной епархии, к которой прикрепляется каждый преподаватель и которая выплачивает ему содержание. Существовали и другие пути, более приближенные к современным реалиям. Каждый год университет писал списки — «ротулы», нечто вроде современных заявок на гранты. Список направляли в Рим или в Авиньон, откуда присылали требуемые суммы. Это тоже делало преподавание важнейших дисциплин бесплатным. Был и еще один механизм оплаты университетских нужд. Уважаемый человек, получивший когда-то образование и добившийся высокого положения (например, ставший кардиналом), создает коллегию, в которой кто-то из его земляков учится за деньги, а кто-то — бесплатно. Он предоставляет в распоряжение коллегии земельные участки, с которых она получает доход, и на эту прибыль обучаются студенты. Из нее же выплачивается плата преподавателям.

35

Корпорация толкователей


Мне довелось держать в руках то, что сейчас называется авторефератами диссертаций, которые относились к XVI веку. При их оценке действовали критерии, примерно соответствующие нашим сегодняшним. Например, у нас есть критерий новизны исследования. И там можно было встретить оценочные высказывания, в которых говорилось, что данное исследование заслуживает быть засчитанным как диссертация, потому что в нем нет ничего нового. Божественные знания нужно передавать, а не сочинять что-то свое. Зачем это нужно уважаемому человеку? Можно предположить, что для того, чтобы иметь собственную клиентелу и в нужный момент рекрутировать для своей партии умных молодых людей. Иногда так и происходило. Но намного чаще уважаемый человек создавал такую коллегию перед самой своей смертью. Так что тут действовал другой расчет. В конце XII — первой половине XIII века на Западе все более укрепляются представления о существовании Чистилища, хотя статус официального догмата Католической церкви это учение получит лишь в XV веке. Ведь изначально Чистилища не было, оно рождается из смутных идей раннего Средневековья об очищающем огне. Оказаться в Чистилище очень плохо. Но надежда на спасение остается, поскольку человек попадает туда не навсегда, а лишь до той поры, пока не искупит свои грехи. И если на земле за него будет сильное молитвенное заступничество, то в Чистилище ему будет куда легче. Молитвенное заступничество, конечно, не может изменить божественного предопределения. Если человек предопределен к спасению или к погибели, то тут уж ничего не сделаешь. Но если живые будут постоянно молиться за мертвых, то сократить срок мучений, облегчить участь можно. А кто будет за тебя молиться? Семья? Но ведь род может пресечься. Монастырь? Но ведь и он может быть разрушен или прийти в упадок, а монахи могут нерадиво исполнять свой долг. Одним из действенных способов решения этой проблемы и было устроить университетскую коллегию для бедных студентов. Многие поколения бедных студентов — как правило, из числа земляков дарителя, — будут бесплатно проживать в ней во время своего обучения и возносить предписанные в уставе молитвы за основателя. И сколько будет существовать коллегия — столько они и будут молиться. Эта практика оказалась настолько устойчивой, что сохранилась даже после Реформации, когда представления о существовании Чистилища протестантами были отвергнуты, и перешла в университеты Нового времени, правда, приобретя другие измерения — корпоративные и престижные.

Главная тема

36

Культиватор №3 Магия университета


10

Почему выпускники и сегодня помогают своим? Они уже не боятся Чистилища, но так принято делать. Это одна из интересных традиций, которая пришла из Средневековья и жива по сей день. Можно только удивляться удивительной устойчивости таких вещей. Меняются эпохи, меняется университет, но что-то, что не зависит напрямую от конъюнктуры, остается. Но не будем идеализировать корпоративное сознание, которое активно существует и в наши дни. Традиции университетской академической жизни не всегда играют позитивную роль. Корпоративизм может блокировать появление новых идей, брать под защиту какие-нибудь одиозные произведения — может, все и понимают, что они плохи, но люди, которые их написали — «наши люди», и мы не позволим на них нападать. А если во главе корпорации угнездится какая-нибудь одиозная личность, ее будет очень трудно снять. Но при всей своей корпоративности университет должен быть открыт миру. Например, главный принцип болонского процесса — конвертируемость дипломов. Но в Средние века она осуществлялась благодаря единству христианского мира и тому, что привилегию выдает римский папа. И если где-нибудь в Праге не признавали выпускника Оксфорда,

37

Корпорация толкователей


то он мог пожаловаться в Рим на то, что в Праге не уважают власть папы. И пражский университет был бы вынужден идти на попятную: мол, не разобрались сразу, нас неправильно поняли… — Получается, что университет изначально создавался по принципу транснациональной корпорации? — Конечно! Но самое интересное состоит в том, что он быстро «национализируется» и начинает одновременно играть две роли — интернациональную и национальную. Откуда выходят ревнители и хранители на-

Почти никто не знает, что Фома Аквинский был сыном графа, Жан Жерсон — сыном крестьянина, а Эразм Роттердамский — незаконнорожденным. А ведь они жили в средневековом обществе, очень чувствительном к факту происхождения. Но все эти люди были носителями другого социального качества — они были учеными. Сработала «социальная магия»: их можно было ругать, что они встали не на ту позицию, но никто не стал бы ругать их за их происхождение. Это важная функция университета, которая актуальна до сих пор. ционального единства? Из университета! Откуда выходят Ян Гус, Джон Уиклиф3, Лютер? Все они университетские преподаватели. Кто такие славянофилы? Выпускники Московского университета. Сама так называемая «национальная идея», идея о том, что мы — это и есть «мы», рождается в среде университетской элиты, которая по своей сути всегда должна быть открыта миру и считать себя космополитичной. Это один из парадоксов, который повторяется из века в век. — Считается, что наука зародилась и развивалась в стенах университета. В какой момент они разделились? — Этот тезис можно оспорить. Если наукой называть институт по производству нового знания, то университеты никогда не были научными центрами. Их основывали совсем не для того, чтобы производить новое знание. Мне довелось держать в руках то, что сейчас называется авторефератами диссертаций, которые относились к XVI веку (это вообще очень старый жанр). При их оценке действовали критерии, примерно соответствующие нашим сегодняшним. Например, у нас есть критерий новизны исследования. И там можно было встретить оценочные высказывания, в которых говорилось, что данное исследование заслуживает быть засчитанным как диссертация, потому что в нем нет ничего нового. Божественные знания нужно передавать, а не сочинять что-то свое.

Главная тема

38

Культиватор №3 Магия университета


Университет для чего нужен? Для передачи знаний. Для их охраны от неверных и невежественных толкований. Роль университета — это скорее роль хранителя, эксперта и ретранслятора. На самом же деле, в университете вырабатывались нормы. Мы даже не представляем, насколько это тогда было важно. Римский папа Иннокентий IV сам бы юристом и придумывал свои комментарии к своду канонического права. А как сделать так, чтобы во всех церковных судах приняли эти правила? Печатного станка еще не было. Единые циркуляры некуда и некому рассылать, да и не было у него такого штата писцов и сети курьеров, чтобы доставить предписания в каждый суд по всему христианскому миру, да еще контролировать их исполнение. И тогда он обращается к университетам. Он исходит из того, что там будут это воспроизводить, включат в университетскую программу, и через поколение люди уже будут знать эти поправки и принимать их как должное. Это скорее трансляция, адаптация — но не выработка нового знания. Университетская научная среда была призвана разъяснять и уточнять смысл незыблемых традиций в меняющемся мире. Например, ростовщичество было строго запрещено церковью. Но клирики разработали учение о каноничном проценте. То есть учение о том, что в принципе нельзя, но чуть-чуть можно и даже нужно. Главное — не зарываться.

Функционально университет не создавался для производства знания. Но развитию науки способствовало создание интеллектуальной среды вокруг университетов. Может ли наука выйти за университетские стены? Да только там она и может развиваться! Или возьмем медицину, в которой всегда строго следовали традиционным принципам и рецептам. Но вот появляется огнестрельное оружие. Ни Гален, ни Гиппократ ничего не писали про огнестрельные раны, и никто из врачей не знает, что с ними делать, как их лечить. И тогда в университетах мало-помалу вырабатываются поправки и дополнения к классическим рецептам. Функционально университет не создавался для производства знания. Но развитию науки способствовало создание интеллектуальной среды вокруг университетов. Может ли наука выйти за университетские стены? Да только там она и может развиваться! — Современные университеты — по большей части светские учреждения. И ценится чаще всего диплом государственного образца. Как изменился в связи с этим смысл университетской институции? — По существующим неписаным правилам университетский корпоративизм выражается в том, что университеты выдают степени благодаря

39

Корпорация толкователей


внутренней независимой экспертизе. Но учет этих степеней и обеспечение подобающего социального статуса их обладателей изначально зависели от папской власти и власти государя. В современной Европе к этому подключились надгосударственные структуры: логика болонского процесса заключается в том, чтобы в образовании не было национальных границ, а действовали бы универсальный зачет и конвертируемость образования. Но признание со стороны национальной или наднациональной власти все равно должно быть. Ведь главное, чтобы университет мог воспроизводить функцию социальной магии: пришел человек в одном качестве, а ушел — в другом. Произошло чудо. Почти никто не знает, что Фома Аквинский был сыном графа, Жан Жерсон4 — сыном крестьянина, а Эразм Роттердамский — незаконнорожденным. А ведь они жили в средневековом обществе, очень чувствительном к факту происхождения. Но все эти люди были носителями другого социального качества — они были учеными. Сработала «социальная магия»: их можно было ругать, что они встали не на ту позицию, но никто не стал бы ругать их за их происхождение. Это важная функция университета, которая актуальна до сих пор. — Это магия окультуривания? — В современной Бразилии человека с ученой степенью не могут посадить в камеру с простыми уголовниками, даже если он подозревается в убийстве. У нас человека с ученой степенью пока не призывают на срочную службу в армию. Рационально это никак не объясняется. Поэтому я настаиваю на том, что социальная магия — это не обязательно окультуривание. Это придание человеку иного социального статуса. Именно это и в наши дни является главной социальной функцией университета.

Главная тема

40

1 «Действительность и знание. Очерки социальной истории Средневековья» (рус. пер. — 2007) 2 Дистинкция (от лат. distinctio — различение) — термин, обозначающий познавательный акт, в процессе которого фиксируется различие между предметами и явлениями действительности или между элементами сознания. 3 Джон Уиклиф (ок. 1320 — 3 дек. 1384) — английский реформатор. Учился и преподавал в Оксфорде. 4 Жан Жерсон (1363 — 1429) — французский католический богослов и церковный деятель, канцлер Парижского университета (с 1395 г.), реформатор системы образования.

Культиватор №3 Магия университета


текст: Григорий Юдин социолог, НИУ-ВШЭ

Борьба за субъектность

11

Почему у нынешних российских студентов отсутствует навык думать самостоятельно? Что происходит в университете со студентами, которые со школьных лет привыкли лишь к воспроизводству знаний? Действительно ли вузовские преподаватели работают по принципиально иной схеме? И что делать в ситуации, когда образовательная система направлена на десубъективацию всех участников процесса обучения?

41

Борьба за субъектность


В отечественных университетах постоянно идет борьба. Каждый студент вовлечен в нее, но следы этой борьбы непросто найти на страницах научной и околонаучной печати, она редко выплескивается в обсуждения в аудиториях и коридорах. Она разворачивается каждый день в тени академических и научных «войн», обязательной частью которых являются схватки профессоров за восхищение студентов их личностью и за приверженность их идеям, — в отличие от этих сражений за ней не следят, а ее исход никого не интересует. Это незаметная борьба, и мало кто из студентов сознает сегодня, что ведет эту борьбу и проигрывает ее. Это борьба за субъектность.

Достаточно вспомнить такие распространенные формы контроля гуманитарного знания, как изложение, диктант, сочинение, чтобы увидеть, что школьная система не оставляет места ни для чего другого, кроме воспроизводства. Однако то, что еще не осознается, обычно хорошо чувствуется. Студенты безошибочно ощущают атмосферу борьбы, когда в атаку на них идет Знание — Знание, которое провозглашается с кафедры, засвидетельствовано учебниками и немедленно подавляет всякое сомнение в своей истинности. Это Знание никогда не приходит в товарищеской беседе, оно всегда идет на абордаж — оно постулируется, доказывается из самого себя, аргументируется и сокрушает своей убедительностью. И в этом чувствуется, что Знание недружелюбно: наступая на студента столь резко и активно, оно явно пытается отобрать у него что-то, что принадлежит или могло бы принадлежать ему. Ощущение того, что тебе объявили войну, приходит очень быстро, однако осознание того, что это за война, может не наступить никогда. Преподаватели чувствуют эту борьбу не хуже студентов, однако столь же редко могут понять, что именно стоит на кону. Им так же хорошо видно, что навязываемое ими Знание враждебно по отношению к студентам. Многие преподаватели испытывают недоумение, когда аудитория старательно, словно под диктовку, записывает каждое слово лектора; когда студенты дословно воспроизводят прочитанный материал, стараясь побыстрее проскочить особенно труднопроизносимые и непонятные слова; когда при выполнении письменной работы возникает тысяча «количественных» вопросов: сколько страниц? каким шрифтом? каким интервалом? сколько должно быть источников в списке литературы? а каков должен быть процент своих мыслей? Сталкиваясь с такой реакцией, преподаватель не может не понять, что Знание воспринимается студентами чисто формально. Однако не каждый видит в этом проблему, и даже те, кто видят, обычно не осознают ее истоков.

Главная тема

42

Культиватор №3 Магия университета


Дело в том, что от преподавателя остается скрытой та масштабная работа по десубъективации, которую совершает сегодня наша образовательная система. К началу обучения в вузе студенты подходят уже совершенно бессубъектными: на протяжении всего пребывания в школе подавляющему большинству из них предоставляют информацию, воспроизведение которой строго контролируется. Достаточно вспомнить такие распространенные формы контроля гуманитарного знания, как изложение, диктант, сочинение, чтобы увидеть, что школьная система не оставляет места ни для чего другого, кроме воспроизводства. Ситуация усугубляется на следующем этапе социализации — во время сдачи экзаменов, сопровождающих переход из школы в вуз. Несмотря на то, что этот этап сравнительно непродолжителен, каждый слишком хорошо осознает его значение для собственных жизненных перспектив: возникающий в результате стресс во много раз увеличивает десубъективирующее воздействие данного этапа. Поступление превращается в целую кампанию по натаскиванию себя на решение типовых задач, запоминание информации и, в целом, по приспособлению к существующей конструкции вступительных испытаний. С поступлением в вуз процесс десубъективации только набирает обороты. Покинув более или менее семейную школьную среду, сохраняющую отпечаток детства, удачливый абитуриент меняет ее на гораздо более формализованную атмосферу вуза. Здесь он оказывается в среде людей, чья компетентность выглядит поистине безграничной: речь идет не о владении предметом (знать предмет на высоком уровне способны и школьные учителя), но о знании об устройстве мира. Студент впервые оказывается в среде, которая наполнена экспертами, постоянно предъявляющими различные доказательства того, что они понимают, как устроен тот или иной узкий сегмент мира. Более того, студенты в поисках авторитета, который помог бы им придать смысл всему обучению в вузе, часто сами жаждут быть задавленными экспертным знанием. Возникающий таким образом мир — поделенный на отрасли, каждой из которых соответствует свое экспертное знание, — мир одновременно «расколдованный» («это уже изучено/открыто/доказано специалистами, а значит, потенциально доступно и мне») и полностью заколдованный («все это не имеет отношения к нормальной/обычной жизни»). Подтверждением знания выступают символы экспертности или то, что за них принимается: ученые степени, административные должности, телевизионные выступления в ранге эксперта и т.д. Экспертное знание загромождает мир студента, словно ненужная мебель маленькую квартиру; оно ничего не дает ни для понимания этого мира, ни для овладения им, зато оно создает в этом мире тесноту, вынуждая считаться с собой на каждом шагу и требуя к себе уважения. Именно поэтому у студентов возникают такие сложности с изложением «собственных мыслей» в письменных работах: настаивающий на высказывании собственного суждения преподаватель обычно натыкается

43

Борьба за субъектность


12

на недоуменное: «Мои мысли? Но что я могу по этому поводу сказать, если этим вопросом, может быть, десятилетия занимались эксперты?» Или же наоборот, призыв к выражению собственных мыслей воспринимается как повод поделиться личным опытом или высказать собственное мнение по наболевшим вопросам — от модернизации и коррупции до дискриминации женщин. Между первым и вторым, миром Знания и собственным миром, студент не видит никакой связи: он научается переключаться из одного в другой, но совмещать их кажется просто немыслимым, чуть ли не кощунственным делом. Это очень хорошо видно на уровне дискурса студенческих работ: он представляет собой либо бессмысленное нагромождение тяжелых и внушительных слов (ведь так должно выглядеть экспертное знание), либо полную «отсебятину» (иногда эти жанры чередуются даже в пределах одной и той же работы). Знание не воспринимается как инструмент исследования и решения беспокоящих студента проблем. Особенно хорошо это можно видеть на примере психологов, поскольку хорошо известно, что значительную часть поступающих на психологические факультеты составляют абитуриенты, рассчитывающие таким образом научиться решать свои психологические (как им кажется) проблемы. Обнаружив разрыв между источником беспокойства и предлагаемым Знанием, многие из них разочаровываются в своем выборе. Отсюда же так часто раздающиеся упреки

Главная тема

44

Культиватор №3 Магия университета


в том, что преподаваемый материал «далек от реальности», — как будто каждый может в любой момент запросто осведомиться, как обстоит дело «в реальности». То, что скрывается здесь за словом «реальность», это переживаемые студентом трудности и проблемы, которые ему, однако, не удается перевести на язык Знания. Поэтому сама идея того, что учебная работа должна быть нацелена на решение некоторой проблемы, приводит студента в ступор. Мир Знания беспроблемен, а его собственный мир не имеет к миру Знания никакого отношения. В производимых студентом учебных работах нет ни следа его самого — любого преподавателя, ожидающего увидеть перед собой равноправного партнера, поражает бессубъектность этих работ. Ощущение

Экспертное знание загромождает мир студента, словно ненужная мебель маленькую квартиру; оно ничего не дает ни для понимания этого мира, ни для овладения им, зато оно создает в этом мире тесноту, вынуждая считаться с собой на каждом шагу и требуя к себе уважения. несправедливости, насильственности происходящего преследует и обучающего, и обучаемого, но они не в состоянии воспринять это как вызов на борьбу за субъектность. Этот вызов формулируется в целом ряде вопросов, невольно возникающих перед студентом. Зачем мне все это? Почему я должен сидеть и слушать/читать это? Почему Знание всегда не интересно? Почему нельзя сказать то же самое, только нормальным языком? Что я теряю, сидя здесь? Почему все это нельзя узнать из Википедии? Эти вопросы мучают каждого, кто испытывает на себе первую атаку Знания. Они заслуживают того, чтобы поискать ответа на них, но чем дальше, тем реже студент задает их. Вместо того чтобы начать искать ответ, он использует один из заранее готовых вариантов. Можно выделить четыре основных типа таких решений. 1. «Я буду брать только то, что мне нужно для жизни/работы/карьеры». Это решение привлекательно не только для студента, но и для преподавателя, пытающегося оправдать то отторжение, которое знание вызывает у студента. Обе стороны довольны: ни преподаватель, ни студент не могут нести ответственности за то, что мир устроен так, что преподаваемое знание прагматически неоправданно (бесполезно); в то же время, научная истинность этого знания не ставится под сомнение. Это решение настолько удобно, что ни одна из сторон не интересуется тем,

45

Борьба за субъектность


откуда у студента взялось знание о том, что именно ему нужно в жизни, а вместе с тем и целостное представление о том, что такое жизнь. 2. «Здесь, в университете, лучше знают, что необходимо делать, чтобы вырасти нормальным человеком; чем быстрее я усвою все это, тем более успешным стану в будущем». Логика здесь аналогична предыдущему случаю, с той лишь разницей, что источником прагматической истины выступает не «жизнь» за пределами университета, а сама университетская среда. Для преподавателя такая логика наиболее приятна, поскольку означает безоговорочное признание его авторитета. Коммуникация со студентами, которые приняли такую логику, особенно проста, ведь они заранее доверились преподавателю и признали его абсолютную символическую власть. Именно по такой логике рекрутируется значительная часть аспирантов — те из них, кто сами становятся преподавателями, будут в дальнейшем подталкивать своих студентов именно к этому решению. 3. «Мир устроен так, что мне нужно потерпеть эти несколько лет, чтобы вместе с дипломом обрести полноценность». Число носителей этой логики, которую можно свести к формуле «вы делаете вид, что учите, а мы делаем вид, что учимся», в последнее время изрядно увеличилось. Университеты в этом случае редуцируются до «отстойников», которые необходимы для того, чтобы уберечь от улицы людей, стремительно покидающих подростковый возраст. А для будущего работодателя вузовский диплом кандидата на ту или иную должность служит сигналом того, что его обладатель не является маргиналом и способен решать жизненные задачи хотя бы минимальной сложности. При этом, поскольку университет не выполняет функцию социализации и не дает выполнить эту функцию улице, инфантильность выпускника остается на школьном уровне. 4. «Я ошибся с выбором специальности/вуза. Нужно сменить место обучения» К сожалению, второе заключение не так уж часто следует за первым. Для значительной части студентов мысль о том, что однажды, при поступлении, они допустили роковую ошибку, которую уже поздно исправлять, является слишком притягательным оправданием, чтобы действительно начать что-то менять. Впрочем, все эти мотивационные конструкции, которые предъявляются в качестве объяснений собственного поведения себе или раздосадованному преподавателю, представляют собой лишь уловки и самообманы, направленные на то, чтобы отказаться от борьбы за собственную субъектность. Вызов, который встает перед каждым, однозначен: «Смогу ли я использовать преподаваемое мне знание для овладения собой и понимания своего мира?» Все перечисленные альтернативы — лишь способы капитуляции перед лицом этого вызова. Однако принять этот вызов — совсем не легкое дело. Оно потребу-

Главная тема

46

Культиватор №3 Магия университета


1 Freire P. Pedagogy of the oppressed. New York, London: Continuum, 2000. P. 79-80.

ет бороться со знанием, против знания — и в то же время бороться заодно со знанием против собственного мира, такого понятного и такого узкого. Только посредством такой двойной борьбы можно устранить разрыв между знанием и миром, найти с помощью знания имена для безымянных проблем собственного мира и сделать это знание своим знанием. А это значит — стать производителем знания, его субъектом. Кому-то может показаться, что «борьба» — это слишком резкая метафора для обычного, в общем-то, процесса образования. Однако неслучайно бразильский философ Паулу Фрейре в своей знаменитой книге «Педагогика угнетенных» берет за основу разработанную Гегелем в «Феноменологии духа» теорию борьбы господина и раба за свободу. Противопоставляя «банковскую» модель образования (в которой учитель вкладывает знания в сознание ученика, словно ресурсы в банк) модели, «ставящей проблемы», он подчеркивает, что переход от первой ко второй дается только путем борьбы тех, кто угнетаем существующей системой образования1. Такая борьба возможна, если получаемое знание будет использоваться учеником для критического осмысления собственного мира. Тогда и само знание перестанет выглядеть неподвижным, но начнет вырабатываться в ходе такой работы, а отношения между учителем и учеником станут взаимно обогащающими. Однако взаимной симпатии между преподавателем и студентом здесь недостаточно. Непонимание того, что речь идет о трудной борьбе с активно сопротивляющимся разделением Знания и мира, будет приводить только к воспроизводству такого разделения. От преподавателя требуется не благостная снисходительность, но строгая и неустанная критика знания, отслеживание способности знания дать студенту шанс на овладение собственным миром. И поскольку преподаватель является производителем и воспроизводителем этого знания, то такая критика становится самокритикой. Встать на сторону студента в борьбе за субъектность преподаватель сможет не раньше, чем вступит в нее сам.

47

Борьба за субъектность


Ян Левченко культуролог, НИУ-ВШЭ Ольга Рогинская культуролог, НИУ-ВШЭ беседовал Роман Гуляев фотографии: Марк Боярский

Габитуса пока нет, но будет обязательно!

Период студенчества многими воспринимается как последние каникулы перед «настоящей» жизнью. О психологии студенческой свободы, различных типах самоидентификации и о том, чем отличается образ студентареволюционера от образа офисного работника, рассказывают культурологи Ольга Рогинская и Ян Левченко.

Роман Гуляев: Можно ли говорить о габитусе студенчества — как в историческом контексте, так и в современности? Ян Левченко: Прежде чем говорить о габитусе современного студенчества, не худо бы подступиться к истории вопроса. Я хотел бы напомнить о монографии питерского историка и социолога Алексея Маркова, трагически погибшего в 2002 году. Она вышла после его смерти в издательстве «Новое литературное обозрение» и посвящена истории российского студенчества. Студент в ней рассматривается как некая интеллектуальная сила, которая меняла лицо столетия, общественное настроение и влияла на принятие решений на самом высоком государственном уровне. Именно образ студента-бомбометателя вошел в советскую мифологию о временах царизма и во многом определял ее бытование. В реальности бомбы в царя бросали не столько студенты, но это совершенно не важно. А важно то, что есть образ свободолюбивого человека, у которого в голове есть некие идеи и который благодаря своей молодости обладает достаточным максимализмом, для того чтобы эти идеи воплощать. Вспомним Раскольникова: по статусу он именно студент, хотя на самом деле просто бездельник с бегающими глазами. Но именно ему как студенту приходят в голову всякие идеи. Говорить о габитусе можно, если мы заведомо считаем, что студенчество — это некая важная общественная сила. У меня нет уверен-

Главная тема

48

Культиватор №3 Магия университета


13

ности, что современное студенчество образует эту социокультурную силу, — не потому, что оно этого не может в принципе. Просто нынешняя власть, не умеющая ничего, кроме повторения плохо выученных советских уроков, не хочет работать со студенчеством. Чиновники, которые заседают в разных комитетах, постоянно говорят, что нужна молодежная политика, а в итоге вся молодежная политика сводится к фашизоидным акциям квазипатриотических движений, которые вяло поддер-

Нынешняя проблематичность габитуса студенчества обусловлена проблематичностью и двусмысленностью общего положения интеллектуала в России. С ним не считаются. Лишь в самое последнее время робко заявляют о себе примеры успешной социализации интеллектуала, расширения ресурсов его самоуважения. И то лишь в плане персональной реализации, а не возможности влиять на власть и общество. 49

Габитуса пока нет, но будет обязательно


Ɋɨɫɫɢɣɫɤɢɣɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɵɣɝɭɦɚɧɢɬɚɪɧɵɣɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɚɭɞɢɬɨɪɢɹ

ɮɨɬɨɝɪɚɮɢɢɆɚɪɤȻɨɹɪɫɤɢɣ

ȿɠɟɝɨɞɧɨɫɨɝɥɚɫɧɨɫɬɚɬɢɫɬɢɤɟɊɨɫɨɛɪɧɚɞɡɨɪɚɩɪɨɞɚ


 ɟɬɫɹɞɢɩɥɨɦɨɜɨɛɨɛɪɚɡɨɜɚɧɢɢɪɚɡɧɨɝɨɭɪɨɜɧɹ


Ɇɨɫɤɨɜɫɤɚɹɜɵɫɲɚɹɲɤɨɥɚɫɨɰɢɚɥɶɧɵɯɧɚɭɤɛɢɛɥɢɨɬɟɤɚ

ɋɨɝɥɚɫɧɨɩɪɨɟɤɬɭɛɸɞɠɟɬɚɜɝɨɞɭɧɚɨɛɪɚɡɨɜɚɧɢɟɛɭɞɟɬɩɨɬɪɚɱɟɧɨɛɨɥɟɟ  ɉɪɢɷɬɨɦɫɟɣɱɚɫɫɪɟɞɧɹɹɫɬɢɩɟɧɞɢɹɫɬɭɞ


 ɞɜɭɯɬɪɢɥɥɢɨɧɨɜɪɭɛɥɟɣ ɢɡɮɟɞɟɪɚɥɶɧɨɝɨɪɟɝɢɨɧɚɥɶɧɵɯɢɦɟɫɬɧɵɯɛɸɞɠɟɬɨɜ ɟɧɬɚɜɭɡɚɫɨɫɬɚɜɥɹɟɬɪɭɛɥɟɣɜɦɟɫɹɰ


ɊɨɫɫɢɣɫɤɚɹɚɤɚɞɟɦɢɹɧɚɪɨɞɧɨɝɨɯɨɡɹɣɫɬɜɚɢɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɨɣɫɥɭɠɛɵɩɪɢɉɪɟɡɢɞɟɧɬɟɊɨɫɫɢɣɫɤɨɣɎɟɞɟɪɚɰɢɢ

ɋɪɟɞɧɢɣɜɨɡɪɚɫɬɩɪɟɞɫɬɚɜɢɬɟɥɟɣɪɨɫɫɢɣɫɤɨɣɧɚɭɱɧɨɨɛɪɚɡɨɜɚɬɟɥɶɧ ɋɪɟɞɧɢɣɜɨɡɪɚɫɬɪɟɤɬɨɪɨɜɪɨɫɫ 


 ɨɣɷɥɢɬɵɫɨɫɬɚɜɥɹɟɬɥɟɬɚɫɪɟɞɧɢɣɜɨɡɪɚɫɬɚɤɚɞɟɦɢɤɨɜ²ɥɟɬ  ɢɣɫɤɢɯɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɨɜ²ɥɟɬ


ɋɬɟɥɥɚɠɢɛɢɛɥɢɨɬɟɤɢɊɨɫɫɢɣɫɤɢɣɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɵɣɝɭɦɚɧɢɬɚɪɧɵɣɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬ

ȼɯɪɟɝɢɨɧɚɯɊɨɫɫɢɢɤɚɠɞɵɣɜɬɨɪɨɣɠɢɬɟɥɶ  ɫɱɢɬɚɟɬɱɬɨɞɥɹɩɨɫɬɭɩɥɟ ɫɱɢɬɚɸɬɱɬɨɞɥɹɩɨɫɬɭɩɥɟɧɢɹ


 ɧɢɹɜɜɭɡɜɩɟɪɜɭɸɨɱɟɪɟɞɶɧɭɠɧɵɞɟɧɶɝɢɤɚɠɞɵɣɬɪɟɬɢɣ  ²ɱɬɨɡɧɚɧɢɹ  ɜɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɧɟɨɛɯɨɞɢɦɵɫɜɹɡɢ


Ɋɨɫɫɢɣɫɤɢɣɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɵɣɝɭɦɚɧɢɬɚɪɧɵɣɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɰɟɧɬɪɚɥɶɧɚɹɚɭɞɢɬɨɪɢɹ

ɋɟɝɨɞɧɹɧɚɱɟɥɨɜɟɤɩɪɢɯɨɞɢɬɫɹɫɬɭɞɟɧɬɨɜ 


²ɧɚɢɛɨɥɶɲɢɣɩɨɤɚɡɚɬɟɥɶɡɚɜɫɸɢɫɬɨɪɢɢɊɨɫɫɢɢ


ɇɨɜɵɣɝɭɦɚɧɢɬɚɪɧɵɣɤɨɪɩɭɫɆɨɫɤɨɜɫɤɨɝɨɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɨɝɨɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɚɢɦɅɨɦɨɧɨɫɨɜɚ

ɋɪɟɞɧɢɣɨɠɢɞɚɟɦɵɣɭɪɨɜɟɧɶɡɚɪɩɥɚɬɵɫɪɟɞɢɜɵɩɭɫɤɧɢɤɨɜɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɨɜɜ 


 ɝɨɞɭɞɨɫɬɢɝɬɵɫɹɱɪɭɛɥɟɣɯɨɬɹɜɝɨɞɭɨɧɫɨɫɬɚɜɥɹɥɬɵɫɹɱɪɭɛɥɟɣ


Ɋɨɫɫɢɣɫɤɢɣɝɨɫɭɞɚɪɫɬɜɟɧɧɵɣɝɭɦɚɧɢɬɚɪɧɵɣɭɧɢɜɟɪɫɢɬɟɬɚɭɞɢɬɨɪɢɹ

ɉɨɞɚɧɧɵɦɫɬɚɬɢɫɬɢɤɢɐɟɧɬɪɚɬɪɭɞɨɜɵɯɢɫɫɥɟɞɨɜɚɧɢɣɊɨɫɫɢɢɩɨ


 ɫɩɟɰɢɚɥɶɧɨɫɬɢɪɚɛɨɬɚɸɬɱɟɥɨɜɟɤɫɜɵɫɲɢɦɨɛɪɚɡɨɜɚɧɢɟɦ


живаются государством. О какой политике в области студенчества, его, наконец, самоуправлении можно говорить, когда безнаказанно творятся такие вещи, как в Петербургском университете, где обыски в кабинетах неугодных преподавателей производятся на глазах у студентов. Такая политика называется просто: или цыц, или давай к нам, вместе прижмем эту интеллигенцию. Унижение — не самый лучший ресурс формирования габитуса.

Одной из основополагающих категорий самоощущения студенчества является категория свободы. Пока я студент — я свободный человек; и перестану им быть, когда попаду в то пространство целесообразности, где начну реализовывать себя как профессионал. Конечно, своеобразием внутриполитического климата трудности студенчества не исчерпываются. Сейчас оно вынуждено отвечать на вызовы, которые старшим поколением расцениваются как аномальные. Например, якобы ужасно, если студент одновременно с учебой вынужден зарабатывать деньги. Хотя, по-моему, нечего ныть, что когда-то деньги были (видимо, из тумбочки брались), а теперь студентам надо их зарабатывать. Это естественно: все хотят жить, все хотят есть, конвенции меняются соответственно. Российский преподаватель, кстати, тоже хочет есть, поэтому, вместо того чтобы вести достойную жизнь и заниматься исследованиями, халтурит в шести вузах и деградирует как ученый. Нынешняя проблематичность габитуса студенчества обусловлена проблематичностью и двусмысленностью общего положения интеллектуала в России. С ним не считаются. Лишь в самое последнее время робко заявляют о себе примеры успешной социализации интеллектуала, расширения ресурсов его самоуважения. И то лишь в плане персональной реализации, а не возможности влиять на власть и общество. Ольга Рогинская: Ты вспомнил Раскольникова, и отсылка к литературе XIX века может пригодиться в разговоре о габитусе студенчества. Для русской литературной традиции такой тип (образ, персонаж), как студент, был весьма актуален, и здесь можно вспомнить не только Раскольникова (из совсем уж школьной программы), но и Петю Трофимова, и еще одного чеховского студента — Ивана Великопольского. Их объединяет то, о чем ты говорил: с одной стороны, увлеченность идеей, с другой — деятельный подход к окружающей среде, готовность воплощать свои идеи, не рассчитывая на быстрый, конкретный результат, который измеряется в денежном эквиваленте (или просто измеряется). И в этом смысле сегодняшнее студенчество совсем другое и увлечено совсем другим. Попадая в вуз, оно начинает задаваться главным вопросом:

Главная тема

50

Культиватор №3 Магия университета


где я потом буду работать, что я потом буду делать. Знания, полученные в университете, сразу переводятся в прагматический аспект. Это препятствует разговору о габитусе студенчества, скорее можно говорить о пребывании молодого человека в студенчестве как в некоей промежуточной зоне между состояниями подростковости и взрослой жизни работающего профессионала — вот как раз эти роли хорошо описываются через понятие габитуса. Проблема сегодняшнего времени в том, что определить через положительные категории, кто такой студент, проблематично. Я настаиваю на том, что современный студент ощущает себя в предвкушении того, что будет. Период студенчества воспринимается как вакация, отдых, последние каникулы перед «настоящей жизнью». Отсутствие положительного самодостаточного интереса, не прикрепленного к конкретным знаниям, — в этом проблема современного студента. Советское студенчество — тема для отдельного разговора, однако, вспоминая своих родителей и их рассказы об учебе в Московском государ-

Как устроено общество — так же устроен и молодой человек. Он может спорить с этим устройством, от него отталкиваться, но в любом случае оно его воспитывает. И сейчас оно воспитало его таким образом, что он постоянно трясется: «где я буду работать?», «чем я буду заниматься?», а главное — «сколько я денег буду зарабатывать?». ственном университете, убеждаешься: им было легче описать свое студенчество через некоторые положительные категории. Кажется, для них это не было промежуточным состоянием, как для нынешних студентов. Я.Л.: А почему? О.Р.: Видимо, было чувство гораздо большей социальной защищенности. Возможно, ложное — но оно было. Если сравнить студентов МГУ 70-х (мои родители) и 90-х (мое студенчество), то ощущение себя студентом этого вуза было гораздо сильнее у первых. В наше время сама университетская структура начала разваливаться. Не стало того, через что можно было себя идентифицировать как студента. Я.Л.: Меня волнует (отсюда и вопрос «почему»), через что себя идентифицировали советские студенты. Я могу привести несколько примеров, из них ближайший — это мои родители, они учились в таллинском политехе в начале 60-х. Я бы не сказал, что они так уж положительно воспринимали свое студенчество и что оно у них вообще было — притом что, в отличие от студентов МГУ у них была своя униформа, цвета, флаги (и это в советские-то годы!). Они в основном думали о том, что им делать дальше. Приходилось работать: отец был прорабом, мать — маляром. Маленький ребенок, очень низкая социальная защищенность, постоянная

51

Габитуса пока нет, но будет обязательно


угроза, поступающая от комсомола и прочих партийно-государственных организаций, которые требуют общественной работы, посылают в колхоз, треплют нервы собраниями и т.д. И при этом сейчас я слышу от многих людей, что советское студенчество — это была такая радость, бесконечный праздник, когда все собирались вместе и пели под гитару у костра… О.Р.: Спроси свою маму — и она будет рассказывать тебе про песни у костра. Я.Л.: Да, потому что это удобная мифология. Это определенная конструкция, в которую вкладывается память. Юрий Визбор, «Лыжи у печки стоят», фильм «Доживем до понедельника» – вот наша молодость, нам было хорошо! Потом выясняются какие-то подробности, и оказывается, что было как у всех. Было трудно (это не значит, что было плохо), было страшно, было непонятно, как жить дальше. Поэтому все так цеплялись за безальтернативное распределение после учебы, так как при попытке реального выбора начинались реальные проблемы. Чувство социальной защищенности покупалось так же, как сапоги: типа, других нет и не будет. На этом фоне человека пожирали бытовые проблемы, невозможность что-то достать, записать ребенка в сад или нормальную школу. При внешнем, ныне реконструированном чувстве благоустроенности жизнь была не подарок. Если возвращаться к прагматической установке, то это заблуждение, что западная, в частности американская, модель университета предполагает исключительно прагматичное отношение к образованию. Нет, нет и еще раз нет. Университет — не прикладной профильный институт. В американской Лиге Плюща учатся вообще, а не потому, что можно потом досрочно получить место сенатора. Постоянная тревога на тему «что же нам делать дальше?» навязывается обществом — откуда это может возникнуть у молодого человека? Как устроено общество — так же устроен и молодой человек, он не самостоятелен. Он может спорить с этим устройством, от него отталкиваться, но в любом случае оно его воспитывает. И сейчас оно воспитало его таким образом, что он постоянно трясется: «где я буду работать?», «чем я буду заниматься?», а главное — «сколько я денег буду зарабатывать?». Отсюда неадекватные ожидания, неадекватные представления об оплате труда и т.д. О.Р.: Одной из основополагающих категорий самоощущения студенчества является категория свободы. Пока я студент — я свободный человек; я во многом перестану им быть, когда попаду в то пространство целесообразности, где начну реализовывать себя как профессионал. Если обращаться и к литературным примерам, и к примерам, которые разбирает Марков в своей книге, и к европейскому опыту студенчества, со средневековья до 1968 года, студент — это тот, кто свободен. Свободен проблематизировать то пространство стабильности, которое характеризует взрослую жизнь. Свобода выражается и в том, что мнение студента как человека, причастного к книжной культуре, свободно и в идеале

Главная тема

52

Культиватор №3 Магия университета


14

ответственно. У него есть авторитеты, на которые можно ссылаться; он ссылается на всё, кроме жизненного опыта, потому что опыт — это то, что тормозит. Я.Л.: Кроме жизненного опыта, студент презирает и тот самый прагматизм, потому что взрослый человек, облеченный жизненным опытом и осторожный, с большой вероятностью занимает позицию «оно тебе надо? сиди спокойно, работай, воспитывай детей». Представление о счастье у взрослого, как правило, пересекается с представлением о стабильности, в то время как молодой человек воспринимает счастье как возможность эту стабильность взорвать и нарушить. О.Р.: Если выходить за пределы студенчества, то такой тип поведения транслируется богемой, как интеллектуальной, так и художественной. Определять через понятие свободы сегодняшнее студенчество проблематично, потому что оно не знает, как и через что себя определять. Многие студенты мыслят с опережением, сразу подключают нормативные категории, характеризующие «взрослую» жизнь, и поэтому отсекают очень многие собственно студенческие черты своей жизни. Такого студента трудно опознать как студента, это особенно заметно, когда принимаешь экзамен. Многие студенты — готовые офисные работники: они

53

Габитуса пока нет, но будет обязательно


так выглядят, так разговаривают, как будто этот человек не со студенческой скамьи, а из офиса (может быть, он оттуда уже и есть). Но даже если он пока не работает в офисе, он уже присвоил себе эти поведенческие проявления. А другие так и остались в «прошлой» жизни: это фантастически инфантильные, испуганные и растерянные люди, которым свобода не нужна, они не знают, что с ней делать; они боятся знания, потому что с ним трудно жить. Если твоя картина мира все усложняется и усложняется, и вдруг выясняется, что вопросов больше, чем ответов и с этим нужно жить, то многие формальные студенты отказываются от приобретения такого типа знания, фактически оставаясь в «школьном», подростковом состоянии. Студентов же, для которых студенчество — важный жизненный этап, повторюсь, не промежуточный, — очень мало. Я.Л.: Если продолжить попытки определить главные признаки студенчества, то один из главных — это отказ от инструментального знания в пользу вопрошающего. Инструментальное знание предполагает однозначные ответы и минимум ответственности. Правильный ответ — он такой один: «расскажи, как жить» — «так-то и так-то». Я завидую людям, которые, находясь в «счастливой скорлупе» позитивизма, говорят, что надо верить в то, что дважды два — четыре, а не пять и не семь, а остальное само получится. Да, конечно, дважды два — четыре, но есть и более сложные вопросы. И то, что порой университет, призванный стимулировать вопрошающее знание, сводит эту свою функцию к инструментальным технологиям, превращает, фигурально выражаясь, творческое эссе в тест — это, мне кажется, проблема не только тех, кто в нем учится, но и тех, кто преподает. О.Р.: Можно вспомнить наш совместный преподавательский опыт прошлого года, когда ты задал студентам написать эссе, при этом они постоянно подходили ко мне как ко второму преподавателю, ведущему семинары, и спрашивали, какой ответ правильный. Человек рождается как студент ровно в тот момент, когда его перестает устраивать конформное «решение вопроса» и возникает желание преображать действительность. Некоторый, если угодно, пафос того, что я хочу и могу делать мир умнее и правильнее, у меня достаточно сил и мозгов для этого! Мне кажется, это неотъемлемая черта студента в полном смысле слова. Р.Г.: Является ли свобода, о которой вы говорите, предпосылкой к формированию у студентов либеральных ценностей? Я.Л.: Можно, конечно, отшутиться, сказав, что либеральные ценности (liberal values) — это деньги. Проблема, конечно, глубже. В который раз вспомним, что Черчилль говорил о демократии как о «худшем виде правления, не считая всех прочих, испробованных человечеством». Внутренняя свобода, понимаемая вслед за блаженным Августином как «свобода для» делания чего-то, а не «свобода от» ответственности за что-то, свобода как осознанная необходимость в марксистском понимании так или иначе ведет к либерализму в широком смысле слова. Я не думаю, что человек, который внутренне свободен, будет всерьез пропагандиро-

Главная тема

54

Культиватор №3 Магия университета


вать, например, консервативные ценности в открытом, информационно заряженном и многополярном мире. Он может это делать от противного, из принципа, из идеологических симпатий — потому что его раздражают какие-то течения или представители каких-то субкультур, например. Мне кажется, что в России сейчас наблюдается некоторая растерянность. С одной стороны, мы с необходимостью либерализуемся, то есть освобождаемся, движемся в сторону большей открытости, воспитанности и цивилизованности — путешествуем, обмениваемся опытом, учим языки. С другой стороны, какие-то не вполне материальные люди на интернет-форумах наращивают ксенофобские, истерически консервативные и милитаризованные настроения. Это какое-то системное искажение, моделирование ситуации согласно превратно понятым полит-

Либерализм стал пугалом во многом из-за того, что был заимствован именно как доктрина, был по-своему переведен и взят на вооружение властными институциями, когда сами эти институции еще не осознали, какие же ценности им выгоднее. В итоге на либерализм списали все неприятности первых лет после падения СССР и облегченно сдули пыль с заезженной, но родной советской пластинки. технологиям. Мне кажется, что если обычного офисного работника заставить задуматься, вырвать его из привычного круга ассоциаций и дать возможность посмотреть на себя со стороны, он перестанет нести нечто в жанре: «мы, русские, душевные и прекрасные, нас просто не любят, нас на соревнованиях засуживают, кругом враги, но мы покажем, мы всем дадим прикурить, потому что мы выиграли войну и т.д.» И это говорят люди, которые, например, работают в компании Coca-Cola или Adidas. Мне кажется, что либерализм стал пугалом во многом из-за того, что был заимствован именно как доктрина, был по-своему переведен и взят на вооружение властными институциями, когда сами эти институции еще не осознали, какие же ценности им выгоднее. В итоге на либерализм списали все неприятности первых лет после падения СССР и облегченно сдули пыль с заезженной, но родной советской пластинки. Это наша беда, наш кошмар, и это мешает нам — в том числе и студентам — нормально развиваться и вовремя спохватываться, когда с нами что-то начинают делать. Студент отличается от школьника тем, что должен уметь распознавать ситуацию, когда им манипулируют. И уметь защищаться, если его это не устраивает. Умение отвечать на вызовы — это и есть кристаллизация свободы в сознании человека.

55

Габитуса пока нет, но будет обязательно


15

Главная тема

56

Культиватор №3 Магия университета


Р.Г.: Считается, что влияние на человека с целью придать ему некую форму — задача школы. Продолжается ли этот процесс в университете? Меняет ли вуз человека? Я.Л.: Университет не должен влиять на человека, потому что он почти ничего не должен, кроме обеспечения качественной интеллектуальной атмосферы, в которой осуществляется прирост знания. Университет может помочь. Он предлагает конструкцию, которая на протяжении нескольких лет позволит человеку перейти из детского состояния во взрослое. Эту конструкцию можно ругать, корректировать, но совсем убрать нельзя. Университет может повлиять на взгляды человека, на то, какую профессию он выберет — но только в том случае, если это не просто учебное заведение, но и community: сообщество однокурсников, клуб, площадка для диспута или спектакля, возможность общения с преподавателями, такого общения, которое не ограничивается вопросами после лекций. Вот тогда университет влияет, но опять же не сам — он не бегает за тобой, это ты берешь от него то, что тебе нужно. Университет может даже привить отвращение к тому, что ты ценил до прихода в него. И наоборот — привить отвращение к себе. Правда, в последнем случае лучше забрать документы. О.Р.: Влияние может быть отрицательным, если пришедший из хорошей школы подросток теряет самобытность и не приобретает ничего взамен. Мне приходилось сталкиваться с ситуацией потерянности, когда выпускник школы, привившей ему представление о том, что он все может, что он всего достигнет, испытывает на первом курсе шок и разочарование. Человек приходит в вуз с ощущением победы, успешно пройдя через очень травматичный опыт вступительных экзаменов, — система поступления в нашей стране такова, что на него уходит огромное количество времени, сил и родительских денег. Очень тяжело выходить из этой эйфории, но приходится, ведь никому в университете твоя победа не нужна, здесь ты начинаешь с нуля, здесь ты один из многих. Чем более цельная и зрелая молодая личность приходит в вуз, тем ей здесь тяжелее. Мне кажется очевидным, что существует огромный разрыв между сегодняшней школой (как «хорошей», так и «плохой») и вузами (и высшего уровня, и всеми остальными). Эти зазоры — между школой, студенчеством, взрослой жизнью — приводят к тому, что ты все время с нуля начинаешь набирать новый опыт, и это приходится делать много раз. Тот, кто эту ситуацию с честью преодолевает, тот и воспринимает свое студенчество как положительный, самодостаточный опыт. Р.Г.: Существуют ли какие-то внешние отличительные признаки студентов (поведенческие и речевые практики, формы досуга, манера одеваться), которые отделяли бы их как от преподавателей, так и от внеакадемической молодежи? Я.Л.: Сложный вопрос. Мне не кажется, что и студент XIX века, описанный в литературе как нечто специфическое, имел эту специфичность, так сказать, до своего рождения в тексте. Ведь, в первую очередь, сами

57

Габитуса пока нет, но будет обязательно


эти произведения хотели придать его облику особенность и исключительность. Студент — просто молодой человек или девушка; если бы у него или у нее были какие-то специфические черты, я не могу это однозначно приветствовать. Мы уже говорили о студенчестве как о некоторой «репетиционной» стадии перед продолжительной и довольно однообразной взрослой жизнью, и противопоставление студента на уровне одежды, речи, поведения, как мне кажется, обусловлено этой репетиционностью. Существует пролетарская среда (почти исчезнувшая в современной России по объективным причинам), существует мелкобуржуазная. Студент как будущий интеллектуал (ограничиваясь здесь примером студента-гуманитария) отличается так же, как профессиональный интел-

Студент отличается от школьника тем, что должен уметь распознавать ситуацию, когда им манипулируют. И уметь защищаться, если его это не устраивает. Умение отвечать на вызовы — это и есть кристаллизация свободы в сознании человека. лектуал отличается от представителей упомянутых сред. Это не значит, что он лучше — он просто другой. Но существует проблема размывания границ, в том числе поведенческих: современная мелкобуржуазная молодежь в большинстве своем учится в вузах; мало людей получает среднеспециальное образование, мало людей умеет что-то делать руками (это вообще винтаж такой теперь). Получается, что мы из фактического феодализма устремляемся в «нанотехнологический расцвет», и в этой связи возникают странные гибриды, когда тебе навстречу движется компания хорошо одетых, едва ли не в дизайнерские вещи, молодых людей, разговаривающих между собой и со своими девушками исключительно матом — и те им отвечают исключительно матом же. И это тоже какие-то студенты, как правило. В принципе меня это не шокирует, но наблюдается общее снижение уровня как плата за тотальную демократизацию. Это естественный процесс, тормозить или регулировать который странно и смешно. Может быть, в будущем он обернется таким положением вещей, о котором мы сильно пожалеем, но это будет потом, и мы не сможем что-либо изменить. Мне кажется, что современный студент мог бы вести себя более дифференцированно и утонченно — но, похоже, я слишком многого хочу. Студент волен себя вести как угодно, мы — я имею в виду преподавателей — не можем этого изменить, и более того, не должны этого хотеть: нехорошо хотеть менять того, кто тебе не принадлежит, кем ты не управляешь. В любой группе студентов есть ядро людей, которые рефлексивно являются студентами-интеллектуалами, они себя воспитывают как будущих интеллектуалов (это, впрочем, не значит, что

Главная тема

58

Культиватор №3 Магия университета


они таковыми станут). Но поведение человека, готовящегося стать интеллектуалом, не сильно отличается от того, кто им уже является — иные случаи мне представляются странными и искусственными. О.Р.: Если понаблюдать над тем, как студенты одеваются, можно выявить несколько очевидных тенденций. Далеко не все студенты хотят маркировать себя как студенты. Тот, кто пытается маркировать себя в этом ключе, одевается в универсальном европейском молодежном стиле — небрежный удобный унисекс. Собственно, приверженцами этого стиля потом продолжают оставаться и многие из преподавателей, возникает маркер несколько богемного образа жизни. Это очень чудно с точки зрения человека, не занимающегося интеллектуальной деятельностью, потому что это не нарядно, не торжественно, не соответствует статусу. Однако есть еще как минимум две стилистические тенденции: условный постсоветский классический стиль, где девушки с прической и на шпильках, и офисный с его строгостью — туфли с низким каблуком, неяркие элегантные цвета. Девочки, примеряющие на себя роли чиновниц в паспортном столе и секретарш в солидной компании, есть в каждой студенческой группе. Очевидно, что в этом случае студент себя как студента не маркирует.

Человек приходит в вуз с ощущением победы, успешно пройдя через очень травматичный опыт вступительных экзаменов, — система поступления в нашей стране такова, что на него уходит огромное количество времени, сил и родительских денег. Очень тяжело выходить из этой эйфории, но приходится, ведь никому в университете твоя победа не нужна, здесь ты начинаешь с нуля, здесь ты один из многих. Если говорить о книгах, которые читают студенты, и о музыке, которую они слушают, то тут никаких тенденций выявить нельзя, настолько разнообразной и разнородной получается картина. Иногда даже удивляет стилистическая неразборчивость и компенсаторная глухота по отношению к материалу университетского образования. Мне кажется, что если ты начинаешь думать и превращаешься в студента в полном смысле, то по определению не можешь продолжать ЭТО читать. Тем не менее, всё мирно сосуществует, причем в исполнении даже очень хороших студентов. В принципе, мне кажется, что еще одной заслугой университета могло бы быть формирование эстетической разборчивости и разборчивости в выборе досуга. Ты же можешь продолжать смотреть те же передачи и читать те же книги, но уже другими глазами.

59

Габитуса пока нет, но будет обязательно


Я.Л.: Я бы уточнил вот какой момент. Обстоятельства, о которых шла речь, это некоторая плата за эмансипацию и за высокое позиционирование ценности личного мнения. Человек волен смотреть, слушать и читать все, что ему заблагорассудится. Но если он вдумчиво овладевает азами той или иной области знания, рано или поздно он начнет критически относиться к собственным кумирам, чтобы подвергнуть их рефлексии, навык которой у него возник в ходе научных занятий. О.Р.: В итоге, говорить о габитусе студента сегодня, наверное, нельзя. Хотя если собрать в одной комнате студентов нескольких гуманитарных вузов и провести анкетирование, то через их культурные предпочтения можно будет сформировать подобие габитуса. Но это, боюсь, будет пока лишь подобие, имитация.

Главная тема

60

Культиватор №3 Магия университета


текст: Михаил Немцев философ

Другие игры

16

Мы продолжаем разговор на тему границ научности, которая была центральной во втором номере «Культиватора». После падения Советского Союза и отказа научного сообщества от «единственно верной» официальной идеологии в академической среде начали стремительно распространяться различные некритические и псевдонаучные теории. Вскоре подобными идеями оказались охвачены уже не только отдельные преподаватели или кафедры, но и целые университеты, в которых, надо сказать, и сегодня свободно преподается какая-нибудь «православная социология» или «научная теория» о родстве русских и этрусков. История одного из таких учений помогает понять, что способствует успешному социальному развитию подобных «пограничных» феноменов. 61

Другие игры


I. Алтайский казус

Специальное социологическое образование в Советском Союзе было сведено к минимуму. Будущие социологи учились в основном на экономических и философских факультетах. Ситуация стала меняться лишь в самом конце 1980-х, на волне «перестройки». В 1990 году уже в 19 вузах страны начался прием на специальность «социология». В Алтайском государственном университете (АГУ) в 1989 году на базе созданной незадолго до этого лаборатории социологии молодежи была образована кафедра социологии, а еще через год открыт факультет социологии. Он быстро развивался и вскоре стал одним из крупнейших социологических факультетов в стране. Соцфак АГУ готовил не только социологов, но и специалистов по социальной работе, психологии и другим гуманитарным специальностям, фактически превратившись в небольшую образовательную корпорацию. Выпускники и сотрудники факультета работали в городской и краевой администрации, а губернатор Михаил Евдокимов назначил декана соцфака Святослава Григорьева своим советником. Громкий успех алтайской социологической школы во многом стал результатом организационной активности С.Григорьева. Основные идеи созданного им научного направления, которое получило название «социология жизненных сил» (или «этновитализм»), можно изложить так1. 1. Каждый живой организм — в том числе и народ (этнос), понимаемый как единый «большой организм», — обладает определенным уровнем жизненных сил, которые позволяют ему развивать собственную субъектность. 2. Жизненные силы разнообразных общественных систем во многом определяются тем, каким ценностям следует большинство их представителей. Так, ценность коллективизма поощряет объединение людей ради совместной деятельности, суммируя их жизненные силы, а ценность индивидуализма наоборот, разобщает общество, снижая его жизненный потенциал и, соответственно, лишая его перспектив развития. Поэтому анализ динамики жизненных сил невозможен без внимательного анализа культурного процесса, в частности, динамики ценностных систем. Задача социологов — выявить ключевые факторы, влияющие на эту динамику. Марксизм, изучавший отношения социальных структур, по мнению этновиталистов, не разработал методологии анализа отношений ценностных систем и условий реализации биопсихосоциальных возможностей индивидов. Поэтому необходимо создание новой методологии. 3. Культуру этновиталисты, не мудрствуя, определяют как ценностную систему общества и совокупность институтов, поддерживающих эти ценности. (Так, институт образования крайне важен именно как механизм ценностной трансляции.) Подлинным субъектом культуры является общность людей, разделяющих единую систему ценностей. Такую

Главная тема

62

Культиватор №3 Магия университета


17

общность этновиталисты называют этносом. Хотя общность происхождения играет важную роль для определения принадлежности к этносу, ведущим фактором является приверженность к определенной системе ценностей и готовность следовать ей в совместной деятельности. 4. Все люди принадлежат к определенным этносам. Для выживания этноса, в частности, необходим контроль над собственным жизненным пространством. Для этого этносы создают национальные государства и стремятся защитить свое жизненное пространство от чужих. Способность к такой защите — признак здорового (полного жизненных сил) этноса. Но враги стремятся подорвать жизненные силы этноса и национальную культуру, чтобы вторгнуться в его жизненное пространство. В целом эта концепция не производит впечатления революционной. Это, в общем-то, не более чем особый язык, описывающий основные и «очевидные» (наблюдаемые на уровне обычного здравого смысла) явления. Кстати, в своем учебнике по основам современной социологии этновиталисты вполне обошлись и без «витализма», и без «жизненных сил». Чтобы предотвратить упреки во вторичности, они объявили этновитализм «неклассической социологической парадигмой», которую не следует подвергать традиционной методологической критике. С начала 2000-х этновиталисты стали позиционировать себя как специалистов по защите жизненных сил славянского этноса от разрушительных влияний, а свои разработки — как методологию диагностики

63

Другие игры


18

и лечения угроз нации. В частности, ими был поставлен вопрос о необходимости разработки «социальной вирусологии», а также «социальной терапии». Остается только отметить, что источник разрушительного влияния этновиталисты видели в западной культуре, а главными проводниками его были евреи. Так научная по своей исходной самопрезентации школа со временем превратилась в один из влиятельных региональных центров «национально-патриотического фронта». Влияние этновиталистов определялось отнюдь не глубиной и результативностью проведенных ими конкретных социологических исследований в регионе, а наличием эффектной наукообразной идеологии и активной группы тех, кто ее «продвигает». Целью их политической деятельности провозглашалось оздоровление народа. Анализируя историю барнаульского этновитализма, С.Ушакин связывает такую ориентацию с тем, что социологическая группа, в которую входил Григорьев, изначально занималась изучением социального здоровья населения, и одной из важнейших тем для нее стала диагностика угроз здоровью — угроз в самом общем смысле. Этновитализм возникал как особый язык, на котором исследователям было удобно обсуждать актуальную ситуацию и перспективы ее изменений, вплоть до рекомендаций социотехнических действий. Но постепенно научная деятельность во многом превратилась в особую социальную практику, которая позволяла усиливать группу, пользующуюся этим языком, и создавать базу для социальной, а потом и политической экспансии. Конечно, говоря о казусе «виталистической социологии», необходимо иметь в виду весь тогдашний барнаульский интеллектуальный

Главная тема

64

Культиватор №3 Магия университета


ландшафт. В общественной жизни города были заметны «Славянское общество» (националисты с откровенными закосами в антисемитизм), участники очень активного на Алтае рериховского движения (самоназвание — «алтайский космизм») и прочие активисты «духовной культуры», разбуженные «гласностью», «перестройкой» и крушением официальной идеологии. Для всей страны в то время была характерна повышенная плотность культурных и интеллектуальных событий, причем многое тогда происходило впервые. Именно тогда во многих российских университетских центрах начали возникать и быстро развиваться новые научные направления — вместе с открытием новых кафедр, созданием новых вузов и диссертационных советов.2 Конкуренция в борьбе за городское публичное пространство была достаточно острой, и на этой почве могли создаваться самые невероятные идеологические союзы. Показателен такой случай. В 1999 году в Барнауле состоялся семинар по образовательной политике под руководством П.Г. Щедровицкого. Организаторы семинара не имели отношения к влиятельным интеллектуальным группам города. Те отследили

С начала 2000-х этновиталисты стали позиционировать себя как специалистов по защите жизненных сил славянского этноса от разрушительных влияний, а свои разработки — как методологию диагностики и лечения угроз нации. В частности, ими был поставлен вопрос о необходимости разработки «социальной вирусологии», а также «социальной терапии». Остается только отметить, что источник разрушительного влияния этновиталисты видели в западной культуре, а главными проводниками его были евреи. странную флуктуацию поля мгновенно: трехдневный семинар еще не закончился, а в Администрацию края поступила «аналитическая записка», авторы которой обвиняли участников семинара в стремлении расшатать духовно-нравственные устои населения края. Под документом стояли подписи лидеров «алтайских космистов», которые на самом семинаре не присутствовали. Через несколько дней на имя заместителя председателя краевого Законодательного собрания было направлено «экспертное заключение» по поводу содержания материалов семинара за подписями С.Григорьева и С.Кинелева, в котором утверждалось, что «в Алтайском крае в значительной мере утрачен государственный контроль над развитием образования, наблюдается безответственное заигрывание с различного рода инноваторами от образования… Излишне доказывать, что все это ведет к разрушению культурных, национально-

65

Другие игры


государственных основ отечественного образования»3. В результате Школа гуманитарного образования, которая занималась организацией этой оргдеятельностной игры, была закрыта. Так этновиталисты продемонстрировали способность эффективно блокироваться с родственными, хотя и конкурирующими группами, для устранения вероятного конкурента в общественно-политическом поле. Описанные события уже принадлежат прошлому. В середине 2000-х С.Григорьев покинул АГУ4, а его ученики занимают более мягкую пози-

В социологии науки подробно описана «борьба за внимание», благодаря которой делаются научные карьеры. Но в любом случае ученый — это прежде всего тот, кого признают ученым другие ученые. цию. В конце 1990-х людей, привыкших к единообразной нормативной рациональности советских социальных наук, еще удивляло и поражало то, что может произойти, когда наука вырывается из-под прессинга рациональности на свободу. Десять лет спустя в этом уже ничего особенного нет. В Барнауле кто-то продолжает мыслить «этновиталистически», в Красноярске развивается «универсумная социология» Немировского, в Москве существует виртуальная Академия Тринитаризма, а на соцфаке МГУ творится то, что там творится… Так что же представляет собой «этновитализм» — лженаука это или псевдонаука? II. Странная наука

Идея науки как рационального открытого исследования предполагает два условия. Если они не соблюдаются, то о науке речь идти не может. Первое условие состоит в том, что результаты своих исследований исследователь представляет широкому профессиональному сообществу. Результаты обсуждения — критика и уточнения (фальсификация) — должны учитываться в ходе дальнейшей работы. Естественно, это подразумевает поиск взаимопонимания и нахождение общего языка. Неправильное или «неадекватное» понимание — обычная причина споров между учеными. Но отсутствие таких споров свидетельствует либо об отсутствия искомого «синтеза интерпретации», либо об отсутствии «воли к сообществу», т.е. нежелании общаться с коллегами. Подобное нередко случается, когда коммуникативное сообщество ученых — это лишь возможный, но не необходимый восприемник полученных результатов. Кто же тот другой адресат, к которому могут быть обращены результаты

Главная тема

66

Культиватор №3 Магия университета


19

исследований? Иногда это представители власти (локальной и региональной), иногда — ВАК. А в некоторых случаях (подозреваю, что этновитализм — как раз из их числа) такой предполагаемый собеседник — непосредственно Русский Народ. Вчитается, поймет и воспрянет… Конечно, это по-своему интересная коммуникативная ситуация, но она уже очень далека от науки. Второе условие научной деятельности: статус члена сообщества ученых является функцией от «вклада в науку», т.е. достигается исключительно как результат оценки представленных сообществу научных исследований. Это не значит, что ученые честно соизмеряют свои «вклады» и выбирают лучшего. В социологии науки подробно описана «борьба за внимание», благодаря которой делаются научные карьеры. Но в любом случае ученый — это прежде всего тот, кого признают ученым другие ученые. Понятно, что чем выше статус исследователя как, скажем, администратора, тем больше возможностей у него влиять на развитие какой-либо дисциплины и больше ресурсов, чтобы пытаться конфигурировать само поле науки. Но вот когда ученый может вообще не иметь никаких признанных вне круга его единомышленников результатов и успешно публиковать все новые работы, претендовать на публичное внимание (выступая как «эксперт» и знаток) и вести почти полноценную научную жизнь, — это находится за рамками философии науки как рационального проекта самопознания. Тем не менее для социолога или социального психолога это может представлять определенный интерес.

67

Другие игры


Социальная наука в России — это любопытный случай массового превращения научного знания в ресурс для достижения вненаучных целей. При этом такая «превращенная наука» вполне может выглядеть как дисциплинарно организованное научное исследование. Ее носители, отказавшись от участия в глобальном научном сообществе, накапливают свое собственное, «неконвертируемое» знание. Конечно, чтобы быть успешным в такой науке, требуется сформировать свое сообщество. Это будет сообщество, стоящее из своих: тех, кто готов говорить на данном языке (сколь угодно аутичном); кто готов признавать иерархии, определяемые статусами, которые не конвертируются в статусы и авторитет в иных научных сообществах; тех, кто готов принимать набор предуста-

Социальная наука в России — это любопытный случай массового превращения научного знания в ресурс для достижения вненаучных целей. При этом такая «превращенная наука» вполне может выглядеть как дисциплинарно организованное научное исследование. Ее носители, отказавшись от участия в глобальном научном сообществе, накапливают свое собственное, «неконвертируемое» знание. Конечно, чтобы быть успешным в такой науке, требуется сформировать свое сообщество. новлений и постулатов, не признаваемых другими учеными. Эти предустановления и коммуникативные установки не иррациональны, скорее они обладают особой рациональностью, и принять ее означает просто согласиться с некоторыми правилами социального поведения. (И тут уж никто не отнимет у исследователя его свободы: не хочешь играть в эти странные игры — не играй!) Правила эти не так сложны и в основе своей имеют три понятных этических принципа: 1) лояльность (точнее, личная преданность), 2) доверие к власти и 3) согласие оценивать свои или чужие научные результаты только с точки зрения их полезности для развития данной группы. Привычка отличать среди коллег «своих» от «чужих» (с искренним безразличием к результатам «чужих») приходит само собой. Те, кто играют по этим правилам, образуют особые научные сообщества. Со стороны может показаться, что эти сообщества устроены так, как обычно и устроено академическое сообщество: в них есть кандидаты и доктора наук, утвержденные государством в лице ВАКа (это важно для респектабельности). Первые преподают и редактируют научные сборники, вторые возглавляют кафедры, факультеты и «перспективные научные школы». Эти сообщества выпускают труды своих членов.

Главная тема

68

Культиватор №3 Магия университета


1 В дальнейшем автор опирается на работу С.Ушакина: Oushakine S. Patriotism of Despair. Nation, War and Loss in Russia. Princeton, Cornell Univ., 2009. 2 Об этом процессе: Любимов Л.И. Угасание образовательного этоса // Вопросы образования. № 2, 2009. С. 199-210. 3 Подробнее см.: Немцев М. Очерк истории Школы гуманитарного образования // От пятнадцати и старше. Новое поколение образовательных технологий. М.: Демос, 2006. С.150. Напоминаю, что цитируемый выше документ был написан в сравнительно либеральном 1999 году. 4 В настоящее время С.И. Григорьев — первый проректор Российского государственного социального университета. 5 Бляхер Л.Е. Парадоксы провинциальной политологии (записки провинциала) // Социологическое обозрение. Т. 1. № 1, 2001. С. 68-80.

И необходимо, и престижно иметь внесенный в список ВАКа журнал, чтобы публиковать там своих аспирантов и аспирантов дружественных коллег «со стороны». Иногда необходимо проводить конференции. И в условиях, когда списочное количество публикаций является важнейшим критерием академической продуктивности, а санкции к производителям некачественной продукции со стороны широкого профессионального сообщества отсутствуют, такая стратегия вполне оправдывает себя. В общем, научная жизнь как научная жизнь. Но, заглянув ближе, вчитавшись в тезисы этих конференций, вы вдруг обнаруживаете, что это какая-то странная наука. Там занимаются чем-то своим, пишут о чем-то своем, обмениваются ресурсами, делят властные полномочия... Накопление знания в таких замкнутых сообществах, несомненно, происходит; но о чем это знание, для кого это знание, и знание ли это вообще — вот в чем вопрос! По пути создания замкнутых самовоспроизводящихся академических сообществ пошли различные группы ученых в постсоветской России5. Их можно было бы назвать «анклавы», и особенно хорошо такое «анклавостроительство» почему-то получается именно у социологов и философов. Соцфак Алтайского государственного университета примечателен прежде всего тем, что создатели «социологии жизненных сил» успели раньше и эффектнее других сформировать такое сообщество, раскрутить его и этим прославиться.

69

Другие игры


70

Культиватор №3 Магия университета

НОВОЕ НАЧИНАЕТ ОСОЗНАВАТЬСЯ КАК ЦЕННОЕ САМО ПО СЕБЕ: ОРИГИНАЛЬНОСТЬ ТВОРЧЕСТВА ХУДОЖНИКА, МЫСЛИТЕЛЯ, УЧЕНОГО ВОСПРИНИМАЕТСЯ КАК САМОЕ СУЩЕСТВЕННОЕ ДОСТОИНСТВО, А НЕ КАК ПРОСТОЕ

Вопросы к современности


71

НЕУМЕНИЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОПЫТ ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ. ВЗГЛЯД, ПРЕЖДЕ ЗАЧАРОВАННЫЙ ОБРАЗЦОВЫМ ПРОШЛЫМ, ОБРАЩАЕТСЯ К СОВЕРШЕННО НЕИЗВЕСТНОМУ БУДУЩЕМУ: НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ, ГОТОВНОСТЬ К ОТКРЫТИЯМ СТАНОВИТСЯ ОСНОВНЫМ УСЛОВИЕМ МЫШЛЕНИЯ И ТВОРЧЕСТВА


текст: Юлия Иванова филолог, НИУ-ВШЭ

Начало «современности»

20

Как люди далеких от нас эпох понимали и описывали время, в которое им довелось жить? Была ли вообще современность, скажем, две тысячи, или тысячу, или даже пятьсот лет назад. А если нет, то когда она возникает? Филолог Юлия Иванова, соглашаясь с мнением многих историков о том, что современности раньше не было, рассказывает, как менялись представления о настоящем, прошлом и будущем на протяжении разных эпох.

Вопросы к современности

72

Культиватор №3 Магия университета


Замечу сразу, что, говоря о характерных для разных эпох представлениях о веке нынешнем и веке минувшем, мы можем исходить только из мнений людей образованных, тех, которые эти свои мнения были способны зафиксировать и тем самым довести до нашего с вами сведения. Я не фольклорист и не этнограф, поэтому не возьмусь оценивать, в какой степени воззрения, которые ниже я попытаюсь обобщить, были характерны для широких масс (и были ли для них вообще характерны какие-нибудь воззрения). В эпоху античности прошлое активно противопоставляется настоящему — не просто как время, но, скорее, как совершенно особый мир, отличный от того, в котором мы обитаем сейчас. Греческое мышление вообще склонно сближать время и пространство. Есть такое понятие

Реставрация чужих достижений становится главным средством и основным языком, позволяющим реабилитировать «нынешний век» — обосновать его значимость в человеческой истории. На первых порах современность как будто бы путает себя с древностью. в греческом языке — эон, и оно переводится в церковном обиходе как «век», но на самом деле это эпоха именно как неповторимое, замкн��тое пространственно-временное единство (об этом писал, в частности, С.С. Аверинцев). Эпохи представляются грекам абсолютно отделенными друг от друга — некоторые философы даже развивали учение о мировом пожаре, который, разгораясь время от времени, поглощает вселенную, после чего мир возрождается заново. Согласно Платону, сходные воззрения афинский законодатель Солон заимствовал от некоего египетского жреца: тот утверждал, что эллины обречены навечно оставаться детьми, ибо, как только их цивилизация достигает определенного уровня развития, неминуемо случается природная катастрофа, которая уничтожает их мир, и они вынуждены снова проходить путь, который был уже пройден и, возможно, неоднократно. Греки приписывали огромное значение происхождению той или иной вещи, если требовалось понять ее сущность. В языке представлялась особенно важной этимология, потому что она (будто бы) позволяла верно объяснить смысл слова и проливала свет на связи, сопрягающие вещь, обозначенную данным словом, с другими вещами в мире. Важным представлялся этиологический миф, который позволял объяснить происхождение — а значит, и сущность, — любой реалии: от целого народа до совершенно незначительного экземпляра флоры или фауны или мелких деталей топографии. Прошлое, время творения самого мира и всего, что в нем, — удивительно динамично. Там все время нечто зачинается,

73

Начало «современности»


21

рождается, погибает и переходит в новую форму существования — словом, постоянно происходит нечто, чего не происходит сейчас. Возьмите в руки путеводитель по какой-нибудь южноиталийской или сицилийской провинции: там всюду «что ни шаг, то миф». Не только про каждую гору или море, но и про каждое маленькое озерцо или ручеек есть предание: окаймленное зарослями папируса болотце вблизи Сиракуз возникло, когда Аид, похитив Персефону, устремился с нею в свое подземное царство, а два впадающих в него ручья — это руки речного бога, который пытался Персефону удержать; вулкан Этна время от времени извергается потому, что Этна сгорает от любви к циклопу Полифему, который отвергает ее, пылая страстью к нифме протекающей по соседству с горой речки. Метаморфозы, совершившиеся в прошлом, определили облик земли, на которой живут люди нынешнего века. Наша теперешняя топография — это застывшее время. И в этом смысле настоящее, конечно, не вполне полноценно: ведь тайны творения остались в прошлом, и свидетели этих тайн тоже. Та глубокая по смыслу, хотя и очень простая в сюжетном отношении схема истории, которая существовала у многих народов, претерпевая не очень существенные вариации, — жизнь человечества как последовательная смена золотого, серебряного и железного веков, — в полной мере свидетельствует о том, что древним прошлое представлялось эпохой более совершенной, нежели современность. Прошлое — время, когда небо было ближе к земле: люди непрестанно общались с богами, и сама Астрея, Справедливость, обитала среди них. Смена времен ведет к

Вопросы к современности

74

Культиватор №3 Магия университета


худшему: течение времени в мире людей сопровождается постепенным забвением истины и справедливости, утратой знаний, некогда почерпнутых из божественного источника. В иудейской, а затем в христианской традиции смена поколений синонимична утрате праведности. Но и в традиции античной эта интуиция присутствует. Согласно Цицерону, к примеру, существование кодифицированного законодательства само по себе свидетельствует о низости человечества нынешнего века. Ведь в древнейшие времена закон был вовсе не нужен: люди обладали нравственным чувством, которое позволяло им безошибочно судить о том, что есть справедливость и что — преступление против нее. Постепенно людей, способных распознавать благо и зло, становилось все меньше. И тогда стали создаваться законы — правда, законы эти были очень общие и не записывались: на земле оставались еще мудрецы, которые помнили их и могли судить соплеменников с той долей справедливости, которой закон оставляет место. Но когда не стало и таковых людей, пришла эпоха писаных законов: это о них поговорка «закон что дышло — куда повернешь, туда и вышло». Древние хорошо понимали, что вместе с письменной формой закона возникла и возможность его интерпретации. А цель у всякого толкователя права одна: чтобы нормы права служили его

Прошлое, время творения самого мира и всего, что в нем, — удивительно динамично. Там все время нечто зачинается, рождается, погибает и переходит в новую форму существования — словом, постоянно происходит нечто, чего не происходит сейчас. Возьмите в руки путеводитель по какойнибудь южноиталийской или сицилийской провинции: там всюду «что ни шаг, то миф». личным нуждам. Таким образом, эпоха писаных законов — это эпоха права, обращенного в свою противоположность. Эпоха облеченного в непреложные официальные формы произвола. Прошлое если и не во всем лучше нынешних времен, то уж точно величественнее их и славнее — эта простая истина порождена мифологическим сознанием, кажется, еще во времена, когда человек едва осваивал членораздельную речь. У самых разных народов эта интуиция находит выражение в воспоминаниях о хтонических божествах — в повествованиях о вредоносных существах, не вполне сознательных, зато превосходящих всех нынешних обитателей земли размерами и свирепостью. Таковы титаны, драконы, змеи, гигантские псы и волки — припомним ли мы греческие сказания или скандинавские, мы обязательно встретим этих чудовищ в преддвериях ада: предания говорят, что

75

Начало «современности»


22

некогда они населяли землю, но впоследствии были низвергнуты в преисподнюю. Ныне они царствуют в мире мертвых, но однажды им суждено вернуться — тогда, когда вселенский пожар поглотит наш мир и уничтожит его. У ранних христиан интуиция близости «конца времен», постоянного нахождения на краю вечности, невероятно обостряется. Учение призывает их не рассуждать о времени, когда наступит конец света, а жить так, как будто каждая минута в их жизни — последняя: надлежит быть всегда готовыми к встрече с Создателем и к Его суду. На любую эпоху, в том числе и на современную себе, следует смотреть sub specie aeternitatis — с позиции вечности, которая наступит после гибели здешнего мира. Сознание времени образованных христиан первых веков новой эры парадоксально. Каждый момент жизни здесь и теперь оказывается чрезвычайно важен, ибо он может стать моментом обращения к Богу, божественного откровения или, напротив, моментом падения, даже отступничества. И одновременно всякое пережитое событие обретает смысл только тогда, когда оно сопоставлено с таким событием, которое имеет непреходящее значение, — с событием из Священного Писания (или даже просто с высказыванием из него, потому что высказывание ведь тоже событие). Аврелий Августин в своей «Исповеди» этот парадокс христианского ощущения времени рассматривает со всех сторон. Многие исследователи задавались вопросом, почему его «Исповедь» не заканчивается, когда он завершает изложение своей биографии. Ведь, перестав говорить о собственном прошлом, он заводит разговор о време-

Вопросы к современности

76

Культиватор №3 Магия университета


23

ни, ищет место для неуловимого «теперь» и находит его: «в тебе, душа моя, измеряю я время». Книгу о времени он включает в «Исповедь», как и собственного сочинения Шестоднев — так принято называть толкование на первые стихи библейской книги Бытия, в которых говорится о сотворении мира и человека. Августин находит композиционное решение, отвечающее его богословским взглядам: у частной жизни отдельного человека, пережившего обращение, есть параллель — повествование о создании вселенной и всего живого. Ведь и в том, и в другом являет себя божественный промысел. И аналогия между ними — не только сюжетная: Писание дает христианину язык для самопонимания и самовыражения. Здешняя жизнь проходит, она вся — вереница текучих, изменяющихся, не поддающихся схватыванию моментов «теперь». И только язык Писания позволяет во всю эту череду неупорядоченных, часто алогичных картинок привнести смысл, установить между ними связи, понять для себя, зачем ты все это только что пережил. «Теперь» ценно лишь потому, что оно всегда может быть возведено к непреходящему слову Писания. И именно поэтому оно бесконечно ценно. Для человека Средневековья «особость» разных эпох почти не имеет значения: единственное, что следует принимать в расчет, — это разницу между дохристианскими временами и эпохой, наступившей после пришествия Христа. Это равнодушие к различиям эпох проявляется, в частности, в том, как изображают персонажей отдаленного прошлого визуальные искусства: средневековый, а часто и ренессансный художник одевает героев Ветхого Завета в костюмы своей собственной

77

Начало «современности»


эпохи. Древнее совершенно не представляется обладающим какой-то ценностью. Античные храмы разбирают и используют их камни под хозяйственные нужды¸ часто самые прозаические. Рукописи античных авторов плесневеют в монастырских библиотеках, и кодексы Цицерона или Вергилия иногда можно оптом выменять на одну добротную книжку по юриспруденции — монастыри постоянно ведут судебные тяжбы, и юридическая литература им нужна, в то время как значимость литературы классической монастырские библиотекари часто не способны осознать. Какие-то сдвиги в сознании времени начинают происходить, повидимому, уже в XII в., но хорошо заметны они делаются к середине XIV столетия. Ответить на вопрос, почему порой происходят культурные трансформации, которые влияют на судьбы мира, так же нелегко, как и на вопрос о причинах возникновения жизни на земле... Самая важная, пожалуй, интуиция, возникающая на исходе Средневековья, — это интуиция разрыва времен, инаковости эпох, отстоящих от той, в которой приходится жить сейчас. Безвозвратно ушедшая античность вдруг начинает вызывать ностальгию: все, что от нее осталось, — от стершихся монет до обломков храмов, — превращается в предмет интереса и в цен-

Безвозвратно ушедшая античность вдруг начинает вызывать ностальгию: все, что от нее осталось, — от стершихся монет до обломков храмов, — превращается в предмет интереса и в ценность. Прошлое в его материально-телесной версии становится объектом исследования, подражания. ность. Прошлое в его материально-телесной версии становится объектом исследования, подражания… и даже торговли, а значит, подделок: рынок фальсифицированных антиков возникает на заре Возрождения. Во время своего становления культ древности приобретает порой самые причудливые формы. Например, гуманист начала XV в. Никколо Никколи в повседневной жизни одевается так, как, по его мнению, должны были одеваться древние римляне, коллекционирует античную посуду из раскопок и ест с нее. Подражание мыслится как едва ли не единственный путь самовыражения: самопозиционирования и артикуляции собственных намерений. Реставрация чужих достижений становится главным средством и основным языком, позволяющим реабилитировать «нынешний век» — обосновать его значимость в человеческой истории. На первых порах современность как будто бы путает себя с древностью. Флорентийские художники Мазолино и Мазаччо в 1425 г. рисуют для римской церкви Св. Марии Снежной чудесную историю основания этой базилики с участием папы Либерия (IV в.) — но древнего понтифика они

Вопросы к современности

78

Культиватор №3 Магия университета


24

наделяют чертами их современника, папы Мартина V, тем самым возвышая его образ до символической фигуры основателя Церкви. К концу XV в. среди образованных итальянцев, особенно тех, что служат в папской курии, распространяется культ латыни, на которой писал один конкретный автор — Марк Туллий Цицерон. И римские гуманисты порой доходят до безумия, стремясь соблюдать абсолютную верность цицеронову словоупотреблению не только в публичных выступлениях, разговорах и переписке друг с другом, но даже и при составлении официальных документов Римской Церкви. Но Цицерон ведь не мог употреблять понятий, связанных с жизнью христианской церкви, — вот они и пишут то и дело поднимающим голову протестантам послания, в которых Богоматерь именуется «великой богиней», а отлучение от Церкви — «проскрипциями». И датировать документы годами «от рождества Христова» тоже не решаются — ведь Цицерон так делать не мог. Вообразите теперь реакцию протестантов на такого рода «классицизм» римского престола. В стремлении к самоутверждению «нынешний век» не останавливается на восстановлении древних достижений: он стремится выиграть у античности на ее же поле. Уже во второй половине XV в. литераторы и художники начинают сравнивать себя со своими мертвыми учителями — греками и римлянами — в свою пользу. При этом современности, правда, не остается ничего другого, кроме как снова использовать язык и ресурсы, заимствованные у древности. Один итальянский историк замечает, что его современники, возможно, совершили деяния более значительные, нежели Александр Македонский или Юлий Цезарь, — но писатели

79

Начало «современности»


древности так приукрасили свершения своих полководцев, что благодаря их красноречию эти герои снискали славу, которая, возможно, и не была ими заслужена. Поэт Франческо Филельфо говорит, что Цицерон великолепен как оратор, но писал слабые стихи, а Вергилий прославился благодаря поэтическому дарованию, не оставив после себя прозаических сочинений, в то время как он¸ Филельфо, не только преуспел и в латинских стихах, и в латинской прозе, но еще и написал уйму стихов по-гречески. Коллега Филельфо Уголино Верино использует еще один

Новое начинает осознаваться как ценное само по себе: оригинальность творчества художника, мыслителя, ученого воспринимается как самое существенное достоинство, а не как простое неумение использовать опыт предшественников. Взгляд, прежде зачарованный образцовым прошлым, обращается к совершенно неизвестному будущему: непредсказуемость, готовность к открытиям становится основным условием мышления и творчества. бесспорный аргумент против древности: мы — христиане, и уже потому нас следует читать больше и внимательнее, чем наших языческих предшественников. Заносчивость, свойственная зарождающейся «современности», у разных народов проявляется по-разному. Так, французские юристы и историки XVI в. восстают против царившего более тысячи лет на всех европейских территориях римского права. Они доказывают его неприменимость к современной им жизни, и тем более к жизни французов, и настаивают на принятии оригинального, собственно французского свода законов, который был бы создан на основании собранных и досконально изученных правовых обычаев, распространенных на территориях Франции. И король Франциск I внемлет этим заявлениям: свидетельства юридического характера начинают по его приказу собирать и изучать, и довольно быстро французский становится языком делопроизводства. Но до настоящей современности, то есть до наступления эпохи модерна, остается еще триста лет, в течение которых продлится сложный, исполненный парадоксов процесс эмансипации «нынешнего века» от авторитета «века минувшего». Чтобы стать собой, современность должна будет не просто прекратить попытки превзойти прошлое в количестве и качестве достижений, а совсем утратить потребность соразмерять себя с ним — не важно, подражая ему (к чему призывали классицисты XVI—XVIII столетий) или соревнуясь с ним. Только эпоха романтизма утвердит представление о том, что новое может быть ценно не как качественное воспроизведение уже бывшего и не как рекомбинация элемен-

Вопросы к современности

80

Культиватор №3 Магия университета


тов старого, пусть даже более искусная, чем все, что когда-либо удавалось великим мастерам прошлого. Начиная от рубежа XVIII—XIX веков разрыв с традицией, отстояние от прошлого перестают маркироваться отрицательно. Новое начинает осознаваться как ценное само по себе: оригинальность творчества художника, мыслителя, ученого воспринимается как самое существенное достоинство, а не как простое неумение использовать опыт предшественников. Взгляд, прежде зачарованный образцовым прошлым, обращается к совершенно неизвестному будущему: непредсказуемость, готовность к открытиям становится основным условием мышления и творчества. Так и наступает эпоха современности.

81

Начало «современности»


текст: Михаил Муравьев философ

Современное искусство и его истоки Если раньше характерной чертой изобразительного искусства была попытка «наивного» копирования натуры, то главной чертой современности стал анализ восприятия самого художественного акта. Каким образом развитие изобразительного искусства и фотографии привело к появлению modern art, и к чему призывал художников своего времени Бодлер, рассуждает Михаил Муравьв.

То, что называют «современным искусством», как это ни странно, имеет уже почтенную, более чем полуторавековую историю. Ее начало принято связывать с появлением импрессионизма — художественного направления, которое первым открыто нарушило живописные каноны реалистического искусства и предложило новый подход к художественному творчеству, основанный не на наивном копировании натуры, а на передаче живого субъективного впечатления от нее. Примерно в то же время произошло открытие фотографии, что повлияло на дальнейшее развитие живописи самым радикальным образом. Фотоаппарат отобрал у художника многовековую привилегию копировать вещи в изображении, показав, что с этой функцией он справляется лучше любого «ремесленника с палитрой». В таких условиях, чтобы выжить, живописи необходимо было создать новый художественный язык, не стремящийся к буквальному подражанию действительности. С этого момента в живописи началось движение, направленное к полной утрате фигуративности. Зачем изображать вещи, когда под рукой есть фотоаппарат? Подлинная эволюция живописи должна стать самоотрицанием «живописности», и манифестом этого самоотрицания явился «Черный квадрат» Малевича. Такова одна из распространенных точек зрения на рождение искусства модернизма. Все выглядит так, будто современное искусство с самого начала было движимо только одним – стремлением пере-

Университет

82

Культиватор №3 Магия университета


25 26

83

Современное искусство и его истоки


стать изображать. В действительности все не так просто. То, что было свойственно «зрелому модернизму» Малевича, с его полным табуированием изображения в угоду творчеству, тяготевшему к абстракции и беспредметности, вовсе не было характерно для ранних этапов модернизма. Как раз наоборот, современное искусство, начиная с импрессионистов, было движимо безудержным стремлением изображать. Вспомним Клода Моне, с его знаменитыми «сериями» полотен, на которых художник многократно запечатлевает один и тот же пейзаж в разные времена года и при разном освещении, желая показать, как он выглядит в различных условиях. Это ли не рабская зависимость от натуры?

Фотоаппарат отобрал у художника многовековую привилегию копировать вещи в изображении, показав, что с этой функцией он справляется лучше любого «ремесленника с палитрой». В таких условиях, чтобы выжить, живописи необходимо было создать новый художественный язык, не стремящийся к буквальному подражанию действительности. Чтобы понять истоки модернизма, внимательнее приглядимся к самому термину «современное искусство» («modern art»). Важно то, что это именно со-временное искусство, то есть принадлежащее своему времени. И характерно оно как раз тем, что впервые осознало себя в таком качестве. Но разве не всякое искусство со-временно своему времени? Почему мы называем «современным» искусство импрессионизма и всех последующих модернистских течений, но отказываем в этом статусе, например, произведениям Джотто или Леонардо? Дело в том, что эти великие мастера не ставили перед собой задачу передать в своих работах содержание времени, в которое они жили и творили. А это и есть главное, что мы должны учитывать, говоря о «современном искусстве». По той же причине «несовременно» было и высокое академическое искусство, существовавшее параллельно модернистскому искусству, в одно и то же время с ним. Именно духом современности было движимо новое искусство, а вовсе не только формальными экспериментами по трансформации традиционного живописного языка. И задаваясь вопросом, как возникло новое искусство, плоды которого мы пожинаем до сих пор, необходимо прежде всего понять породивший его дух. И в этом нам поможет знаменитое размышление поэта Шарля Бодлера о «художнике современной жизни». Бодлер ядовито замечает, что если мы окинем взглядом современные ему выставки живописи, то обнаружим весьма странную особенность художников изображать всех своих персонажей в старинной

Вопросы к современности

84

Культиватор №3 Магия университета


одежде и среди интерьеров эпохи Возрождения. Чем вызвана эта удивительная склонность героев к одинаковым вкусовым предпочтениям? По мнению Бодлера, только ленью художника, который считает, что изобразить подлинную красоту можно лишь если прибегать к величественным образцам живописи прошлого. В ней выражен якобы эталонный тип красоты, вечный и неизменный, а потому к ней можно обращаться как к высокому «стандарту». Но куда сложней, говорит Бодлер, увидеть красоту в вечно изменяющемся мире, который окружает каждого из нас. Вот подлинная задача настоящего художника. Нет никакого общего, абстрактного и совершенного идеала красоты, она во всех эпохах явлена по-разному (моды, которые 20 лет назад были верхом изыска и красоты, сегодня могут казаться нам смешными и неуклюжими). Увидеть то, как прекрасное явлено в твое время — и есть задача художника. Для этого ему следует с головой погрузиться в этот текучий и изменчивый мир, познать его изнутри, прочувствовать и пережить его всем своим существом. Однако художники того времени (середины XIX века) действовали прямо противоположным образом. Они писали свои картины, не выходя из своих мастерских. Там они, вооружившись академическими навыками, бесконечно воспроизводили классические и уже давно «протухшие» сюжеты. По мнению Бодлера, эти люди равнодушны к миру, расположенному за окнами их мастерской. Он считает, что художнику следует выйти в мир для поисков новых впечатлений, стараться вбирать их в себя как можно больше — погружаться в городскую суету, сливаться с толпой, повсюду искать движение, ритм, изменчивость. Сли-

Художники сегодня все реже наивно стремятся поведать миру о том, что им открылось в приватном акте, и все больше размышляют над тем, как само это восприятие работает и какой статус имеют продукты нашего опыта. яние с толпой особенно важно. Современная жизнь — это жизнь, прежде всего, городская. Поэтому художник должен превратить себя в городского фланера, быть в гуще событий городской жизни, — только так ему откроются образы современной ему жизни. Он должен стать «ненасытным наблюдателем» , словно ребенок, жадный до новых впечатлений. Зорким глазом подмечая характерные черты современной ему эпохи, он становится подлинным «живописателем ее нравов». В этой своей функции он похож скорее на поэта, чем на художника. Ему более подобает титул «человека большого света», гражданина мира, «понимающего жизнь и таинственные закономерности людских обычаев, тогда как художник — это просто-напросто профессионал, человек, привязанный к палитре, как крепостной — к земле».

85

Современное искусство и его истоки


Отметим это немаловажное уподобление художника поэту. Эссе Бодлера, о котором мы говорим, названо «Поэт современной жизни», хотя речь в нем идет только о художнике. Современный художник уподобляется именно поэту, потому что его главная задача — рассказывать о своих чувствах и впечатлениях. Дело не в том, чтобы изображать, а в том, чтобы повествовать. Предмет повествования —время, в котором находится художник, среда, которая его окружает. Неслучайно выразителем современного искусства Бодлер считает именно художникакорреспондента, рисующего иллюстрации для журналов и газет и работающего там, где наиболее активно свершаются события жизни. Искусство модерна началось с обострившегося чувства скоротечности времени, текучести момента. Такова была и сама эпоха, в которую это искусство развивалось. Всего за 50 лет мир изменился до неузнаваемости. От приземистых городских построек, лошадиных повозок, тусклых керосиновых и газовых фонарей — к автомобилям, дирижаблям, электричеству и небоскребам. Скорость изменений, начиная с середины XIX века, была поистине фантастической. Мир становился другим прямо на глазах. Соответственно, и его отображение в живописи должно было найти новые средства.

Нужно рисовать не то, что видишь, а то, что знаешь, провозглашает Бодлер. Художники, пытаясь угнаться за скоротечностью времени, отказываются от важнейших технических приемов своего мастерства. Не бесконечная и скрупулезная передача деталей, а эскизность и незавершенность становятся ключевой чертой изображения. Картина закончена, когда она передала впечатление художника, и дальнейшее ее усовершенствование бессмысленно (хотя сам процесс передачи впечатления может быть достаточно длительным). Чтобы передать именно свое впечатление, художник может усиленно интонировать некоторые детали картины (даже в ущерб «правде натуры»). Нужно рисовать не то, что видишь, а то, что знаешь, провозглашает Бодлер. Вот почему он недоволен фотоаппаратом — тем «идеальным художником», который, как он считает, претендует на то, чтобы полностью вытеснить живопись. Фотоаппарат способен лишь фиксировать, беспристрастно оставлять на посеребренной пластине отпечаток исчезнувшего мгновения. Но истинная задача живописи не в том, чтобы делать беспристрастные отпечатки, а в том, чтобы передавать приватные впечатления, данные только мне, только в эту минуту, реализовывать в творчестве «избыток собственного видения» (термин М.М. Бахтина). Фотоаппарат в отличие от художника не способен ничего рассказать, он может только репродуцировать уже мертвый и никому не нужный момент. (По иронии

Вопросы к современности

86

Культиватор №3 Магия университета


судьбы, фотография на заре своего существования действительно облюбовала тему смерти: долгая выдержка, благодаря которой удавалось достигать более или менее четкого изображения, заставляла фотографов снимать объекты, которые могли в течение длительного времени находиться в статичном положении.) Модернистская живопись началась с выхода на пленер (фр. en plein air — «на открытом воздухе»), рисования с натуры. Но, как мы уже говорили, ее целью не было достоверное повторение действительности. Серия работ Клода Моне, посвященная лондонскому туману, дает ответ на вопрос, как можно художественными средствами добиться передачи уникальной ауры времени, а заодно показывает, насколько предан художник идее передачи впечатления, порой в ущерб изобразительной точности. Лондон — подходящее место для встречи с духом современности. Можно даже сказать, что дух тогдашней современности обитал именно в Лондоне. И увидеть его было очень просто. Знаменитый лондонский туман того времени — явление вовсе не климатическое, а промышленное, вызванное бумом индустриализации и работой многочисленных фабрик и заводов. Они в буквальном смысле меняли воздушную среду вокруг себя. Именно эту среду и стремился запечатлеть художник. Но самое интересное заключается в том, что, написав свои картины, Моне увозит их в свою мастерскую во Франции и там еще несколько лет продолжает работать над ними. Он заботился не просто о достоверности, но об убедительности, а эти вещи не всегда совпадают. Художник был верен себе, а не своему предмету. И исходный пафос нового искусства был связан с усилением и превознесением роли художника как подлинного творца образа, а не его пассивного регистратора. Все дальнейшее развитие современного искусства было так или иначе связано с задачей пристального наблюдения. Среда, в которой жил и работал художник, продолжала меняться, причем намного быстрее, чем раньше, и предмет наблюдения также не мог оставаться неизменным. В какой-то момент весьма притягательной стала мысль об уже полной утрате того, что раньше называли Реальностью, но и после ее «испарения» наблюдение не завершило своей работы. Оно осваивает новые рубежи. Художники сегодня все реже наивно стремятся поведать миру о том, что им открылось в приватном акте созерцания (как это, например, еще делал В.Кандинский), и все больше размышляют над тем, как само это восприятие работает и какой статус имеют продукты нашего опыта. Это весьма тонкая критическая работа не может оставаться в стороне от философских вопросов и требует немалых усилий как со стороны художника, так и со стороны зрителя.

87

Современное искусство и его истоки


88

Культиватор №3 Магия университета

1960-Е ГОДЫ — ВРЕМЯ СТАНОВЛЕНИЯ НОВЫХ НОРМ, ОТКРЫТИЯ НОВЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ. ВСЁ БЫЛО В НОВИНКУ — НЕ ТОЛЬКО ДЕТЯМ, НО, КАЖЕТСЯ, И ВЗРОСЛЫМ. МИР НАПОЛНЯЛСЯ НОВЫМИ

Повседневность


89

ОЩУЩЕНИЯМИ, НОВЫМИ ПРЕДМЕТАМИ. НЕСМОТРЯ НА ДЕФИЦИТ И ОЧЕРЕДИ, СКЛАДЫВАЛОСЬ СОВЕТСКОЕ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО. В СЕМЬЯХ ПОЯВЛЯЛИСЬ ТЕЛЕВИЗОРЫ, ХОЛОДИЛЬНИКИ, НАКОНЕЦ, МАШИНЫ


текст: Ирина Глущенко культуролог, НИУ-ВШЭ

Энциклопедия советского детства Хотя Советский Союз уже двадцать лет как стал достоянием истории, советская культура продолжает оказывать на последующие поколения гораздо более сильное воздействие, чем культурная продукция, которую производят они сами. С одной стороны, советское для них по-прежнему «свое», с другой — уже чужое и не очень понятное. Культурологи исследуют уходящую эпоху, анализируя детскую литературу того времени.

В 1961 году, пятьдесят лет назад, писатель Виктор Драгунский опубликовал первые несколько историй для детей, которые позднее прославились как «Денискины рассказы». С тех пор эта книга многократно переиздавалась, перечитывалась несколькими поколениями детей. Их и теперь читают, но неожиданно обнаруживается, что тексты Драгунского сегодня уже не только образец популярной детской литературы, но и своеобразная энциклопедия эпохи шестидесятых. 1960-е годы — время становления новых норм, открытия новых возможностей. Всё было в новинку — не только детям, но, кажется, и взрослым. Мир наполнялся новыми ощущениями, новыми предметами. Несмотря на дефицит и очереди, складывалось советское потребительское общество. В семьях появлялись телевизоры, холодильники, наконец, машины. Советское руководство осознает необходимость перемен. Народ должен наконец почувствовать плоды экономического успеха. В городах тем временем разворачивается впечатляющая программа жилищного строительства. Появление отдельных квартир радикально меняет образ жизни, что, кстати, хорошо прослеживается в первой части «Денискиных рассказов». Как справедливо замечает исследователь советской повседневности И.Орлов, «реконструировать повседневность советской эпохи

Повседневность

90

Культиватор №3 Магия университета


27

невозможно без обращения к такому источнику, как советская художественная литература» . Литературные произведения, адресованные современникам, тем более — написанные в традициях советского реализма, предполагали достоверные описания быта, которые, к тому же, в лучших образцах советской литературы, были концентрированными и яркими. А детские писатели, как правило, стремятся к максимальной конкретности и подробности всех бытовых и жизненных деталей. Если для современников бытовая достоверность была способом добиться отождествления читателя с героями книги, то для последующих поколений такая литература становится ценнейшим источником, позволяющим понять не только особенности бытового поведения, но и его эмоциональную составляющую. Несмотря на то, что советское общество уже стало достоянием истории, советская культура продолжает жить и зачастую оказывает на последующие поколения гораздо более сильное воздействие, чем культурная продукция, которую производят они сами. С одной стороны, советское по-прежнему своё, с другой — уже чужое, непонятное. Оно воспринимается с острым интересом, но в тоже время вызывает вопросы и недоумение.

91

Энциклопедия советского детства


текст: Алина Волынская студетка НИУ-ВШЭ

Метафора Кощея: еда в «Денискиных рассказах»

28

Кощей — дистрофичный злодей, друг бабы Яги, смерть которого — иголка — находится в яйце, которое в зайце, который на дереве... (возможно, я пропустила несколько емкостей или нарушила очередность). Впрочем, в «Денискиных рассказах» под Кощеем подразумевается лишь одна из его фундаментальных характеристик — худоба. Метафора Кощея, на мой взгляд, чрезвычайно важна для понимания отношения людей 1950–60-х годов к питанию и пище. Пять раз в «Денискиных рассказах» герои говорят друг другу (скорее, конечно, это прерогатива взрослых): «Совсем исхудал! Вылитый Кощей!». Подобные сравнения, ставшие общим местом, отражают некий идеал того, как должен выглядеть ребенок: в то время он должен был быть упитанным и краснощеким. В СССР повышение веса было критерием удавшегося отдыха: в пионерских лагерях, пансионатах, санаториях, домах отдыха человека взве-

Повседневность

92

Культиватор №3 Магия университета


шивали по прибытии и при отъезде. Если он поправился, значит, отдохнул хорошо. У Драгунского во многих рассказах так или иначе обыгрывается ситуация взвешивания. В первую очередь, конечно, вспоминается рассказ «Ровно 25 кило», в котором Дениска с Мишкой на детском празднике пытаются выиграть годовую подписку на журнал «Мурзилка». Для этого им надо весить ровно 25 килограммов, а Дениска весит на 500 граммов меньше. Тогда он выпивает пол-литра ситро и выигрывает подписку, но чувствует, что это не совсем заслуженная победа. В рассказе «Надо иметь чувство юмора» Дениска обижается на папу и решает вот прямо сейчас уйти из дома на Целину. Он представляет, как папа сообщает ему, что мама от расстройства похудела на тридцать семь кило. «Вот как она скучает!» В рассказе «Друг детства» Дениска размышляет, кем быть. Он хотел бы стать отважным путешественником, как Ален Бомбар, но замечает, что тот за время своего путешествия похудел на двадцать пять килограммов, а в нем, Дениске, их всего двадцать шесть, поэтому лучше не рисковать.

В СССР повышение веса было критерием удавшегося отдыха: в пионерских лагерях, пансионатах, санаториях, домах отдыха человека взвешивали по прибытии и при отъезде. Если он поправился, значит, отдохнул хорошо. Человек 1950–60-х годов питался совсем иначе (потреблял другие продукты в других сочетаниях). Соответственно, другой была и его конституция. Если сегодня здоровой считается диетическая, легкая пища, без консервантов и примесей, то тогда, во-первых, не было самого понятия консервантов (все продукты были натуральными, настоящими — они пахли, портились и т.д.), а во-вторых, смешивались весьма тяжелые и странные для современного взгляда компоненты. Например, Дениска на завтрак ел котлету с макаронами, а Мишка в числе своих любимых блюд называет бутерброд, толсто намазанный картофельным пюре или пшенной кашей. Советские дети делили еду на повседневную, которую они едят каждый день (полезную и питательную с точки зрения взрослых), и особенную, праздничную (редкую, дефицитную). «Особенной» еды нередко нет в магазинах, о ней только слышали («Можно, например, сделать простые куриные котлетки, а можно закатить министерский шницель — с виноградом! Я про это читал!»). В советское время сложилось понимание еды как ценности. Родители Дениски застали войну и потому, как люди, пережившие голодные

93

Энциклопедия советского детства


годы, ценят уже само наличие еды. Так, в рассказе «Арбузный переулок», когда Дениска отказывается есть молочную лапшу с пенками, папа вспоминает, как во время войны ему случайно подарили арбуз, который стал для него тогда настоящим сокровищем. В «Денискиных рассказах» трудно разграничить еду домашнюю и еду общепитовскую. В столовых, по сути, едят то же, что и дома, — в основном, котлеты, если судить по Драгунскому. И все же есть одно значимое различие — напитки. Газировка занимает особое место в «Денискиных рассказах» — очевидно, из-за пристрастий самого Дениски. В парках, на улицах стояли специальные автоматы. Ситро, безусловно, любимый напиток Дениса, стоил 3 копейки (за копейку наливали сод��вую без сиропа). Сейчас подобные автоматы с газировкой (а ля ретро) возрождаются и неизменно вызывают ностальгию у взрослых. Упомянем и культуру чаепития. Чай в то время был повсеместным и универсальным напитком. Чай пьют везде и всюду: на завтрак, обед и ужин, чтобы занять время, при встрече гостей. В рассказе «Мотогонки по отвесной скале» к Мишке в гости приезжает родственник Федька («приехал он по делу — чай пить»). Дениска же загорелся идеей покататься на Федькином мотоцикле, но он справедливо опасается возмездия. Тогда Мишка его успокаивает: «Федька у нас чай подолгу пьет. По три стакана дует!», и Дениска все же заводит мотор. Когда выясняется, что Дениска не умеет тормозить, он кричит Мишке: — Сбегай за вашим Федькой! — Он чай пьет! — кричит Мишка. — Потом допьет! — ору я. Кофе в «Денискиных рассказах» не упоминается. Важное место в «Денискиных рассказах» занимают каши. Кашами традиционно кормили и кормят детей по утрам — дома, в детских садах, школах... Дети упорно сопротивляются — заклятым врагом абсолютного большинства является манная каша с комками. (Кстати, у Дениса Драгунского, прототипа Дениски из рассказов, до сих пор регулярно спрашивают в интервью, правда ли, что он выливал каши из окна.) Гречневая каша с молоком (вареная крупа заливается холодным молоком) считается приятной альтернативой манной — в рассказе «Сражение у чистой речки» Дениска, наблюдая как некий парень сел и стал есть гречневую кашу, понимает, что он тоже проголодался. В рассказе «Дядя Павел истопник» встречается крупа «Артек». Мария Петровна, женщина с визгливым голосом, утверждает, что крупа «Артек» очень полезна для Дениски, которому «не мешало бы поправиться», и сама берет три пачки для своего пса Мопси, который съедает две тарелки каши за обедом и еще просит добавки. Крупа «Артек» — это пшеничная мука определенного сорта. А вообще, Артек — это знаменитый на весь Союз детский лагерь в Крыму, в Гурзуфе, попасть в который было чрезвычайной удачей.

Повседневность

94

Культиватор №3 Магия университета


29

Из рыбных блюд в «Денискиных рассказах» упоминаются только рыбные консервы (сайра, килька, бычки в томате, судак в маринаде, частик в собственном соку). Свежая рыба, по-видимому, тогда относилась к дефицитной еде. Характерно, что на рекламных плакатах того времени рыбные консервы представляются в качестве свежего продукта. Необходимо отметить, что отношение к еде в Советском Союзе 1960-х годов в большой степени определялось еще памятным большинству взрослых людей голодом и лишениями времен войны, наличием дефицита, а также особенностями государственной пищевой индустрии. Сегодня, когда на смену натуральным продуктам все чаще приходят суррогаты, а дефицит сменяется разнообразием, важной становится сама форма потребления. Люди начинают ходить в рестораны не для того, чтобы вкусно поесть (по крайней мере, эта цель, очевидно, не является первичной), а для того, чтобы обозначить себя в качестве постоянного посетителя того или иного престижного заведения. Ценность еды теперь определяется модой и антуражем. Но при этом мы, кажется, потеряли и то удовольствие от еды, когда можно, захлебываясь, перечислять «что я люблю», как это делает Мишка в одноименном рассказе.

95

Энциклопедия советского детства


Разломы истории: 90-е

96

Культиватор №3 Магия университета

В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ ПОКУПКА СТАНОВИЛАСЬ СОБЫТИЕМ, ПРЕДМЕТОМ ИНТРИГИ, ЗАВИСТИ, ПРИКЛЮЧЕНИЯ, А ТО И СКАНДАЛА. ЛЮДИ

Разломы истории: 90-е


97

ПОСТОЯННО ИСПЫТЫВАЛИ ФРУСТРАЦИЮ ОТ НЕВОЗМОЖНОСТИ ЧТО-ТО КУПИТЬ. ВСЕМ БЫЛО ЗНАКОМО ОПАСЛИВОЕ ЧУВСТВО: ВЕЩИ ВОТВОТ ИСЧЕЗНУТ, И КУПИТЬ БОЛЬШЕ БУДЕТ НЕЧЕГО


текст: Ирина Глущенко культуролог, НИУ-ВШЭ

«Раскрашенное» десятилетие

30

Дискуссия о 1990-х неожиданно оказалась одной из главных тем текущего года. Отчасти это связано с двадцатилетием крушения Советского Союза, но не только. Завершение первой декады XXI века и попытка подвести ее итоги выявила необходимость вернуться к девяностым, в которых мы еще явно не до конца разобрались. Статья Ирины Глущенко, в которой эпоха рассматривается через события повседневной жизни, может стать поводом начать разговор о тех временах не с яростных политических оценок, а с воспоминаний об эмоциональном и культурном опыте, общем для множества людей.

Разломы истории: 90-е

98

Культиватор №3 Магия университета


Девяностые… Черепашки-ниндзя, ядовито-желтые детские костюмчики, жвачка с вкладышем… Массивные черные видеокассеты. Пустые пыльные коробки из-под аппаратуры на антресолях — их сохраняли на всякий случай… В те времена стали возникать какие-то новые формы взаимодействия покупателя с товаром. Парочка молодых людей, тащивших какуюто коробку, набитую, к примеру, темными очками, вдруг останавливала тебя на улице и долго объясняла, что эти очки стоят гораздо дешевле, чем в магазине, а потому их немедленно нужно купить. Или странные, скучные передачи по телевизору, где расхваливали какой-то совершенно ненужный товар: особую заколку для волос, надувной диван, сумку для спортивного инвентаря и настаивали: если заказать его прямо сейчас, это выйдет выгоднее, лучше, дешевле, а главное — в следующую минуту этот ценный предмет может исчезнуть, закончиться, и — прощай, далекая сумка!

В советское время покупка становилась событием, предметом интриги, зависти, приключения, а то и скандала. Люди постоянно испытывали фрустрацию от невозможности чтото купить. Всем было знакомо опасливое чувство: вещи вотвот исчезнут, и купить больше будет нечего. Правда, позже выяснялось, что это «прямо сейчас» никогда не кончается, заказать можно и днем, и ночью. Но пока что люди завороженно смотрели, как ловкий парень в сотый раз складывает и раскладывает эту сумку или демонстрирует тренажер, с которым ты похудеешь без всяких занятий физкультурой и без диет: достаточно только прикрепить его на тело, и он всё сделает сам. В газетах предлагалось вырезать какой-то купон, и тебе пришлют подарок — только заплати чуточку (присылали какую-то вещицу, которая стоила гораздо дешевле оформляемой пересылки). Наши люди кидались на это, потому что устали от однообразия. Да и соблазняла новая возможность доставки товара. Не очередь, не запись, не давка. А вот так — позвони, и тебе принесут. В советское время покупка становилась событием, предметом интриги, зависти, приключения, а то и скандала. Люди постоянно испытывали фрустрацию от невозможности что-то купить. Всем было знакомо опасливое чувство: вещи вот-вот исчезнут, и купить больше будет нечего. Отсюда и желание множить вещи, создавая из них некую защиту, опору. Вещь явно важнее денег, обладание которыми все-таки было недостаточным для обладания вещью — путь от первого ко второму был гораздо более извилистым.

99

«Раскрашенное десятилетие»


В перестройку много писали о том, что покупка утратила прежнюю тайну, ей чуждо сильное переживание, даже радость. Советский человек мог получать массу стрессов на пустом месте, но испытывать счастье там, где западный вообще не находил повода для эмоций. Именно потребление было главной публичной мотивацией перехода к капитализму для основной массы советских граждан. Даже если говорили о демократии, всегда подчеркивали, что демократия — это такой порядок, когда на прилавках много колбасы. Сперва люди хотели просто получить то, чего им в свое время не досталось в советских магазинах. Например, бананы. Про другие, более экзотические фрукты мы не знали. Затем, по мере того как в крупных городах у людей начали появляться свободные деньги и возникало некое подобие среднего класса, формировалась новая модель потребления, в чем-то сходная с западной. Правда, с некоторым перекосом в сторону символического престижного потребления. Цены тоже получились совсем не такими, как на Западе. Ведь структура рынка отражала структуру общества: небольшой, но очень богатый средний класс и массы людей, с трудом сводивших концы с концами. Люди хотели, чтобы не было дефицита, его и не стало. Но начали возникать новые фрустрации. Советский человек прежних времен огорчался, что не может чего-то купить. Теперь тот же человек страдал от того, что у него нет привычной работы и привычного смысла в жизни. У Пелевина в романе «Generation П» герой, находясь в плохом настроении, чувствует, что ему нужно или напиться, или купить какую-нибудь вещь не меньше, чем за сто долларов. Здесь важна уже не вещь, а именно ее цена. В советское время приобретение вещи тоже помогало преодолевать уныние повседневной жизни. Но важна была именно вещь сама по себе. И неудача в поисках вещи провоцировала стресс. При этом отношения между вещью и человеком оказывались гораздо более непосредственными и длительными — все-таки вещь была не символом, а предметом потребления. Через несколько лет появятся вещевые рынки — воплощенная утопия для советского человека. Но и здесь не было покоя. Многие говорили: «Не могу ходить по этим рынкам — в глазах рябит от разнообразия». А чуть позже свалилось новое потрясение: купить-то можно, но денег нету.

Именно потребление было главной публичной мотивацией перехода к капитализму для основной массы ��оветских граждан. Даже если говорили о демократии, всегда подчеркивали, что демократия — это такой порядок, когда на прилавках много колбасы.

Разломы истории: 90-е

100

Культиватор №3 Магия университета


31 32

101

«Раскрашенное десятилетие»


Потом выяснилось, что прежние способы приготовления продуктов никуда не годятся. Фрукты, соки — это вчерашний день. Сейчас надо так: опусти какую-то таблетку в воду (просто добавь воды), и ты получишь потрясающий химический напиток с запахом всех фруктов на свете. Или шоколад: мы всегда знали, что шоколад сделан из шоколада, и он такой коричневый. Современный, настоящий, западный шоколад, оказывается, такой: в нем какая-то пшеница (лучшие сорта, разумеется), орехи, молоко (от лучших коров) и толстый-толстый слой шоколада. Во как! Целый слой вместо привычного однородного, и в шоколаде напихано что-то невыразимо тягучее и твердое (как это прожевать?) Отсталые люди, те кто не понимает!

Женщины начинают выглядеть по-новому. Высветленные «прядки» в волосах, узкие лосины в сочетании с высокими каблуками и свитером-размахайкой, яркие клипсы. У мужчин были свои слабости: мокасины, спортивные брюки, маленькие шапочки. Вы ели что-то тоскливо-однообразное, с одним и тем же вкусом. А теперь много вкусов и цветов — шоколадки в разноцветной глазури. Ведь это же намного круче! Зачем варить скучный борщ из вялых овощей и потом тяжело отмывать кастрюлю от бурого свекольного налета? Смотрите — коробочка из пенопласта. Сухие колечки лапши, которую надо просто залить кипятком! Затем стали появляться невиданные прежде устройства. Определитель номера был шагом в новый мир. Помню, как позвонила по какомуто объявлению. Разговор закончился, я повесила трубку. Через несколько минут раздался звонок: «Девушка, вот вы сейчас нам звонили...» Я онемела. На следующем витке возник автоответчик. Очень многие поначалу не понимали, почему в трубке «говорят какие-то иностранцы», и никак не могли научиться оставлять сообщения. Потом постепенно привыкли. Девушки радовались: не надо сидеть часами у телефона, ожидая, когда позвонит их возлюбленный. Можно спокойно отправляться в душ и даже в магазин! Увы, как бывало горько, когда они подлетали к телефону, а автоответчик был предательски пуст! Тут уж не обманешь себя, что «он, наверное, не дозвонился»... Дальше — больше. Загадочные черные коробочки: пейджеры. Процедура передачи сообщений была громоздкой и утомительной, но сообщения доходили! Правда, по свидетельствам операторов, самым распространенным было «ехай в офис», так же как потом самой главной

Разломы истории: 90-е

102

Культиватор №3 Магия университета


смс-кой станет «ты где?». Но новые технологии все настойчивее заполняли постсоветское пространство. В конце 80-х прошлого века в СССР разрешили частное предпринимательство! Сначала это называлось очередной аббревиатурой — ИТД (индивидуально-трудовая деятельность) и означало, что какие-нибудь милые женщины, вязавшие прежде свитерки и шарфики для своих внуков, теперь могли законно торговать своей продукцией где-нибудь у входа в магазин. Я помню, как поначалу все набросились на эти товары. Они были не так уж хороши, но они были другие. Заметно ярче, чем то, что предлагала государственная торговля, фасонов больше, больше свободы в отделке — аппликации, вышивки, рюшечки. Отношение к этим вещам было двойственное: их ругали за безвкусность (они часто блестели и переливались, помню какие-то золотистые кофты с широкими рукавами), но поощряли за разнообразие. «Кооператоры одели наше население», — слышала я часто. В самом деле, благодаря этим товарам толпа стала выглядеть ярче. А это уже было очень важно. Помню первое посещение Рижского рынка: обилие джинсовых изделий из «варёнки», пояса, сумки. Потрясала невиданная прежде форма торговли: бесконечные ряды, висевшие товары, огромное количество народу... Вещевые рынки только начинали свою историю, и это было непривычно, дерзко и вроде легально. Потом уже они обрастут своими мифами; клеенчатые клетчатые сумки станут частью культуры и попадут в авангардные инсталляции, о «челноках» будут писать стихи и снимать фильмы, возникнут истории о взлетах и разорениях, убийствах, воровстве, обмане, исковерканных судьбах, предательстве партнеров и мужей... Пуховики из Китая, которыми торгуют с машин, поездки в Турцию «за товаром», саги о польских таможенниках... это все будет после. Женщины начинают выглядеть по-новому. Высветленные «прядки» в волосах, узкие лосины в сочетании с высокими каблуками и свитеромразмахайкой, яркие клипсы. У мужчин были свои слабости: мокасины, спортивные брюки, маленькие шапочки. Помню, как неожиданно на прилавках рынков появились пояса и заколки из яркого лакированного пластика. Это тоже было что-то новое; я сама купила три таких пояска — голубой, красный и белый, совершенно не понимая, что с ними делать и как носить. Но страшно хотелось купить что-то иное, непривычное, веселое. Советское уныние и тяжеловесность сменились аляповатостью и легкомыслием. Параллельно со стадией первоначального накопления шла стадия первоначального раскрашивания.

103

«Раскрашенное десятилетие»


104

Культиватор №3 Магия университета

ДОСТУПНОСТЬ СОВРЕМЕННЫХ ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ ТОВАРОВ, СРЕДСТВ СВЯЗИ, УСЛУГ, РАЗВЛЕЧЕНИЙ ПРИВЕЛА К ЗНАЧИТЕЛЬНОМУ СТИРАНИЮ ГРАНИЦЫ В СТИЛЕ ЖИЗНИ МЕЖДУ «СЕЛЬСКИМИ» И «ГОРОДСКИМИ» ЖИТЕЛЯМИ В ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «РАЗВИТЫХ» СТРАНАХ.

Город


105

В «РАЗВИВАЮЩИХСЯ» СТРАНАХ ТОЖЕ ПРОИСХОДЯТ ВАЖНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ: НАПРИМЕР, В ГИГАНТСКИХ ТРУЩОБАХ БАНГЛАДЕШ И ИНДИИ ПОДЧАС ОТСУТСТВУЮТ ЭЛЕМЕНТАРНЫЕ УДОБСТВА (ТАКИЕ КАК ПИТЬЕВАЯ ВОДА), НО ОДНОВРЕМЕННО ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ДОЛЯ НАСЕЛЕНИЯ ИМЕЕТ ДОСТУП К СОТОВОЙ СВЯЗИ И ДАЖЕ СЕТИ ИНТЕРНЕТ


текст: Никита Харламов психолог-урбанист, НИУ-ВШЭ

Право на город

33

Что происходит с городами и поселениями на нашей планете? Каков контекст изменений, происходящих с Москвой? Психолог-урборегионовед Никита Харламов рассказывает о перспективах изучения современных мегаполисов и о том, как политизируются пустые городские пространства. Науку, которая сегодня занимается этими вопросами, можно назвать «урборегионоведение» (буквальное переложение на русский язык выражения «urban and regional research»; один из ведущих международных журналов в этой области так и называется: «International Journal of Urban and Regional Research»). Это слово отражает две основные черты современной науки о городской среде.

Город

106

Культиватор №3 Магия университета


Во-первых, речь идет уже не о городах как таковых, а об урбанизированных регионах. Это может прозвучать странно — как же так, куда же делись города? Разве нет больше Лондона, Нью-Йорка, Москвы, Токио? Однако именно в этом заключаются изменившиеся представления о характере современных человеческих поселений. В исторической науке принято считать, что когда тот или иной народ перестает кочевать с места на место и закрепляется на какой-то территории, он образует два основных типа оседлых поселений: сельские и городские. Основной смысл сельской жизни — ведение сельского хозяйства, то есть возделывание земли и разведение скота. А в городских поселениях живут властители, знать, воины, торговцы, ремесленники, воры, алхимики и маги... Смыслы городской жизни — торговля, власть, ремесленное производство. Разделение это — хозяйственное в широком смысле — включает и культуру, власть, общественные отношения, духовную жизнь. К концу XIX века, когда зародились современные науки о человеке, это разделение получило систематическое оформление в работах социологов и географов. К числу наиболее влиятельных представлений, характерных для эпохи национальных государств и зарождающегося индустриального общества, относится и то, что город организован от центра к периферии, в форме «концентрических кругов». Знаменитую модель такой структуры предложил один из лидеров Чикагской школы социологии Эрнест Берджесс: в центре находится деловой и культурный район, затем следуют промышленные районы, районы, где живут рабочие, и так далее. Даже сегодня москвичи говорят: поехать «в центр», а то и вовсе «в город» — то есть в центр Москвы, где находятся главные магазины, рестораны, музеи, театры, ночные клубы... Аналогичным образом, сельские регионы организуются сетью городов, в которых сосредоточены административные и торговые функции (в нашем обыденном языке это представление отлично описывается словом «райцентр»). Однако к 1970-м годам стало понятно, что подобные модели плохо справляются с описанием современных человеческих поселений. Причин тому много. Развитие механизированного сельского хозяйства, «зеленая революция», появление полноценного мирового рынка сельскохозяйственной продукции окончательно разрушили традиционную модель, когда город находится в центре некоторого сельского региона, и между ними происходит обмен ресурсами в рамках определенного политического устройства. В процессе субурбанизации произошел важный перелом. Если в начале XX века пригороды были местом проживания людей, чья деятельность предполагала необходимость ездить «в город», то уже в середине века на месте «при-городов» стали образовываться площади с «равномерным» распределением жилья, занятости, сферы услуг. Мобильность в рамках одного домохозяйства — когда все члены семьи живут в «пригороде», работают в «пригородных» офисных парках, делают покупки в «моллах» — хорошо показывает падение роли

107

Право на город


городов как организующих центров. «Суб-урбия» (в первую очередь в автомобилизированных странах глобального Севера) окончательно превратилась в самостоятельную поселенческую ткань. Даже в Москве, несмотря на ее в высшей степени «центростремительную» структуру, на месте бывших промзон на окраинах появились торгово-развлекательные центры, а за МКАД выросли «мегамоллы». Доступность современных потребительских товаров, средств связи, услуг, развлечений привела к значительному стиранию границы в стиле жизни между «сельскими» и «городскими» жителями в так называемых «развитых» странах. В «развивающихся» странах тоже происходят важные изменения: например, в гигантских трущобах Бангладеш и Индии подчас отсутствуют элементарные удобства (такие как питьевая вода), но одновременно значительная доля населения имеет доступ к сотовой связи и даже сети Интернет. Все эти процессы — хозяйственные, культурные, социальные, политические — привели к тому, что стандартное представление об относительно разделенных «городах» и «сельской местности» стало совершенно непригодно в аналитическом отношении. Основной аналитической единицей становится полицентричный урбанизированный регион. В нем существует сложная система взаимосвязанных между собой поселений, множество отдельных «центров», которые уже невозможно разделить на «города» и «пригороды» по каким-либо сущностным признакам. Как пишут Марк Готтдинер и Рэй Хатчисон, «это первый действительно но-

Осознание того, что пространство и места в нем пронизаны властными отношениями, насыщены политическими противостояниями и столкновениями, пришло к западным исследователям к концу 1960-х годов. вый способ организации жилищ и труда, который человечество изобрело за последние 10 000 лет»1. К примеру, Московская область сегодня представляет собой вполне полноценный урбанизированный регион, в котором, правда, сохраняется центральная роль метрополиса — Москвы. Есть также основания полагать, что «коридор» между Москвой и СанктПетербургом может вскоре превратиться в подобный регион. В характере новых ландшафтов, безусловно, проявляется пресловутая «глобализация». Однако в рамках урбанизированных регионов новыми смыслами нагружаются и конкретные локальные события, коль скоро они имеют значение для региона в целом и происходящих в нем процессов. Так, происшедшие в 1992 году в южной части Лос-Анджелеса бунты (которые начались после оправдания в суде четверых белых полицейских, избивших водителя-афроамериканца), пролили свет на проблемы этнического и классового неравенства в масштабе всей Южной

Город

108

Культиватор №3 Магия университета


34

Калифорнии, — и это событие заняло важное место среди феноменов, изучаемых американским урборегионоведением. Второй чертой урборегионоведения является его «естественная» междисциплинарность. Город — и тем более урбанизированный регион — это по определению многогранный объект, для описания которого требуются усилия сразу многих социальных наук. Ни один профессионал, занимающийся городом, не может обойтись без хотя бы кратких «путешествий» в смежные дисциплины. «Портрет» региона может быть написан только многими дисциплинами — экономикой, социологией, географией, правоведением, историей, — совместно. Главное, что объединяет эти науки в единую «отрасль» — интерес к тому особому типу пространственного устройства, которое можно назвать «естественным ареалом обитания» современного человека (недаром ООН называет XXI век городским веком). Отсюда и «ведение» в названии этой отрасли (которая, правда, имеет не так уж много общего с традиционным для российской науки «регионоведением»).

109

Право на город


35

Повседневная жизнь и «право на город» сквозь призму урборегионоведения

Может сложиться впечатление, что урборегионоведение по большей части занимается довольно абстрактными проблемами: субурбанизация, сети глобальных городов… Но в сферу интересов этой науки входят и гораздо более конкретные, «жизненные» явления. Прежде всего, следует отметить, что одно из центральных положений современного урборегионоведения гласит: повседневная жизнь в человеческих поселениях и глобальные изменения неотделимы друг от друга. Становление Москвы «региональным глобальным городом»2 напрямую отразилось на рутинной жизни каждого москвича — и одновременно оно было бы невозможно без бесчисленных элементарных действий и взаимодействий, которые москвичи ежедневно совершают. Аналогичным образом, каждый уголок современных человеческих поселений — будь то придорожный магазин между несколькими подмосковными дачными поселками или Манежная площадь в Москве — важен для урборегионоведа. Каждое место обладает самостоятельным характером, локальной спецификой и «самобытностью», но одновременно встроено в общий региональный ландшафт и неотделимо от него, также как и ландшафт этот без составляющих его мест будет просто бессмысленным куском пространства.

Город

110

Культиватор №3 Магия университета


Второй важнейшей аксиомой урборегионоведения является признание политического измерения пространств, ландшафтов, и мест. Осознание того, что пространство и места в нем пронизаны властными отношениями, насыщены политическими противостояниями и столкновениями, пришло к западным исследователям к концу 1960-х годов. Оно стало результатом разочарования в позитивистских исследовательских программах, для которых человеческие поселения были просто совокупностями точек на карте и расстояний между ними. Вместе с ренессансом академического марксизма и студенческими революциями в Западной Европе и США возникает напряженное внимание к правам человека — к вопросам справедливости, равенства, толерантности, взаимодействию власти, права и обычных граждан и тому, как эти феномены проявляются в повседневности урбанизированных пространств. Одна из наиболее влиятельных таких идей — идея «права на город», впервые сформулированная в конце 1960-х годов в работах французского философа и социолога Анри Лефевра. Его книга с одноименным названием3 вышла незадолго до «студенческой революции» 1968 года и пользовалась в среде «активистов» почти такой же популярностью, как знаменитые манифесты Ги Дебора. В формуле «право на город» Лефевр, для которого, кстати говоря, «городская революция» была свершившимся фактом, зафиксировал право людей на совместное сосуществование, на городскую жизнь, право на претворение в жизнь в городском пространстве утопических идей о мирном сожительстве. Центральным моментом здесь является именно момент права на изменение сложившегося порядка вещей — в сторону лучшего порядка. Многие вопросы, которые в этой связи задаются, в конечном счете сводятся к тому, как разнообразные меньшинства — этнические, религиозные, расовые, сексуальные (и даже такие «меньшинства» как пожилые люди, инвалиды или бездомные) — представлены в городской среде, буквально — видимы или невидимы в ней. Конкретных явлений, которые оказываются в этой связи в центре внимания, множество: от уничтожаемых поселений сквоттеров в Джакарте (Индонезия) до «секьюритизации» Лондона и создания на его улицах режима тотальной полицейской слежки (при помощи камер видеонаблюдения) под предлогом борьбы с терроризмом. Все эти явления рассматриваются не только в абстрактном общечеловеческом» или «общегосударственном» смысле, но и в свете того, как они локализованы в конкретных урбанизированных пространствах. Как подчеркивают Эш Амин и Найджел Трифт4, сегодня многие политические институты и процессы либо, как процессы государственного управления и экономической политики, выходят на глобальный и транснациональный масштаб, либо, как многие социальные движения, «виртуализируются» в электронные сети. Но это не значит, что город как пространство политического теряет свое значение. Напротив, в городе происходят непрерывные «молекулярно-политические» взаимо-

111

Право на город


действия и столкновения. В них становятся видимыми взаимодействия различных социальных групп (от деловых людей до бездомных) и социальных сил (от локальных сил — жителей районов, муниципальных властей — до транснациональных корпораций и глобального капитала). Это взаимодействия в пространстве и с пространством — и происходят они в контексте общечеловеческих процессов, от возникновения глобального общества потребления до экологической катастрофы, связанной с истощением ресурсов и глобальным потеплением.

Манежная площадь — это пространство, которое сохранило потенциал «пустого места», способного, как указывает Филиппов, внезапно превратиться в пространство радикально политического действия — что и подтвердили беспорядки 11 декабря 2010 года. Право на город в сегодняшней Москве

«Право на город» не всегда я��ляется безобидным. Я уже упоминал случившееся в Лос-Анджелесе двадцать лет назад беспорядки. Подобные события не обошли стороной и Москву. 11 декабря 2010 года на Манежной площади произошли массовые беспорядки. Стихийный митинг протеста против убийства футбольного фаната Егора Свиридова «кавказцами», перешедший в столкновение националистически настроенной толпы с милицией, широко обсуждался в российской прессе . Но при этом внимание к месту происшествия, к пространственной стороне дела, как правило, не шло дальше констатации: «ужас, это произошло прямо у стен Кремля!». А ведь Манежная площадь — место в высшей степени любопытное, в нем сокрыто гораздо больше, чем просто «близость к Кремлю». Начать хотя бы с того, что место это появилось как «площадь» относительно недавно — начиная с 1930-х годов, когда ранее плотно застроенный район постепенно стал исчезать. А появившуюся площадь в советскую эпоху использовали как «общественное пространство» — для демонстраций и парадов. После распада СССР Манежную площадь несколько раз занимали гигантские мирные митинги, в которых участвовали десятки тысяч людей. А в середине 90-х на площади начал строиться трехэтажный полуподземный торговый комплекс — «Охотный ряд», открытый во второй половине 1997 года. Этот торговый комплекс, крыша которого является пешеходной зоной с клумбами, фонтанами и скамейками, формально является «общественным» местом — доступ туда потенциально открыт любому гражданину. Но является ли сейчас Манежная площадь «публичным местом» — местом, где может проявляться «публичная сфера», предполагающая демократические взаимодействия и диалог, —

Город

112

Культиватор №3 Магия университета


36

вопрос весьма интересный и тесно связанный с проблемой «права на город». Его можно поставить в контекст вопросов о «публичности» многих и многих мест по всему миру: торговых центров-моллов (находящихся в частной собственности), городских центров (под предлогом борьбы с преступностью и терроризмом систематически «зачищающихся» полицией), транспортных узлов. А.Ф. Филиппов в одной из немногих социологических статей о Манежной площади (написанной задолго до декабрьских событий)5 анализирует ее в терминах неудавшегося преобразования «пустого пространства» в пространство «наполненное». Наполненное, например, торговым центром и связанными с ним типами возможных на Манежной площади человеческих действий — таких как «шопинг». Он указывает на проблему текстурированности пространства, наличия в нем различимой текстуры: пустое пространство — это пространство «слабо текстурированное , однородное. Здесь может происходить множество социальных событий, но все эти события примерно одного рода, они имеют смысловую связь с пространством лишь как с вместилищем» (с. 23, курсив оригинала). Иначе говоря, само по себе место — Манежная площадь (в отличие, скажем, от Красной площади) — оказывается недостаточно наполненным конкретными смысловыми содержаниями, которые бы определили возможные и невозможные действия и события.

113

Право на город


Итак, Манежная площадь — это пространство, которое сохранило потенциал «пустого места», способного, как указывает Филиппов, внезапно превратиться в пространство радикально политического действия — что и подтвердили беспорядки 11 декабря 2010 года. Взгляд на эти события позволяет обратиться к важнейшим проблемам современного урборегионоведения. Право на город преимущественно обсуждается исследователями в «прогрессивном», «либеральном» ключе. А именно, речь, как правило, идет о всякого рода «угнетаемых» группах, таких как лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией или бездомные. Противостоят же им — в лучших традициях неомарксистского антиглобализма — всякого рода глобальные, внепространственные силы — такие как неолиберальный капитализм, действующий во имя неотъемлемых прав собственности и прибыли и подчиняющий им все остальные права человека. В этих дискуссиях оказывается, например, что бездомные угнетаются городскими властями именно потому, что они не только сами не являются потребителями, но и активно отпугивают потенциальных потребителей, составляющих ресурс для транснационального бизнеса. Именно так «прославился» Калифорнийский университет в Беркли6 (кстати, этот университет — традиционное пристанище левой интеллигенции в американской академии, «Беркли» в этом смысле — название почти нарицательное). Много лет кампус Беркли «воевал» за небольшой клочок земли, на котором обосновались бездомные. В конце концов на нем устроили теннисные корты для студентов, — а бездомных, на радость городской администрации и к ужасу «леваков», выдворили. В общем-то, аналогичным образом (правда, уже не в контексте «неотъемлемых прав собственности») поступают московские власти на Триумфальной площади, пытаясь не допустить на нее либерально настроенных «несогласных». В этом случае угнетаемыми тоже оказываются «прогрессивные» силы, а угнетателями — авторитарные власти Москвы и России в целом. То, что произошло на Манежной площади — беспорядки, устроенные националистически настроенной толпой под де факто фашистскими лозунгами — не укладывается в прогрессистский дискурс. Возникает вопрос: согласятся ли последователи Лефевра признать, что требования очистить городскую среду от присутствия каких-либо групп (в данном случае т.н. «кавказцев») являются своего рода «темной стороной» права на город, коль скоро они представляют собой определенное видение желаемой городской среды? В данном случае это желаемое видение оказалось выражено в бунте толпы, откровенно противозаконных действиях и фактически призывах к погромам. Но нельзя забывать, что бунт толпы является одной из наиболее примитивных форм политического действия. В условиях выхолащивания формальных политических институтов, институтов правосудия и гражданского общества в целом — политические действия принимают внеинституциональные формы. Как политическое действие, беспорядки

Город

114

1 Gottdiener M., & Hutchison R. The new urban sociology (3rd ed.). Boulder, CO: Westview Press, 2006. P. 5. 2 Beaverstock J. C., Taylor P. J., & Smith R. G. A roster of world cities. Cities, 16, 1999. P. 445—458. 3 Lefebvre H. Writings on cities (E. Kofman & E. Lebas, Trans., Eds.) Malden, MA: Blackwell Publishing, 1996. 4 Amin A. & Thrift N. The ‘emancipatory’ city? In L. Lees (Ed.), The emancipatory city? Paradoxes and possibilities (pp. 231–235). London, England: SAGE Publications, 2004. 5 Филиппов, А.Ф. Пустое и наполненное: Трансформация публичного места. Социологическое обозрение, 8(3), 2009. С. 16–29. http://sociologica. hse.ru/s21/ pntpm21.pdf 6 Mitchell D. The right to the city: Social justice and the fight for public space. New York, NY: The Guilford Press, 2003. 7 Young I.M. Justice and the politics of difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

Культиватор №3 Магия университета


на Манежной площади — это выход на поверхность тех самых «молекулярных» противостояний, которые каждодневно случаются в городе. Из таких противостояний, начиная от минимального установления односторонней или взаимной неприязни между людьми, которые принадлежат к различным группам, складывается политический ландшафт повседневной жизни в городе. Коль скоро такие противостояния не имеют выхода в пространство институциональной политики и соответствующего разрешения на уровне «публичной сферы», они неизбежно суммируются в напряжение, которое легко может перерасти в события, подобные тем, что произошли в декабре 2010 года. (Нынешние европейские дискуссии о «мультикультурализме» и его возможном «провале» — это как раз отражение подобных противостояний в, так сказать, доминирующем дискурсе). С точки зрения урборегионоведения, наиболее важным здесь является пространственный, или поселенческий, аспект: а именно, что противостояния эти являются пространственными — они неотделимы от тех мест в городе (будь то привокзальные площади, ночные улицы или Манежная площадь), где они происходят. Вырастающие из них политические действия также принадлежат городскому пространству, конкретным местам, таким как Манежная площадь (одно из немногих действительно крупных и действительно доступных пустых пространств в Москве). Соответственно, и любое разрешение противостояний — в том числе любые попытки распространения толерантного отношения между людьми — не могут увенчаться успехом, если они прямо не затрагивают совместное сожительство людей в поселенческой среде. Не случайно Айрис Мэрион Янг в своей версии теории справедливости привлекала внимание именно к городу — и формулировала нормативный идеал городской жизни как «совместное существование чужаков», как пространство, в котором возможно существование «различия без исключения»7. Что делает Манежную площадь (равно как и Триумфальную площадь) центром притяжения публичности и политического действия в масштабе целого урбанизированного региона и страны в целом? Как в этом пространстве воплощаются ключевые социополитические процессы и противоречия современной России? Каково значение событий декабря 2010 года с точки зрения «права на город»? Как распознать многочисленные молекулярные политические явления в городской среде и их значение для городского ландшафта и для всей социальной жизни? Как достичь «совместного существования чужаков»? Примерно такие вопросы мог бы задать попавший на Манежную площадь урборегионовед, и дискуссия по этим вопросам серьезно обогатила бы не только науку, но и российское общество в целом. Написание настоящей статьи поддержано стипендией Foundation for Urban and Regional Studies.

115

Право на город


116

Культиватор №3 Магия университета

ГИМН, ПОСВЯЩЕННЫЙ ФИНЧЕРОМ СЕТИ FACEBOOK, ДОЛЖЕН БЫЛ БЫ ВЫГЛЯДЕТЬ ТАК ЖЕ НЕПРИСТОЙНО, КАК ЕСЛИ БЫ БЫЛ СНЯТ ФИЛЬМ, ПОСВЯЩЕННЫЙ

Культура


117

ТРИУМФАЛЬНОМУ ШЕСТВИЮ MICROSOFT ПО ПЛАНЕТЕ. НО НЕЧТО ПОЗВОЛЯЕТ ИЗБЕЖАТЬ ЕМУ ЭТОЙ УЧАСТИ. И ЭТО НЕЧТО — СОЦИАЛЬНЫЕ ОЖИДАНИЯ, КОТОРЫЕ ИНВЕСТИРУЮТСЯ В ФЕНОМЕН СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЕЙ


текст: Павел Арсеньев филолог, СПбГУ

Социальный улов Как считает филолог Павел Арсеньев, Faсebook не только облегчает коммуникацию между людьми, но и позволяет удовлетворить такие подавленные страсти как эксгибиционизм и вуайеризм. Рассказывая о новом фильме режиссера Дэвида Финчера, автор статьи исследует внутреннюю тоталитарность, лежащую в основе проекта социальной сети.

Всем нам знаком такой термин, как product placement: в кино как будто случайно попадают отдельные, «тщательно подобранные» товары и товарные знаки, и герои радостно предаются их потреблению — разве что не так откровенно, как это происходит с их коллегами в рекламных клипах. Моральное оправдание смешения художественного и товарного обычно заключается в апелляции к «существу самой действительности». Как будто реалистический фильм о современности невозможно сделать, не снимая окружающий нас товарный мир. В связи с фильмом Дэвида Финчера «Социальная сеть» очевидная мысль о коварной природе этого полнометражного промо-ролика почему-то никому не приходит в голову — видимо, реклама стала настолько привычной в нашей жизни, что мы уже не обращаем на нее никакого внимания. Но ведь неназванная реклама действует только эффективнее, сближаясь в статусе с «объективным» повествованием или «незаинтересованным созерцанием». Значимость такой приметы времени, как социальная сеть, однако, превозносится настолько, что недостаточно просто указать на ее неотступное существование в современности, — требуется нечто более монументальное. Гимн, посвященный Финчером сети Facebook, должен был бы выглядеть так же непристойно, как если бы был снят фильм, посвященный триумфальному шествию Microsoft по планете. Но нечто позволяет избежать ему этой участи. И это нечто — соци-

Культура

118

Культиватор №3 Магия университета


альные ожидания, которые инвестируются в феномен социальных сетей. Социальный спрос на альтернативную, не товарно-денежную экономику сейчас действительно очень высок: фри-маркеты, требование поголовного социального пособия в обмен на спонтанное сетевое творчество так называемого «general intellect». Как пишется на ресурсе, стилистически и идеологически родственном предмету разговора, «частная информация пятисот миллионов пользователей находится в руках человека, который занят вовсе не зарабатыванием денег, а подготовкой социальной революции. Его цель — сделать мир более открытым и приятным местом»1. Обратимся к самому фильму, чтобы понять, на чем основан и как может быть развенчан миф о «важнейшем общественном проекте нашего времени» и мнимой революционности «журнала учета лиц». Марк Цукерберг начинает заниматься разработкой будущей прибыльной жилы после фатальной ссоры со своей девушкой. Во время их разговора выясняется основная обсессия Марка — элитарные студенческие клубы Гарварда. Привилегированное сообщество, учеба в котором подразумевает принадлежность к социальной верхушке и исключительное качество образования, которое позволит «сохранить и приумножить» свой социальный капитал, воспроизвести себя как представителя класса, Марка не принимает. Обставив своих благородных и состоятельных конкурентов, также рассчитывавших стать основателями главной социальной сети, герой празднует победу. Соперники же подают на него в суд, столкнувшись не столько с потерей потенциальной прибыли, сколько с нарушением работы естественных для них социальных привилегий: «впервые в их жизни все пошло не так, как они запланировали», как говорится в фильме. В эру когнитивного капитализма основным средством производства являются человеческие связи и коммуникация, и тот, кто изобретает нечто, преодолевающее устаревшие производственные отношения, по праву может быть назван революционером. Предопределенное как бы самой злой судьбой изгоя-вундеркинда, изобретение Марка сметает сдерживающие человеческое общение ограничения и обходит искусственные препятствия, выставленные невидимыми сильными мира сего. Таким образом, сценарий фильма может быть прочитан не только как критика воспроизводства социального и культурного неравенства, но и как руководство по взлому установившегося социального порядка.

В эру когнитивного капитализма основным средством производства являются человеческие связи и коммуникация, и тот, кто изобретает нечто, преодолевающее устаревшие производственные отношения, по праву может быть назван революционером. 119

Социальный улов


Однако если сначала Марк действительно может напомнить Маркса (ведь что такое преодоление социальных барьеров в структуре горизонтальной социальной сети как не поздний аналог проекта построения бесклассового общества, пусть и виртуального), то впоследствии, избавляясь от всех ближайших соратников, он прибегает к методам почти тоталитарным. Точно так же, если сперва создатель Facebook настойчиво отвергает идею размещать на своем ресурсе рекламу (так что мы действительном можем подумать, что это некий утопический некоммерческий проект), то вскоре выясняется, что он поступил так только для того, чтобы, набрав достаточный символический капитал, конвертировать его по значительно более выгодному курсу, стать супер бизнес-проектом. Главное разочарование испытываешь, когда задним числом выясняется, что Facebook был всего лишь и по преимуществу «гениальным старт-апом». «Facebook действительно изменил нашу жизнь. И в будущем — изменит еще больше. Это не только мощный инструмент социального, политического и коммерческого влияния, в первую очередь это новая форма коммуникации, простая, быстрая и наиболее эффективная из предложенных нам сегодня». Нет необходимости поминать старика Маклюэна, чтобы понять, что имеется в виду в этом отрывке. Новый медиум не лоялен по отношению к различным способам его использования — он диктует свои правила, преломляя «сообщение». Исходная идея Fasebook’а — сделать прозрачной любую личность для любой другой — возможно, симптоматичнее всех перечисленных «перегибов на местах» и двусмысленных методов «ведения дела». Даже с поправкой на право пользователя дозировать открытую информацию, сама мысль о том, чтобы «носить табличку», в которой указаны не только твои индивидуальные данные, но и степень готовности вступать в социальные и личные контакты, имеет слишком специфическую генеалогию, для того чтобы считать ее «освободительной». В таком случае «освободительной» следовало бы считать и модель паноптикума, о потенциале полицейского контроля которого писал Фуко и не говорил только ленивый в отношении крупнейшей отечественной социальной сети. Изучая клиническую медицину и архитектуру, Фуко пришел к выводу, что необходимость полной видимости индивидов под неким направленным и сосредоточенным взглядом диктовалась не столько внутренними задачами медицинской практики, сколько потребностью самой власти в контроле. Удовлетворению этой потребности и служит знаменитый проект «Паноптикума» Джереми Бентама2. Обеспечивая присмотр, который одновременно был бы и общим, и индивидуальным, полностью обособляя наблюдаемых индивидов, паноптикум придает социальной реальности свойство прозрачности, но сама власть при этом становится невидимой.

Культура

120

1 http:// theoryandpractice. ru/posts/312revolyutsiyaimenitsukerberga-knigafacebook-effect 2 «Правило таково: по краю расположено кругообразное здание, в середине этого круга находится башня, в башне же проделаны широкие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Строение по краю разбито на камеры, каждая из которых проходит сквозь всю толщу здания. У этих камер по два окна: одно, выходящее внутрь как раз напротив окошек башни, и другое, выходящее на внешнюю сторону и позволяющее свету освещать всю камеру. Тогда и оказывается, что вполне достаточно поместить в срединную башню одного надзирающего, а в каждую камеру запереть безумца, больного, осужденного, рабочего или школьника. И на просвет из башни можно будет рассматривать вырисовывающиеся на свету маленькие силуэты узников, заточенных в ячейках этого кругообразного здания». — Здесь и далее цит. по: «Око власти» // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002.

Культиватор №3 Магия университета


В силу определенного оптического эффекта в каждой камере существует свой маленький театр, где каждый вечер на арене только один актер... «Для надзирателя толпа распадается на исчислимое и доступное контролю множество; для заключенных — становится местом затворничества одиноких, постоянно открытых чужому взгляду людей. Этим определяется главный эффект Паноптикума; цель его — добиться, чтобы заключенный в любой момент мог стать объектом наблюдения, обеспечивая тем самым автоматическое функционирование власти. Сделать так, чтобы результат надзора был постоянным, даже если само по себе наблюдение осуществляется не всегда». Короче говоря, именно так, по мнению Фуко, переворачивается «правило темницы»: при ярком электрическом свете сторожить лучше, чем в темноте, которая, в конце концов, скрывает от постороннего взгляда. Этот принцип был использован еще в Парижском военном училище в 1751 году, в дортуарах воспитанников. Каждому полагалась застекленная клетка, где его можно было бы видеть на протяжении всей ночи, однако сам он не мог иметь никаких контактов со своими однокашниками. Так что идея обособляющей видимости носилась в воздухе как минимум с середины XVIII века, и в этой перспективе социальные сети оказываются своего рода венцом традиции социального надзора, не лишенным демократического пафоса — ведь каждый теперь не только надзираем, но и надзирает. Так сказать, полицейские меры с человеческим лицом. Притворяясь идеологически нейтральной технологической оптимизацией общественных связей, Fasebook обладает еще одной, значительно более важной, функцией, чем упрощение социальных контактов и создание виртуальных сетей солидарности. И этой функцией, очевидной каждому не стремящемуся угодить в невод социальных сетей, является удовлетворение таких парных страстей, как эксгибиционизм и вуайеризм. Ситуация облагораживается разве что тем, что это не является исключительной проблемой феномена, которому посвящен фильм «Социальная сеть». Сама индустрия кино предполагает, что зритель всегда подглядывает за актером, а актер всегда знает об этом отложенном подглядывании. «Новая форма коммуникации, простая, быстрая и наиболее эффективная из предложенных нам сегодня» даже в безобидном фильме Финчера оборачивается своей истерической стороной: самый молодой мультимиллиардер мира, создавший то ли протез, то ли симулятор социальной коммуникации, ждет, когда же его электронное предложение «добавить в друзья» примет та самая подружка, со ссоры с которой все и начиналось. Обновление страницы не дает результатов.

121

Социальный улов


текст: Владимир Нишуков философ

Критика заднего разума Современная философия и антропология внимательно относятся к организации телесных практик. С определенной долей условности такой подход можно применить и к некоторым практикам чтения. Философ Владимир Нишуков анализирует культурное значение туалетной бумаги с напечатанными на ней философскими текстами в контексте распространения электронной книги.

О будущем бумажной книги сегодня — в эпоху распространения ридеров, планшетов и подобных гаджетов — идут бурные общественные дискуссии, на эту тему высказываются известные философы, ей посвящают телевизионные ток-шоу и радиопередачи. С одной стороны, бумажная книга — неотъемлимый элемент европейской, а значит и мировой культуры. Но традиционные книги громоздки, дороги и занимают слишком много места. А число читателей электронных изданий растет с уменьшением веса ридеров и их цены. В этой ситуации традиционным книголюбам приходится искать последний рубеж обороны, абсолютный фундамент, на котором можно утвердить необходимость бумажной книги. Требуется найти некий «предельный манускрипт», такую форму бумажной книги, которую невозможно заменить цифровой технологией. Это значит, что необходимо найти то пространство культуры, где необходимо как чтение, так и бумага. В современном секулярном обществе такое пространство найти чрезвычайно трудно. Но оно есть. Это туалет. Здесь многие читают, и в то же время здесь происходит то, чего не может передать значение. Уборная — одно из немногих мест, где человек еще встречается со своей «голой» телесностью. Жизнь в современном городе — с ее стрессами, сидячим образом жизни, фастфудом, стоянием в пробках — чревата заболеваниями желудка и кишечника, увеличивающими время и частоту пребывания в туалете, которое лучше всего скрасить чтением анекдотов, афоризмов,

Культура

122

Культиватор №3 Магия университета


коротких новелл. В то же время туалетная бумага, как и всякий продукт, постоянно обрастает знаками. Это не только буквы из названия завода или цифры «54» (метраж рулона). Это и палитра цветов: салатовый, голубой, нежно-розовый. И парфюмерные запахи. А также ширина, толщина, фактура, мягкость… Главный герой фильма «American Psycho» Патрик Бэйтмэн мог бы убить коллегу не из зависти к его шикарой визитной карточке, а за его слишком хорошую туалетную бумагу. Нанесение на туалетную бумагу философского (пусть и популярного) текста стало бы закономерным шагом навстречу реальности. Философский текст (а в подобном издании могли бы быть представлены изречения не только классиков — Аристотеля, Декарта, Вольтера, Дидро, Руссо, Гегеля, — но и некоторых современных мыслителей) претендует на некую универсальность, на репрезентацию всех имеющихся в мире текстов, то есть на статус «текста вообще». Таким образом, «Философская» туалетная бумага — это и есть та «последняя книга», искомый полиграфический абсолют, в котором соединяется несокрушимая необходимость бумаги (подкрепленная реальностью тела) и универсальный текст.

Требуется найти некий «предельный манускрипт», такую форму бумажной книги, которую невозможно заменить цифровой технологией. Это значит, что необходимо найти то пространство культуры, где необходимо как чтение, так и бумага. Стоит обратить внимание на форму этой «книги». Туалетная бумага — это, конечно, свиток, а не кодекс. Появление философского текста в форме свитка очень любопытно. Такой организации знаков на поверхности бумаги способствуют сами техники современного чтения, в первую очередь, цифрового (с монитора). Большинство программ-ридеров по умолчанию настроены именно по типу свитка, а не кодекса. Читатель электронного текста не перелистывает страницы, а прокручивает текст. Современная философия очень чутко относится к организации телесных практик, тем более практик чтения, и странно, что до сих пор не появилось монографии, посвященной такой серьезной смене соотношения глаза и руки и других частей тела. Борьба кодекса и свитка за аудиторию, шедшая на заре нашей эры и завершившаяся поражением последнего, казалась такой далекой. Свиток был практически забыт, он стал диковинкой, музейным экспонатом наряду с каменными скрижалями или восковыми дощечками. И вдруг — его триумфальное возвращение: этот свиток, покрытый самым абстрактным, благородным, философским письмом претендует, как было показано

123

Критика заднего разума


Представим себе восставшего раба в одном из греческих полисов. Убив своего господина, разорив его владения, изнасиловав его дочерей, выпив лучшее вино из хозяйского погреба, раб ищет новые способы оскорбления угнетателя. Долго бродит бывший слуга по разграбенному особняку в поисках объекта надругательства. И вот он входит в библиотеку — место, где сконцентрирована сама суть господства. Ведь книги — это результат праздного довольства господ. выше, на репрезентацию книги вообще. Это диалектическое движение от свитка к кодексу и опять к свитку, заканчивающееся в туалете, выглядит усмешкой Мировой Идеи над всеми читателями и писателями. Можно попытаться вывести иную гениалогию «Философской» туалетной бумаги, которая не противоречит вышеприведенной, так как не исследует эволюцию техник чтения и письма, а описывает социальные условия возникновения такого рода книги. Представим себе восставшего раба в одном из греческих полисов. Убив своего господина, разорив его владения, изнасиловав его дочерей, выпив лучшее вино из хозяйского погреба, раб ищет новые способы оскорбления угнетателя. Долго бродит бывший слуга по разграбенному особняку в поисках объекта надругательства. И вот он входит в библиотеку — место, где сконцентрирована сама суть господства. Ведь книги — это результат праздного довольства господ. Сама возможность написания текста и его прочтения зиждется на рабовладении. Пока раб трудился, его хозяева вели беседы о самых отвлеченных вещах, прогуливаясь неподалеку от храма Аполлона Ликейского. Несмотря на то, что раб не умеет читать, он инстинктивно, бессознательно ненавидит философию, ведь написание философского текста требует максимума свободного времени, которое обеспечивается трудом «говорящего орудия». Поэтому испражнение на книги «Метафизики» Аристотеля — это жест, оспаривающий принципы и основания существующего аристократического порядка. Сожжение книг не создает такого эффекта, ведь рукописи, как известно, не горят. Трепетное отношение господствующих сословий и классов к легитимирующим их власть текстам красной нитью проходит через всю европейскую историю. В Средние века людей сжигали за неаккуратное обращение с книгой, могли подвергнуть экзекуции невнимательного переписчика. Да и страшные истории сталинских времен о людях, которые получили срок только за то, что на глазах у бдительных соседей зашли в уборную с номером газеты «Правда», широко известны. Угнетенный класс информационного общества, или попросту «офисный планктон», покупая «Философскую» туалетную бумагу, возможно,

Культура

124

Культиватор №3 Магия университета


37

неосознанно будет воспроизводить логику восставшего раба. Однако сама возможность появления в свободном обращении такой «литературы» является свидетельством того, что философия не расценивается современными хозяивами жизни как средство укрепления своего господства, они скорее видят в философии опасность. Менеджер низшего звена, этот современный пролетарий, выражая использованием этой бумаги привитое скучными лекциями в провинциальном вузе презрение к философии, не уничтожает основания жесткой постиндустриальной эксплуатации, а лишает себя важного орудия критики социального порядка, оставаясь наедине с булыжником. Поговорка подсказывает, что русский человек силен задним умом. С появлением «Философской» туалетной бумаги эти слова обретают новое звучание. Задний ум, точнее задний разум, вполне может стать философским понятием, связанным с практиками современного чтения. Разработка этой концепции может быть проведена в рамках нескольких исследовательских направлений: «Анальное чтение», в котором анализируется техника чистой деконструкции (стирания) философских текстов, «Феноменология уборной» и, конечно, фундаментальная «Критика заднего разума», исследующая его границы. В какой форме будут выпускаться тексты этих исследований, понятно. Осталось подобрать приятный цвет, фактуру и запах.

125

Критика заднего разума


126

Культиватор №3 Магия университета


Магия университета