__MAIN_TEXT__
feature-image

Page 1

05

Interviewer Подборка интересных интервью

Илья Рудерман http://www.flickr.com/photos/ruderman/


Илья Рудерман Источник: http://theoryandpractice.ru/posts/2785-intervyu-s-iley-rudermanom-kuratorom-programmy-shrift-i-tipografika-v-bvshd

В новом учебном году у поступающих на курс «Шрифт и типографика» в БВШД будет новая возможность — продлить обучение еще на один год. Куратор программы Илья Рудерман рассказал «Теориям и практикам» о том, чем новый шрифт отличается от новой кофточки, почему Артемий Лебедев называет его «самым интересным и перспективным преподавателем шрифта в России» и какие перспективы у выпускников его мастерской.

— Название курса — «Шрифт и типографика» — звучит достаточно старомодно. Зачем вообще нужны новые шрифты? — Это один из самых регулярных вопросов, который я слышу. У меня в голове крутится такой ответ: вы же покупаете себе новую рубашку, кофточку, каждый сезон стараетесь выглядеть чуть моднее, чуть актуальнее, чем в прошлом сезоне, вы меняетесь. Мир вокруг нас также меняется. Меняется дизайн. Шрифт — очень мощный инструмент в работе с любой визуальной информацией. Если дизайнер старается быть актуальным, ему необходим актуальный шрифт. Helvetica 1957 года не всегда может быть ответом на этот запрос. — За последний год ты стал настоящей медиаперсоной: разработал шрифт для Перми, рассказал об исследовании навигации в Москве вместе с News Outdoor. Что изменилось — в России чувствуют потребность в актуальном шрифте?

2


— У меня на этот счет есть оптимистическая точка зрения и пессимистическая. Да, конечно, есть несколько специалистов, которые популяризируют идею важности шрифта. Мы не стоим на месте, движение происходит. Развивается и увеличивается шрифтовая индустрия. Пессимизм появляется, когда начинаешь сравнивать нашу ситуацию с европейским и американским рынками. Многие наши проблемы связаны с соблюдением авторского права. Например, в Канаде у государства есть фирменный стиль, есть система айдентики, в которую входят и навигация, и государственная символика, и фирменный шрифт, конечно же. Есть целое учреждение, которое следит за правильным использованием этой айдентики. Мэрии многих стран выступают в качестве заказчиков и проводят тендеры на создание шрифта для городской навигации. У нас об этом никто думает. Все, что мы читаем на улице, — это Arial, системный шрифт, стоящий на каждом компьютере.

3


Лужков в первый годы своей деятельности в 93–94 годы стал инициатором разработки системы уличной маркировки. Система была разработана, но ее никто не контролировал — в результате у нас все вывески в городе разные. Добавьте к этому две навигации метрополитена, разнообразие графики «Мосавтотранса» и вы получите полную картину окружающей нас графической мешанины. — Это поэтому Артемий Лебедев все время так хорошо отзывается о вашем курсе? — Я не знаю, почему Артемий так благосклонно относится ко всему, что делаю я лично, и ко всему, что связано с курсом. Мне кажется, просто потому, что это очень правильное дело. Я не придумывал этот курс как коммерчески ориентированный 4


продукт. Наоборот, мы с БВШД создали эту программу как нашу дань потребностям культуры, как попытку решить проблемы, связанные с тем, что в России шрифтовое образование несильно развито, а количество людей, интересующихся шрифтом даже в профессиональных кругах — небольшое. Шрифт нуждается в популяризации, потому что в нем, в умении и знании этой графической базы, скрывается общий уровень культуры страны. Кроме того, в формате самостоятельного шрифтового образования — это уникальный курс, ничего подобного никогда не существовало в истории страны, и до сих пор никаких аналогов нет. К примеру, в МГУ и Университете печати — это одна из специализаций, одна из составляющих 5-6-летнего образования. Прийти туда только за тем, чтобы научиться шрифту, фактически невозможно. — А кто приходит изучать шрифты? — Как правило, это профессиональные дизайнеры всех специальностей, доросшие до понимания того, что без шрифта им не достичь определенных высот. Даже у графических дизайнеров со стажем шрифтовая составляющая на нуле. В БВШД мы восполняем этот пробел. — Сейчас на курсе происходят изменения. С чем они связаны? — Мы увеличиваем срок обучения. Официальная формулировка звучит так: «Годичная программа с возможностью увеличить срок обучения до 2 лет». В течение первого года студенты получат все основные знания и после окончания получат диплом. Задача первого года — разработка 100 шрифтов за год, где мы будем учиться создавать новые шрифты, оперировать буквами, формами, графическими и плоскостными идеями. Но мы не собираемся для того, чтобы придумывать новые шрифты, через

5


производство мы будем учиться управлять формой, чтобы понимать, как это устроено. Далее у выпускников будет возможность остаться еще на год и заняться серьезным дипломным проектом, изучая все аспекты технологий и профессионального производства шрифта. Задача второго года — разработка одной большой дипломной работы, шрифта, выведение его на рынок и продажа, промоутирование. После его прохождения будет выдаваться диплом о получении двухгодичного образования. — Почему зашла речь о двухлетнем образовании? — Со стороны может показаться, что и после года обучения можно было достигнуть своих целей. Но практика показала, что практически все выпускники хотели продолжать учебу. У ребят остается ощущение, что они чего-то недополучили: это касается и знаний и того, что не успели сделать все то, о чем рассказывали педагоги. 6


Изначально курс «Шрифт и типографика» придумывался лично мной. За основу я взял тот курс, который я прошел в Голландии, — Type&Media в Royal Academy of Art. Поэтому спустя некоторое время стало очевидно, что вечерняя форма занятий, когда рабочих часов всего 16, просто не может конкурировать с неделей полной загрузки, которая была у нас в Гааге. Мы работали по 40 часов в неделю: с утра до вечера мы занимались шрифтом, своими проектами, учились каллиграфии и т. д. Моим студентам очень непросто, за это я их уважаю, им приходится и деньги зарабатывать, и по вечерам вкалывать на пределе своих возможностей. Поэтому это еще одна причина, по которой решили сделать двухгодичный курс — чтобы немножко снять с них такую чрезмерную нагрузку. — Что конкретно поменяется в годичной программе? — Поскольку из нее уйдет разработка диплома, освободится

7


второй семестр. Тем самым увеличивается период накопления навыков, что на практике принесет больше знаний, больше умений, больше проектов. В результате ребята успеют набаловаться, наиграться в шрифты, контуры. Это то, на что большая часть выпускников жаловалась, что диплом наступает неожиданно рано, фактически уже на первой встрече мне приходилось говорить: «Дорогие друзья, пора начинать думать о дипломе!» — поскольку шрифт — это очень кропотливая и трудоемкая работа. Приходилось потом много чего переделывать. — Как устроена коммуникация внутри программы? — На курсе за год происходит много персональных разговоров, где обсуждаются текущие вопросы и дипломный проект. У нас есть жж-сообщество, гугл-группа, где мы решаем организационные вопросы, есть свой сайт, у которого скоро запустится новая версия. У меня действует специальная программа, когда даже те, кто отучился, продолжают общаться с нами. Например, когда планируется интересный мастер-класс, я делаю рассылку по всем годам и приглашаю ребят в гости. Также выпускники регулярно приходят на защиту следующих годов. Это приятно. — Кого из новых преподавателей пригласили в этом учебном году? — Никаких запланированных сенсаций в этой связи не может быть по той причине, что курс изначально собрал в свои преподавательские ряды абсолютно всех специалистов на российском рынке по производству или работе со шрифтом. Новые знаменитости в этой области не появляются так часто, но если кто-то из молодых возникает на горизонте, мы приглашаем его к участию в учебном процессе. Например, несколько наших выпускников теперь преподают на курсе. Также мы

8


регулярно привозим гостей. А все, кто оказываются в Москве, сопричастные к шрифту, как правило, приходят и к нам на курс с лекциями. К примеру, нечастый гость в Москве Максим Георгиевич Жуков. С мастер-классами приезжали иностранные молодые специалисты: Энди Клаймер из студии Hoefler & Frere-Jones и бразильский дизайнер Йомар Аугусто.

9


10


— Какие перспективы вообще у ваших выпускников? — Классическая история, когда человек 5-6 лет проработал в одной студии, потом окончил курс «Шрифт и типографика» и поменял рабочее место, просто потому, что перерос его, так как появились новые умения, навыки, которые хочется попробовать в чем-то более амбициозном. — Что касается дипломных проектов, то многие из них попали на рынок. Отдача очень хорошая. Есть шрифты, которые распространяются через Paratype и Студию Артемия Лебедева. Есть даже несколько журналов, которые выходят со шрифтами выпускников. — Основные перспективы открываются не столько в карьерном, сколько в персональном росте. Ребята просто быстро выходят на новый уровень понимания своей профессии, какой бы она ни была, ибо шрифт — основа всего, что нас окружает в информационном мире. Интервью подготовила Надя Королева.

11


Ридли Скотт Источник: http://esquire.ru/wil/ridley-scott

Режиссер, 74 года, Лондон. Записал Скотт Эссман Interview by Scott Essman. Courtesy of eclipsemagazine.com

— Это так грустно — дожить до того возраста, когда на твои фильмы уже делают ремейки. — Я склонен к мрачности и всегда смотрю на темную сторону. — Я — кельт, а кельтов всегда привлекала меланхолия. — С девяти лет каждый день я выходил на улицу и рисовал. Я видел красоту там, где другие видели грязь. И это прижилось во мне — меня притягивают темные истории и темные сюжеты. — 2019 год (год, когда разворачивается действие фильма «Бегущий по лезвию». — Esquire), как я его вижу отсюда, — это 1984-й. В том смысле, что миром будут править четыре корпорации, а люди будут жить в реальности, описанной Оруэллом. — Пройдет 200 лет, и ничего радикально не изменится. Попрежнему в мире будут жить грязные люди и чистые люди, и чистые так же будут чистить зубы по три раза в день. — Фильмы, к сожалению, становятся все тупее и тупее. Раньше соотношение было 50 на 50. Теперь — 97 к 3.

12


— В жизни меня здорово поддерживает то, что я провел 20 лет среди сталеплавильных заводов, угольных шахт и верфей. — В детстве я бредил ковбоями и индейцами, был неплохим наездником, а потом даже начал охотиться. Но лису так ни разу и не поймал. Эти черти слишком хитрые. — Часто у меня не хватает терпения. Но это признак опыта. Мне всегда будут нужны самые профессиональные люди и самая быстрая техника. Мне говорят: «Ну зачем вам эта сверхъестественная камера? Возьмите что-нибудь попроще». И я говорю: «Нет-нет, вы не понимаете. Мне нужна вся планета. Мне нужна Земля, и она нужна мне через десять минут». — Когда продюсеры довольны ходом работ — это плохой знак. Это значит, что ты близок к тому, чтобы снять полное дерьмо. — Многое из того, что я умею, пришло из рекламы, которой я когда-то занимался. До того как я снял свой первый фильм, я уже сделал около двух тысяч рекламных роликов — от Coca-Cola до Apple. Но реклама для меня — это творчество, не имеющее

13


14


15


ничего общего с бизнесом. Ведь прежде всего это фильм, только очень короткий. — Больше всего мне нравилось снимать рекламу сигарет. Я годами делал табачникам очень кинематографичную, сюжетную рекламу. Была только одна проблема — это была реклама сигарет. — Лучший в мире кинозал — это мозг, и ты понимаешь это, когда читаешь хорошую книгу. — Глаз, если вдуматься, самая уязвимая часть тела. Самый простой способ убить человека — ткнуть его в глаз. — Когда я злюсь, я не пытаюсь молча уйти. Были у нас на студии? Видели эти дыры в стенах?

16


— Я не документалист. Меня интересует правда, а не правдоподобие. — В моих фильмах нет секса. Секс — это очень скучно, если только ты им не занимаешься. — Люди часто принимают сентиментальность за проявление эмоций. И, надо сказать, совершенно напрасно. — Единственный человек, снимавший мюзиклы, которому мне хочется подражать, — это Боб Фосс. В его фильмах никто не замирает перед тем, как запеть. Он просто пытается рассказать историю, смешав ее с музыкой. — Зрителя не так уж сильно волнуют битвы. Гораздо больше его интересуют отношения людей на их фоне. Так что, если ты делаешь исторический фильм и забываешь о людях, ты делаешь работу напрасно. — Трагедия сегодняшнего мира заключается в том, что сейчас, спустя 900 лет после того, как закончились крестовые походы, мы и мусульмане все еще очень плохо понимаем друг друга. — У меня нет планов, потому что меньше всего я хочу знать, что мне придется делать в следующем марте. — Никогда не показывайся на глаза широкой публике, если тебе за это не платят. — Не так давно я начал доверять своей интуиции. — Я никогда не моргаю. Честное слово.

17


Юрий Григорян Источник: http://esquire.ru/wil/ridley-scott

Приглашенный редактор The Village Сергей Пойдо поговорил с директором образовательной программы «Стрелки» Юрием Григоряном о программе института на следующий учебный год.

The Village: Юрий, для начала хотелось бы обсудить то, как будет организован учебный процесс в этом году. Будет ли он похож на предыдущий? Например, в прошлом году первый семестр был посвящен лекциям (одна тема — одна неделя), а потом начались исследования. В этом году будет так же? — По схеме будет похоже, структура пяти тем сохраняется. У нас также появится Studio Generale — общий курс лекций для всех студентов, который займет в целом две с половиной недели осеннего семестра, остальное время планируем отдать под представление пяти исследовательских тем. С одной стороны, цель Studio Generale — вдохновлять студентов и организовать их деятельность, с другой — развивать их навыки. Такая схема связана с тем, что студенты прошлого года испытывали определённые трудности с пониманием типа исследования, которое мы предлагаем. Наше исследование не научного типа, это архитектурное исследование, исследование для творческих профессий. Носит оно совершенно другой характер и сводится, скорее, к объяснению и прогнозированию. — Можно кратко по каждой теме: почему, кем она была

18


выбрана, как утверждалась и к каким результатам хотелось бы прийти в финале каждой? — Каждую тему курирует один директор, которых всего пять — это такая команда единомышленников, которые интересуются реальным содержанием и которые хотят в своей работе открыть что-то действительно интересное. Поэтому эти пять тем являются общей платформой для всех исследователей и для всех директоров. Если говорить конкретно о темах, то первую Рем Колхас назвал Hinterland. Эта тема, с одной стороны, о провинции, она говорит обо всем, что не Москва. С другой стороны, она о том, какую роль играет Москва в развитии провинции: отбрасывает она на провинцию тень или свет, помогает развитию или наоборот. Основная цель — понять взаимодействие вообще всего, что мы можем назвать большой территорией, взаимодействие города, страны и даже ближайшего Подмосковья. Выбор темы отчасти связан с

19


тем, что Рема заинтересовала идея этого убывания большой территории, и мне кажется, что представить большой город без этой территории сегодня мы тоже не можем. — Тему Megacity ведёт Рейнир Де Граф. Тут интересно исследовать, как живут и функционируют такие большие города, как Москва. После решения присоединить к Москве новые территории тема оказалась гиперактуальной. Это интересное совпадение, потому что мы говорили о ней задолго до того, как появилась идея расширить Москву. Сегодня нашу столицу уже нельзя назвать даже мегаполисом: это гигантский город — гигаполис, около тысячи квадратных километров территории, а с ближайшими пригородами, которые фактически в Москву входят, получается примерно 1 500 квадратных километров. И для нас эта тема стала даже более интересной, потому что возникает какая-то конкуренция идей: сегодня все будут говорить о том, что же такое Москва. И я думаю, что тема Рейнира Де Графа может полноценно в этой конкурентной борьбе поучаствовать с учётом большого опыта работы АМО над такими мегапроектами. Что касается темы Карло Ратти Senseable City Moscow, для

Здесь не доставляют знания, здесь, скорее, пытаются разбудить в человеке страсть к познанию и показать ему пути для поиска знаний.

нас это новый взгляд на цифровое будущее города. Такое будущее нам покажет исследовательская лаборатория в MIT (Массачусетский технологический институт. — Прим. ред.) Senseable City Lab. Поскольку они считаются лидерами в этой области, то их взгляд на Москву, на потенциал этого города, на идеи того, как город может стать еще и умным, как компьютер, могут помочь городу понять самого себя. Интереснейший вызов — ответить на вопрос, может ли город отчасти управляться

20


21


машиной или нет? Могут ли процессы, происходящие в городе, частично быть связаны с компьютерным миром, может ли такое взаимодействие быть успешным? Мы уже знаем, что такие примеры есть, и глубина темы и вообще актуальность виртуального мира делают эту тему очень интересной. — В теме Сitizens as Customers Дэвида Эриксона мы попытаемся поставить потребности человека в центр, посмотреть на происходящее не глазами автора, а глазами потребителя, слушателя, глазами человека, которому адресован этот город, который тут живет, — и понять, чего он на самом деле хочет. Эта тема может перевернуть с ног на голову представления и архитекторов, и дизайнеров, и вообще всех людей, которые занимаются изменением города, потому что в такой перспективе город обычно никто не рассматривает. Для меня как архитектора страшно интересно понять, как бы изменился взгляд на профессию, если бы такие интенции поступали

22


непосредственно в кровь профессии. — Тема Михаэля Шиндхельма Content исследует интереснейшую проблему, которую мы только отчасти затронули на первом году исследований общественного пространства. Она говорит о том, что Москва уже в значительной степени построенный город. Все изменения в так называемый hardware, то есть в то, что уже построено, вносить долго, сложно и не всегда продуктивно. А с точки зрения устойчивого развития не всегда логично ломать какие-то здания и менять эту среду. Среда уже сложилась — так или иначе. Но есть software — среда, в которой изменения могут происходить очень быстро и могут оказывать непосредственное влияние на жизнь человека. Примером могут быть продуктивные изменения в парке Горького, которые были сделаны за месяцы без каких-то огромных капиталовложений. Простым изменением правил меняется сама жизнь. И вот это очищение, это понимание города, чтение его и соучастие — это главные вопросы этой темы. В целом эти 5 перспектив, 5 взглядов на город могут дать интересную картину в будущем, дать содержательный доклад в следующем году именно о Москве. — Темы прошлого года были глобальными, в этом году они стали более локальными, сфокусированными на Москве. С чем это связано? Связано ли это с переменами в городе, со сменой мэра и, скажем так, политической обстановкой? — Решение, что темы будут сфокусированы на Москве, появилось до того, как произошли все эти события, связанные с увеличением границ города и т. д. Институт находится в Москве, и опыт передачи информации в общество оказался настолько интересным, что нам показалось необходимым всю информацию, которая будет появляться в школе по исследованиям, как можно быстрее передать городу. Нужно это для того, чтобы быстрее что-то переделать к лучшему. В этом

23


24


25


и заключалась первоначальная задача школы. Поэтому в этом году темы будут охватывать более широкий спектр проблем. Будут ближе к человеку. Темы Content и Citizens as Customers вообще прямо обращены к человеку и его деятельности в городе. Любая локализация тем на каком-то одном предмете позволит исследовать наш город с разных перспектив. Эти перспективы, разные точки зрения профессоров дадут неожиданную и, быть может, полную картину того, что происходит в городе сегодня. — В прошлом году была установлена квота, например,

После моей практики преподавания для меня главный критерий отбора — умение логически мыслить.

на русскоязычных студентов, на студентов из Москвы и Питера. В этом году каков должен быть баланс? Будет ли он? Будут ли такие строгие ограничения? — Да, ограничения останутся. Москвичей будет около 50 %, студентов из регионов — 30 %, остальные — иностранцы. Кроме того, мы хотели сохранить междисциплинарную структуру школы и в студенческом сообществе, поэтому баланс между профессиями тоже оставим. — А что для вас лично является критерием отбора студентов? Подходит студент — не подходит. — После моей практики преподавания для меня главный критерий отбора — умение логически мыслить. Опыт первого года показывает: все недостатки высшего образования, которое сегодня можно получить в России, сказываются на том образовании, которое мы даем здесь. «Стрелка» — это портал, в котором нет ограничений для интеллектуального дискурса и сразу понятно, кто чего стоит, кто что знает и кто что не знает. 26


Нужно понимать, что это платформа для исследований, здесь не удастся за один год пройти всю программу университета, а потом еще сделать исследование. — Поскольку у «Стрелки» междисциплинарный подход и приглашаются студенты разных профессий, в чем сложность этого процесса? В МАРХИ вы общаетесь только с архитекторами, а здесь вам приходится общаться и с социологами, и с экономистами. — Я вижу возможности, которые в свое время упустил. Обучаясь только в Московском архитектурном институте, я получал одностороннее образование. Какие-то пробелы в образовании мне удалось ликвидировать за эти годы, это позволяет мне чувствовать себя здесь комфортно. Если говорить о студентах, например, из Высшей школы экономики, то они имеют более широкое образование. Отчасти миссия «Стрелки» заключается в том, чтобы они увидели перспективы. Образование — это ведь самообразование в основном. Если они научатся здесь думать, скептически или критически относиться к действительности, читать на английском, слушать, вести дискуссии, предлагать свои идеи, то, конечно, они не остановятся в своем процессе познания. Здесь не доставляют знания, здесь, скорее, пытаются разбудить в человеке страсть к познанию и показать ему пути для поиска знаний. — Давайте назовем это методом «Стрелки». Собираетесь ли вы этот метод адаптировать, скажем, для МАРХИ? — Мы с молодыми архитекторами практиковали эту историю с дискуссиями на определенную тему, поиском информации и последующим рассказом о ней. В общем, старались придать существующей в МАРХИ программе исследований на старших курсах неформальный характер. Когда этот процесс стал переходить из одной институции в другую, у меня, конечно, некая синергия возникла. Дошло даже до того, что когда ребята

27


из МАРХИ делали проект и кто-то из студентов «Стрелки» делал своё исследование, то они обменивались данными. — А вы ведёте студентов «Стрелки» после окончания обучения? Сейчас они выпустились. Где они? Кто они? Куда они попадут и есть ли у них перспективы? — Перспективы у них весьма прекрасные. Главное, что они могут думать и двигаться вперёд. Сейчас они на каникулах, но я со всеми студентами стараюсь поддерживать связь и надеюсь её не потерять. Они приходят ко мне в гости. Понимаете, это не просто какая-то связь профессиональная. Это вообще не про карьеру всё. Главное, чтобы человек научился себя подавать в хорошем смысле слова и рассказывать убедительно о том, о чём он думает. — И это тоже задача «Стрелки»? — Вне всякого сомнения. Одна из задач «Стрелки — научить

28


донести свою мысль коротким и понятным языком и (это, кстати, тоже не так просто) сделать так, чтобы твой собеседник стал твоим единомышленником. С одной стороны, это поиск идей, а с другой, поиск возможностей ими поделиться — это, мне кажется, и есть миссия «Стрелки».

29


Стивен Кляйн Источник: http://www.lookatme.ru/mag/art-design/photo-mag/145477-pryamaya-rech-stivenklyayn-fotograf

Американский фэшн-фотограф Стивен Кляйн, известный своими мрачными и сексуальными сериями в журналах Interview, W и Vogue, а также откровенными фотосессиями со знаменитостями (например, с Мадонной и Брэдом Питтом) начал эксперименты с кино. Его черно-белый слоу-моушен на десяти экранах посвящен теме старения женщины.

— Как вам ваш приезд в Москву — в прошлый раз и в этот? — Ну, в общем, как обычно, свободного времени немного. Я не очень-то много гулял, потому что делал инсталляцию в «Гараже», но вот сегодня утром побывал в Кремле, посмотрел на удивительные старые кареты. Я уже приезжал в Москву пять лет назад и в тот раз не очень много ходил по музеям, а ездил в детский приют вместе с Наташей Водяновой, и, если основываться только на том, что я увидел, изменилось не очень многое. Из общих наблюдений: люди стали больше говорить поанглийски, а в городе чувствуется огромный интерес к искусству — когда я был здесь в прошлый раз, не было столько выставок. Мне очень нравится, что Москва большая, а комьюнити маленькое. То есть Нью-Йорк — огромный город, и все как-то разрозненно, а здесь все собрано вместе и все всех знают. — Пока я делал выставку в «Гараже», то смотрел все, что выставляется рядом: для меня большая радость оказаться в «Гараже» одновременно с Уильямом Кентриджем и Мариной Абрамович. Мне даже трудно было сосредоточиться на своей выставке, потому что я часто и надолго приходил на

30


экспозицию Марины, это совершенно невероятное ощущение. Я был на оригинальной выставке в МоМа, конечно же, но эта выставка, во-первых, больше, а во-вторых, у меня получилось поучаствовать в научном эксперименте, где люди в белых

Мне совершенно необязательно кому-то нравиться

халатах ставили опыты с волнами моего мозга. В «Капсуле времени», которую вы открыли вчера, вы показываете старящуюся Амбер Валетту, когда большая часть модной индустрии построена на молодости и привлекательной внешности. И тут ты открываешь ведущий модный журнал W и видишь там разворот с женщиной, которой сто десять лет. Противоречие очень в вашем стиле.

31


— Эта история не про возраст и не про то, как я стараюсь изобразить женщину в старости без пластического хирурга. Я хотел показать протяженность старения и характер, развивающийся со временем, и думал о «Капсуле времени» в первую очередь как о фильме, отрывки из которого и попали в фотосессию в W. — Да, с возрастом разрушается кожа, но душа становится свободнее — я в этом уверен. Моя история о том, как красота умирает, а дух крепнет. Это скорее что-то из восточной философии, особенно для женщины. Женщину сейчас очень увязывают с понятием красоты и свежести. Но в ней особенно видно личность и человеческую силу, когда уже нет очарования молодости. Женщина в моем проекте контролирует себя и находится совершенно в другом душевном измерении: чем моя героиня старше, тем она сильнее и свободнее. И то, что в последнем кадре она в корсете МакКуина, — для меня это визуальное воплощение духовной свободы.

32


— Для вас сексуальность по-прежнему настолько же важна, как и раньше? Чем вы будете впечатлять людей дальше? — Исследование сексуальности всегда будет частью моей работы: настолько же серьезной, как свет и темнота в самых их широких смыслах. Мне нравится нарушать табу моих читателей, дразнить их тем, что приемлемо и неприемлемо. Что бы это ни было, если человек разозлился, это хорошо. Когда женщины смотрят «Капсулу времени», они начинают переживать по поводу своей молодости и отпущенного им времени, и это совершенно другой уровень, нежели ласкающая глаз картинка на журнальном развороте. — Я умею как-то несознательно провоцировать скандал, наверное, потому что мне совершенно необязательно комуто нравиться. Сейчас чуть ли не максимум, чего можно добиться от читателя, — заставлять его остановиться, пока он переворачивает страницы журнала и дать им отпечататься у него в подсознании. Мне нравится, когда людям неуютно из-за моих снимков и они покидают свою зону комфорта, я люблю негативные реакции. Мода очень консервативна, и дерзких в ней немного. И так везде: дерзких любят, но быть ими все равно решают единицы. И в искусстве, и в моде чувствуется раскол — где настоящая дерзость, а где только претензия на нее. Люди вокруг постоянно укрощают себя. А я слегка надрезаю кожу и пробую добраться до мяса.

Дерзких любят, но быть ими все равно решают единицы

33


34


35


— Стивен Кляйн сейчас — это уже не человек, а бренд, а может, даже и целая институция. Потому что с таким конвейером съемок и проектов, должно быть, очень трудно отделить себя от своей работы. — Моя работа настолько связана со мной и моими потребностями, что я их как-то осознанно и не разделяю. Мои съемки — это как джакузи, там всегда что-то бурлит и кипит, но я сам так выбрал: выучившись на художника, решил работать в журналах. Я чувствую, что меня постоянно оценивают окружающие, но то, что я делаю, давно перешло из категории картинок на заказ в какой-то гармоничный образ жизни, где съемки — это продолжение разговора и часть всего происходящего. — Я живу один и провожу много времени сам по себе. Каждые выходные я изучаю каббалу и катаюсь на лошадях. Как и все, по выходным я занимаюсь спортом. А еще обожаю фильмы и смотрю их очень много, думая о том, как и куда дальше я мог бы развиваться. Так что у меня есть и какая-то своя жизнь. — Есть ли съемка мечты, которую вы еще не можете себе позволить?

36


— Моя главная съемка мечты — это мой собственный фильм, причем мне не хотелось бы делать что-то тихое и минималистичное. Я бы сделал дорогой и подробный визуальный ряд, тщательно продумал бы сцены и образы и снял полнометражный художественный фильм. Собственно, «Капсула времени» — это мой набросок для будущих фильмов. Я смотрю много кино и часто впечатляюсь им. Мне очень понравился последний фильм Альмодовара, «Вход в пустоту» и «Древо жизни». Три самых сильных киновпечатления — все совершенно разные, но каждый со своей внутренней вселенной и без капли цинизма. Посмотрев их один раз, ты уже никогда не будешь таким, как раньше. Кино захватывает меня настолько, что я думаю, каким режиссером мне хотелось бы быть дальше и как сочетать красоту и содержание. Конечно, мне хотелось бы быть Кубриком. — Вы помните свою первую в жизни серьезную фотосъемку в деталях? Что вы тогда чувствовали? — Мое первое задание было для Dior Cosmetics: креативный директор кампании увидел мой рисунок и захотел его купить, так мы и познакомились. В те времена их проект снимал Хиро, и каким-то образом они отказались от его съемки, позвав меня. Дали мне парижскую студию на неделю и все, что мне тогда было нужно. Я волновался, но делал все, что хотел. Итогом всего этого стала противоречивая съемка с крупным планом и обернутым лицом, что вообще противоречит идее косметической кампании, но они, к моему удивлению, ее утвердили и выпустили. В этой картинке просто было правильное напряжение и правильная динамика.

Моя история о том, как красота умирает, а дух крепнет

37


— Вы снимаете знаменитостей, часто разрушая их ролевые модели и тот имидж, который они строят почти всю свою карьеру. Насколько в вашей работе с Питтом, Мадонной и остальными вы вторгаетесь в их безопасное пространство, боретесь с ними или уговариваете? — Публичные люди любят контролировать то, как о них думают другие. Но я предпочитаю тех, кто не задумывается о себе, ищет что-то особенное и хочет выдохнуть перед камерой. Я часто заранее знаю, на что человек пойдет — это понятно по манере и настроению, когда с кем-то близко пообщаешься. Может, у читателей складывается впечатление, что я кого-то уговариваю и провоцирую, но мне самому не нравится кого-то уламывать или ставить в неудобную ситуацию. Это скорее игра, в которой люди иногда хотят играть по своей воле. Ну и у меня есть преимущество — во время съемок они на моей территории, и иногда я как хозяин могу их как-то уговорить и переубедить, но это не торг: все происходит очень органично, а каких-то споров или ссор я не помню вообще. — Я уже давно не работаю в системе фотограф-модель. Так было раньше, в самом начале. Например, в 1990-м, когда я снимал тогда большую звезду — Принца: страшнее в моей жизни вообще ничего, наверное, не было. Я был очень наивен и отправился на съемки в парк с суперзвездой. Думал, что он устроит какое-то представление или начнет вести себя как шоумен, не догадываясь, что большинство известных людей очень отличаются в жизни и на сцене. Он не был ни жизнерадостным, ни каким-то особенно общительным, и со мной, конечно, случился ступор. И во всех своих следующих съемках я стараюсь не попасть в ту самую яму с готовыми образам и стереотипами.

Все изменится, когда мы будем меньше думать о деньгах

38


39


— Вы вообще сами оцениваете свою работу? Вы ее любите или ненавидите? Или вы холодны к ней, когда она осталась позади? — Я очень быстро переключаюсь с одного на другое, иногда вспоминая самое любимое. Но у меня к ним сохранились еще какие-то сильные чувства: любовь и ненависть. Когда история давно в прошлом, я становлюсь очень беспристрастным и даже безразличным. Но сразу после съемки я чаще всего ненавижу свои кадры, потому что когда ты создаешь и придумываешь, ты на пике, и тебе кажется, что ты что-то нашел. Но отражение в реальности — это не картинка из головы, она снова ускользнула. И это бесит. Но так и делаются фотографии: пока не придумали способов передать воображение мгновенно во что-то материальное. После того, как ты что-то придумал, сразу

40


же хочется это и уничтожить. — «Капсула времени» — это еще и проект о том, что кино вас сейчас интересует больше моды. Мода вас разочаровала? — Самая большая проблема для людей из фэшн-индустрии сейчас — это то, что многим из них просто хочется уйти с работы пораньше. Закончить вовремя, не задерживаться и избежать конфликтов. Фактор страха очень сильный: все крепко держатся за свою работу и не собираются рисковать зря. Все делается быстрее, редакторам нужно сразу же видеть, что ты снял только что, через неделю это уже в журнале. Я с удовольствием вспоминаю время, когда я снимал фотографии и мог положить их на полку, а потом мы встречались за очень спокойным разговором с редакторами и участниками съемки и болтали по делу и ни о чем. Мы разбирали картинку, думали, как ее переделать и часто переснимали всю серию, если она нам казалась неудачной. Сейчас во главе угла — время и дедлайн. Мне не хватает делового общения, анализа того, что происходит, и — вы удивитесь — критики. Я бы не прочь замедлиться. Потому что в чем смысл делать съемки, не продумывая их до и после, не делая выводы?

Все изменится, когда мы будем меньше думать о деньгах

— Каково вообще быть Стивеном Кляйном? Это авторитет, который никто не критикует? — К сожалению, да. Мне вообще не хватает критики в последнее время очень сильно. Люди никогда не говорят тебе правду целиком. Разве что один раз один из редакторов американского Vogue сказал про мою съемку во французском Vogue: «Меня настолько оттолкнула твоя серия, что я выкинула

41


весь журнал». И мне было приятно услышать какую-то другую реакцию кроме «о’кей», но огорчать этого человека я, конечно же, не хотел. — Я бы очень хотел больше пространства для людей, которые могут и хотят экспериментировать, чтобы журналы больше думали над версткой и дизайном, а редакторы критиковали фотографов, а не отбивались стандартными фразами «Все хорошо, как всегда», потому что ни я, ни мои коллеги не сломаемся, если нас покритикуют со стороны и подтолкнут к чему-то большему. Моя мама так и говорит: «Им нужно только твое имя на картинке» — и мне часто кажется, что так и есть. Это неправильно, когда людям имена нравятся больше идей. И сейчас то же самое происходит с брендами: они стали памятниками самим себе и их авторитет часто непререкаем, а контекст никому не интересен. — Кому под силу эту изменить?

42


— Все изменится, когда мы будем меньше думать о деньгах. Такое не может продолжаться вечно. Все вещи меняются и ломаются, и одержимость деньгами тоже должна отступить. Это правда: фантазия страдает в хорошие времена. Ограничения в политике, идеологии и деньгах ведут к тому, что люди начинают больше придумывать, программировать разные сценарии и очищать себя. Визуальная стимуляция, которая стала совсем уже гротескной в последние годы, должна когда-то кончиться. Эти мелькающие образы просто ослабляют нас, погружают нас в транс или в состояние какого-то нервного сна. Транс переворачивания страниц в журналах, листания браузеров и ридеров. Должен появиться кто-то, кто всех разбудит. Но мне кажется, это будет не какой-то человек, а матушка-Земля, которая уже сейчас говорит нам, что мы перегибаем палку.

43


Сергей Пойдо Источник: http://f5.ru/freshf5/post/394883

Сергей Пойдо, создатель интернет-издания The Village и медиадиректор “Стрелки”, о личном выборе, островках стабильности, креативном классе, традиционных медиа, культурном фоне, кукловодах, групиз и вэдэвэшниках.

— За последние десять лет Сергей Пойдо проделал путь от журналиста и промоутера до трендсеттера новой социальной формации — хипстеров. Он был внештатным обозревателем журнала “Афиша”, организатором вечеринок, главным редактором интернет-проекта Look At Me, идеологом и руководителем сетевого издания The Village. Он хорошо изучил свою аудиторию, чтобы от музыки, социальных сетей, моды и безудержного веселья (“Это все, что в середине 2000х интересовало хипстеров”) перейти к внедрению идей по изменению окружающего пространства и обывательского мышления. Молодежная субкультура подхватила предлагаемую Пойдо (и другими медийными трендсеттерами)гражданскую активность (“Публика клуба „Солянка” задумалась не только о цвете штанов и толщине роговой оправы очков, но и о том, в каком городе она живет и что для этого города может сделать полезного”). Например, как новый медиадиректор института “Стрелка” Сергей стал работать над проектом обновления парка Горького, куда прошлым летом потянулись десятки тысяч модно одетых граждан. — Это вы раздули в Москве хипстерское движение?

44


— Мы ничего не раздували. В 2006 году делали вечеринки. Вася Эсманов на этих вечеринках фотографировал. В результате появились комьюнити Idle Conversation и сайт Look At Me. Столица получила такую формацию, в которую входили музыканты, дизайнеры, журналисты, стилисты, арт-директора глянца, студенты гуманитарных факультетов, работники рекламы... Мы просто запустили маховик, который кто-нибудь в любом случае запустил бы. Мы предоставили выбор: вот есть такая Москва, в которой живут олигархи, и есть клубы c унылыми менеджерами и проститутками, а есть другая Москва, в которой живем мы. Можно пойти в “Дягилев”, а можно — к нам. Можно слушать певицу Максим, а можно — Метью Херберта. Можно найти приятных людей и вместе влиять на изменение жизни в стране, вступить в партию, создать общественную организацию — а можно ничего не делать и просто уехать. Вопрос в личном выборе. — Эта ваша другая Москва существует? — Конечно. Мы с тобой живем в совершенно другом мире. — Каком? — Москва находится в переходной стадии, она становится другой именно сейчас, прямо сейчас возникает новый молодой европейский город. — Несколько ваших клубов и сайтов — это просто аквариумы в океане. — Москва состоит из островков стабильности, на которых ты можешь чувствовать себя комфортно. Нужно создавать эти островки, увеличивать их количество. Мы сами себе не нравимся. Мы говорим: “У нас все плохо, к нам не едут, здесь не хватает культуры, интеллигентных и образованных людей”. С одной стороны, да. Но с другой — если мы сами

45


себе не понравимся, то не будем нравиться другим! СССР был такой огромной коммунальной квартирой. Тебе вроде ничего не принадлежит. С некоторыми соседями ты дружишь, с некоторыми находишься в конфронтации. Но при этом ты знаешь, что эта страна — твоя. Ты знаешь, зачем каждое утро встаешь на работу и что ты работаешь на благо страны и себя самого. А современная Россия — это съемная квартира, в которой ты не хочешь делать ремонт, лендлорд задирает цену, и ты ищешь момент, чтобы свалить на новую. Пока мы к себе отношение не изменим, вокруг тоже ничего не изменится. — И этот месседж транслируете вы, духовные лидеры нового поколения. — Я бы не сказал, что есть лидеры. Я бы сказал, что есть медийные агенты и каналы, которым креативный класс (не хочу употреблять слово “хипстеры”) доверяет больше, чем другим. — Тот вектор развития, который предложили Look At Me, “Афиша”, OpenSpace, связан с самовнушением: надо встать перед зеркалом и повторять, что я себе нравлюсь, я не такой как все, я круто и интересно живу, — а живешь-то ты по-прежнему тухло, ремонт даже не начался. — Задача традиционных медиа — просто информировать. Они не должны ставить перед собой никаких политических задач. То, что ты предлагаешь, решается на совершенно другом уровне — на уровне создания политических партий, общественных организаций... Медиа предоставляют независимый взгляд на происходящее. А мы пытаемся нагрузить их каким-то дополнительным смыслом. И это главная проблема того, что сейчас происходит. — Хорошо, вернемся к понятию “креативный класс”.

46


47


48


49


— Это люди, работающие на сайте LAM, на “Стрелке”, в театре “Практика”, в “Афише”, в “Лавке”, в парке Горького. Креативный класс насыщает культурный фон нашего города. — Что-то еще, кроме насыщения фона? — А зачем заставлять людей, которые умеют создавать культуру, делать что-то другое? Поставим всех к станку и будем, как Бродского, преследовать по закону за тунеядство, за то, что они занимаются какой-то фигней? — Ты говоришь о нескольких культуртрегерах, в том числе о себе. А огромная аудитория, которую креативный класс как бы раскачивает, просто пожирает контент. — Есть создатели и потребители, есть режиссеры и кинозрители... Ничего в этом плохого нет. Я уверен, что город стал лучше, что городская среда стала насыщеннее. — Потому что The Village предложил читателям конкретные действия? — У философа Алена де Боттона есть проект Living Architecture: ты можешь на день-два остановиться с семьей в жутко красивом доме, сделанном известным архитектором. Если человек понял, что таким образом можно жить, он что-то изменит вокруг себя уже у себя дома. Примерно такой подход и предлагал The Village. — Так что сделала в ответ эта огромная аудитория — потребители? — Я не могу говорить за всех. Велосипедные дорожки появились, парк Горького, “Стрелка”, какие-то приятные магазины и кафе — да куча всяких проектов.

50


— Складывается впечатление, что вы собрали вокруг себя платежеспособный клуб, а потом начали делать что-то реальное — митинги, парки, — используя этот клуб как источник финансирования, как управляемую толпу, как музыканты используют групиз. Похоже, что у хипстеров нет лидеров, но есть кукловоды. — Ты делишь людей на своих и чужих, на черное и белое. На платежеспособную аудиторию и тех, у кого денег нет. Ты видишь групиз, а я вижу социальные изменения. Ты был на Сахарова? Это и есть срез нашего общества. Одни стоят под имперскими флагами, другие — под радужными, третьи — под флагом “Солидарности”. Но они все стоят вместе и выражают одобрение или неодобрение тому, что происходит на сцене. Мы живем в одной стране. И нужно считаться с тем, что с тобой рядом стоит человек с другим флагом, и нужно уважать его за это, уважать его мнение. Выход какой: ничего не делать? Не создавать очаги, опустить руки и перебраться в Лондон? Что ты предлагаешь? — Делить людей начал ты, обозначив другую Москву без певицы Максим и клуба “Дягилев”. — Уровень культуры должен откуда-то взяться. Эти очаги распространяют вирус культуры. Очень показательно вели себя в новом парке Горького вэдэвэшники. Они не дрались, не напивались, были довольны, что для них сделали парк и к ним не относились как к изгоям общества. Нужно дать людям понимание, как на самом деле можно жить. Тебе кажется, что культура должна возникнуть из ниоткуда? А я говорю, что так невозможно, что надо показать пример и распространять его на другие территории. — Это и есть ваша концепция? — Она не была проговорена на этапе создания Idle Conversation,

51


Look At Me, но вот сейчас я ее вполне себе представляю. Она во многом соотносится с институтом “Стрелка”. Это изменение ландшафта в глобальном смысле — эмоциональном, физическом и ментальном. Был парк Горького, в который москвичи не ходили, он находился в запустении, там мусорили и все было ужасно. И просто медийными инструментами там удалось многое изменить за пару месяцев. То есть никаких радикальных действий в самом начале предпринято не было, была просто грамотно рассказана история о том, что этот парк для всех, здесь чисто, безопасно. — Но дойти до этого парка можно только через двор с забулдыгами, мимо военкомата, где бухают молодые призывники, мимо бомжа у метро — я должен пройти сквозь большой и очень реальный мир. И сказка о том, что “мы все поменяли”... — Нет никакой сказки. Кучу еще всего менять нужно! Все дело в правильно рассказанной истории. Проблема Москвы как

52


бренда в том, что у нее неправильно построены коммуникации с потребителями. Москва дает невероятные возможности. В 20 лет ты можешь быть главным редактором, создателем культурного проекта, здесь низкий подоходный налог, есть все условия, чтобы что-то делать. Есть весь инструментарий, просто люди зачастую не хотят им пользоваться. — Есть версия, что этот месседж посылает молодым людям власть: “Не надо отсюда валить, не так все плохо, а что плохо — починим, оставайтесь”. — Одна из проблем власти — отсутствие грамотно артикулированной позиции. Потому что тот человек, который сейчас управляет страной, совершенно не публичен. Каждое выступление ему дается с трудом. Он не разговаривает со мной на одном языке, и я не понимаю, с кем он разговаривает через свои статьи, выступления. Мы сейчас в таком времени, когда элементами медиа начали обрастать вещи, которые медиа в общепринятом понимании не являются. Сейчас любой бренд, продукт, услуга, человек превратились в медиа, получили возможность передавать информацию, говорить с неограниченным количеством лиц. И у людей возникло ожидание способности разговора. При этом у нынешней власти эта способность разговора отсутствует. Почему вышли люди на Болотную? Чтобы быть услышанными. У них удовлетворены физиологические потребности, потребности в принадлежности к определенной социальной группе, но они желают удовлетворить и другие, они хотят быть услышанными и чувствовать себя защищенными. Они против системы координат путинского строя: “Вы стали больше зарабатывать, сидите спокойно, что вы возникаете?” — Так вы придумали альтернативные координаты? — Система обратная: ты замечаешь, что есть какая-то социальная группа, и начинаешь производить для нее

53


определенный продукт. Есть дикие любители науки и новых технологий — для них создают журнал Wired. Интересуетесь бизнесом — вот вам “Ведомости”. Мы делали все для себя и для своих друзей, чтобы общаться в Сети, ходить в какие-то приятные заведения. Никакой высокой цели не было, и денег, если честно, у меня особых не появилось. Да и если ты выбрал такой лайфстайл, то, сколько бы ни получал денег, ничего не изменится. Ну будешь снимать квартиру не на Таганской, а на Патриарших прудах и не в одном магазине одеваться, а в другом... Мне просто нравилось то, чем я занимался, то, что это находило какой-то отклик, как-то меняло городской ландшафт, — и продолжает нравиться. Все это позволяет избавиться от скуки. facebook.com/poydos twitter.com/poydos Спрашивал Кирилл Алехин

54


55


Interviewer 5/2012

http://interviewer.morochkovsky.ru/

Profile for interviewer magazine

interviewer 05  

interviewer 05

interviewer 05  

interviewer 05

Advertisement

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded

Recommendations could not be loaded