Page 1

Мурат Бакеев, НИУ ВШЭ (Москва) Конкурс эссе InLiberty 2018

Может ли «хорошее» общество состоять из «плохих» людей и, если да, то как оно может быть устроено? Что мы имеем в виду, когда говорим о людях, как о «плохих», в контексте проблемы общественного устройства? Едва ли здесь речь идет о том, что люди, скажем, всегда совершают зло и в этом состоит их единственный интерес – такой взгляд будет слишком нереалистичным. В своей книге «Буржуазные добродетели: этика века коммерции» экономист Дейдра Макклоски выделила три основных встречающихся взгляда на человеческую

природу:

«гоббсианский»,

«смитианский»

и

«утопическо-

социалистический»1. На мой взгляд, рассуждая о «плохих» людях, из которых нам нужно как-то создавать «хорошее» общество, мы имеем в виду именно их «гоббсианскую» человеческую природу в классификации Макклоски. Говоря просто, люди Гоббса – это берущие в расчет только собственный интерес максимизаторы полезности, не обремененные моралью, всегда способные на подлость и в аксиологическом

плане

близкие

к

гедонизму.

В

истории

социальной

теории

предпринималось множество попыток доказать, что даже общество, состоящее из таких людей, может успешно функционировать, может создавать некое общее благо по логике «целое больше суммы своих частей». Одна из таких попыток в наиболее чистом виде, по моему мнению, представлена в политической философии Никколо Макиавелли. Ее смысл в том, что некая высшая сила, в роли которой на практике выступает государство, с помощью насилия, угроз, манипуляций создаст общественное благо. История показывает, что этот сценарий вполне осуществим. Однако проблема заключается в том, что понимание блага здесь отдается исключительно на откуп осуществляющего насилие и манипуляции высшего актора. Стоит ли считать, что этот высший актор всегда прав, никогда не может заблуждаться или на самом деле действовать в своих корыстных интересах? Страшные примеры государственного террора в СССР, Китае, Камбодже заставляют усомниться в этом. Другой предлагаемый способ устройства «хорошего» общества из «плохих» людей особенно любим экономистами: он предполагает решение проблемы с помощью рыночного

1

McCloskey D. N. The bourgeois virtues: Ethics for an age of commerce. University of Chicago Press, 2006. p. 498.


механизма. Общая идея здесь заключается в смитовской «невидимой руке»: преследуя свои собственные интересы, экономический агент на самом деле служит интересам общества2. В XX веке эта мысль была формализована Кеннетом Эрроу и приняла вид «первой теоремы благосостояния», утверждающей, что всякое состояние конкурентного равновесия на рынке является Парето-оптимальным3. Даже при абсолютном эгоизме отдельных индивидов, общество благодаря рыночному обмену достигнет максимально возможного уровня богатства и процветания. На мой взгляд, к данному способу решения проблемы можно высказать три существенных

возражения. Во-первых, дальнейшие экономические исследования,

оформившиеся в виде теории «провалов рынка», показали, что часто в реальном мире необходимые для эффективного исхода условия не соблюдаются. Большинство экономистов сделало из этого вывод, что для исправления ситуации в подобных случаях нужно вмешательство

государства, тем

самым

по

сути

полностью

восприняв

«макиавеллистский» подход со всеми его проблемами. В то же время, исследования одного из лауреатов премии памяти А. Нобеля по экономике за 2009 г. Элинор Остром показывают, что в реальности люди вполне способны эффективно преодолевать как минимум те «провалы рынка», что связаны с ресурсами общего пользования4. Традиционная экономическая теория в этом случае предсказывает «трагедию общин»: неэффективное чрезмерное потребление ресурса из-за наличия свободного доступа, приводящее к полному истощению его запасов. Однако Остром, изучив богатый эмпирический материал в ходе полевых исследований и лабораторных экспериментов, пришла к выводу, что люди обладают поразительными способностями к самоорганизации и способны регулировать использование ресурсов общего доступа через неформальные социальные нормы и создание систем социального взаимодействия разной степени сложности. При этом у них не было какого-то единого решения, в каждом отдельном случае формировался особый институциональный дизайн в зависимости от контекста. Вмешательство же зачастую некомпетентного в локальных вопросах государства приводило к худшим результатам, разрушая сложившиеся социальные отношения.

2

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. 2. Кн. IV. М. – Л., 1935. С. 32. Blaug M. The fundamental theorems of modern welfare economics, historically contemplated // History of Political Economy. 2007. Vol. 39. №. 2. P. 185. 4 Капелюшников Р. И. Множественность институциональных миров: нобелевская премия по экономике2009: Препринт WP3/2010/02 (Часть 1). М.: Издательский дом Государственного университета — Высшей школы экономики. C. 21-39. 3


Стоит заметить, что способ преодоления «провала» ресурсов общего доступа, предлагаемый Элинор Остром, не связан непосредственно с рыночным механизмом. «Плохих» людей нельзя поместить в модель Остром, строящуюся на основе доверия, кооперации, групповых социальных норм, солидарности и т. д.; они всегда будут стремиться извлечь максимальную индивидуальную выгоду, перерасходуя ресурс согласно метафоре «трагедии общин». Мое второе возражение к «рыночному» решению заключается в том, что эффективные рынки предполагают наличие определенной институциональной среды. Даже Милтон Фридман, высказавший довольно сильные аргументы в пользу «рыночного» решения в своей статье «Социальная ответственность бизнеса состоит в наращивании прибыли», указал, что управляющий корпорацией менеджер должен зарабатывать как можно больше денег, в то же время соблюдая базовые правила общества, выраженные как в законах, так и в этических предписаниях5. Есть ли у бездушных эгоистов мотив соблюдать эти правила? На мой взгляд, без доверия, без внутренних этических установок и ценностей, возможные материальные выгоды от соблюдения правил и страх наказания – слишком слабые основания для устойчивого функционирования общества. Это можно показать на примере модели принципала-агента. Любая хоть сколько-нибудь сложная социальная структура предполагает некоторую степень децентрализации и наличие асимметрии информации, что в критической ситуации может сделать соотношение выгод и издержек от оппортунистического поведения бесконечно соблазнительным для агента. В таких условиях едва ли возможно стабильное существование социальных структур как таковых. Наконец, третье, мое главное возражение, в том, что сторонники «рыночного» решения имеют в основе своей аргументации неявную этическую предпосылку: эффективное общество есть то же, что и «хорошее» общество. Однако не вполне ясно, почему Парето-оптимальность, достижение максимально возможного уровня богатства являются безусловно предпочтительными с этической точки зрения. Здесь мы подходим к сердцевине рассматриваемой проблемы. Дело в том, что разговор о «хорошем» обществе является этическим разговором, он всегда предполагает этическое мнение и этическую оценку того, насколько то или иное общество является «хорошим». При такой постановке проблемы, когда нам дано общество «плохих» индивидов, и нам необходимо каким-то образом сделать его «хорошим», подразумевается, что мы, выступая в роли «устроителей» общества, знаем, что такое «хорошо». 5

Friedman M. The social responsibility of business is to increase its profits // Corporate ethics and corporate governance. Springer, Berlin, Heidelberg, 2007. pp. 173-174.


Руководствуясь своими этическими взглядами, мы вполне можем создать «хорошее», по нашему мнению, общество, используя описанные выше инструменты государства или рынка. Но можно ли будет назвать это общество действительно «хорошим»? Мне представляется, что подобное общество, где люди – лишь пешки, насильственно или ненасильственно подталкиваемые демиургом для достижения блага в его понимании, есть лишь имитация действительно «хорошего» общества, так как оно абсолютно зависимо от этого демиурга и не способно поддерживать себя самостоятельно. Случай существования такого высшего творца вне самого общества, к тому же, предельно нереалистичен, и, на мой взгляд, «хорошим» следует считать лишь то общество, которое само, без какой-либо внешней помощи может достичь этого состояния. «Плохой» человек в принятом мною понимании по определению не обладает возможностью выносить этические суждения. Соответственно, если все общество состоит только из «плохих» людей, в нем просто-напросто негде взяться добродетели, люди о ней ничего не знают. Этическое знание предполагает добродетельного человека, являющегося его носителем. Итак, в «хорошем» обществе должны быть «хорошие» люди. Однако остается неясным, что мы имеем в виду под «хорошими» людьми, все ли люди в этом обществе должны быть «хорошими» и как несколько «хороших» людей может прийти к консенсусу при обсуждении того, каким образом должно быть устроено их общество. Начнем с последнего вопроса. Здесь я исхожу из принципов этики добродетели: люди являются носителями множества добродетелей (например, справедливости, любви, мужества и т. д.), могут придавать им разную ценность и по-разному их трактовать. Это делает возможным возникновение противоречий, разного рода моральных дилемм, чего не допускают этические подходы консеквенциализма и деонтологии. Как же в такой ситуации людям прийти к «общему знаменателю»? По моему мнению, единственно возможный выход заключается в совместном конструировании общественного мнения и последующем его воспроизводстве в рамках культуры. Общественное мнение, создаваемое в ходе публичной коммуникации, должно отражать добродетель среднего «хорошего» человека, должно выражать некий единый стереотип морали. При этом культура здесь играет двоякую роль: она, совершая «символическое насилие», стремится изменить взгляды людей и привести их к этому единому социальному стандарту, и в то же время она сама подвергается трансформирующему ее влиянию со стороны людей, не согласных со сложившимся общественным мнением.


Общественное мнение следует отличать от общественного договора, от свода формально закрепленных правил, например, в виде конституции. «Плохие» люди тоже теоретически могут заключать совместные договоры, и некоторые социальные теоретики именно в этом видели способ устройства «хорошего» общества из «плохих» людей. На мой взгляд, все эти способы могут быть сведены к рассмотренным выше решениям, опирающимся на государство или рынок. У Томаса Гоббса мотивом к заключению общественного договора был страх за собственную жизнь, и сутью его была передача всех прав абсолютному суверену, что в итоге приводит нас к предложенному Макиавелли «государственному» решению. В контрактарианизме Дэвида Готье общественный договор заключается для максимизации индивидуальной полезности6, приводя нас, в свою очередь, к «рыночному» решению. Как мне представляется, всякое вмешательство государства приводит к искажению общественного мнения. Даже если мы имеем дело с демократией, легитимное государственное насилие всегда ведет к появлению отношений господства-подчинения, и этические взгляды властвующей элиты узурпируют моральный дискурс, власть в той или иной степени начинает контролировать общественное мнение. В случае рыночных отношений подобной узурпации не происходит: рыночные агенты могут в своих интересах пытаться через культуру менять этические взгляды людей, как и всякий участник общественной дискуссии, но они практически лишены, в отличие от государства, возможностей регламентировать правила этой дискуссии и контролировать чей-либо доступ к ней. Конечно, скажем, собственник средства массовой информации может влиять на его информационную политику, однако это нивелируется существованием иных источников массовой информации и коммуникации. Обратимся теперь к иной проблеме: что делать, если в обществе добродетели распределены «неравномерно», есть более «хорошие» и более «плохие» люди? Безусловно, общество будет вынуждено в определенных случаях применять насилие по отношению к «плохим» (с точки зрения сложившегося общественного мнения) людям, в особенности, если их деятельность угрожает чьей-либо жизни, свободе или собственности. «Хороших» людей в обществе должно быть достаточно, чтобы иметь возможность контролировать существующий аппарат насилия. Возникшие при этом отношения господства-подчинения будут в какой-то степени искажать общественное мнение, но это будет вынужденное искажение.

6

Vallentyne P. Contractarianism and rational choice: Essays on David Gauthier's Morals by Agreement. Cambridge University Press, 1991. P. 15-30.


Однако следует ли обществу регулировать общественную дискуссию таким образом, чтобы влияние «плохих» людей было минимизировано? Сторонниками такого подхода я бы назвал авторов «Федералиста», Отцов-Основателей США Александра Гамильтона, Джеймса Мэдисона и Джона Джея, призывавших к такому институциональному дизайну, который бы «отфильтровывал» систему7, отсеивая носителей «крамольных» взглядов и повышая шансы добродетельных людей попасть в органы власти, прежде всего в парламент – важнейший институт, участвующий в формировании общественного мнения. Несмотря на преимущество подобной системы, заключающееся в ее устойчивости, я скорее выступаю против какого-либо сознательного изменения обеспечивающих публичную коммуникацию институтов, направленного на поддержку носителей тех или иных взглядов. Тот, кто когда-то считался «плохим», может вполне оказаться «хорошим» сторонником оппозиционной общественному мнению позиции, и препятствование его участию в общественной дискуссии будет авторитарным и искажающим общественное мнение актом. С другой стороны, институциональное обеспечение коммуникации в публичной сфере – непростое дело, и в любом достаточно сложно устроенном обществе эта система никогда не сможет поддерживать абсолютно равное представительство всех мнений и постоянный консенсус. Поэтому нам следует отказаться от попыток построения идеальной системы в пользу постепенного улучшения существующей, воздерживаясь, тем не менее, от сознательной дискриминации кого-либо. Остается понять, что мы имеем в виду, когда говорим о «хороших» людях. Обратимся снова к классификации возможных взглядов на человеческую природу, предложенных Дейдрой Макклоски, в качестве отправной точки. Кроме «гоббсианского», Макклоски выделяет «смитианский» и «утопическо-социалистический» взгляды. С точки зрения последнего люди – абсолютные альтруисты, общество для них – одна большая семья. Такой взгляд на человека нереалистичен, и, как мне представляется, «хорошие» люди не обязательно должны быть такими. Более того, если все люди будут такими, это будет плохо для экономического процветания общества. Наше знание о потребностях других людей всегда хуже, чем знание о собственных потребностях, следовательно, если все люди будут концентрироваться на удовлетворении чужих потребностей, итоговое общественное благосостояние будет меньше, чем в случае, когда они уделяют основное внимание удовлетворению своих потребностей. Подобная ситуация возникает в романе Андрея Платонова «Чевенгур», когда захватившие власть большевики пытаются

7

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. С. 78-86.


организовать экономическую жизнь по новым правилам. К слову, этот же аргумент можно привести против государственного вмешательства – государство тоже хуже осведомлено о наших потребностях, чем мы сами, и, к тому же, оно едва ли действительно заинтересовано, в отличие от альтруистов, в удовлетворении наших потребностей. На мой взгляд, лучше всего на роль «хорошего» подходит «смитианский» человек, о котором пишет Макклоски. Адама Смита из-за придуманной им метафоры «невидимой руки» часто необоснованно записывают в сторонники рассматривавшегося выше «рыночного» решения, хотя он не считал, что «невидимой руки» достаточно для построения «хорошего» общества. Одним из первых приверженцев подхода, согласно которому индивидуальный порок ведет к общественной добродетели, наверное, правильнее называть автора «Басни о пчелах» Бернарда де Мандевиля8. Экономический механизм, который обеспечивает общественную пользу, у Мандевиля отличался от смитовского и скорее напоминал построения Кейнса, но этическая логика была идентична той, о которой говорят сторонники «разумного эгоизма» в стиле Айн Рэнд. «Смитианский» человек плюралистичен: для него важно собственное благополучие, но одновременно ему не чужды мораль, общественная солидарность, нематериальные ценности. Его главная добродетель – это благоразумие, близкое к инструментальной рациональности, однако включающее в себя еще некоторую практичность, способность обеспечить свою жизнь. Как пишет Макклоски, благоразумие в нашу эпоху было исключено из сферы этики, хотя, скажем, Аристотель включал его в свой список добродетелей9. В то же время, благоразумие играет ключевую роль в системе добродетелей, без него невозможно построение «хорошего» общества, так как намерения людей, связанные, например, с добродетелями любви или справедливости, будут реализовываться неэффективно, не будут достигать своих целей, если люди не будут благоразумны. Основа общества, построенного «смитианскими» людьми – это свободный рынок, хотя иные формы устройства социальных отношений вовсе не исключаются. Общественное мнение вполне может прийти к тому, что в определенной ситуации желательно использование благотворительности или создание сложных социальных институтов наподобие тех, о которых пишет Элинор Остром. Если общественное мнение придет к тому, что где-то необходимо вмешательство государства, будет реализован и этот механизм, однако тогда возникнет опасность дальнейшей узурпации общественного мнения

8

Мандевиль Б. Басня о пчелах: частные пороки, общественные выгоды. М.: Мысль, 1974. McCloskey D. N. The bourgeois virtues: Ethics for an age of commerce. University of Chicago Press, 2006. pp. 261-262. 9


укрепившим свои позиции государством, поэтому, с моей точки зрения, обращение к государству нежелательно. Рынок сам по себе, как мы выяснили, не является источником добродетели, однако он способствует возникновению добродетели, согласно идее «doux commerce», идее облагораживающей человеческую природу торговли, о которой писал еще Монтескье10. Макклоски формулирует эту идею в виде второй «невидимой руки»11, которую, по ее мнению, можно обнаружить в сочинениях Адама Смита: под воздействием первой «невидимой руки» люди начинают больше интересоваться в том, в чем нуждаются другие люди, чаще ставят себя на их место и начинают им больше сопереживать. Сам по себе рынок не может сделать общество «хорошим», однако он может изменить природу людей в более «хорошую» сторону, и уже эти люди смогут построить «хорошее» общество. Таким образом, по моему мнению, «хорошее» общество не может состоять из «плохих» людей. Способы построения подобного общества с помощью государства или рынка, широко обсуждаемые социальными науками, имеют под собой неявную этическую предпосылку, заключающуюся в том, что политическая элита является добродетельной или экономическая эффективность является предпочтительным состоянием с этической точки зрения. От этой предпосылки следует отказаться и признать, что само общество должно выработать взгляды об общественном благе, а сделать это могут только «хорошие», добродетельные люди. Взгляды об общественном благе выражает общественное мнение, и для того, чтобы оно наиболее полно отражало индивидуальные мнения добродетельных людей, следует минимизировать влияние государства на сферу публичной коммуникации, насколько это возможно. «Хорошие» люди не обязаны быть святыми, они могут преследовать свои собственные интересы, реализуя добродетель благоразумия, однако не должны забывать и о других добродетелях, например, о справедливости, любви, умеренности, реализуя их в формах общественной солидарности, благотворительности.

10

Монтескье Ш. Л. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 281. McCloskey D. N. Bourgeois equality: How ideas, not capital or institutions, enriched the world. University of Chicago Press, 2016. pp. 204-205. 11

Profile for inliberty

Может ли «хорошее» общество состоять из «плохих» людей?ж  

Эссе Мурата Бакеева

Может ли «хорошее» общество состоять из «плохих» людей?ж  

Эссе Мурата Бакеева

Profile for inliberty
Advertisement