Page 1

1


Творы, замѣщены в данном выданю суть переложены з такых оригиналов Krúdy Gyula: Havasi kürt. Felsőmagyarország Kiadó. Miskolc, 2001. Válogatta és szerkesztette Sturm László. Havasi kürt. (Ruszin-Krajna kistükre); Utazás a Tiszán (részlet): Ugocsa non coronat; / A huszti vár; / Az Alföld felé / A kék csóka / Úton / Tutajosok / A mármarosi gyémánt / Tél / A Paraszkiva-malom Krúdy Kárpátalján (S. Benedek András). Krúdy Gyula: Magyar királyok. Magvető. Budapest, 2000. Válogatta és szerkesztette Kelecsényi László. A lőcsei tulipánok. Krúdy Gyula: Szindbád és társai. Válogatott novellák. Európa Könyvkiadó. Budapest, 2001. Válogatta és gondozta Osztovits Szabolcs. Ifjú évek.


Едиция Подкарпатия 5. сшиток

Дюла Крудий Нашы добры

Русины (Образчикы из Русской Крайны)

Выданя другое, зревидованое

Русинска Веб-книга Ужгород 2014


Дюла Крудий написал ключовый твор Нашы добры Русины (Образчикы из Русской Крайны) взимѣ 1918-го. Тогды появил ся вѣстный народный закон ч. Х, якым ся утворила автономна Русска Крайна... Автор плановал сесю книгу выдати в столици будучой автономной территории, Унгварѣ. Печатня Фелдешия за немногы днѣ провела подготовны роботы, айбо заятя вароша на зачатку 1919-го года французскым заграничным легионом, что помагал Чехам, зробило тутешное выданя невозможным. Онь нынѣ наш читатель достае в рукы так долго чеканый твор Дюлы Крудия, каммай читатель русинскый, про котрого книжка сеся гибы нароком написана. В другом, стереотипном выданю змѣнена лем ортография: пишеме традицийным способом, котрым Русины писали од середины XVI. вѣку онь до року 1944. До такого рѣшеня примушуе нас обструкция, что чинит ся против Русинов з намѣром их ассимилации в Словакии, Украинѣ и Польщи, в рамках котрой ширит ся фалшива идея, же Русины не мали и не мают единого кодификованого языка. Редакция, графична обряда:

Игорь Керча Зготовено з первого выданя: Дюла Крудій, Наші добрі Русины Felsőmagyarország • Miskolc ПоліПрінт • Ужгород 2002 ISBN 963 9280 77 1 ISBN 966-7966-13-5

© Игорь Керча, 2002, переклад, спередслово © Андраш Ш. Бенедек, 2002, послѣслово


Свѣт сердця и душѣ “Там, де Попрад ся прощае од Мадярщины, жебы в Галичинѣ, называной в давной истории Галичом, продолжил свою рвучу дорогу — там е найсѣверна границя Русской Крайны.” Сим красным, ефектным кадром, что при тому мае конкретны географичны координаты, зачинат Дюла Крудий (1878–1933) опис попрадской долины, а з ним и серию своих Образчиков из Русской Крайны. Сесь опис живота Русинов лѣсорубачов, сцены звожованя салей в попрадской долинѣ, безсомнѣвно, намалеваны d’apres nature и у высшой мѣрѣ импрессионистично вѣрно. Кто хоть раз был у вечерном змерьку на лѣсном горском пути, нараз собѣ живо представит волгкоту невлюдного лѣса и тот настрой, котрый в такый час выкличе у чоловѣка мило клѣпкаючый огник далекого селочка. Та и вшиток сесь образчик из попрадского вѣдика глубоко поетичный, душевный и близкый сердцю автора: шак там перейшли его юны годы. Малый Дюсий рос в Нѣредьгазѣ в многодѣтной фамилии збѣднѣлого немеша, адвоката, и вже в 14 лѣт опубликовал в новинцѣ свою перву новеллу. Великым одлегчанем про родину была возможность дати дѣтвака учити ся в недорогу монастырску гимназию (де много дѣтей из худобных фамилий учили ся и безплатно) в Подолинцю, приграничном варошику на рѣцѣ Попрад. Память из тых дѣточых, юных лѣт глубоко зарыла ся у впечатливу душу будучого писателя, изгодя не раз кликала го, заставляла го вертати ся зась и зась в край своей юности. Так ся 5


родили на свѣт и сесѣ творы, котры днесь можеме предложити подкарпатскому читателю. Дюла Крудий был добрым знателем и цѣнителем русской литературы, се видко и в иншых творах его, не лем врученых Подкарпатю. Нераз испоминат Гоголя, Лермонтова, Пушкина. Слова Гоголя дае моттом до свого лѣпшого твора за Русску Крайну. И кедь при именеви Гоголя приходят в думку славны, ставшы хрестоматийныма образы тихой украинской ночи, чудесного Днѣпра за тихой хвѣлѣ, та Крудий даруе нам аналогичны и не менше артистичны, майстровскым пером написаны, поетичны образы нашого краю: чистой, тихой, звѣздяной януарской ночи в Карпатах; невѣрного Попрада; кучерявого Гернада; Лаборця, Латорицѣ и Уга, что валят ся долу из дикостев прадавных Мадяров; ледово-студеных Изы, Вышавы и Тересвы; Тисы, что туй така, ги дѣтвак лем; Пинѣ, Дусины, Визницѣ и Старой — вшиткых такых, ги чорты. Ай на сих аналогиях не ограничуе ся его романтично-поетична визия, что мае много ширшу панораму: доста лем назвати горѣ спомянутый опис лѣсорубачского живота в смерековой долинѣ Попрада. Не менше захватуючыма своев красотов и романтичностев, но и до того интересныма из никаня етнографичного, обычаево-описателного суть роздѣлы, де малюе русалны звычаѣ, комашню, взаемины Жидов и Русинов, повчанскы одпусты. Автор хвалит Гоголя за его проникненя в психологию малорусского козака. Иппен тото яло туй повѣсти за самого Крудия: не был на Подкарпатю 6


лем туристом, не захватила го лем романтика сурового живота и краса природы, ай передусего глубоко проникл в душу Русина и тота е в центрѣ писательской позорности. Автор был добрым знателем русской литературы, айбо теоретичным знателем России и русского народа. Часто в своих творах, подобно сочаснику свому, Ивану Олбрахту, русинскы реалии тотожнит из русскыма. “Краевиды на вышинках такы, гибы из России змалеваны были.” “Села вшиткы еднакы, докус ги в России.” “Близка родина сесь народ русскому смутному чоловѣку, измежи котрого появил ся Пушкин.” Айбо легко нам быти критиками через 80 лѣт. А в тот час рисованя сякого образа тотожности было в традиции не лем комунистичных писателей (Ванчура, Иллейш, Олбрахт), а й передусего самых Русинов русофилов, иппен такых теоретичных знателей России. Пак ци можеме ся чудовати, кедь печатана примѣрно в той добѣ Révai Nagy Lexikona1 под гаслами Русины, Русинскый язык и литература одсылае читателя на гасла Русы, Русскый язык и литература? Про творы Дюлы Крудия характерный выимково широкый жанрово-стилевый диапазон, что читатель може увидѣти ще и на творах, дотычных Русинов и Подкарпатя, включеных в сесь томик. Много написано ним 7

Золтан Латинович в роли Крудия


дѣточой прозы, головно исторично-популаризуючой, котра даколи цѣлком написана в стилю прекрасной казкы, як Мараморошскый диамант. В творах про читателя уверстного Крудий ексцелуе романтично-епичным описом в стилю Николая Гоголя, котрого называт майлѣпшым малорусскым писателем, неперевысшеным гумором и ирониев в стилѣ Антона Чехова, котрого держит еднов из остов русской литературы. Буяюча фантазия Крудия часто водит читателя в фантастичному свѣтѣ, вадь на границях реалного-ирреалного, и видит ся просто невѣроятным, же за еден год до того, як ся родил гениалный Андрѣй Платонов, Крудий напише стопроцентно ‘платоновскый’ Млин Параскевы! Из другого боку, видиме у него и повѣданя до шпика кости реалистичны, цѣлком зрисованы з натуры, де писатель демонструе свою фантастичну доникливость, быстрое око, як примѣром Бокорашѣ, написаны в духу популарного тогды и в Середной Европѣ америцкого писателя Френсиса Брет-Гарта, славного своима повѣданями за пионеров ‘дикого’ Запада Америкы. Герой повѣданя, збѣглый арештант, заклопотаный тым, жебы роздобыти калап, бо хлоп без калапа в тот час вызирал подозриво, ненормално! При вшиткой сей розманитости туй мож доникати едну засполюючу закономѣрность: писатель видит Подкарпатя як краину на межи Востока и Запада, вадь як егзотичный ‘дикый’ Восток Мадярской краины. Интересно повѣсти даколько слов за язык Крудия. Автор широко служит ся так прозваныма сло8


вами тутешного языка, жебы передати couleur locale, и вказати мадярскый язык в Подкарпатю, якый был под вплывом словацкого и русинского, а даколи и русского. Се зато вартат повѣсти окреме, бо в русинском толмаченю передати тото не мож. Напримѣр в Молодых лѣтах стрѣчаеме русинскословацкое “pán szolgabíró”, в Млинѣ Параскевы — русское “Nicefor gyákon” (намѣсто литературного szolgabíró úr, Nicefor diákonus). Мадярщина переживае ренессанс популарности Дюлы Крудия, появляют ся новы и новы выданя. Цѣнит ся его душевность, импрессионистичное рисованя реалности, дополненое богатов фантазиев, легко буяючов во свѣтѣ ирреалности, красный богатый язык (онь натолько, же редакторы часто дополнюют книгы Дюлы Крудия словничком так прозваных малохоснованых слов, котра практика так добрѣ знакома подкарпатскому читателю). А у нас мало кто знае, же он написал болше, ги напримѣр, Мовр Йовкай. В Украинѣ Крудий persona incognita. (Года 1997, под часом роботы на катедрѣ украинской и русинской филологии в Нѣредьгазѣ, подробну библиографию толмачень мадярской литературы в Украинѣ приготовила Леся Мушкетик.2) Но не е тото лем украинска призначность. Подѣи популарных творов Дюлы Крудия, як и Калмана Миксата, часто одойграют ся на Горных Уграх, днесь территории словацкой и украинской. Но и в двотомной чехословацкой (ще до роздѣленя ся двох народов выданой) енциклопедии свѣтовой литературы не находиме ани едного, ани другого.3 В Москвѣ 1987-го года выдана една книжка Крудия, толмачена не з оригинала, ай из словацкого 9


выданя, яка, видит ся, не найшла путь ид сердцю русского читателя.4 И не е что на том ся чудовати. Дюла Крудий — писатель тутешный, что тысячов ниток привязаный ид свому краю, ид его реалиям, его людям и их менталитету. Наколько е близкый, розрушуючый, интересный про тутешного Мадяра, Словака, Русина, натолько своим свѣтом, своим способом думаня годен быти оддаленый, меншепорозумѣлый, може и безрозличный про Руса и Чеха. Айбо читатель, котрый глядат в красном писемствѣ чаруючый свѣт сердця и душѣ, умѣлского образа и красного слова, найде го у Дюлы Крудия, тым болше читатель русинскый, про котрого книжка сеся гибы нароком написана. Игорь Керча

Русинка из Волового (Мараморош) и Русин из Чорны (Угоча), подля фото 1920-х лѣт


Нашы добры Русины (Образчикы из Русской Крайны) 5


Любити никто так не знае, ги он... Н. Гоголь

З

а майхудобнѣйшый народ Европы, за Угро-русов, авадь другыма словами за Рутенов говорит сеся книга. Ще их кличут и Малорусами, а сами они межи собов ся кличут: Русины, а кой трафит ся им пойти до чужины, там за ся повѣдят: Угры (Мадяре). Так, же имен долегеды мае сесь народ. Миллионарю Естергазиови нигда не требало ще даяк окреме ся называти. Айбо тогдышный дробный немеш додавав ид свому именеви вшелиякы возможны и невозможны назвища. А майправѣйшое имя сему народу адтото: Русин, богатого племени бѣдный сын. Русинскый люд, прото, не гошит ся своим происходом, ото книжникы ся на тому капѣрят. А он, сегинь, задоволит ся и йз тов найменшов титулов сего пышного свѣта, яка ще менша од титулы Честованый перед великосвѣтскыма панами нынѣшной Европы: мило, щастливо называт ся Мадяром. Он гордый на тото, кедь го Мадяром кличут; то му крыла дае, то го захватуе, тото му честь, кедь за ся учуе епитет: — Такый, ги дакый Мадяр. На земли Русинов Бог е найближе ид народови, бо далеко е одси “царь”. 13


На вѣрѣ в Бога передержала ся душа сего народа через столѣтия: вѣк по вѣкови минав, а он все лем чекав лѣпшого часу, якый бизовно раз настане. Но, а дотогды, задоволено, тихо, благо жие собѣ, и нияка зла намѣра не грызе му душу. Бажено, млѣнно, щастливо держит пост. Поникайте лем у добры очи правдивому Русинови: злонамѣры, прекору не увидите на его твари, на его чолови, благому, ги у бараняти! Сесь филь не способный на гнусность. Правда, же безпомощный, незаживотный; правда, же дѣтваком ще обстав и в наш час межи постарѣлыма, циничныма, зопсутыма народами; правда, же мукы и нелюдское тираненя потупно перенесли ся над его головов: айбо иппен зато ему приналежит будучность. Сесь здоровый, и в худобности щастливый, и в простотѣ своей обдивно задоволеный народ ще даст за ся чути. Он прямый потомок того племени, за котрое Гоголь, найболшый малорусскый писатель, адтак повѣл: раз говорити буде за него вшиток свѣт. Каждое добродѣтелное людское свойство найдете в мадярском Русинови. Любити никто так не знае, ги он. Его вѣрность за столѣтия тяжко спытовал отчим му, Мадяр. Тяжкы грѣхы, зрады, пакости не обтяжуют совѣсть сего невеликого народа. Из поднятов головов може стати перед судом народов. Он не кывал никого, не мучил, не выѣдал, не розбивал 14


своих сосѣдов. Все был худобный, а нигда не забажил чужого. Все прилѣплял ся ид своим скалистым горам, ид своей невлюдной верховинѣ, ид своим свѣтлым рѣчкам и ще свѣтлѣйшым ярям. Свою маленьку краину затулял своима долонями, як дѣтвача. Против вѣры своей не грѣшил. В Русской Крайни ледвы знают, что вто тюрьма. Поникайме зблизка на сесь народ, так як бывало я видѣл го даколи в моих доселѣшных путованях тов краинов.

З

***

а найхудобнѣйшый народ Европы, за народ, что двасто пятьдесять дни держит пост, за Русинов говорит сеся книга.

За еден маленькый народ, что нигде на свѣтѣ не мае приятелей, ани знакомых. Осамено, тихо собѣ жие межи своима горами, что йдут в небо. Рѣдко что учуеме за него, бо он не звык двигати ларму, голосно не жадат, такый лагодный и благый, як его коровкы, такый побожный, як библийный пастырь. Туй родят ся, жиют, умерают, як потята в лѣсѣ, без того, жебы й увидѣли были дачто из великого свѣта. Добродѣтели их идут од богобойности их, худобность их — од горькой потупы; задоволят ся из своев долев, из простыма дарами вѣчного людского живота, в котром сонце еднако засвѣтит и на худобного, и на богатого. Се еден маленькый народ, за котрый нигда не чуеме, хыбаль, же як 15


терпит; едно малое племя, что нигда ся не бунтовало, все лем терпѣло и было тихо; една малѣнька краина, что найхудобнѣйша и найблагѣйша на мапѣ Европы; де ледвы знают криминал, подлоту, де на орсагах никого не забиют, де не познают розбойництво, переставаня на пути, бо ни у кого не е нич; еден маленькый народ, такой пол миллиона душ числячый, котрому нич ся не упало из тых доброт, что настали з приходом миру до Европы, напротив бивно му ся упало из страхот войны: туй ся точили страшливы бои за Карпаты, и он в своей безправности, выгнанствѣ, кроткости, не скаргуючи ся терпѣл, коли русское, нѣмецкое и мадярское катунство огнем-мечом зорало его маленьку землю и борозды засѣяло мертвыма. Он был тот найнещастнѣйшый, что вшитко свое истратил у войнѣ, бо кедь лем едну коровку, едну дополы вростнуту до земли хыжку, вадь едну козу забрала од него буяряча в его газдувствѣ солдатеска, се только было, гикой бы и живот забрали были од него. Бо он не мал палаты, фабрикы, каштелѣ, якы бы требало наново вымуровати. У него была лем тота мала куча, де въедно бывал газда зо своим статком; де чоловѣчое малое въедно из телятком росло коло ног коровкы. Он не мал широкы статкы, богато родячы землѣ, банѣ, славны найдища и территории, котры бы могла была знищити война. У него были лем потом полляты дробны нивкы, котры газда затулял долонями, молитвов охранял од 16


недоброго часу и недороду. Ани роботнѣ, ани фабрикы, ани варошѣ, ани бовты му не потерпѣли од войны, бо не мал их нигда у своем властництвѣ. Напротив, мал маржинку, котру одогнали, хыжку, котру збуряли, дѣтей, котрых забили, бездомных выгнанников, котры и доднесь ся не вернули домов, попов, котрых раз Мадяре, а пак Русы завѣсили из подозреня на зраду, малы селочка, котры и досель ледвы мож было найти на мапѣ, а нынѣ вже и там не находят ся, де даколи были. Адтак сесь народ ушитко стратил у войнѣ. Бо по войнѣ истратил и отчизнину свою, Мадярщину. Межи народами Европы он май сирота. Ковдош межи ковдошами. Не мае ани отчизнины, ани заступника, ани знакомого. Ще болшый сирота, гикой тот дѣтвак, что ся стратил на орсагу. Одгороженый од Мадярщины, котра даколи (правда, лем рѣдко) на него звыкла была поникати. Одокременый од Русов, котры всячено обѣцяли сегиневи ще перед войнов, айбо пак нич не дали. Сесю маленьку краину завзяли нигда туй не бывшы Чехы и Румыны, за котрых тутешны ачей и не чули.

У

***

старой Мадярщинѣ, до войны, “русинска проблема” была нагодов про политичное мушораня, бо тогды, в той Мадярщинѣ, вшитко справовали из политичного и партийного никаня. В нещастной державѣ ще нещастнѣйша 17


провинция была “земля Хозаров”. Кто дерзнул повѣсти слово в защитѣ ей интересов, на того политичны гавкоше нараз ударили печать антисемита. (Яло знати: раз еден володный комисарь на имя Еган хотѣл выслободити русинскый народ од жидовско-хозарскых корчмари. Не мал серенчу в своей роли искупителя. План выслобоженя представили як паскудну антисемитску колоту. Одтогды “русинска проблема” была заказанов темов у том потупном мадярском парламентѣ, котрый заслужено нашол свою смерть в часѣ войны.) Лем в старой Мадярщинѣ могло ся удержати такое недойдавое понятя, же тот, кто хоче помочи Русинам, тот преслѣдуе Жиды. Тадь и болшы негораздоты трафляли ся тогды в Мадярщинѣ. Сто раз заслужила бы была давна Мадярщина, жебы Русины, одказаны на погыбель, майже на голодну смерть, одорвали ся од материнской земли, котра горше ся из нима заобхожовала, гикой мачоха. Айбо Русины ще и тогды вѣрны обстали Мадярщинѣ, коли Русы перейшли Карпаты и завзяли сѣверовосточны жупы тогдышной мадярской святой коруны. Сирота Европы, попелюха Мадярщины, днешна Русска Крайна землеписно приналежит межи найкрасшы крайнѣ Середной Европы. Русскый поет Лермонтов за дикый Кавказ написал свѣтознатый верш. Наша Русска Крайна красотов подобна москальскому Кавказу, пак але великый свѣт мало что знае за тото мѣсто, одкы выкырлюе Тиса, де родит 18


ся мараморошска соль, де найсуровѣйшы Карпаты, де долга зима, котру тяжко выбировати, и сухое лѣто, что ссушуе скупое лоно землѣ, де медвѣдь бучит в хащи, а недалеко од державной границѣ еден блискачый варошик, такый другый маленькый Будапешт запалюе свои огнѣ: Унгвар никат ся в зиркало Уга.

Т

***

ам, де Попрад ся прощае од Мадярщины, жебы в Галичинѣ, называной в давной истории Галичом, продолжил свою рвучу дорогу — там е майсѣверна границя Русской Крайны. Мапа нам указуе: село Попрадска Ремета.6 Карпаты туй сягают до неба, ту е простор орлам, туй ся обертат голова туристам, а спишскы фурманешѣ день-удень туй ходят из возами, вывозячи из долины Попрада полотна и вина в даколишны польскы варошѣ.7 В сем вѣдику вшитко слѣдуе за ростом гор. Смерека ся тягне горѣ, жебы из тѣни гор даколи уздрѣла зорик сонця. Та и хлопы туй читавы, высокы, ги тоты смерекы, котры они возят так, гибы тягали каноны. Воз, что везе смереку, мае спереду два колеса, пак ся тягне долга качулка-саль смерекы, пак на конци зась два колеса примоцуе ид ней фурманеш. Сякы долгы скриплячы возы ходят долов из карпатскых гор од вѣка. Невеличкы горскы коникы, а даколи ще и коровкы из предивнов усиловностев тягнут тяжкый терьх. Еден воз слѣдуе 19


за другым, як бы днѣ в календарю. Лѣсорубач до глубокой старости обстане при своем ремеслѣ, жебы по смерти передал балту сынови свому, котрый зась не иншое буде робити, лем сали довожовати из гор. Над горами минают вѣкы, а не слѣдно по них. Лѣсы и не втямают, же их люде балтов ваглашат. Скриплят долгы возы. Падут дерева, умерают лѣсорубачѣ. Айбо все ся родит новое дерево и новый чоловѣк, что го зрубат. Кой ступаш на сѣвер долинов Попрада, долу током рѣкы, исстрѣтиш поднимати ся кривуляючым идгорѣ орсагом без числа возы, что везут дерево. Чинговикы коников издалеку дают ся чути на закрутинах путя. Узкый орсаг. И скоро ся темнѣе помежи горами. Из далекой далекости, из глубокой долины ряхтит онь сюды огник дакотрого маленького долинского селочка. Ачей чекают домов газду, что побрал ся дерево рубати в горы. Звоночкы коников ся помалы зближуют, страшелезно скрипит колесо, что жере коломасть на горском пути. Даколи ще и при мѣсячном свѣтлѣ ходят-похожуют салевы возы. Смерековы цѣвкы здобно лежат собѣ на возовом катафалку. Закончили свой живот туй горѣ в горах, де противостояли колячому вѣтру, лютуючым ги звѣрѣ бурям, перебыли под зловѣщыма тѣнями хмар, под страшелезныма громами и блисками, спознали и смертелну закочанѣтость долгой зимы, и черкотаня поточков яри. 20


Дерево Русской Крайны: смерека. Сесе дрѣчное, красное, гожое дерево покрывае краину Русинов. По долинах ходит дѣтваком, зеленѣе корчом, кряком, криволѣсем, а вже туй горѣ жие геройскым животом хмуравого самотного великана. В темнозелену сукню, в студеное игластое чатиня, в сухы конарѣ, в густы заломы, де не учуете потячый спѣв, безмѣрным и недозримым лѣсом закрывае горскый ланц Карпат. Росте на камѣню, на скалах, корѣня свое глубоко и далеко пущат, жебы нашла поживу про свою коруну, котра мусит противостати вѣтру, все дале втѣкат од заселеных людьми теренов, одстранена самотарька горскых готари, за живот котрой мало что знаеме, а по смерти своей скоро ся имляючов половенев, червленым теплом, наглым огнем своим про каждого добрѣ позната. Так наремно любит огень, ги свята любовь. В чистотѣ, прохолодѣ, осамености своей крые палючу страстность, неугасну тугу за огнем. Так гибы у ней, котра найдолго при собѣ задержуе мертвы снѣгы, носит заледенѣлый кабат зимы, гибы в ней жило якоесь страстное сердце, котрое ледвы чекат, обы згорѣти на угель в наручи горячости, котра ей так хыбила за цѣлый живот. Много раз сидѣл ем при кальзѣ, в котрой ся оббѣгуючи, пилуючи, испалевали ся смерековы колотвицѣ. Задумовал ем ся над тов тугов за огнем, что жие в сем студеном ествѣ. Такый великый пламѣнь выкликуе оно, ги 21


сердця худобных, коли раз изогрѣе их нагода своим теплом.

животна

Куды ни лежат терены Русской Крайны, туды всягды смерека охранят камѣнисты, ребристы берда гор. Межи смереками ся звиват орсаг, осмѣлюют ся долов онь до сельскых околиць, в своих темных хащах баршонево-пухнасто сокотят землю, из года на год сыплючое ся едно поверх другого насѣня, иглича, голузиня. Монастырска тихость, что тронуе в лѣсѣ, далеко одбиват голос балты. В такый час цѣлый лѣс видит ся позоровати, як дрыворубаче докончуют свою роботу в рубани, и як великы дерева, не скаргуючи ся, падут на землю, дотык котрой дотогды ще нигда не спознали. Туйкы, по майсѣверной части Русской Крайны, де Попрад охаблят Мадярщину, суть темникы, пралѣсы, гущы од баконьскых, племенитѣйшы од швайчарскых, щедрѣйшы од голых кавказскых горскых ланцов. Як высоко туй ни ступлят горы, а смерека ступит над нима. Выцабле зеленое катунство и на непроходны ланцы гор. Спокойно чекат собѣ по восяммѣсячной зимѣ на куртенькое лѣто. Из дѣтвацков радостев одбиват цилинканя фурманешскых чинговиков, а педиг тоты пришли туй горѣ из долин, жебы го выгубили. Щастливо розлѣгают ся над смерековыма лѣсами звоны из малѣнькых валаликов. Такы кроткы смерекы, як тоты люде, что жиют по сих готарях. 22


Н

***

а сѣверной граници Русской Крайны една-едненька рѣка Попрад, котра выкырлюе десь туйка у Высокых Татрах8 и одсель бере тот обдивный розбѣг, обы до конця свого путя — за границями Мадярщины — фурт бировала бѣчи долов. Перебѣгне горами, варошами, водяныма млинами, фурт пилуе и так обнимат границю державы, гибы на розлучку цюлю хотѣла дати на чоло милому Спишу.9 Толькое всячено бы хотѣла росповѣсти сеся рѣчка, же онь до державной границѣ так и не знае, из чого зачати. Бѣгне в тѣни старых монастыри, де колись бородаты братчикы, вызброены монахы служили своим ленным панам и польскым герцогам. Иде крадьком попиля милых малевистых варошиков, де хыжны стрѣхы червлены, а женскы очи синѣ. Слухае ровнозвучны спѣванкы пастыри, бѣжучи межи горами. Шатуе наперек еднов маленьков щастливов краинов, де Гинжибабы, дѣвкы из леновым волосем, благы молодицѣ перут шатя под мостами, де Святы Яны Непомуцкы10 в синѣх калапах вартуют в подгородах, де каждый челядник крест мече, як зачуе звоны, де призры нигда не вертают ся из теметова, бо грѣх не обтяжуе их совѣсть. Попиля танечных школ, звоновых турень, хыжчин и теметовов пилуе Попрад в своем шаленом бѣгови. Ги даякый легѣнь-пройдисвѣт, котрый дячно зайде в кажду корчму, в кажду селянску хыжу, скады 23


учуе звучати душевну людску спѣванку. Указуе путь вѣщовникам в пѣрястых калапах, циганаммедвѣдярям, продавачам слив, торговцям-чаваргашам, что приходят из Польщы и прячут в своих тайстрах пѣнязи даколишного корольства. Но, а кедь зачне за историю приказовати Попрад: за чешскых Йискровых збойников, за парадешных куруцов Ференца Раковция, та толькое бы знав повѣдати, же мож бы го было слухати до западу сонця. На его берегах то польскы князеве, то мадярскы королѣ пановали. Догдееден варош, догдееден валал, догдеедна розвалина давного замку далеко никат в глублю истории. На лагодных лучинах вѣтер играе славянскы мелодии. Краевиды на вышинках такы, гибы из России змалеваны были. Назаретску лагодность видѣти в дѣтвачых очах сего народа. Попрад прощае ся од добрых люди, коли наконець бѣгне дале, поза границѣ.

Т

***

ри болшы варошѣ мае Русска Крайна: Мункач (столиця), Унгвар и Мараморошска Сиготь. Позостала часть губернии из сел состоит, по котрых жие-поживае в благой простотѣ статочный русинскый люд. Села вшиткы еднакы, докус ги в России. Хыжѣ ставлят из дерева, а стрѣху из соломы правлят. Едненька болша будовля — ото корчмарева. Библийну каждоденность перерывают лем 24


червлены днѣ церковного календаря, свята. Русин горячый вѣрник. Твердо ся прилѣпляе ид своей грекокатолицкой вѣрѣ. Его попы и дякы-пѣвцеучителѣ иппен такы просты люде, ги он сам. Поп ся бере за чепигы плуга, пѣвцеучитель на ночь в школу запущат свою коровку и там въедно ночуют. Душпастырь тай кантор-дяк туй единствены културникы. Найболшый успѣх, что годны досягти, ото научити народ читати-писати. Од вѣковѣчных звычаюв, од бабон, од дѣточости не одсохтуе сесь горскый народ ниякое заклинаня. Од корчмы ся не годны одказати. Леденячы зимы, до косткы прошибаючы морозы, ровнозвучность каждоденности такой природно друляют сесь народ ид омамной сладости алкоголу, ид ей теплотѣ и забытю. Найболшу честь заслужит антиалкоголна робота мудрых пропагаторов, айбо и русинскый народ мае правду, коли не годен ся одречи од алкоголу. Дайте сему народу иншу отчизнину, де и без кровавого поту, без напинаня до крайности своих тѣлесных сил могл бы найти свой благобыт. Дайте му намѣсто голых, немилосердных гор богаты хлѣбородны низины. Дайте му поживу, дайте му передняков, якы бы добрым примѣром своим ишли перед народом, а не брали сами живот за кару, что выгнала их в меланхоличный свѣт Карпат. Дайте му куртшу зиму, намѣсто той, что своев страшелезнов долготов, непроходныма орсагами, кочанѣючыма морозами, крутостев, гамуючов усякый живот, 25


заперат Русина до арешту болше ги на полгода. Маленькы хыжкы из залѣпеныма оболочками, из рѣдко отваряныма дверми, из одчаяно сокоченым вднукашным теплом, из скорыма змерьками и поздныма брѣженями, из их арештантскым животом так стоят серед лютуючой над Карпатами снѣговой метелицѣ, як послѣдны стражы людства. Годно быти, же май дале на сѣвер ще немилосерднѣйшы зимушны вѣтры, ще смертоноснѣйшы морозы, ще суровѣйша клима: айбо в Мадярщинѣ лем такы сегинь Русины мусят выбировати свою сибирску зиму — в горшый год и шѣстьмѣсячну — доколь зась годны будут выкукнути из своих хыжок, в котрых въедно зо статком и дѣтми перетерпѣли до конця зимушну тяжобу. И сѣверны писателе, такы як славного имени Селма Лагерлеф, тай Якобсен, описуют зимы, позасыпованых, попрятаных, изнещастеных люди, котры гикой дакы герчикы, сплюхы не втямают ход календаря. Наш русинскый народ не мае свѣтознатых поетов, котры бы пожаловали ся щастливому людству, же як мусят терпѣти обывателе сѣверовосточной Мадярщины. Треба видѣти сесѣ маленькы селочка, из их кучами, из их приземковатов неприбагливостев, из их первобытным страхом, из их задовольством без всякого укора, из их благостев и добротов, коли завѣтае в Карпаты зимушна фуявиця! Даколи уже октовбер принесе снѣг, инколи ще в апрѣлю здуют ся горскы рѣкы од снѣговой воды и шарашуру. Снѣгопад так 26


ся знае урвати на сесю краину, же кочиш лем помоливши ся жене кочию из одчаяныма путниками, бо на два ступляѣ не видко сперед него, путѣ ся закляли, села ся из землев зарунали, лем на припутных роспятях увидѣти даколи чорну ворону, выгыбло всякое житя, всяка думка, аспирация, идея. Из несправедливой кары долѣ майлѣпшому народу сѣверовостока Мадярской Краины взяты радости живота и образованности, доброты людства и цивилизации. Сонник и календарь — сякое ту читаня. Близка родина сесь народ русскому смутному чоловѣку, измежи котрого появил ся Пушкин. Та пак что мае робити сесь народ, кедь не тлумлячым алкоголом розрушати себе на новы надѣи, на будучи свѣтлы планы, на пришлу ярь? Мертвы жиют туй в суровум зимушном часѣ, коли над бердами гор зима, великый музикант, пробуе свои инструменты, в снѣжнобѣлой курявѣ слѣпне око, и ледвы чути дурканя сердця, а запертое в клѣтку тарабуристое потятко душѣ вже и забыло пробовати крыла свои. Лем тихо всягды... Даколи из стрѣхы из лоскотом изломозит снѣг, вадь цоркне дзиндзлик, хрипливо забреше пес, варташ обыстя; ани коровка не мыркне, бо она теперь член фамилии; под кадилом сна и дрѣмоты посхыляли головы такой-такой миллион люди! Дайте Угро-русу намѣсто годишных 250 дни поста ровно только порзных дни, коли хоть лем тоту сохтовану страву: тенгеричаный, мелайный хлѣб, постны кромплѣ, незаправляну пасулю могл бы 27


спотребити в такой колькости, жебы тѣло не мало потребу на минутну кешервешну силу алкоголу. Лем двараз в животѣ мае Русин добру нагоду наѣсти ся досыта. Первый раз, коли ся женит. В дакотрых вѣдиках и за тыждень держит свадьба. Другый раз ся наѣст досыта на комашни, коли умре дакто из родины. Погреб майже такое свято, ги свадьба. В такой нагодѣ не шкодуе Угро-русин полный стол ани од себе, ани од свадьбяных, ани од свого села: най ся порядно зо вшиткого наѣдят на год навперед. Ратота (из солонинов), горячое цукреное молоко, галушкы из шкварками, курка, голубкы, дзяма, грибы кладут ся на стол; на поллитры ся пие межена паленка, доколь ся наконець вшиткы не опоят. По щастливой омамѣ ѣденя и питя послѣдуе твердый пост, котрый без скаргы вытерпит русинскый челядник. Строгы посты грекокатолицкой церковли, и без того пышно и и на каждый случай регламентованы, ще и перевершит. Постит восени, коли ся приближат первый снѣг, коли ся закончит полева робота. Тоты чаровны днѣ карпатской осени, что отваряют путуючому майкрасшы образы Мадярской краины из тихыма золотыма лѣсами, рыжкастыма збочами гор, занѣмѣлыма долинами, на свѣт славны образы Меднянского,11 про тутешного значат зачаток поста. По маленькых селочках, 28


что ся прячут во зворах, долинах, старшина села выголосит зачаток поста: — Забрали журавы полуденок. Коли затихне голос потят, и далеко чути дурканя водяных млинов, коли тѣнь ся чинит долгша, а сонце май накурто звыкне загостевати в краину, дас тогды, коли приближат ся долга зимушна темнота, угро-русскый народ зачинат пост, гибы держал жалобу за скоро одлетѣвшым щастливым лѣтом. Одтеперь лем двараз на день будут ѣсти в Русской Крайни, раз дополудне, раз пополудню. Настае сурова доба року, неодолго непроходны будут дорогы од снѣгу, что прилетит на крылах вѣтру, и Угро-рус зо вшитков своев челядев и худобов затягне ся до хыж, де в дрѣмотѣ буде слухати звоночкы поштовых саней. Якый смутный, нелюдскый живот точит ся под зимушным часом в русинскых селах! Лем тот може собѣ представити, кто уже раз встрял в пути серед снѣговой бурѣ в таком обдертом селочкови. Людскый и быдлячый гной громадит ся такой перед дверми хыж, бо и он задержуе тепло, так, як позамащованы оболокы. Через день ледвы видко дакого вонка, на улици, в корчмѣ. Изпод хыжных стрѣх ся курит дым, сельскы ся попрятали вдну и побавляют ся своима сниями, бабонами. За книгу, новинку, правдаж, ани гиру. Пополудню жены, дѣвкы прядут, тчут. Над стрѣхами гучит вѣхор, а молодицѣ посхожуют ся до 29


едной выбраной хыжкы, казкы приказуют и прядут, тчут свои просты платя, сорочкы. Аж бы даякый чужый хлоп нагодов ся вказал у дверях, видав, подумали бы, же чорта принесло. Вера, угро-русскы жены, доколь молоды, та такы свѣжы, гикой полевый цвѣт. Волося бѣлое, очи, ги леновый цвѣт, нѣжность их приворожит путуючого. Менѣ все приходит на гадку скромна мала незабудка, коли в подорогах моих, дагде на прилѣску, при поточку стрѣчу ся из русинсков женов. Айбо не долго годны збировати сесѣ ярны цвѣткы тяжобу такого животошора, доконуючый пост. Квашеный бурак и капуста, котрыма ся вшиткы домашны через зиму живлят — из общого гордова, без хлѣба — слабый кост на потриманя животных сил. Угро-рус таку гадку мае, же через зиму и так му тѣлесну силу не треба, и зато ся не живит, иппен так гикой хробакы в земли, что перебывают зиму в завмертой закочанѣтости. Не рѣдкость такый молодый угрорусскый хлоп вадь дѣвиця, что ще не кушали мяса за свого живота, айбо од паленкы вже были пияны, коли держали за отцем комашню. Раз будут мусѣти сесѣ кроткы и тихы люде дати на мѣру тоты посты, что росказала церковь, и что прияли неприсиловано они сами. Треба научити их ѣсти, живити ся, доставати силу и веселость не лем од алкоголу. Треба их присохтовати на радость читаня, на книжку, на фарбистость живота, на возможности людского щастя без паленкы. Треба их 30


научити ходити, так як учат дѣтвака. Говорити, чуствовати, радовати ся, смѣяти ся, жебы изгладили ся тоты рамы старости из тварей, котры смутно тягнут ся уже в кутках губ дѣтвака, чинят зовялыма молодых жен, на предчасну старость осужуют ще полных заживотности хлопов. Треба ментовати сих людей од самоохотного голодованя, жебы молодость их не ограничовала ся лем едным-двома годами. Годтеперь еще свѣжа, форемна дѣвиця прала при потоку. А сего лѣта зовяла стара жена уперат очи в кочию путуючого. Теметовы полны гробами, скоро постарѣлы дѣдикы в своих кутках глядают мало тепла, а жены ледвы годны дати ссати своим годятам. Житя треба дати сему народу, а онь по тому зачати го одучовати од паленкы. Кебы теперь, нараз забрати од Угро-руса алкогол, скоро бы выкапало вшитко племя.

И

***

под ясным сонцем, и в снѣжной фуявици возил ем ся доста сев краинов. Радовал ем ся увидѣти перву соломляну стрѣху хлѣва на околици села, людскым голосом озывал ся идо мнѣ первый пес, что оббрехал мою кочию вадь сани, много всякого думал ем, видячи маленькы облачкы хыжок, позамащованы пиловинем, помѣшаным из калом, нѣмы дворы, де серед болота лем самотный пѣшник протоптал собѣ газда. Так бѣглиминали пиля мого путя маленькы селочка, ги фурт еднакы, неперемѣнны, еднотварны образчикы люд31


ской жеброты, вѣчного худобства. Дуже мае ся знати на сем вѣдику тот, что годен роспознати едного чоловѣка од другого. Ноша туй на вшитку жупу росширена еднака. В широкых сѣрых сердаках-петеках, в обстрямбаной губани, в бочкорах вадь набосо стрѣчаете их на орсагу. Хлопы брытвают тварь, накурто стрыжут баюсы, бо не люблят носити бороду, ги их сородникы, Великорусы, котрых на смѣшкы кличут цапами. Широкы, толсты, мастев просочены калапы-клебанѣ их незнищимы, переходят они в наслѣдство из колѣна в колѣно. И зимушны кучмы-ховпакы лем рѣдко, же мѣняют. В своих сѣрых вадь чорных губанях, в чересах на дрѣку, из кожаныма таболками на боцѣ туй жиют од вѣка, и видит ся, же нич раз не мѣняют ся. Не мож стямити, як старый чоловѣк одышол на теметов из своей вбери, а новый уже ся хвалит его таболков, красно выбиванов мѣдяным бляхованем и гомбичками. Видав ани имена им ся не мѣняют. Худобство — вѣчное незнищимое катунство, душы, что вже зажива закляты тѣлом на все еднакый и еднотварный живот, же й замерковати не мож, як ся тот живот минул: постили, постарѣли ся, держали Роздво, вѣнчаня, а пак одышли на теметов. Такы и теперь суть, як были сто лѣт перед сим. Анде ся изглотили на пограничной штации, из долгым назад зачесаным волосем, из непокрытыма головами, стоят перед солгабировом, на твари им выбита печать вѣчной потупы, сѣрости одчаяня, млого живота. Идут-пере32


хожуют кривулястыма орсагами, гибы нигда не звыкли думати на нич, безцѣльно блукают межи своима горами, втѣкают из варошов, ба и села свои зохабляют, что лем дозволит строга хвѣля. Жиют под голым небом, на полонинах, на хребтах гор, на лазах, фовтиками, як вольны птицѣ. Домашны рѣдко ся розлучают. Дѣтня и стареж, жены и домашны звѣрята, что лем мож, фурт ся держат въедно, дотоль, доколь жиют. Цѣла родина — едно тѣло, една душа. Кой дакотрое измежи них умре, оплачут, в притомности мертвого тѣла, такой из его участков, опоят ся, а пак скоро забудут. Раз в моих приграничных блуканях пришол ем в едно село, де поп (старый знакомый мой) повел ня в едну хыжу, куды покликали го на комашню. Мертвый, на чию комашню сьме ся ладили, еще жил. Айбо постель его уже была одсунута под мештерницю, запалену свѣчку дали му в руку, и кантор поклал му на голову евангелие, а книга ся отворила на таком листѣ, де ледвы была червлена буква. Словом, вшиткы знакы говорили за тото, же немочный скоро умре. Хворый был старый чоловѣк. Без дякы держал в руцѣ свѣчку, тадьбо вже пополудню достал послѣдное елеопомащеня. Ачей и в голову му не приходило, жебы ще жил до рана и брал участку у властной комашни, на яку домашна челядь так усиловно ся рихтовала. Стол застелили полотном, бо мѣсто 33


мертвого буде на ладѣ. Паленку, хлѣб приладили попу, кантору, звонарю. Айбо никто не сягнул ид баженой-кортяной меренди, бо старый чоловѣк ще все держал свѣчку... Час минал помалы... Кантор, жебы го наполнити, пробаловал евангеличну книгу на лысом чолѣ старого чоловѣка. Здвигнувши плечами дал знати, же не е тому рады. Книга отваряла ся все на том мѣстѣ, де мало было червленых букв. Звонарь, як еден член конзилия, переступал из ногы на ногу. Поп сѣл на столець и потихоньку клопкал по столови. –Уйку, не боиш ся смерти?– зазвѣдал ем. Старега упрямил очи в свѣчку, гибы тото выпозировал, же ци надолго ще застане. Пак беззвучно покывал головов. Домашны ся вили коло рихтачкы. Члены родины старого были трое: една стара жена, една молода и еден безучастный паробчак. Раз-по-раз помацали руку старого чоловѣка: ци мож уже зачати одпѣвати? Вонка, в снѣговому вечерѣ чути было дубканя, шепкот: сосѣды, котры пак псалтырю спѣвали. Коли бесѣда извонка учинила ся голосна, звонарь як урядна особа отворил дверѣ и плюнул. А старый позирал, упряменыма очами мерковал за свѣчков, что горѣла в его руцѣ. Уже не уважал ни на что иншое довкола. Ачей и не видѣл нич иншое, лем червленый язычок. Чисто под клѣп ока змѣнила ся му тварь. Гибы голова му стала менша. Нако34


нець така мала ся учинила, гикой была тогды, коли жил под материным сердцем. Живот му на твари бѣгл назад. Ачей изметелило ся перед ним вшитко, что пережил, гибы едно вандровное потя перелетѣло кроз червлень западаючого сонця. Свѣчка ся зачала трясти. Поколимбала ся, похылила ся, двигла ся дгорѣ и звернула ся. Се был живот, котрый теперь лучит ся из зеленыма дубровами юности, из унылыма зовялыма полями старости. Из образами, тварями, из теплом, обнятями, из словами, что обстают ся жити, из дале червленѣючыма звуками лучит ся едно малое дыханя. Свѣчка силно тюкнула на землю, голова старого чоловѣка упала навзнач, и в хыжи еднов душов стало ся темнѣйше. Домашны ймили ся старого перетѣговати из постели на ладу. Вышол ем мало вонка. Была януарска ночь, чиста, тиха и звѣздяна, яка рѣдкость туй, в Карпатах, в домовинѣ выслобоженых вѣхров, неисперяемых бурь и снѣговых метелиць судного дня. Звѣзды примерзли на склепѣту неба. Лѣготали, свѣтили ся, такой слѣпили своим искравым блищанем. Кололи, шпицато й остро. В такы студены ночи никто не тужит за звѣздами. Горскый поток при млинской гати ворконит, ги вода, что кыпит в горщку. Ачей сю ночь замерзне на лед и гучало, на котрое дотеперь кантарь дати не бировала зима. Мертвѣют горы и лѣсы, что искрят ся од снѣгу. Долины глубокы такы, же дно им не 35


видѣти. Ночь велика ся розлягла над свѣтом, гибы болше не буде новопробуженя. Бляшаный Христос на конци села сиротно простерат рукы. Орсаг безлюдный и веде в недозримость. Ночь смерти. Не было бы чудо, аж бых ся стрѣтил на пѣшнику из призрами в замерзнутых ледовых плахтах… Раз-нараз звук веселой лармы поднял ся серед нѣмоты ночи, од дома мертвого. Червленым вискотом полетѣли голосы женскы, грефканем — хлопскы баритоны. Багряное свѣтло падало на двор. Дверѣ хыжкы были ростворены. Удну веселячы ся, танцюючы люде, гибы подурѣли были. Огнем факлѣ имил ся хихот, голосно рыкал кантор, ги пацятко квичало дѣвчатиско, пекла, вырчала, пламѣнила ся добров дяков сеся непринадѣяна пастырска ватра в смертной ночи. Удну велика веселость обыстала довкола простертое мертвое тѣло старого. Гибы зато ся зобрало старое и малое из цѣлого села, жебы в доброй дяцѣ одпроводили старого газду из свѣта тѣней. В бабской ряндя, в плихтаючу сукню перебратый еден селянин из куделев у руках, тварь мае вымащену чадев. Другый хлоп перебрал ся за старого чоловѣка. Напхал собѣ горб на плечох, набил соломов ногавкы, прилѣпил собѣ клоча на бороду, на голову собѣ дал вывернуту соломляну клебаню, обвязал ся соломляным мотузом. 36


Сесѣ два самоохотны комедиаше веселят жалобных, котры нараз лишают спѣваня псалмов, лем что двѣ чудны призры появляют ся под дверѣ и дуркают. — Честованы люде, приймѣт нас ночь перебыти! — бѣдкают ся стары ополохы и обмащены чадев, шпотаючи ся, чинячи ся пияныма, ввалюют ся до хыж, обы каждого розвеселили. Два соломляны мургавы страшила, выплод убогой фантазии сельского люду, стоят трясучи ся серед хыжѣ, и смѣшно подскакуют, жебы ся вываровали удареня палицями, котрыма им найболше на ногы цѣлят притомны. Йойкают, плянтают ся направо-налѣво. В дикой веселости дикого народу обходят мертвого. — Одкы-сь валовшна? — звѣдат ся дакто измежи притомных. — Але, туй ми пасош! — одповѣдат “жена” и вытягне из жеба цуравый папѣрь. Кантор (котрый, природно, найпервый ся опил на комашни) из великов торжественностев наголос из него читат. Было в том пасоши вшитко, что годно розсмѣшити народ. Подля него, фамилна пара быват в селѣ Пессялабовцѣ, а путуе в село Домаришкы. Подписали пасош поп и епископ и тото там пишут, же сесѣ стары 37


великы псюкы и пессѣ сыны, айбо треба им помагати в их бѣдах. На тото вшиткы зачинают танцевати довкола старых. Карика вискат, дубкат, танець шалѣе. Стары жены гойкают, стары хлопы барамбуцкы мечут, молоды еден за другого ся поимляли, торгают ся, валяют ся, скачут, гибы догдеедного истратили розум од прихода гостей. Наконець ся змучили, затихают, старого чоловѣка просят сѣдати горѣ на пѣчь, айбо и десять раз го назад потягнут, доколь там залѣзе. Найголосна стара вдовиця, гибы добрый примѣр хотѣла дати иншым. Клочаное волося ей ся розстримбушило, сорочка ся вытягла, доколь друляла, турмала перебратых старых. Видав, сесе послѣдна веселость в животѣ вдовицѣ. Та змагат ся свой боль прикрыти, слызы перемѣшати из калѣкым хихотом, а терпкость на крик радости перековати. — Что там печеш, старый? — звѣдают страшила, выдруляного горѣ на пѣчь. — Гусака — каже тот. — Та чом есь еще не спекл? — Бо ще масть из него не цяпле. — Та коли зачне? — Коли сего дома газдыня-вдовиця Андрѣя бачия поцюлуе. 38


Тогды вылѣзе из кута Андрѣй. Иппен такый старый чоловѣк, ги покойный на ладѣ, айбо ни: ще ся рушат, тягне ся за вдовицев. Айбо тота утѣкат вискаючи сперед него, доколь вшиткы ся не вержут, не поимляют и не приведут ю въедно из Андрѣем перед старого, что сидит на печи. Тогды гость не знати одколь бере горнець коломасти и мастит нев твари приведеной пары. — Так любѣт ся, обы сьте ся фурт вадили! — благословляе старый из клочанов бородов. Тогды зачинат за шором назначати пары. Каждому хлопу опредѣлит пару и, ци слухают го, ци нѣт, все приговорюе: — Не мирегуйте старого! И каждому намастит тварь чорнов коломастев. Теперь вшиткы еднакы, старый хлоп и молода жена, тече им из лиць фарба, хихонит ся и вискат бѣла челядь, рыкают хлопы, пробалуют ся цюловати назначены пары, и ще болше розмащуют по лицях коломасть. Вшиткы так вызирают теперька, ги чорты ошалѣлы. И танцюют дале, доколь ся не урвут, мало хыжа не паде. Наконець гость излѣзе из печи, закличе перед себе “свою пару”, добрѣ ю высповѣдат палицев, бо все за легѣнями ходит, пак обое звиют ся и утѣкнут на дверѣ. Вшиткы из великым вискотом бѣгнут за 39


комедиашами. Гонят двором, улицев, кертом, доколь наконець не затихне село. Из нѣмой ночи лем издалеку десь ся учуе женскый виск. Вшиткы ся розышли. Мертвый обстал ся сам на ладѣ. Десь пѣют когуты.

Н

***

е е побожнѣйшых людей над Русинов, что под Бескидами жиют. Воистину, на образ и подобу свого Бога сотворены, котрому служат из великов ревностев. Найсуровѣйшый край Мадярской краины... В престрашных темных лѣсах жие олень и медвѣдь, в горах имгла и сѣдают на них мракы, над глубокыма долинами лем орел плавле кругами, а за читавы годины пути не стрѣтите чоловѣка в сих дикых горах, де и орсаг лем несмѣло ся приближат ид горскым тѣснинам. (Знаеме верховину коло Ужка, называну восточным Бескидом, де у войнѣ текла дорога кров. Туй горѣ током Уга поднимало ся в горы мадярское катунство, и уже болше нигда никого из них не видѣли сьме.) Туй чорт порыл землю. Двигнул гору на гору. Поклал лѣс за лѣсом. Дикый сесь край, ги Кавказ, оспѣваный в Герою нашого часу. В далечинѣ бѣлѣют ся полонины, из лона их рвут ся ледово студены рѣкы, над пралѣсами ся крутит вѣтер. Зима страшна, ги медвѣдь, ярь лагодна, як овечка. Айбо под запад сонця, коли путуеш сев краинов, 40


раз лем озве ся трумбета из дакотрого берега, и нараз забудеш свою осаменость. Под величественнов склепѣтов лѣса, на орсагу, что ся пробиват в небо, по долинах дикых неисперяемых потоков, далекодалеко допроважат тя голос трумбеты, гибы звучал из того свѣту, де жиют другы, щастливы люде. Мелодия найболше раз така примитивна, як спѣв первобытного чоловѣка, прощаючого ся из западаючым сонцем. Айбо трафляют ся пастыре, котры так зручно знают заиграти новту, же не мож ся не заслухати. Даколи ухо ти влапит и пештску мелодию, туй, межи Бескидами. Даяка вандровна трупа, колись ходила тым вѣдиком, и так трафила новта на полонину. Туй изболшого жиют просты пастыре, котры лем в найтвердшой зимѣ лишают полонину. По рядови пастыре двое суть, на них бизуе дакотрое село (вадь болше сел) свои овцѣ, жебы пасли горѣ на полонинѣ од скорой яри до того часу, коли нападе снѣг. Потому долу женут свое стадо, ид копицям, де складено сѣно. До конця януара жиют под голым небом. Днѣ и мѣсяцѣ свои проводят туй в библийной простотѣ. Выкопуют собѣ притулок, перед котрым од яри до зимы фурт горит огень. Кебы ся стало, же загасне, тото велика бѣда. На полонинѣ слободно лем тренем, чуханем сухого дерева, добыти огень. Вночи на перемѣну сокотят ватру, бо поблизь в лѣсѣ блукают волци, медвѣдѣ, не раз дерзнут ся веречи на стадо, кедь захватят го межи корчами. Сесѣ самотны пастыре глядают собѣ загуру в 41


далеко летячых звуках трумбеты, котру сами вырѣзуют из дерева. Така велика трумбета, ги чоловѣк, а звук ей так мѣняют, же спустят ю раз долу, а раз двигнут горѣ. Из полных плюц дуе пастырь на полонинѣ в свой музикалный пристрой в час сѣдаючого сонця — горбатым берегам, золотѣючым зворам — и не е болшого щастя, кедь десь из далека прийде одголосок на его пѣсню, одповѣст му една инша трумбета из сосѣдной полонины. В такый час пастырь уже не чуе ся сам самотный в дебрях. Розгварят ся из незвѣстным далекым товаришом, из котрым ачей в животѣ нигда ся не стрѣтне. Влѣтѣ в тихы вечоры звучат трумбеты горѣ на полонинах, а долу на ланках гадают люде: ба что бесѣдуют еден из другым пастыре. Айбо никто не знае пастырьскы знакы. Майжень ани сами они не знают, чом такы смутны все голосы их трумбет. Костом пастыря належно ся старают газды, чиих овець он сокотит. Раз на тыждень, вадь раз на мѣсяць прийдут навщѣвити самотаря-пастыря. Сядут собѣ перед колыбов и спокойно дочекуют, коли пастырь, легко онь через даколько дни ся верне из дакотрого полонинского пасла. Яка солодка пѣсня звончиков приближаючого ся овечого стада! И як мож забыти за вшитко серед полонинского тиха! Овчарѣ — щастливы люде Бескида. Рѣдкость нервозный пастырь. Спокойны, веселы люде они, и так люблят своих быдлят, як членов родины. Та и звѣрята ся прилѣпляют ид своим пастырям. На пасты42


рево зафитьканя рушают, вѣрно слѣдуют в глубоком снѣгу за его стопами. Кто знае: ачей ще и бесѣдуют даколи зо своима пастухами? Угро-рус природно найзачаточно пастырь был. До земледѣлства лем май потому взял ся, коли ся осмѣлил изыйти долов з полонин. Испустил ся под берег, из дерева поставил собѣ хыжку и зачал землю обробляти. Айбо сердце его ще и теперь тужит за вольнов природов. В лѣтѣ, на яри из усѣма домашныма спит под голым небом, в лѣсѣ, на лазу, на ораници, и смутно му, коли восени домов ся треба вернути. Верховинець в своей простой незлобивости честуе пастыря. Дячно оддаст дѣвку за такого легѣня, котрый год-два служил в полонинѣ. Пастырь мало часу збыват в селѣ, фебруар, марець, Великдень, а пак зась назад пилуе во свои горы. Коли годен ся спознати из дѣвками, из цимборами-легѣнями? Пастырьска ночь, ночь Святого Яна, Иван-день, приходит на зачатку юлия, коли сельска моложава збере ся и йде в полонину, навщѣвити пастыря. По верхах запалюют ся ватры, из травы, из дерева, из запашного зѣля справены факлѣ горят серед лѣтной ночи. Приходят дѣвчата в бѣлых бочкорах, из вѣнцями на русых головах, из вышиванем на домотканых сорочках, и обступают пастыря. В сесь час он найважнѣйшый чоловѣк, он пан стада, он король худобкы, он сокотитель святоянского огня. Он лѣчит маржинку янскым огнем, 43


ростворят пысок животинѣ и наставлят ид огневи, обы ся из него выпалила хворота. Он первый скаче через огень. Пак за ним скачут иншы. Ей, як скачут дѣвкы! Ани една не попалит голы стегна, вадь хоть лем не сохташ ся на тото скарговати. Зметелят ся над летячым огнем полотняны сорочкы, блискнут бѣлы колѣна, а пастырь все подкладуе на ватру, онь дотогды, коли не прийде шор на его милу выбрану скакати. А тогды, коли найкрасша, найлѣпша ся розбѣгне на янску ватру: меркуе пастырь, жебы виган вадь колѣна не хопил огень. Скачут над огнем щастливы ночны призры святоянской ночи. Верхы гор, нѣмый лѣс, дрѣмлючы лазы пробужуют ся од янскых ватер. И кедь дуже щастливый пастырь, та и за три днѣ буде палити ватру на горской вершинѣ, из чого в далекых селах стары люде вѣщуют богатое жниво, а педиг лем пастырь нашол межи тыма, что каричку танцевали довкола огня, свое щастя. Издалеку никаючи подумал бы-сь, же нявкы скачут через огень. Верховинска кротость переливат ся в буйну радость, бо стары в сю ночь обстали дома. Играт, валят ся в запашных травах, во цвѣтю лѣта щастлива юность. Кто знае, через колько ще янскых ватер будут годны перескаковати! Розвиднят ся, когуты пѣют долов у долинѣ, коли пастырь зась обстае сам, лем трумбета из ним, жебы на ню могл заиграти то, что хоче повѣсти. 44


Перо писательское — послаба серсама, жебы описати угро-русскы полонины. Видѣти треба верховинское розвидняня, чуствовати тоты чудесны пахоты, вѣтрикы, задувкы, якы приходят в полонину, коли минае ночь. Дробны радости и журы живота, его сурова грозность и гнетучый смуток росплыват ся як ранна имгла перед очима путуючого в такый час. В полонинское рано чоловѣк не чуе мук ествованя. Якыйсь чудесный, дотогды нигда не чутый голос звучит в его души. Чиста и святочна душа, легкое сердце, полна надѣи думка. И тот найунылшый чоловѣк ся чуе як капка росы на листку. Господи, як далеко были од ня всякы паскудны журы, коли из чистым сердцем и ночнов свѣжостев на губах, из студеныма ногами и веселов думков путовал ем бывало по полонинах!

А

***

йбо ходил ем и на одпусты, доколь дѣтвак ем был, так же невинным ня держали жены и тягали зо собов до далекой Марияповчи (в жупѣ Саболч), до Унгвару, до Бешнева,12 в цифрованы храмы бородатых братчиков. Мал ем едну сродницю на Верховинѣ, котра каждый год была на одпустѣ. Кликали ю Оленка. Скоро пришла на вдовство. Мала красный невеликый маеток в долинѣ Уга, айбо была все недовольна, хворяковата, дудрава. Педиг ще доста молода была, 45


жебы окрем дудраня ще дачто иншое мож было од ней учути. Айбо она радше мала дяку думати все на свои хвороты (мала их сто), гикой на радости живота. Колько ворожиль лем было в сосѣдствѣ (хлопам вѣровала болше, ги женам), зо вшиткыма ся добрѣ спознавала. Сесѣ стары, хмуравы, скупословы селяне только глупот поробили из моев родачков, же тото и не мож было слухати. Заставили ю ѣсти псячое мясо (против гертикы), пити петрушку (против той хвороты, что у вѣдицкых панѣй од тѣсной снуровачкы знае быти). Купала ся в купели из курячок, плювали ей в очи против жолтачкы, мясо из сорокы варили ей на полуденок, и поп ей олай из смирны цяпкал в очи. Зачеряла кырничной воды и финжу вымѣтовала на путь, жебы на другого одыйшла ей хворота. Звыкла навщѣвляти навечер подаль бываючых ворожилей, давала ся "змывати" воском, гола вступала в поток, на гробах сидѣла, змывала звоны, пила порох из порога церковли и плювала на кракаючы вороны, гавраны. Ножом метала у вѣтерницю, носила на грудех одрѣзаны нохтѣ, закоповала выпавшое волося, в роздвяну ночь гола, до колѣна в снѣгу оббѣгала хыжу, брала на ся порткы умерлого мужа и его калап в ночь на Святого Юря,— айбо хвороты ей не лишали. Оленка уже и не знала бы была, як дале жити, кебы дакый ворожиль повѣл ей случайно правду, же ниякой ей бѣды не е. Айбо в тоты часы ворожиле варовали ся повѣсти правду. 46


Та пак в тоту добу рока, коли в долинѣ Уга из неба лускаючый перун глядат скрывшого ся под землю чорта, циже в августѣ, Оленка организовала одпуст до Марияповчи. На четыри-пять дни пѣшого хода лежит сесе одпустовое мѣсто од села, и за много тыждни навперед рихтуют ся сельскы на одпуст. Оленка заплатила попа, котрый в реверендѣ выпровадит одпустовых до сосѣдного села, наяла звонаря, котрый роззвонит вшиткы звоны, окрему штолу достал кантор, котрый в тот день уже скоро зрана напил ся. А одпустовым не слободно ани еден лыг паленкы выпити перед великым походом. Заклята буде душа того, кто пие паленку, идучи на одпуст. (Назад идучи, коли душа очищена, мож уже полѣвити из строгым заказанем алкоголу.) Цѣлое село, тоты, что зоставали дома, выпроважали одпустовых до конця села, землепанѣя ишла тѣсно при крестѣ, котрый несли в чолѣ походу, а коли ся роззвучало пѣние, ей голос ся чул май благоговѣнным: — О, Марие, Мати Божа, моли ся за нас! Оленка сесь путь перейшла боса, так як и другы жены, хоть топанкы несла в руках, та и зайды ей несли служницѣ. Курит ся бѣлый порох орсага за одпустовыма, летит пѣние в далекость, над темнозелены горы, над лѣтны лучкы, по запашных берегах рѣчок ступае босый поход, жены, хлопы, дѣти, несфарадлованы в 47


пѣнию, в ревности, и ще май силнѣйше ся поднимат спѣваня, коли на пути ся ближит камяный Христос, роспятя. Гибы хотѣли дати на позор, же туй идут спод Бескида, идут пѣшо на честь Марии до Повчи, най ся пробудит роспятя, кедь бы было нагодов задрѣмало. На колѣна клякнут и спѣвают довкола роспятя, тварь тричѣ притискнут в порох орсага, и дотоль никто не встане горѣ од подорожного благоговѣния, доколь Оленка не даст знак. Свята дѣвка, что несе двойнистый крест, тричѣ схылит го перед роспятем, хлопы павѣсникы тяжко ся напростят и йде поход дале горами-долинами, глубокыма яругами, острыма выступенями, через села, де просто коло церковли станут и слухают службу божу од попа — окремѣшну одпустову службу. Сплят в лѣсѣ, на лучцѣ, коло потока, айбо не зморюе их путь, в корчму нигда не зайдут путем, паленку в такый час не пие статочный чоловѣк, задарь в каждом селѣ закликуе привѣтно до корчмы смерековое голузя вадь посыпаное перед ганком смерековое пиловиня. Стрѣчают ся из иншыма одпустовыма, что иппен так из далекых гор идут из пѣнием в долины, айбо не дуже ся звыкли соединяти. Роздѣлит ся тогды на болше части благословенство одпуста, кедь болше сел буде в походѣ. Най ся каждое село молит ид Марии само за себе. А по ночи приходит рано, полное потячого спѣву. Пробужуе паломников на прилѣску, при орсагу. Оленка не дуже дозвалят ся женам долго 48


протяговати: “не стигнеме на Марю до Повчи”. Каждое встае, начим ся пробудит. Оленка из святого потока наберат в рот воды и так мые тварь. А порох дорогы, кал од дождя, иншы псоты не сануют путуючых. Жены, котры вышли здомов во свѣжопорайбаному и начисто выбиглеваному шатю, добрѣ ся помывши, по едному-двох днях подорогы поматужены, хворы, поламаны. Айбо никто не лишил бы группу. Каждый несфарадловано иде дале. И зась зачинают спѣвати, кедь видят навстрѣть идти дакого легѣня-путника вадь кочию. Айбо молодицѣ в такый час ни за свѣт не поникают в любопытливы очи встрѣчного. И дѣвчата спустят очи долу перед надмѣру смѣлыма позирками проходника. Казит ся, зморюе ся, ламле ся шор одпустовых, айбо никто не унылый, не прийде ани хворым в гадку додаточный спочивок, въедно иде поход, спокойны можут быти дома ся обставшы: никого не лишат серед путя. Колько раз ем спал на запашных лазах серед лѣса, под калапом ночного неба, вадь при стародавных церковцях, коло припертых ид стѣнѣ павѣс, межи одпустовыма женами, дотогды, доколь Оленка брала надо мнов старательство и тягала ня за собов по святых мѣстах, жебы мое юное чоло было належно покропено святыма водами и жебы-м достал благословенства про мой будучый живот! Так сплят сесѣ жены и дѣвкы, гибы дома были, в раю. Во снѣ вшиткым розгладит ся чоло, засмѣе ся тварь, 49


бизовно кроткое ягнятко звонит чилинговиком в их сердцю. Тоты женскы багы, что поневолѣ нападают жен под час сну, на одпустах не смѣют прийти. Закручены во свое шатя, склубачены, губами землю цюлуючи, рукы на грудех перекрестивши, сплят глубоко, без покываня, покайницѣ, гибы пробалуючи навперед вѣчный сон, в котром зась не буде над нима дозирати никто, лем звѣздяное небо. Ще и законны мужове в такый час оддаляют ся од своих жен, а дѣвкы не дозволят легѣневи ани до рукы дотулити ся: свято, чисто, из послѣдныма словами домашной молитвы на устах треба дойти до конечного цѣля, до храма святого мѣста, бо иншак опусто пропаде вшитка намагава подорога. Очам не слободно гнусность видѣти, сердцю — злое чуствовати, ще й оленя-самця треба одогнати од потока, из котрого одпустова ровта ладит начеряти собѣ воду. Майлѣпше ей благость, Марию кликати на помочь, коли стрѣтят ся одпустовы ци из медвѣдярями, ци из вандровныма циганами. Против невѣрных оборонит Небесна Матѣрь. И як бы могла лишити без высокого покровительства тых, что одрекши ся од вшиткого, в голодѣ, выставены непогодѣ, выбравши чужый орсаг намѣсто домашного покою, босы и з побожным спѣвом на устах идут из далекых гор в ланкастый Нѣршейг, жебы ся помолили Богородицѣ? Кедь даколи, пробудивши ся, поднял ем голову над капустяным кертом сплячых одпустовых, межи 50


бѣлов челядев, погребенов под ей сукнями: все лем спати, спочивати видѣл ем их, хоть як бы свѣтил мѣсяць, хоть як бы наблизь блищало зиркало рѣчкы, и хоть за что бы ся розгваряли лѣтны дерева. Из ночных таинств лем побожность не спала в сякы ночи, даколько одпустовых, что не годны были заспати, переберали пацеркы, гибы раховали днѣ, что ще ся им обстали из живота. Идут-путуют побожны Угро-русы до Марияповчи. Приходят найхудобнѣйшы из Верховины, из полонин, из мрякы гор, и так мизерно убраты, же чоловѣк ся задумуе: та сесѣ ачей дома голы ходят? Тадьбо на одпуст каждый лѣпшое шатя на ся бере. Жены в сукнях, червленых, як мак; молодицѣ в жолтых, синѣх, зеленых платях, в цифрованых кестеменах; дѣвкы из бѣло-румяныма лицями, пантликами, в червленых чоботях; обуть мают из кордована, церковны павѣсы из тяжкого шолку: як правдивы принцезны пиля худобного верховинского люду. И они из Русской Крайны, лем з едного иншого, щастливѣйшого, газдовнѣйшого вѣдика. Хлопы носят калапы из журавлим пером, из богрейдов, цифрованый уеш, ногавицѣ из чорного сукна, блискачы гомбичкы, ранцованы чижмы. Идут на Мадяре, в Саболч, такы хочут быти, ги Мадяре. В их свѣтѣ найболша честь, кедь за дакого повѣдят: — Такый, ги дакый Мадяр! 51


Верховинскый худобный и богатый люд розличныма процессиями вадь держачи ся поокреме сяк приходит до Марияповчи, Меккы Русской Крайны. Бородаты братчикы в сем храмѣ сокотят святый слызячый образ Марии. Туй ся Нѣршейг росширят, горы далеко ззаду обстали за путуючыма, за нима обстала и Тиса, котру перейти еднако значит, як в чужу державу загостевати. Лем синѣе ся на краю горизонта токайска гора, айбо вже и ей лысу голову не видко, лем испереду и на оба бокы всягды ровнина, плысковата земля, на котрой кедь дагде и е грунок, та не болшый ги калап. И вѣтрик, что бѣгне над ровнинов, иншакый голос мае, ги верховинскый вѣтер: туй шелест его як ласканя, блага фигля, танець невѣсты, сверькот сверенька серед пѣсковитых купин, найболше гойканя на конѣ... а там горѣ межи горами великый пан вѣтер, кой зачне густи свою новту: втѣкат сперед него всяка сукняста смерека, потрясе ся од него пралѣс, на задны лабы ся двигне нерухомый чорный бескид, як медвѣдь, и рушит ся долу берегом. Пограничному вѣтру годны противостати лем хмуравы горы, а туй на ровнинѣ поставит ся против вѣтру кажда нѣжна березка. И лучка лем ся мало начепарит, як волося дѣтвака. А тополѣ ся розгойдают, вказуючи свою зграбность.

52


Рай туйкы. Краина щастливых люди. И не знати, чом ся на америцкой земли стрѣчают толькы вывандровалы люде из Нѣршейгу? Нещастный верховинскый люд, что пришов туй на повчанскый одпуст, не знае что ся доста набажити чудесами саболчской землѣ. Ей, кебы могл однести на свою камяну землю сесь жолткастый розсыпчастый пѣсок, тоншый ги его мука, из котрой пече собѣ хлѣба! Не чудо, же и Мария любезнѣйша в Нѣршейгу, гикой там горѣ, межи голыма горами. А за повчанску Марию так каже народна повѣрка, же тота майправдива межи вшиткыма мадярскыма Мариями. Ото правда, же раз писала една безочлива новинка, же звонарь мокру губку притиск иззаду ид образу Марии, айбо угро-русскый народ новинкы не читат. Але и школована Оленка не повѣровала бы тому розодкрытю. Что бы тогды было из вѣров? Но, пак щастливый Угро-рус, коли ступит наконець на землю Марияповчи ногами, нафарадлованыма долгым походом. Орсагы полны церковных павѣс, поля звучны од спѣвов, спозад грунков выкырлюют все новы ровты, од рана до вечера звонят звоны, чудесно, цифровано, так ги в России, турня повчанского монастыря свѣжо ся бѣлѣе перед вымореныма путниками. Ги в послѣдну атаку рушат ся катунство, из послѣдным напятем сил звучит пѣние: каждый хоче перемогти 53


другого. Туй суть, на благословенной марианской земли, котра их чуе ухами Богородицѣ, ей очима никат на приближаючых ся. В Повчи август – ярминковый мѣсяць. Каждое найменшое мѣсточко земли заполнено шатрами, людми, возами. Пече ся живанска печеня, закликуют панорамы, дутяны13 под зеленым листем, кочишѣ, музыканты, медовникаре, продавачѣ свѣчок, святых образов. Середневѣка ларма, висканя, рев быдла, колбы жандарьскых пушок, порох и дым. На едном мѣстѣ уже биют ся горячы легѣнѣ, инде иде на зваду. Шатры, дутяны напханы до пукнутя; горит огень, курит ся дым; на травѣ, на земли, на пѣску люде, из полных плюц гулюкат безногый, ячит слѣпый ковдош, еднорукый верклияш тягне свой калап. В лѣтной пекотѣ, под горячым сонцем бѣлѣе ся храм. В людском морѣ, ги боевы шифы, церковны павѣсы въедно из своима людми пробивают ся ид мурам храму. Дотоль не е спочивку, не е ѣденя, доколь не прийдут под святы муры. Попы в такый час не вказуют ся, заняты их милости од рана до вечера: службу служат, сповѣдают, удѣляют благословенство. Хыбаль десь-десь бородатый церковник вадь братчик продерат ся кроз глоту во своем сукнястом облѣканю, тогды старое и малое цюлуе му руку. Щастливый, кто ся може дотулити до звонаря; ближе ся чуе ид чудодѣйной Пречистой, кто ей образ притулит ид муру храма. Туй порошины грѣха зачинают спадовати из ног. Из каждым кро54


ком дачто обстане, доколь не прийде конечное очищеня. Оленка держит напоготовѣ грошѣ за службу: порядно, в золотѣ — котры щастливо, из чуством одлегчаня на души дае первому подобному на попа чоловѣку, котрого стрѣчают. Кошарикы вѣрников наполнюют ся свѣчками, медовниками-бабовками, вѣнцями, цвѣтами. Цорконит стрѣбро, звенит золото. Каждый ся старат заплатити, перед тым, як зайде удну храма вадь стане в процессию на обход храма. О, кедь всемилостивый Бог увидит пониженя, ревность, вѣру сих сегинь людей довкола повчанского храма, изжалуе ся его сердце над зохабеныма душами, котры так, як бога, честуют своих бородатых попов. Туй каждый чекат на чудо. И кто уже двадцять раз ходил на одпуст в Марияповчь, и тот все чекат якоесь надзвычайное звершеня. Лем ковдошѣ и торговцѣ знают, же сесь день, сеся вѣра — жерело их заробку. По святой службѣ, яку народ слухае, упавши на колѣна, Оленка дае дозвол, жебы настал час забавы. Хромы вже зачинают чуствовати, же наполы ся выздоровѣли. Слѣпы зачинают видѣти. Хворы на падачку веселшают. Терплячы од ран, язв, трясучы ся на земли, парализованы, якых привезли в кочиках на чудодѣйну службу, вшиткы чуют одлегчаня. 55


Кто не знае, что тото вѣра, най пойде до Марияповчи на одпуст. Жены вертают ся домов, несучи под сердцем зачатый плод. Дѣвкы набизовно ся оддадут. Журы ся одлегчили, смуток пропал. Стары хлопы помолодѣли. Дѣти ся выздоровѣли. Дорогым хворым, что обстали дома, стало легше. Милы ся вернут. Сердця ся розвеселят. Каждый, кто мае даяку бѣду, в Марияповчи годен найти лѣк. Лем Оленка нѣт. Начто бы чекала на одпуст на будучый год, кебы ю вже нич не болѣло? Змученый, притихлый, тече народ ѣсти-пити. Пилуе каждое домов. Айбо теперь уже рѣдко спѣвают. Павѣсы тяжшы стали в руках. Ногы ватѣют. Ковдош, что ся тяг по земли, стае на двѣ ногы и сѣдат на желѣзницю. Попы рахуют дарункы. Молодицѣ, дѣвкы безпокойно сплят в пути. Чтоська им ся бажит, чого грѣх лишили в Повчи. Една жена, котру долго подозрѣвали, же звела мужа зо свѣту, по одпустѣ повчанском оддала ся. Принесла из Повчи свѣчку, котру посвятили, и щастливо жили до старости.

И

***

з приходом яри охлялый од зимушного голодованя, майже ватѣючый на сонцю, из схудлыма дѣтми, женами, выкукне Угро-рус из своей хыжкы, верже крест и йде ид попови, жебы ся зазвѣдал, же в сем годѣ коли ся зачне 56


великый пост. Еще ледвы вернувши ся из трѣскучой голодной зимы, уже новым тѣлесным карам хоче ся выставити богобойный Русин. Бо од порядочного держаня великого поста и од Великодня, за ним слѣдуючого, буде зависѣти щастя будучого года. Ярь приходит у Русску Крайну несмѣло. Суровы князѣ зимы, снѣжны горы тяжко попущают из своей власти. Часто до Великодня закрыват снѣг поля, лѣсы, дорогы. Нѣмота, закочанѣлость видит ся вѣчнов, доколь наконець выспит ся медвѣдь межи горами и конечно лишит свою гавру. Айбо ярь туйкы не пахнуча травами, душу радуюча, лагодна поява, ай еще еден дикый неприятель, котрый, як розбойник, нападе на ментовавшого ся од зимушных морозов сегинь Угро-руса. Рѣкы ся здуют од горского снѣгу, села из собов понесут. Орсагы течи зачинают. По ярках, долинах безконечны воды ся валят. Каждый год вертат ся повень в Краину Русинов. Ярь не несе спѣванкы, напротив: надлюдскый гарц. Ледвы ся вернувшый ид собѣ из завмертости, народ на живот и смерть веде бой из диков водов. Тото множество маленькых рѣчок, котры украшают Русску Крайну стрѣберныма пантликами, в ярный час — иппен толькы здурѣты шаркани. Невѣрный Попрад, котрый и так охаблят Мадярску краину, закрые долину водов. Въедно из малыма спишскыма 57


валаликами, терплят и русинскы самоты. Кучерявый Гернад,14 что подобный на скрученый женскый волос, Лаборець,15 Латориця, Уг, якы валят ся долов межи горами из дикостев прадавных Мадяров, гибы зась требало заяти Мадярску краину, мараморошскы ледово-студены зиркално-диамантовосвѣтлы рѣкы Иза,16 Вышава,17 Тересва, и Тиса (что там ще ги дѣтвак лем, зачинат ся онь из перелаза людоѣдов Татаров, жебы достала шаленый розбѣг на свой далекый путь), на яри знают ся розсердити на тоты деревляны церковцѣ и хыжкы из соломляныма стрѣхами, что прячут ся на их берегах. Пажити, слабы лѣсикы, та и скалисты берегы скриплят, пукают од мускулов малых рѣчок. Так бѣгнут межи горами, як гонцѣ. Кто знае, что им ся снило в зимушнум снѣ, же так дико ся пробудили? Дробны токы Берега, украшеного рыбами, медвѣдем, виняным грезном и жолудями: Пиня, Дусина, Визниця, Стара — вшиткы чорты, котры од соток тысяч Русинов хотѣли бы забрати их худобство. Панство Шенборна, такое великое на сих вѣдиках, як даякое княжество (даколишный маеток Раковция) легко ся може оборонити гатями, сулаками против валячой ся воды. Айбо сегинь Угро-рус лем стоячи на колѣнах може оборонити свои села. Болше снѣга нападало сю зиму, ги звыкло было: двадцять русинскых сел мае за тото заплатити. Велика потреба е в такый час на милостивого Бога, единственного покровителя русинского народа. 58


Из трѣском, гуком идут воды. Ачей гора не лем на тото добра, жебы мож на ню из возом выцабати, но тота сама гора спустит долу и воз, и рѣку. Не е такой полонины, из котрой раз навсе бы зошла вода. Зойде баба-зима з воза, легше спицям буде. Из паводками и пост минае, котрый за сорок дни держал. Под великым постом не потребляе Угро-рус ани яйця, ани масло. На сухом овсяном хлѣбѣ, капустѣ, цибули чекат тото рано, коли наконець так може поздравити сосѣду: — Христос воскрес! — Воистину воскрес! — учуе на одповѣдь. На Великдень ся вшиткы добрѣ напакуют. Поп посвятит шовдарь, паску, яйця, котры в кошариках принесут у великодное рано до церковли. Пак вшиткы ѣдят, бо на Великдень ся треба добрѣ наѣсти, обы было на цѣлый год. За три днѣ держит Русин Великдень. Посидькуе, полѣжкуе, ги даякый князь. Розслаблят ся газда од паленкы, моложава спознае ся из цимборами и цимборками, легѣнѣ поливают дѣвок, стару бабу тягнут ид колодязю, малу дѣвочку скуплют в потоцѣ. То щастливый сесь люд на Великдень! Всягды видѣти по дѣточому веселы твари, бѣлѣют ся полотняны сорочкы жен, свѣтят ся очи, спѣванка просит ся на уста, Иван, Василь, Андрѣй, Юрко, Мигаль въедно играют-спѣвают из Марийков (кажда друга русинска дѣвка Мария), Анцев, Оленов, Софиев коломыйкы. Сесе четыри59


вершѣ, котры происходят гибы из Коломыи, из Галичины. Любовь, фигля, подсмѣх характерны про сесѣ народны спѣванкы. Една из них, примѣром говорит, же “два голубы воду пили, двое сколотили, богдай тоты не сконали, что нас розлучили”. В коломыйцѣ скрытый менталитет сего меланхоличного, глубоко чуствуючого народу, дух котрого находиме во творах истинно народных русскых писателей. Лем прочитайме Тараса Бульбу, незабытное повѣданя Гоголя за козаков, в сей майправдивѣйшой малорусской книжцѣ найдеме вшитко за нашых Угро-русов. Окрем немилосердности. Тота ся обстала там за Карпатами, котры навѣкы роздѣлили их од соплеменников. По Великодню зачинат ся робочый шор. Зась чути пастырьску трумбету, что была тихо, земледѣлець из родинов переселили ся на поле, бокорашѣ ся рихтуют в далекое плаваня, дрыворубачѣ валяют пралѣс, на лучках зберают тоты травы, од пахоты котрых так далеко скриплят возы фурманешов, же и за горов чути их, газда зверг губаню, холошнѣ, жена му в сорочцѣ, боса; ледвы убратый рушат ся люд из своих сел, де окрем попа обстают лем дуже стары люде. ***

60


В

давнѣйшых часах и сельскы Жиды на сих вѣдиках любили земледѣлску роботу. Жены ся брали за чепигы, а дѣвкы копали, хлопы орали-сѣяли, в лапсердаках, из долгыма кривульками коло ух. Доколь галичскы великы рабины, котры цѣлком держат во своей власти тутешное жидовство, на религийной основѣ не заказали Жидам земледѣлство. Бо амгорець (ам-гоара, земледѣлець), подля великых рабинов, не годен быти кроткый, Богу милый чоловѣк. Иппен так заказано Жидам занимати ся ручнов роботов, ремеслом. Подля сих великых рабинов, Жидам яло лем торговати, грошѣ зычати, лихву зберати и паленку варити. Жены без дѣла посидькуют, в конечном случаи дѣтей родят, айбо нияков хосеннов роботов ся не занимают. Зато погардуе Угро-рус Жидом, так же видят ся сесѣ два филѣ вѣчныма неприятелями, зведеныма въедно туй, межи горами. Хоть як не годны полѣвити во своем взаимном презирательствѣ, не можут жити едно без другого. Угро-рус во всяком клопотном дѣлѣ май навперед прийде ся ид свому сельскому Жиду порадити. Любѣм ся по братскы, а рахуйме ся по жидовскы — сяк голосит русинска пословиця. И сесь ид земли ся прилѣпляючый народ цѣнит Жида за розум и до свѣта валовшность, хоть знае, же дорогы грошѣ будут тоты, что од Жида позычит, и так май дячно ид нему ся оберне, гикой у варошску позычкову касу. Сесѣ хмуравы бородаты, в островерхых шапках, в партичкастых бундах из 61


лишкы, Жиды, серед котрых много рыжкастых через их хозарскый происход, пануют в селах, ги даякы началникы. Зато, же все мают напоготовѣ грошѣ, держат во своих руках селянина. А же селянин приходит ся ид ним порадити, вшитко з него вычитают, як из отвореной книгы. Жид цимборит ся из вармедьскыма панами. Ручкат ся из солгабировом, мае адвоката у вароши, покровителя в судѣ, во всякой бѣдѣ порадит му великый рабин, жие тайны полным животом за запертыма дверима, вѣра его зложена, родинное житя святое, справованя ся смѣлое, рѣшителное и скрытое, серед пограничного села он силный, твердый, всевластный. Но та як бы не пановали над сим смирным овечим стадом? Такым языком говорят межи собов, котрый никто не розумѣе, их свята полны тайны, их закрытость просто поражаюча. Якый бы великый процент ни обѣцял селянин, в суботу Жид не даст грошей. Желѣзна рука побожности изопре его лачность. Чудны, розмарны дѣвицѣ, котры ся вберают по своей модѣ, росцвѣтают из года на год, таинственно ся оддают, босы нигда не ходят, послушно слѣдуют росказам свого мужа, особенны ества в маштални, противо Русина, что росте в общых яслях. Красны сюды Жидкы, бѣлявкы сѣвера, попелясты барны погранича, горнячкы из палючыма очима, ебеновы розмарны галичанкы. Пламѣнисты, послушны и бабонно вѣруючы. Айбо их ярь скоро одлетит туй, межи горами. Под шминков хляне-вяне ружа их 62


чола, закрытый и смутный живот их не пустит ани лучик свѣтла в имглу их душѣ, сердцем ачей нигда не люблят никого, окрем дѣтей своих, мужа видят лем старшым авадь паном над собов, кучерѣ свои скоро изстрыжут, и за тым настае каждоденна сѣрость. В моих путованях видѣл ем сих сельскых Жидок, як сидят бездѣлно на порозѣ хыжѣ, во своих таркастых платях, из заспаныма очима, в розмореных позах, як облишены чуствителности ростины. Врищит стара, гикой мачка ся краде дѣвчатиско, дѣти несе на плечох, на руках молодиця, а на оболок дробного бовтика вадь корчмы грозно выкукуе червленобородый газда. Сесѣ люде ани в гадцѣ не мают, же они жиют в найкрасшых вѣдиках Мадярской краины. Живот минае над нима, ги молитва их, котру морконят несвѣдомо, не задумуючи ся. Ярный дождь, что блискачыма капками спадуе из смерек, не видят они. И не чуют великанское бучаня мряк и вѣтру над Бескидом. Щастливо-смутный осенный дождь (на котрый ем раз долго позирал туй из оболока едного стародавного землепанского обыстя) не заманит Жидок из очима лем навонка млѣнныма во рыцарьскы каштелѣ задумчивости, на любовны орсагы, закрыты дождяным фателом и червленым листопадом, бо они сегиньчата ани буквы изболша не знают, через котры ото буквы бы годны были трафити в бировань поетов. И не 63


здогадуют ся они, якы заманны свѣты простерают ся за их корчмами, за их стухнутыма спалнями, за их дымняныма кухнями! Як спужено позирали даколи в мои очи, коли-м говорил им за сны, якы и сам я вычитал из давных-предавных книг в корочках из свинской кожѣ, в землепанском обыстю едного мого чудака знакомого, туй, межи горами! Из якым сомнѣвом, недовѣрием внимали моим словам, коли ще в романтичном маскарадном шатю молодости путовал ем сев верховинов, был ем ворожиль и был ем моряк, что переплавал по сѣмох морях,18 айбо ани една сельска Жидка из сего вѣдика не обстала в моей памяти, котра бы повѣровала была даколи моим маннисто ся сыплючим словам. Замолкали, ги потя, коли учуе фалшивый вабик, котрым го вабит птицярь. Втѣкали во свои пахнучы бишалмов комнаты, ги серна в лѣсѣ. Путник из спущенов головов ишол дале и не знал, де зробил хыбу. Педиг лем только вшиткого, же в сем вѣдику жены не романтичны. Угро-русин хоть лем лѣгат на свою голу землю, мече ся на свои студены яри, курты лѣта. Око-в-око видит свою прекрасну осень, яка ги еден нѣмый прадавный храм стоит на горах, звучит далекым ехом. Русин ночуе в лѣсѣ, лежит в отавѣ, видит вставати сонце, вандруе въедно из мѣсяцем, котрый путуе над горами. Звучит мелодия лѣта, на далекых верховинах каричка дѣвчат спѣват щастливу спѣванку: 64


Свѣтлый Святый Яне, засвѣти на мене. Через ватру скочу, здоровля всокочу. На другого Яна буду вже оддана. Кочию путуючого в лѣтной ночи далеко допроважат мелодия. И повтарят ся под каждым верхом темного Бескида, широкого Вигорлата, в глухых лѣсах и на просторных полонинах. Теперь я си заспѣваю, теперь ми ся хоче, теперь моей головоньцѣ, никто не клопоче. Коломыйкы мои любы, де я вас подѣю? Зберала-м вас в лѣсах-горах, по полю розсѣю.

А

***

втентичного Русина мало знают в Мадярской краинѣ, зато так мало приятелей мае сесь нещастный народ. Рѣдкый чоловѣк зайде межи непроходны горы, их варошѣ суть далеко на сѣверѣ (Мункач, Унгвар, Мараморошска Сиготь), де не мае даякого дѣла низинный Мадяр. И у варошах не дуже мож их спознати. Як чужый приходит Русин на тыждневый ярминок, в клопотных 65


дѣлах, выволаный на суд, и ледвы чекат тоту минуту, коли ся може вернути межи свои вольны горы. У вароши жиют лем попы, Русины ногавичникы, котры ся много всякого научили во свѣтѣ; попы нераз заграничны всеучилища навщѣвляют, люблят до Санкт-Петербурга, до Москвы ходити, бо од Святого Василия в Мункачи вшитко ся научили, что милостивый монах знае; инша интеллигенция поварошѣла, тратит свой верховинскый характер, айбо отчизнину свою нигда не забыват. Заговори из Русином хоть в Америцѣ, хоть в Будапештѣ, послухай жаду его потеплѣлого сердця: в нем на главном мѣстѣ стоит его отчизнина, его малое полонинское село, де межи тысячов тяжоб, в худобности жиют его добродячны браты. Каждый Русин едно хоче: раз прийти дому, бо издалеку лѣпше, ги коли дома был, видит горы, чуствуе лѣсы, никае на поточкы, слухае трумбету, чуе пахоты роздвяного верховинского вечера, мацае снѣг Бескида. Сесѣ трафившы у великы вароши Русины нигда не можут повѣровати, же и у варошах знают бывати щастливы люде. Ненавидят житя в клѣтках камяниць, шкода им тых люди, что не видѣли верхну Тису, вадь Лаборець, чудуют ся, же мож жити и без того, жебы ночовати лѣтну ночь на полонинском пашковѣ. Не е у великом варошѣ такой заманы, цифрованой злуды, звучной музикы, про яку забыл бы Угро-рус свою навонка невлюдну, айбо из горячым сердцем отчизнину, ей дѣвчат в самой-саменькой сорочцѣ, 66


ей хыжок под соломлянов стрѣхов. Молоко и жентиця лем в горах, на полонинѣ такы, ги треба. Спѣванка лем под Бескидом родит ся з цѣлого сердця. Червлены чижмы лем туй дубкают так, ги нигде, на ногах молодиць. И богобойность, чистота, честь жие лем в сердцю нашых Русинов. Як бы далеко не трафил Угро-рус од братов своих, нигда не годен на них забыти. Айбо и тому случайному путнику, котрый лем раз вадь пару раз прийде на сѣвер на ловы вадь через нуду з живота, рушит ся горѣ, все горѣ межи горы, доколь ся они не розступлят из его путя — зарые ся му в память образ Русина, его домовины. Бо не мож забыти народ, жиючый в Подкарпатю, не мож забыти тоту богобойну худобность, предивное задовольство, такой единственый цѣль тутешного живота: самоодреченя. Издалеку ще май ся видят святыми сесѣ невымогливы, тихого слова, понижены люде, мирны жены, мудро никаючы полуоком старцѣ, тихого характера дѣти. Гибы нич не зазнали из живота, лем переходят его туннелами, жебы пак выйшли десь инде, далеко, поза границями бытя, де найдут свой правый живот. В бабонах, во снѣ, в дымѣ кадила и, нажаль, в омамѣ паленкы, перелѣтат дикым потятем их куртый живот. Ще и тоты измежи них не знают, якой фарбы и як долго держит живот, котры покушали свѣта. Бо такой домов пилуют, начим докончили свои дѣла в чужинѣ. Русинови не прийде в голову, жебы ся пе67


реселил из той землѣ, де ся родил. Педиг стрѣчал ем ся из нима за Дунаем, на винницях Бадачоня, де подвязовали грозно, обкоповали. Малевистый розспѣваный добродячный рой дѣвчат, котрый через тыждень пиловал летѣти домов, межи свои горы. Видѣл ем их ся купати в Балатонѣ в долгых сорочках, фиглюючых, щастливых. Ани една ся не уступила другой, ани една не учинила ненравность. Една за другу поимавши ся спали уночи. — В Низинѣ на жнивѣ в юлию через гучаня молотачкы зазвучит даколи их нетамошна спѣванка. Бѣлявкы Марии смиренно молотят пшеницю мадярского газды. Роблят од скорого брѣженя до поздного вечера, як в Библии. Пак зась лем летят домов, не прийде им в гадку стати в постоянну службу. — Як мине ярный паводок, на кривулястой Тисѣ появляют ся мараморошскы Русины в червленых портках, котры найсточнѣйшы и найдужы межи горняками. В стрепехатых шапках, хмуравы и без спѣваня, такой як монументы стоят на своих бокорах, котры зачали плаваня на Верхной Тисѣ. Сесѣ червленопорткашѣ, Гуцулы, найлѣпшы лѣсорубы и найсмѣлшы бокорашѣ: з орлиным носом, чорны люде, хмуравы, ги быкы, дуже силны и рѣшителны. Сесе окремѣшный горскый филь межи кроткыма, из похыленов головов, иншыма Русинами. Подля научников, не чисто Русины. Помѣшаны из Волохами. Тихо и хмураво сплывают долу Тисов до конця, пак пилуют и они домов, межи полонины. Бо и сесѣ люде не годны 68


быти без своих гор, пралѣсов, ани за якы богатства Низины.

О

***

д лѣсистых Карпат, од сѣверной долины Попрада такой до Роднайскых полонин в Румынии тягне ся Русска Крайна. Се тота кривуляста границя, котру на сѣверѣ рисуе ланц Карпат на мапѣ Мадярской краины, сесе отчизнина Русинов. На сѣверовостоцѣ жиют они, межи суровыма самотныма горами. Даколько желѣзничных линий излучают их из материнсков краинов, айбо ид Мадярщинѣ прилѣпляют ся безусловно. На югу, де бережскый кончик пограничный из Сукмаром и Нѣршейгом, айбо и горѣ под Бескидом, при Верецком перелазѣ, по дѣтвацкы гордый сесь народ, же приналежит ид Мадярщинѣ. Мадяр жие в их свѣдомости як богатый добробытный родак, покровитель, хоть давна мадярска держава ледвы дачто робила на их хосен. Их лѣсы, их пасла забрала, ловецкым законом допустила, жебы дикы свинѣ из панскых лѣсов пустошили их мизерны поля, солгабиров заставлял их ставати на колѣна, кедь зазвѣдали его имя, их школы бизовала на неукых, наполы образованных учителей, притискла податев. А народ все вѣрно стоял при мадярскости, хоть доста го чаловали русскым рублем. Раковций, Кошут бизовали ся на сесь народ, коли розвивали свои заставы, и не обманули ся. Проливал свою кров уже из Бочкаем,19 и проливаючи кров, гет избѣднѣл под час свѣ69


товой войны, что много лѣт пустошила его нещастны села. Сеся краина — смерековый вѣнець Мадярщины. Сесе едненькое мѣсто на свѣтѣ, де жиют добры приятелѣ Мадярам. Ци оддячит даколи Мадярщина сей маленькой краинѣ за ей самопожертвовну вѣрность, не опадаючу надѣю? (1918)

70


Вандрованя Тисов 20

Герб Угочи подля Pallas Nagy Lexikona (Bp., 1897)


Ugocsa non coronat

Н

а дарабѣ текло спокойное, тихое житя. Помалы навыкли сьме на тото, же иншого дѣла не маме, лем полѣжковати на серединѣ дарабы и мирно обниковати проплываючы краевиды. Рѣка все май помалы текла, гибы вже зморила ся была од свого скорого горского бѣгу. Все май рѣдко ся трафляли скокы и Яно годинами дрѣмал коло опачины. Лем пес позоровал, и кедь рѣка крятала межи берегами, острым бреханем розбудил газду. Яно тогды все погладил его бундастый хребет и повѣл му похвалное слово. Юрко Брингай, что посямѣст все найболше дрѣмал, ту пришол из идеев и каже пану Циркалому: — Хоть бы сьме мало вадасили на выдры. Читал ем раз, же на Тисѣ суть выдры. Я ще дотеперь ани едну не видѣл… — Прийде и на тото шор. Як изыйдеме на Низину, де безконечный сѣтник, мочарѣ окружают рѣку. А туй на Верховинѣ лем легенды ся родят над Тисов. Айбо зато рясно. Видите тоты розвалины замка на верху горы? Сесе хустскый замок. Ото значит, же сьме вже в Угочи, котра не корунуе. Сеся жупа найменша в державѣ, айбо учинила ся перед всѣма вѣстна зо своей роли в приказцѣ.

73


Як каже передай, угочанскых посланников нигда никто серйозно не брал на державной громадѣ. Угочанскых тото мерзило, ани повѣсти не мож, як. Айбо и правду мали. Что они винны были тому, же их жупа найменша в державѣ? Чом их лѣнивы предкы не змагали ся лѣпше, жебы заняли болше из вольных территорий державы, хоть лем только, як жупа Бигар? Достойны угочанскы посланникы наконець тым ся вымстили, же все стояли на иншой думцѣ, гикой их коллегы-посланникы из другых жуп. Ци мизерный, маловажный вопрос стоял перед державнов громадов, ци важный, значущый — угочанскы посланникы все мали свою окремѣшну думку. Стало ся тогды, же Фердинанд І. искликал до Ракоша21 державну громаду, жебы там зазвѣдал посланников: ци пристали бы, жебы го коруновати на мадярского короля? Угочанскый посланник на сесе нараз подхопил ся горѣ и тогды сохтованым деяцкым языком22 проволал: — Ugocsa non coronat! Угоча не корунуе! Се тогды так прилипло на угочанску жупу, же нигда нияка свята вода го не змые! Кедь даколи дагде трафит ся, же меншина силов-гвалтом серенит на векшину, нараз припомянут приказку: Ugocsa non coronat! Что в перенесеному смыслѣ и так мож розумѣти: Угоча нич не значит! 74


Туйкы вже Тиса робит ся ширша. Великы горы оддаляют ся од ей берегов, и все ровнѣйшым вѣдиком тече она. Руины хустского замка, одданого королем Жигмондом в залог, смутно позирают из верха горы на росширяючу ся долину Тисы. Добрый король Жигмонд, ачей, оддал бы цѣлу державу в залог, кебы паны му не сперали. Много раз был в притиску из грошми, и тогды не долго роздумовал, як из того выйти. Раз пошли в залог тринадцять спишскых вароши, пак хустскый замок и мало не цѣла жупа Мараморош, котра з болшой части королю приналежала. Позднѣйшы королѣ пак ледвы бировали выкупити назад заложены варошѣ. На Низину

Е

дно рано, коли сьме пристали пониже Вилока, жебы купити минаж на далшое плаваня, пан учитель Циркалом каже:

— Хлопцѣ, приближаеме ся ид Низинѣ. Горы теперь будеме видѣти лем из лѣвого боку, а помалы пак и тоты пропадут. Юрко Брингай из Пиштом Чаканем пошли в експедицию на минаж. Вернули ся из полныма кошарами и приказовали новины. Туй люде вже вшиткы говорят по мадярскы. Под мостом много дараб при75


вязано, а на березѣ рѣкы млинарчикы бавлят фотбал. Из лѣвого берега зарыват ся в Тису малый Тур, оспѣваный Петевфием. Се туй вже сукмарска границя. Приближат ся Нѣршейг из его просторныма шашовинями, из мертвыма корытами Тисы. На берегах всягды озера, лаповы, что ся обстают по тисайскых повенях. — Туй правлят найлѣпшу масть на баюсы, вилоцку, — повѣл пан учитель. — Пак коли выростете, може и вы будете ю потребовати. На дарабѣ было вшитко в найлѣпшом порядку. Из поселеня даколькы школяре пришли на берег нас навщѣвити. Они были из Сукмара, и мы их погостили у нас на дарабѣ. Пополудне, як есьме ся из нима одпрощали, долго нам махали из берега. Яно накорманевал дарабу на середину рѣкы. Мы ся одушевили, милуючи ся тихыма краевидами Низины в свѣтлѣ западаючого сонця. Сѣм-там дикы птицѣ подносили ся из рѣкы, из далекого шашовиня раз-по-раз зачул ся смутный голос бомкача. — Сесе властно маленькое неуказное чорное потя, бомкач вадь букавець, — повѣл пан учитель, — лем голос у него такый страшный. Росклали сьме огень од комаров, и коло ватры нам дале приказовал наш добрый капитан. (1910) 76


Краина Раковция

Куруц-талпаш


Синя кавка

Д

авно тото было, коли дѣтей Раковция во Вѣдню воспитовали, и капитан гроф Шолтик день-ночь не стулил очи, меркуючи, жебы Мадяре не змогли ся помочи дѣтям Раковциевым утечи домов, на солодку отчизнину. Еден осенный день перед воротником цѣсарьскых палат появил ся якыйсь чоловѣк из долгым волосем. Старый мал волося звитое в контю, як куруцыгайдукы звыкли носити. На твари и на чолѣ мал глубокы рубцѣ од давных ран. Ой, знали добрѣ во Вѣдню сякых людей из завитым в контю волосем, из рубцями на лицях, еще из тых далекых часов, коли они молодыма горячыма бетярями были и доокола Вѣдня на конях ся носили... И на старом чоловѣкови нараз было видѣти, же замолода на коневи ся носил, и саблю знала его рука держати. — Что бы хотѣла твамость? — зазвѣдал хмураво воротник в медвѣжой бундѣ од старого куруца. Старый изнял из головы ховпак, коли хотѣл имя князево выректи: — Дѣтей Ференца Раковция глядаю. — Не мож из нима говорити, — каже воротник. — Не слободно им ставати в бесѣду из вшелиякыма людми. Молодое панство туй суть в арештѣ, — додал шепчучи воротник.

79


— Йой, боже-пребоже! — заморконѣл старый. — Тадь я у их нянька служил, придворный челядник был ем. Раковция придворный чоловѣк! Так выголосил старега и напростил свой зогнутый хребет. — Иппен зато добрѣ буде, кедь твамость одсель чимскорше вытратит ся. Ще добра серенча, же никто сесе не чул, бо вже бы твамостя ймили, — каже воротник и вже друлят старого вон из палатной капуры. — Чекай лем! — загойкал старый. — Лем най оддам тото, что-м принесл молодому панству из далекой Мадярщины, из мункачского замка, из маетку их няня. Изпод острямбаного сѣрака выхватил тайстру, дуже меркуючи розвил, задѣл руку вдну и чтоська вытяг из ней. Маленькое потятко из блискачыма очками, якое в околици Мункача синев кавков называют, а инде марушков вадь сойков. Из того знатое, же кедь му надсѣчи язычок, та мож го научити говорити даякы слова. — Сесе потя принесл ем молодому панству. Як будут ся пополудне в садѣ бавити из лоптов, дайте им, пане воротнику. Набизовно ся тому зрадуют. — Добрѣ, дѣду, лем идѣт уже гет! — повѣл воротник и выдрулял вон из капуры старого куруца. Такой тот вечер уже была синя кавка в хыжи Раковциевых дѣтей. Поклали ю в золоту клѣтку, а клѣтку на стѣну завѣсили. Не творили ся на потя, а оно собѣ тихо ся счупило, зобак под крыло задѣло. 80


Капитан Шолтик цѣлый день учил дѣти. Од рана до вечера сидѣли за учебным столом. Лем навечер уже лишил их самых капитан и вышол из хыжѣ. Сидѣли при столѣ, змучены од наукы, головы на долони посхыляли, лем на тото ся стрепенули, же учули якыйсь чужый, дотеперь непознатый голос прозвучати в хыжи. — Рраковций! — повѣл голос. Дѣти спужено поникали едно на другое. — Рраковций Ференц! — повторил голос. Дѣти подхопили ся на ногы. Голос звучал изгоры, из того боку де висѣла клѣтка. Тото синя кавка говорила. В тоту минуту вступил удну воспитатель дѣтей, капитан. — Заклятое потя! — загойкал. — Нараз ем думал, же не опусто принесли го из Мадярщины! Скоро отворил оболок и выгнал потя вон. Синя кавка выперхла из клѣткы, а дѣти так позирали едно на другое, гибы тото был сон. А вночи им ся многораз приснила синя кавка. Десь понад рано гибы зацоркало потя на оболок и чудным голосом повѣло: — Рраковций! Воспитатель дѣтей фурт вартовал на потя, айбо нигда не годен был го застрѣлити. (1915) 81


В пути

Д

юла Лукач, писатель и посланник, росповѣл ми раз легенду, же маеток Раковция заклятя стражуе. Стражуе, жебы сконфискованы статкы не могли ся обстати в едных руках. Колько фамилий вадь во дарованя, вадь в наслѣдство достали каштелѣ збѣглого князя, кажда выгыбнула, перервала ся по мужской линии. Маеток князя, три раз такый великый, ги хотькотрое нѣмецкое герцогство, вандруе из едных рук во другы. Заклятя лежит на каштелях, замках, прекрасных землях. Каждому новому пану заберат сон, аппетит, дяку, доколь еден красный день не задуркат ид нему смерть. Так сокотит заклятя Раковциев маеток. Ачей через сесю легенду, а може из даякой другой причины, еден дуже великоможный австрийскый герцог, котрый теперь владѣе князевыма маетками, свого единственого сына Мадяром воспитуе. Ачей и в чижмах из острогами заставлят ходити молодого герцога... А може так урве ся всемоцна сила того страшного заклятя? Нагода так допаровала, же скоро по тому, что-м учул легенду, путь мой повел мня на Горны Угры. Там, де суть Раковциевы маеткы. Докля желѣзниця из ровнозвучным дуркотом несла мня через ровнины, и лѣсы, и горы, легенда не лишала мня ани на минуту. Засѣла ми в головѣ, коли-м на оболок роз82


никовал краевиды, завиты в осенный фател, коли горы, як скачучы великаны пропадали на досягу ока, и вѣтер, там вонка, гойдал порѣдлым листем корчов и дерев, гибы помахуючи моим думкам. Осенное пополудне дрѣмотнов зовялостев лѣгало на готарь. При червленых, малевистых осенных образах ачей никто не втямав бездячны хмары, что из сѣров зажуров бѣгли въедно з нами горѣ на небѣ. А хыбай зунованому путнику скорой желѣзницѣ не вшитко едно, ци сесѣ землѣ, по котрых инженеры потягли желѣзну дорогу, были даколи Раковция Ференца, ци даякого Киш Мигаля. Главное, обы чимскорше дойти на штацию, куды ся намѣрил. И так я долго был насамѣ зо своима думками. Надвечер — еще все везли сьме ся Раковциевым маетком — еден старый пан сѣл на якойсь куртой малой штации. Просты, накручены баюсы, веселы, спокойны очи, шатя и держаня ся нараз прозражовали вѣдицкого пана-газду, котрый пештску скору желѣзницю, вступившу в его отчизнину, иппен так своев держит, як тоты четыри конѣ, котрыма ся звык туй по калных путях возити. Из наивнов неувѣреностев роззвѣдовал ся за пештскы новины, хоть жеб его плаща роздувал ся од будапештскых новинок. И коли послухал, помахуючи головов даякы новины, котры я и сам лем из новинок прочитал, перешол ем на легенду, что занимала мои думкы од полудне. Ци правда, же е заклятя, котрое постигне хотьде в далекой чужинѣ владѣлников 83


статков покойного князя? Ци годна ударити тота зотлѣла рука, что колись держала майславнѣйшу саблю Мадярской краины? Легенда, котра заставлят каждое мадярское сердце задуркати силнѣйше, тогды бы была красна, аж бы правдов была... Вѣдь в горячости своей еще горшое од сего звыкли сьме желати! Старый мой собесѣдник засмѣял ся и одклопкал попель из цигара. — Правда, правда, дачто в том е... Айбо днесь уже порядно и не мож знати, де зачинат ся Раковциев маеток, а де ся закончуе. Географы, може и знали бы закраяти границѣ, а мы, тутешны, уже не дуже знаеме. Од отця так ем чул, же тото лем една часть великого панства, что мы теперь называеме маетком Раковция. Правда, така часть, котров бы ся задоволил хотьякый худобный чоловѣк. А позосталое ся роздробило. Сему ся упал дарабчик, тому ся упал. Из множества дарабчиков уже и сам князь не знал бы скласти свою велику властность, что была майболша в корольствѣ. В молодости и я сам служил в едном маетку Раковция. То красный маеток был! Не великый, ачей ани пятьсто голдов не мал ушиток, айбо такого маетку и во снѣ газды не видят. Был на нем пашков, лѣс, ораниця. Воды Уга иппен на серединѣ ростинали маеток. В центрѣ газдовства был каштель, вылагодный, из великыма хы84


жами, из просторныма верандами, из кухнями, пивницями, такый як давны майстры знали збудовати. Туй бизовно могл бы ся поселити и сам король. А тот, чий маеток был, не бывал туй. Гроф Генрик Фелзенштайн, так ся кликал газда. Добрый чоловѣк был, нич ся не можеме скаржити на него, тадь и не видѣли сьме го нигда. Ни дарабчика землѣ не мал окрем Раковциевого маетку, а и так лем тѣснил ся во своем узком, порошаном, чорном вѣденьском домѣ на улицѣ Ротертурмштрассе, якый мы, справникы, называли палатов. Педиг не была тото палата. Лем узка чорна хыжа из старым дверником в поношеном платю и згорбеныма слугами. Был ем у грофа много раз. Кедь требало му грошѣ, я му носил, бо гроф не бизовал ся на мадярску пошту. “Что кедь гарамбиаше в пустѣ выграблят поштову кочию?” казал, хоть тогды уже ни слуху, ни духу не было за розбойников в пустѣ. Худый, из долгов бородов, старый чоловѣк был гроф, persona grata при дворѣ, носитель многыхпремногых орденов. А мы дома так судили, же майлѣпша одзнака его зато лем Раковциев маеток. Коли-м, бывало, приходил до Вѣдня, звыкли мня были покликати гостем ид панскому столови. На зачатку дуркало ми сердце. “Из милостивыма панами ся гостиш, Ферку!” думал ем собѣ, доколь в цимри гостинця Золотый Вол начервлено-м брытвал свою тварь. Натягл ем на ся майузкы мои порткы (тогды 85


така мода ходила), а чижмы-м такы мал тѣсны, же вшиток персонал гостинцю не бировал их истягти, коли-м из полуденку причалапал домов. (Тогды, такы сьме чижмы носили, мой милый пане!) Айбо пак изгодя лишил ем ся той великой парады. Про тоты грофовы полуденкы не варта было ани одорвану гомбицю пришивати. Сидѣли сьме в темной столовой, де ледвы мож было видѣти еден другого. В чолѣ стола вздыхала стара грофка, на фраку грофа поблисковали золоты гомбицѣ, а в конци стола два грофовы сыны-подросткы смутно спущали носы в танѣр под дозором старого, из выбрытванов тварев воспитателя. Слуга скоро порозношовал ѣденя, ще не встигл ем и вилку задѣти в покладену передо мнов страву, уже сперед ня забрали. Позднѣйше дознал ем ся, же и при дворѣ сякый сохташ полуденковати. Айбо при дворѣ бизовно лѣпше варят сокачѣ, ги в палатѣ грофовой. Та пак зачал ем дома лишати стискаючы чижмы, дома ся обставали райтузлѣ-пищалкы, и в Золотом Волови все-м собѣ добрѣ пофрыштиковал перед грофовыма полуденками. Як уже дас десятый раз сидѣл ем за столом у грофа, чул ем ся май по домашному, и не дал ем собѣ забрати спод носа полный погар. Чтоболше, як ем выпил, махнул ем слугови, же ануж, лем най ми ще наполнит из того доброго нашого подгорянского, что сьме сами зберали. Слуга выпулил на мня очи, айбо подчинил ся. 86


Тогды тихонько зазвѣдал ем грофа, же чом уже раз не прийде до Мадярщины. Цифрованыма словами описовал ем му прекрасный маеток, каштель, романтичну нерушану природу... Гроф ся засмѣял и стрясл бородов. — Я вже лем туй обстану, пане, де мой живот в безпецѣ, — одповѣл. Задарь божил ем ся, же забию каждого, кто хоть палцем посмѣе го кынути у нас, гроф неодступно обстал при своем. — Мою вылагоду не замѣню ни за якое путованя, — повѣл наконець и махнул руков, же доста было из сей бесѣды. Айбо доброе подгорянское не дало ми порозумѣти церемонный гест. Мой язык ся розвязал и раз лем пристигл ем ся на том, же росповѣдам грофови легенду за Раковция: за страшливое заклятя, что урве род, якое дотеперь ще все постигло каждого наслѣдника Раковциевых маетков. Гроф без слова прикывовал головов, пак тихо из подсмѣхом одповѣл: — Вы, Мадяре, у вашой великой националной достойности дуже самолюбивы и готовы вѣровати в судьбу. Но дозвольте менѣ, генералу Его Цѣсарьской Высокости, рыцарю золотых острог, жебы-м свистал на вашы легенды. Туй уже поправдѣ конець был нашой бесѣдѣ; натолько конець, же по сему полдруга годы ще й во снѣ не видѣл ем Вѣдень, из маетку другый справ87


ник носил грошѣ грофу, трафил ем в неприхылность, уже-м над тым думал, что буду робити, кедь гроф мня выжене з роботы. Айбо не выгнал. Раз из Вѣдня пришло нагляное письмо, в котром гроф росказуе жебы-м нараз приявил ся у него. Въедно из сим пришол гир, же грофов старшый сын (за тот час вступившый до войска) на едном офицерском перемаганю скрутил собѣ вязы. Летѣл ем до Вѣдня суньголов: ба что хоче одо мня гроф? Чей лем не мене винит во смерти сына? Старого милостивого пана найшол ем хворого, зломеного. Обома руками хопил мою руку и росхвѣяным голосом заговорил идо мнѣ: — Мали сьте правду. Заклятя преслѣдуе властников Раковциевых маетков. И на другых ем ся пересвѣдчил. Молодый гроф Шварценберг застрѣлил ся минулый мѣсяць, а теперь мой сын упал жертвов заклятя. Думал ем над тым, жебы продати маеток. Айбо не мож. Шак цѣсарьское дарованя: як бых могл продати? Правда, правда, клопотное дѣло было. Такого маетку не мож ся стрясти. Мусай на нем обстати. Старый гроф порваным голосом продолжил: — Придумал ем, же заберѣт вы мого меншого сына, котрый теперь наслѣдник маетку, до Мадярщины. Робѣт там из ним, что хочете. Воспитайте го 88


Мадяром. Велика бѣда го не може постигнути, бо при нем буде наш старый приятель родины и воспитатель мого сына пан доктор Гутвилиг. Лем най сесь мой сын обстане ся... — А ваша милость туй ся обстанут? — зазвѣдал ем зачудовано. Старый гроф изопнял рукы: — Же и я бы могл пойти? Раз тото, же-м уже старый чоловѣк, другый раз, од двора не можу пойти так далеко. Ще бы подумали мои приятелѣ, же трафил ем в неприхылность... Я без двора не можу уже и умерти. И туй мусѣл ем дати за правду грофу. Тадь уже такый был старый, сегинь, же смерть у него могла быти лем желанным гостем. Повезл ем молодого грофа и воспитателя его домов, до Мадярщины. Генриком кликали малого грофа. Мудрым, порядным юнаком видѣл ся, лем кебы му отець не росказал был, же одсямѣст за всяку цѣну мусит быти Мадяром. Од Пожоня до дому не ѣли сьме нич другое лем попригашное мясо. Даякый час не дал ем ся заганьбити, айбо пак наконець зазвѣдал ем молодого грофа: ци и я повиную ся домашным законам? Гроф милостиво выял мня зпод повинного попригашного мяса. “Тадь вы уже и так Мадяр,” потолковал ми Гутвилиг думку свого воспитанника. Сяк прибыл ем дому из двома Нѣмцями. Як порадил доктор Гутвилиг, перед каштель закликал ем 89


селянское представительство. Легѣнѣ Словаци повберал ем в палайдаючы сорочкы, гатѣ и посадил их на запряжены конѣ. Доктор Гутвилиг задоволено прикывовал. — Добрѣ сполняете росказ пана грофа, — шепнул ми довѣрно, айбо я ниякраз не был щастливый из того. Долго ем сушил голову: что же робити из двома Нѣмцями? Из пана Гутвилига, кедь и до конця свѣту буде ѣсти попригашное мясо, Мадяр уже не буде. А малого грофа шкода ми было... Что робити, что робити? А може из уст красного дѣвчатя скорше научит ся мадярское слово, гикой од нашого парадного кочиша, из котрым ся держал дуже по приятельскы через его уберю из шуйташами (набизовно так му доктор порадил). Кебы взял за жену мадярское дѣвча, ци не обминуло бы го заклятя? Старый гроф, правда, не дал такый росказ, айбо я вже тогды не дзбал, кебы ня и забили. Дуже мня мерзил мудерлант-доктор из своима глупотами. Еден красный день дал ем запрячи и зачал ем возити молодого грофа по околных панскых маетках. В нашой околици на каждом другом панском маетку — каштель. Де лем есьме завандровали, всягды нас приимали из мадярсков гостевливостев. Тадьбо уже знала вшитка жупа, же зато пришол сюды молодый гроф, обы ся учинил Мадяром. 90


Ходили сьме так уже дас пол года. У доктора Гутвилига тварь была уже червлена, и ще не лем тварь, ай и нос, од многого файного подгорянского вина, что нам фурт давали. Нѣмець пил, ачей он не был даколи студентом в Гайделберзѣ?!... А малый гроф все смутнѣйшый и смутнѣйшый был. Наконець раз — были сьме тогды на едной прекрасной уйгельской забивачцѣ — верг ся ми на шию и каже: — Идѣм назад там, де сьме первый раз были. Там, де сьме первый раз были! Де сьме были первый раз? Та бизонь, не приходило ми в гадку. Тадь мы уже тогды в третю жупу завандровали были. Гоп! Найшол ем способ! Пан доктор Гутвилиг тайно писал дневник, котрый раз хотѣл указати старому грофу. Сюды го! Пан доктор долго протестовал, наконець, из помочов доброго подгорянского и так трафил ми до рук дневник. На первом листѣ нашол ем такый запис. “Исправник повезл нас ид едному восточному чоловѣку на имя Семен Уйгелий, де азийскы волчакы сокотят хыжу. На щастя, не стала ся нам нияка бѣда.” Семен Уйгелий! Дуже-м ся зажурил. Сердце ми ся замкло! Уйгелиева Ержика давно была моя выбрана, лем сесе-м держал потаено. Ци не лѣпше буде, кедь нараз кульку собѣ пущу в голову? За гроф91


ску коруну бизовно лишит мня Ержика, мизерного панского справника! Повезли сьме ся ид Уйгелиевым. Сердечно, по мадярскы прияли нас. Цѣла фамилия нам ся радовала. Лем гибы малый гроф учинил ся смутнѣйшый, ги другый раз звыкл быти. Не мож было з него слово добыти. Та, видав, даяка хыба? Не Ержика Уйгелиева заворожила мому грофови сердце? В души триумфовал ем, коли-м зачал безпокойно вызвѣдовати грофа: — Но, та як, достойный пане? Малый гроф смутно махнул руков: — Не вартый цѣлый живот за пипку багова! ...Неодолга вернул ся назад он до Вѣдня, так и не ставши Мадяром. Минул еден год, и пришла вѣстка за его смерть. Бог святый знае, яка грызота го ѣла, что за врекливое око перемѣнило свѣтло его душѣ на чорный потемок! Тота жура звела го из сего свѣта. — А Ержика? — зазвѣдал ем. Старый ся засмѣял. — Ержика, — заморконѣл и гамѣшно поникал полуоком. — Доста й Ержиев величати. Тридцять лѣт моя благословена, вѣрна жена. (1903)

92


Мараморошскы повѣданя


Бокорашѣ

С

тарый Липовець, обыватель Верхнего Вышкова,23 едну ночь, коли из своим бокором плыл серединов Тисы, десь коло Токая, раз лем чуе, же ктось го кличе на имя. На другом конци бокора ктось выцабал из воды на бокор. Так легко выскочил на геренды, ги выдра. Пак чалапаючи мокрыма ногами пришол на середину бокора. Присадистый чоловѣк, без калапа. И чижмы десь лишил. Не мал на собѣ нич лем порткы и сорочку. Старый Липовець каже сыну, что стоял на перединѣ бокора: — Не дожыл бых до рана, кедь се не Тончий Бияк из нашого села. — Старый Юрку Липовець, — зачал задыхчаным голосом ночный гость. — Нигда-м тя не кынул, нигда ани ты мене нѣт, ци так, же не хочеш, жебы-м плавал онь на тот берег? Видав я не рыба, ани не гадина. А туй на готарю ани моста не е... Старый Липовець прикывнул: — Свята правда, же не е моста... — Та зато мало сяду собѣ, — правил дале Тончий Бияк и простер ся на герендах бокора. Долонями утерл воду из твари и позирал на небо, жмурячи очи.

95


Двое бокораши без слова уперли очи в гостя. Хлопець проговорил первый: — Де ти чижмы, Тончию? Тончий, лежачи, указал на темный берег. — Там ся обстали. В чижмах не мож плавати... Спознал ем бокор измежи вербника. Старый Юрко Липовець еще все такы бокоры правит, як никто болше в Марамороши... — Добры очи маш, Тончию, — загыркнул ся старый бокораш. — Педиг отець ти наполы слѣпым вернул ся одтам, одкы ты теперь идеш... — Из тюрьмы, — перерушил Тончий. — Мой отець на сабова ся выучил. А сабовы скорше слѣпнут. А я что, я все был в кертѣ, полол, аршовал, грабал... Таку-м рѣпу мал, яку не видѣл цѣлый Мараморош. — Маш правду, — полопонѣл старый, котрому сеся бесѣда дуже ся не любила. Тончий Бияк довжый час был тихо, мерзляво притискал рукы ид бокам. Часто позирьковал в бок бокораши: — Старый Юрку Липовець, — зачал зась, — ци думал есь, же Тончия Бияка увидиш даколи? Ци так, же не думал? И сам бых нигда не повѣровал... Старый бокораш прикывнул: — Ты пройдисвѣт, Тончию. Тончий на сесе засмѣял ся. — Я-а? Кажеш, пройдисвѣт? Но, и за тебе бы чоловѣк не подумал, же такый свѣта скушеный, 96


мудрый есь, як ся видит. Я же пройдисвѣт? Тадь я малый дѣтвачок сопротив тых, что там были. Онь там суть пройдисвѣты! Был там еден такый, на имя Крайкович, од того ся каждый так боял, як од огня. Кедь ся дачто не любило Крайковичови, лем гымкнул собѣ раз. А тогды каждый ся перед ним простер. Такый силный чоловѣк был, же зубами желѣзо роскусил. А надвечер, коли мал добру дяку, зачинал описовати забойства: волося бы ти стало дгорѣ, Юрку Липовець. — Но, но, — повѣл нетерпезливо старый, — там му мѣсто, де е. Тончий Бияк здвигл плечами. — Уже выйде. Кедь не пустят го, так выйде, ги я. Молодшый Липовець, высокый русинскый легѣнь в страхови штурькнул отця локтем. — Та тебе не пустили? — Вышковскый Святый Антоне! Тадь правда, же не пустили доброохотно, уже ми ся тамошный живот дуже зуновал. И доброе ся зунуе, а что пак подлое. Рѣшил ем, же утѣкну. Крайковичови повѣл ем еден вечер, же на подѣ знаю еден оболок, якый легко мож выбити. Крайкович повѣл, най иду, и он бы пошол давно, лем на него дуже меркуют. “Шкода бы было такого шиковного хлопа,” повѣл Крайкович. И тото ми обяснил, де най иду, де безпечнѣйшый путь... Ей, знае он болше, ги епископ. — Чортовскый епископ, — сердито проморконѣл старый Липовець. 97


Бокор тихо плыл серединов Тисы. Ни вароша, ни села не было видко нигде. Еден край неба уже был свѣтлѣйшый од другого, и з дна Тисы пропали звѣзды. — Розвиднят ся, Тончию, — повѣл молодшый Липовець. — Добрѣ, добрѣ, — заморконѣл арештант. — Лем не так дуже нагляйте на мня. Пойду и сам. Не хочу, жебы сьте мня здали жандарям. Дома можете повѣсти, же видѣли сьте Тончия Бияка, айбо болше нигда ся не верне дому. Одышол одсель, жебы за него и гиру не было. Не буду вже я худобняк. Крайкович ми повѣл, де закопаны грошѣ, что он нарабовал за свой живот. Иду туды. Пак кедь буде идти до Америкы дакотрый вышковскый, та лем най мене там глядат. Двое бокораши зачудовано зирькнули еден на другого. Старый Липовець поплескал го по плечох: — Но видиш, се вже мудра бесѣда. Се добрѣ робиш, же йдеш до Америкы. И я бы был пошол замолода, айбо на шии ми было много дѣтей, — повѣл и махнул пястев в бок сына. Молодшый Липовець, жебы вказати, же и он дачто во свѣтѣ скушеный, зазвѣдал: — А знаете и по английскы, уйку Тоний? Арештант гордо одповѣл: — Же ци знаву?! Там ся чоловѣк вшитко научит. Многы ми завидѣли, же Крайкович ми цимбора. 98


Любил мня старый, только вшиткого. А теперь корманюйте ид берегови. Бо я не рыба, жебы-м только плавал. Старый Липовець рыкнул на сына: — Не чул есь? Арештант встал на ногы. — Кебы-сь мал даякый цуравый калап, старый Липовцю... Не прошу задарь. Ударил ся в дрѣк, и там зазвенѣли стрѣберны грошѣ. Старый бокораш одсунул го руков: — Не треба, Тонию. Из Америкы пак заженеш на церковь, не бируеме добудовати. — Добрѣ, пак зажену, — повѣл великодушно Тоний. Бокор ся сунул ид берегу. Коли его геренда ся ударила о берег, арештант зоскочил и скоро ся стратил у вербнику. Бокорашѣ позирали вслѣд арештанту. Юрко Липовець плескнул сына по хребтови: — Что-сь ся выпулил? Ты и так бы-сь не знал прожити в Америцѣ; такы домашны легѣнѣ лѣпше, кедь дома ся обстают, при кучи. (1910)

99


Диамант из Марамороша

У

мараморошскых горах сила много диамантов! Но, иппен не тых правых, бо тогды бы не было только худобных людей по свѣтѣ, ай такых собѣ мараморошскых диамантов, котры свѣтят ся, блищат ся, а под сонцем еще й искрят ся. Кедь ся лѣпше припозират чоловѣк, та тогды видит, же скло. Айбо давно были такы часы, коли славны были мараморошскы диаманты. Сесе тогды ся трафило, коли жена была королицев в Мадярщинѣ: коруновали Марию Терезию. И тогды ся Мадяре зачали ладити, жебы йшли привѣтати королицю. Она у Вѣдню бывала, онь там требало идти им, та и то не з пустыма руками. Кремницкы24 набрали только свѣжого золотого пороху в шолковый мѣщух, колько в день корунации добыли в кремницкых банях. Придаст ся тот золотый порох, жебы выплатити наемное катунство, бо иппен война ся ладит. Мѣшковецкы принесли из бань желѣзо и поклали перед троном. Из желѣза будут саблѣ, якыма корольство будут обороняти. Дебрецинскы фовт прекрасных гачуров пригнали во двор каштеля. Придадут ся корольскым гусарям. 100


Сегедскы пшеницѣ принесли, токайскы — вина. Балатонскы рыбарѣ найболшого шуля загнали на корольскый стол. Еще и худобны спишскы Словакы привезли воз кромпель Марии Терезии. Най видит королиця, же богата тота держава, котрой коруну на головѣ носит. Найнапослѣд мараморошскы пришли. Двое стары люде несли подарунок мараморошскых: еден мѣх диамантов. Высыпали блискачы перлисты камѣнцѣ перед трон королицин. Мария Терезия онь изйойчала од зачудованя: — Якы сесе камѣнѣ? Йой, что красны! — Мараморошскы диаманты, — одповѣли стары люде. — Най королиця видят, же и диаманты трафляют ся в Мадярщинѣ. Королиця взяла в рукы найболшый диамант. — Красшый од правого диаманта. Одтеперь сякы украсы буду носити, — повѣла. Великы панове, что довкола королицѣ были, чули ей слова. “И мы будеме носити мараморошскы диаманты,” подумали собѣ. Двое стары вернули ся в Мараморош, межи горы, айбо не встигли ще и спочити од подорожного сфарадлованя, уже пришло письмо из Вѣдня. Же най бы принесли ще еден мѣх диамантов, бо у Вѣдню каждый бы любил сякы красоткы носити. 101


Раз-два наполнили ще еден мѣх блискачыма камѣнцями и повезли до Вѣдня. Теперь уже достали грошѣ за диаманты. Великоможное панство еден перед другым перебѣгали ся, купуючи драгоцѣнности далекого Марамороша. Королиця носила на грудях найболшый диамант. Заграничным гостям своим часто ся гордо хвалила: — В моей державѣ найденый! Богата моя держава! Мараморошскый диамант свѣтил ся, искрил ся. Чужинцѣ зачудовано позирали на прекрасный камѣнь. Еден день бал был в каштелю. Королиця отворила танець. На едном обертаню выфыркнул диамант, ударил ся о стѣну и розсыпал ся на марны дарабчикы. Королиця розмержено лишила танець. — Тадь тото скло было, не диамант! — искрикнула розгорчено. Во гнѣвѣ такой дала знати в жупу Мараморош, же болше най ей диаманты не носят. Блискачы камѣнцѣ, айбо ниякой драгоцѣнности не мают, такы тото мараморошскы диаманты, драгомѣты. Одтогды обстал сохташ, же и на такого чоловѣка, что мае блискачу вонкашность, но не вартый за пипку багова, звыкли казати: такый, ги мараморошскый диамант. (1912) 102


В ужанскых хащах


Зима

Е

ден день — нигда не забуду тот день моей молодости, теплый осенный вечер, еще запах овоча стоял на пяцу малого варошика, а в увядаючому парчику легѣнѣ ремеселникы играли на гармониках. Десь на Низинѣ сѣл ем на желѣзницю, глубоко и надолго заспал ем и пробудил ем ся на тото, же потяг бѣгне межи снѣжныма горами, до купе струят острый зимушный воздух. Готарь усягды бѣлый. Было рано, была зима. Чатиня смерек зелено и замерзнуто блищало ся. Из великым громотом и лоскотом перекотуляли сьме ся через еден желѣзный мост, десь долу, в глубли, рѣка под синѣм ледом, коло проруба гунятый гавчо желѣзничного сторожа выгашуе свою жажду, в далечинѣ, де горы ся раз-пораз розступают, зась видѣти новы горы, темнѣючы ся лѣсы, и снѣжны вершины, а дале зась горы под снѣгом. Локомотива так задыхчано ся усилуе бѣгти по высокой штрецѣ, гибы завѣтрила десь наблизь пограничну штацию, де ю вже выпряжут из желѣзных вагонов... Сотворителю мой, як ем трафил в сесю краину? Де сьме? Колько ще ся буде тягнути сесь непрерывный, без штации горскый край? Може спал ем даякы днѣ, и теперь в чужой державѣ, ачей в Росии, несе ня желѣзниця, де, куды? Забыл ем ся и, видав, Санкт-Петербург буде майближа штация, де станеме, и вкажут ся нам цибулясты москальскы турни? 105


Нѣт. Еще в Мадярской краинѣ стал потяг, на едной приграничной штации, на линии, что веде до Львова. Вночи десь требало ми пересѣдати, деськудысь на Великый Варад. Айбо спал ем глубоко, не видѣл ем сны, а мои сопутникы не мѣшали ся, а проводник забыл за ня, и теперь раз-нараз прибыл ем из осени, просоченой запахом яблок, у велику зиму. На штации чекало товаришство ловци в бундах польского крою, и жены были в чижмах, круглоголовы слугы их мали долгы звислы баюсы, а долгосерсты псы нетерпезливили на мотузѣ. У вароши гибы ще болшый был снѣг, як вон на полях. Перед штациев запряжены в санкы конѣ трясли звончиками, кочишѣ (дакотры в поматуженых цилиндрах) напрошовали ся во службу путникам. В далекости видко было выбѣлену турню, за котров ся поднимало горѣ червленое сонце, на вершинах снѣжных стрѣх клубил ся чорный дым из коминов. Поверх косточок утопил ем ся в снѣг, пак скоро зачал ем мерзнути, лем что тепло вагона вывѣтрило ся из мого шатя. Санкаш верг ми на ногы цуравый петек и з великым гойканем рушил свои коникы, пелехаты, из простыма хребтами, такы завеликы, ги мачкы. Звончикы веселѣйше роззвонили ся, кербач из куртов ручков страшелезно лускал, якыйсь хлопчик в чижмах бѣгл краем путя, перебѣгаючи ся из санми, и рукы так глубоко задѣл в жебы порток, гибы его найболша жада была конечно и цѣлком нур106


нути в жебы. А перебѣгал ся зато, як ся изгодя выяснило, бо сани гнал его няньо. Тот варош, через якый везли сьме ся на малых мачках, был незабытно красный. Тот варош был варош зимы. Снѣг был, ачей, до пояса и маленькы хыжкы в подгородѣ бизовно стояли напипкы, жебы пѣцѣцкыма облачками своих очей могли выкукнути на улицю, на чужого путника. За нима слѣдовали стары горожанскы хыжѣ, якы уже мали шток, но тот шток видѣл ся лем еднов узков темнов партичков, потягнутов межи звисаючов из стрѣх снѣговов массов и поднимаючов ся зосподу снѣговов городинов. Из едного оболока зирькнула долу барнаста жидовска дѣвочка из очима дуже мрѣйныма, котра, ачей, в той хвильцѣ при оболоку казку читала за рыцарей, за гетта, полны тайны, за платя, тканы золотом, и выкукнула, коли зазвонили на улици сани: ци не рыцарь прекрасный прибыл из книжкы казок? Сани дале ся валят, и вже ся веземе при пяцу вароша зимы, де найчестованшы будовлѣ построили ся една коло другой. Довкола храма стоят камяны святы в снѣговых бундах во своих узкых нишах, хмуравы мужчины похожуют попиля хыж, и ги даякый сценичный статиста — во своей долгосерстой гуни, в полстяных бочкорах — стоит на розѣ синеокый верховинскый Русин и побожным рухом изнимат ховпак перед чужым паном. 107


На варошской турни молят ся вороны, на выблѣдлых вывѣсках бовтов мож прочитати чужы буквы, у великом снѣгу и найболшы домы лем такы, гибы выняты из бавковой шкатулкы, и люде такы, гикой гномы, коли идут вздовж стѣны из снѣга, насыпаной коло пѣшника. На едном домови давный герб, на оболоках желѣзны роштелѣ, перед капуров у вышневом доломанѣ пыхкат пипов старый гайдук. Из едного оболока выкукуют три бѣлявы ангелскы дѣточы головкы. Ачей и днесь чекают Роздво. Малый Исуско в золотенькых чоботятах иде долов из гор, несе на плечови зеленое смереча. Желѣзниця лем навечер рушат одсель назад на Мадяре. В гостинци такый силный запах пива, гибы од часу давных короли каждый день пивом просочовали стѣны. Десь коло полудне нараз темнѣе варош. Притягло снѣговы хмары, и они ся намѣстили довкола турень. Густо, непросвѣтно, великыма пластками зачинат падати хлупатый снѣг, так як, ачей, на русскых пустах паде, коли никто не видит. (Набизовно и природа мае свои потаены хвилькы, коли не любит, жебы ю дакто видѣл.) Иду на велику прогулку в незнакомый варош, во глубоком снѣгу, де лем даколи ся стрѣтит, ги снѣговый балван, пилуючый домов варошан. Сани, кочии — вшиткы стоят. Снѣг прибывае кажду минуту. Стрѣхы хыж погорбили ся под его терхом, капуры под ним погребены, старый гай108


дук перед гербовым домом до пояса засыпаный снѣгом, ангелскы головкы ся попрятали, а млѣнна жидовска дѣвочка, видав, сидит при кальзѣ и позират на огень... Паде снѣг... Мажы снѣга покрывают ми плечи, коли вертаю ся из прогулкы до гостинця. Гостинскый общителный чоловѣк: — Клопотное дѣло буде рушити желѣзницю на Мадяре. Шины снѣгом засыпало. Но та стою при оболокови и позираю на засыпаный снѣгом варошик. Всягды тихо и нѣмо. Днеська зима держит свое свято. Так гибы ся снило, из чудовищнов бивнотов валит ся долов из небес бѣла зарва. Зима е, та паде снѣг. (1910)

109


Млин Параскевы 1.

М

лин Параскевы! Боже-пребоже! Же ще раз прийде шор на привандровалого дяка Никифора, тото поправдѣ бых и не подумал. Так давно забыл ем за Никифора и за другых ногатых калугеров, что бывали в млинѣ Параскевы, же ачей нигда бы ми и в гадку не пришли. Ногатый Ипат и кучерявый Никифор, а з нима и громогласный Кирилл, сяговый русскый монах зачудовано стояли передо мнов. Унгварскый епископ купил им едну хыжу на березѣ Моротвы25 и поселил там трех братчиков. Ногатый Ипат такой нараз повѣл: — Я все знал, же ипископ добрый чоловѣк! Ногатый Ипат — котрый свою долгу чорну бороду так накручовал на палцѣ, же ледвы бировал пак выслободити руку, сяк проводячи свои днѣ — думал, же епископ натолько добрый чоловѣк, же ачей дозволил бы им и тото, обы собѣ трех жен привели в млин Параскевы, поженили ся. Айбо епископ так повѣл: “Апаге.26 Кедь вам купил ем хыжу, та зато, же сьте монахы, а братчикови заказаный плод жена. А кедь и так лем яблоко треба, тогды йдѣт вон из хыж, до пекла!” Ногатый Ипат на сесе так ся запутал во свою бороду, же до поздного вечера держало, доколь ся з ней выпутал. Махаючи головов пошол назад ид 110


Никифору, ид кучерявому, и Кириллу, сяговому, и смутно повѣл: — Ипископ зато не докус добрый чоловѣк. Все-м тото знал. Айбо прото не роздумовали долго, ай поселили ся у млинѣ Параскевы, за что и приказуе сесе повѣданя. А вечорами, сѣвши вон на торнацу млина смутно спѣвали: Ей, гой! Калугером тяжко быти, Бо не мож по воли жити... Так ся потихоньку тягли, минали днѣ ногатого Ипата, кучерявого Никифора и сягового Кирилла в млинѣ Параскевы. Пак раз пришол час, и трое пелехатых старѣючых братчиков красно, за шором, еден по другум утѣкли стадыль. Раз Никифор, пак Кирилл, и напослѣд Ипат. Темны габы Моротвы дале лизали сѣрое камѣня млина Параскевы. Зачим, бизонь, нудный живот был во млинѣ. 2.

У

тот час, что я го тямлю, млин Параскевы уже была завхабена будовля-цураня. Ачей красный чин калугеров еще процвѣтае там долов во щастливой Бачцѣ,27 а туйкы вже их не видѣти, бо мало стало вина. Что бы туй могл гледати калугер? Из унгварскых великых турень на котрый бок ни позирай, видиш лем круглы горы и гойдаючы ся яворы. И не видко на кривулястом орсагу фурманеши, якы на долгых мажарах возили бы гордовы з вином, из той низины, де ще ачей даколи пиют вино. Найболшое, что мож увидѣти, тото млин Параскевы в далекости, бировань волгкого 111


вѣтра, из котрой летят сюды кавкы, ги чорны чаркы у вышинѣ. Млин Параскевы стоит на великой ровнинѣ и выставеный из камѣня. Его велика желѣзна капура все заперта, а через склепѣту попод камяным муром в двор млина затѣкае чорна вода Моротвы, что приходит десь из пекла, кривуляючи межи картавыма вербами и бузинов, яка родит червлены грезна. В той Моротвѣ была така глубока и така чорна вода! Кедь позирати звонку: четыри голы муры поднимают ся у воздух, кроз побитыполаманы оболокы свище гуляючый по ровнинѣ вѣтер, а въедно из ним путуючы кавкы сѣдают великыма фовтами на остру, французской файты стрѣху млина. Зеленый мох росте собѣ на шингловой стрисѣ, ги в кертѣ, а кавкы люблят навщѣвляти бокову отворену турню, из котрой млинарь даколи в минулом столѣтию могл дозирати на свои легѣнѣ: ци роблят там долу межи колесами? Правда, колеса уже давно попадали, а попуканы бѣлы млинскы камѣнѣ стоят приперты ид стѣнѣ млина. Из числа сих круглых ветеранов можеме знати, же млин Параскевы ходил в давных часах на сѣм камѣни, и зато мож ся домнѣвати, же млинарь весело собѣ пыхкал пипков в турни под стрѣхов. Калѣкы витязѣ без покываня приперли ся на стѣну млина и никают в далечину, де высокый комин унгварского парового млина пущат дым во хмары. Млин Параскевы пустом стоял за многы годы, коли братчикы поутѣкали из него. Пацканы заселили вшитку хыжу, и набизовно нигда нич бы ся не перемѣнило в млинѣ Параскевы, кебы не заблукал сюды в том часѣ еден гибы инджелѣрь, невеличкый рыжкастый чоловѣчок, якый не мал ниякого 112


дѣла на сем бѣлом свѣтѣ. Во своем бѣлом полотняном плащи швондал по околици и, колько было блукачых псов у вароши, тых вшиткых позберал, пак пошол ид епископови и купил млин Параскевы. Тогды и тото ся розгирило, же кличе ся малый рыжкастый чоловѣчок Бобаком — а болше нич. Бобак зо своима псами поселил ся в млинѣ и там по ровнинѣ доганял ся из нима. Даякый шаленый был, айбо бѣду не робил никому, та лишили го на покои. 3.

Б

обак, навѣрно, долго ся бил из пацканами, доколь му не енгедовали, жебы надвечер могл вылѣзати на шток горѣ узкыма гарадичами. Сѣдал в такый час в турни во своем бѣлом плащи и позирал на свѣт. Так му было смутно туй, як тым кавкам, что сѣдали на турню. В тот час его псов слуга купал у водах Моротвы, долу на дворѣ. И тот слуга иппен такый чоловѣк был, котрый не знал окрем млина Параскевы нигде на свѣтѣ собѣ найти мѣста. Прокопом кликали малого горбатого Русина и загаковал ся. Колись калугеры взяли го ид собѣ слугом, коли ся сюды притягли. Прокоп тогды хожовал до вароша из великыма кошарами, и бетярьско фитькал на улицях, гладкаючи свою сѣденьку бороду. Дуже был гордый, а на пяцу переповѣдал кофам и мясареви побожны казкы, котры ся научил од братчиков. Каммай много историй знал за гнусного Вазула, котрый нигда не запалил свѣчку на честь Пречистой, ай все лем лал и пил паленку; наконець раз пак гнусного 113


Вазула придавила смерека в горах. Коли по калугерах и слѣда уже не было, Прокоп обстал без поста и попустил из своей гордости. Уже не было го чути бетярьско фитькати. А великы кошары — святый Василию — великы кошары из минажом, красны, бѣлы, из тоненькых майскых выгонов исплетены кошары, де сьте пропали? Загакливый малый Прокоп пущал горькы слызы в бороду и крутил ся, шпекуловал коло церковли, дачто помагал сакристиеву. Никто не знал так ревно и так великолѣпо молити ся, ги Прокоп, и литании всѣх святых никто не знал так доимляючо перечислити. И добрѣ знал послужити при запалеваню свѣчок. Доколь не пришол тот рыжкастый гибы инджелѣрь Бобак. Природно, найлѣпшы годы живота Прокопового протекли в млинѣ Параскевы, коли служил святых отци. Но, та сердце го зась покликало там, коли млин достал нового газду. Прокоп гледал пост, и коли стал перед Бобаком, знял шапку и сукал ю в руках, мало не подерл, доколь серед великых вздыхань перечислил свои знатя молитв и литаний. Рыжкастый Бобак сонно послухал, позираючи на него кроз свои очка и круснаючи повѣл, же: добрѣ, добрѣ. Айбо зачим у него не было потребы на церковны знатя Прокоповы, приял го дозирачом тых блукачых псов, за котрыма мал одтеперь дозирати и купати их. Хоть сесе заниманя было страшное. Колько раз Прокоп проклинал самого себе и недзбаво ся обхожовал из псами. Лѣпше было ся утопити, приходило му на гадку, коли припомянул собѣ, же он ту, на сем мѣстѣ, колись был ушиткым про святых отци и выхожовал на желѣзну капуру из вели114


чезныма кошарами в руках, а теперь дозират и мые псы. Айбо сердце его приросло ид сему млину, та лем обставал дале, и бизонь, дуже брал на пробу терпезливость Святого Василия и Святого Прокопа своима непрестанныма молитвами, у котрых просил сих милостивых великых панов, жебы едну ночь утопили вшиткых шѣстех псов в темных водах Моротвы. 4.

Е

ден лагодный червленый осенный вечер, коли Бобак сидѣл на турни, млѣнно позираючи во свѣт, раз лем увидѣл, же пѣсковитым, гладкым путем ид млину ступат широкыма кроками якыйсь великый чорный чоловѣк. Бобак сонно никал, як сукнястый чоловѣк у великых чижмах, в широком, хлупатом, заваленом на тѣмня калапѣ стал перед желѣзнов капуров и заломозѣл своев шпицатов палицев. Пак еще запятком чижмы пару раз посвятил деревляны дверцѣ, на что ся капура отворила и загакуючый ся, горбатый, малый Прокоп — котрый иппен на дворѣ мыл псы — упал на колѣна на порозѣ и щастливо двигл ид небесам рукы. — О, мой пане! Пан Никифор! Та лем есь ся вернул! Приходник был кучерявый Никифор, котрый по шѣстех годах, ни: появил ся скадысь. Никифор гучал и плескал Прокопа по плечох палицев: — Добрѣ, добрѣ, Прокопе, сыне мой, скоро дачто вечеряти, бо-м голоден. 115


Прокоп щастливо ся загаковал: — Святый Прокопе! Пан Никифор, мой добрый пан голоден! Кривыма ножками шинитал ся по дворови, а Никифор, кучерявый, ходил за ним. Отворил едны дверѣ и сѣл собѣ на столець, жебы собѣ припочити, як тому шор. Прокоп вшалѣло крутил ся коло него и сѣденька борода его была зволгкла слызами. Бобак, котрый уже настрашил ся од того, что ся дѣе на дворови, бояжливо спущал свое незграбное тѣло долов крученыма гарадичами. Задубкал, жебы гость могл стямити его приход и конфузно отворил дверѣ. (Никифор за столом демикал солонину, ваглашачи хлѣб так, гибы тото был его найболшый неприятель.) — Добрый вечер, — повѣл Бобак и стал на порозѣ. Прокоп, цѣлый зануреный в чудесное появеня ся отця Никифора, розмержено поникал на свого газду. Видко было, же его покорное сердце погорчуе тота дерзота Бобакова: прийти, коли пан Никифор ѣст. Немытый, спухнутый, из долгым сполстянѣлым волосем, издичавѣлов бородов, Никифор поднял голову. Пак запхал в рот великый кус солонины и указал на гортанку, поклѣпкавши на Прокопа. Сарака добрый Прокоп похопливо схватил ся: — Пан Никифор мают жажду. — Пак рѣшително обернул ся ид свому газдови. — Чуете? Пан Никифор мают жажду. Дайте сюды ключ од пивницѣ.

116


Бобак, котрый на сесе лем зачудовано позирал, испудил ся и скоро сягл до жеба за ключом. Прокоп ся понесл. Пак, прочистивши гортанку, Бобак скромно повторил: — Добрый вечер. Отець Никифор прото иппен тогды задѣл хлѣба межи свои великы зубы, та лем придушено повѣл: — Гм. Бобак приязно ся засмѣял. Подтягл ся ближе и, мало ся схыливши, сѣл на другый край долгой лавицѣ. — Як ся рачите мати? — зазвѣдал зачервленѣвши ся, по куртом ваганю. Отець Никифор выпулил на него великы як у гарчѣ очи. По чому зась не повѣл нич, лем гымкнул. Было тихо. И было чути могучу роботу зубов отця Никифора. Прокоп принесл ся ги буря на дверѣ, двигаючи в руках великый кулач. Очи отця Никифора блискнули, и натягл руку. Притулил ид губам кулач и, заваливши ся назад на лавици, за долгы минуты, гасил свою велику жажду. Бобак, котрый из превеликым интересом не спущал очи из святого отця, скромно и приязно зазначил: — Добрѣ сьте рачили сколотити. Отець Никифор зась зачудовано выпулил на него великы гарчовы очи, пак загойкав на Прокопа: — Гей, Прокопе, де суть Ипат тай Кирилл? Кажи им, же-м ся вернул домов. Прокоп зажурено помахал своев бодров бородков и проспѣвал, издвигши рукы горѣ: 117


— Святых отець нашых нѣт, — и тогды додал: — и они гет одышли. Отець Никифор розжалено дал выраз свому загабованю. — О, сомары! О, глупакы! О, волы! Правда, хотѣли ся женити и они, лишили туй полну комору, гордовы, пипы. (Прокопе, мою пипу!) И одышли. О, сомары! И я одышол был, айбо вернул ем ся, и шуга-нигда болше не одыйду одсель! Дяком быти в селѣ, Прокопе, знаеш что тото? Не знаеш? Пекло, Прокопе. Хворота, Прокопе. Святый Никифоре, лем най буду туй зась! Бобак тогды, набравши ся великой смѣлости, наддвигл ся и тихонько повѣл: — Я ся пишу Бобак. Отець Никифор безпокойно поникал на него. Пак упер на Прокопа звѣдаючы очи. Малый щастливый Прокоп учинил ся розмерженый и паскудно искривил губы и здвигл плечами. Зробил дуже погардливу гримасу, из котрой отець Никифор, видит ся, порозумѣл, же сесь незграбный рыжкастый чоловѣк теперь газда млина. Дуже ся спудил и ял ся молити розжалено: — О, святый Никифоре! Та про то-сь мня привел сюды из пекла, из Марамороша? Про то, обы-м и одсель пошол гет? Бобак, котрый мал доброе сердце, благым и полагожуючым голосом перервал: — Не йдѣт, не йдѣт... Од мого слугы знаю, же восточны монахы туй колись бывали... Вшитко знаю. Докус вшитко, — повторил Бобак подкрѣпляючи, и кроз очка приязно прищурил ся на спуже118


ного, из сполстянѣлым волосем, запущеного пана Никифора. Пан Никифор безпокойно повѣл: — Нѣт, я бы не любил... Я бы туй хотѣл зостати нафурт! — Лем най ся любит, лем най ся любит, — повѣл Бобак добросердечно, и так потягл своима кривыма плечима, гибы тото казал, же никус не дзбае. Пан Никифор на сесе дал му слово чести, и зась пришла му дяка мало сковтати кулач. 5.

Н

авонок одтогды в млинѣ Параскевы нич ся не змѣнило, лем псы ся десь порозлѣзали, на превелику бану Бобака. Бо из Прокопа уже не было ниякого хосну. Фурт лем бѣлея гонил пиля отця Никифора, и долго, спѣвно, много раз за день приказовал му, якы смутны были паны Ипат и Кирилл, коли чекали пана Никифора вернути ся назад, по тому, что в едно пополудне зохабил млин. Навечер им и вино уже не так смаковало, и все говоревали, же сякое бы не подумали на отця Никифора. Малый рыжкастый Бобак теперь уже не лем надвечер сидит во своем полотняном плащи в турни, ай даколи и цѣлый божый день. Бо боит ся того, же еден красный день вернут ся и другы два калугеры. Что тогды буде робити? Капуру заперти не мож. Бо Прокоп докус уже ошалѣл. А он любит лем тихое слово. Не любит грубити. Сидит в турни, журно никаючи на орсаг, доколь отець Никифор молит ся, и подрѣмкуе, и так наполнят свои днѣ. И даколи 119


вздыхат за своима двома страченыма приятелями. Ба де може быти Кирилл, сяговой поставы, и ногатый Ипат, котрый руку так бывало закрутил в бороду, же лем из великов бѣдов могл пак ю выслободити? Ба де суть? Прокоп бодро ходил по дворови и бетярьско фитькал. Много розважовал над гнусным Вазулом и иншыма. В недѣлю голосно и прекрасно спѣвал на дворѣ литанию, слѣдуючи за громогласным предспѣвом отця Никифора. Малый рыжкастый Бобак, за котрого, кажу, лем только знати, же гибы инджелѣрь был, любил блукачых псов и был дакус шаленый, смутно и безпокойно залѣзал на турню, позираючи в сѣру далекость, из котрой мали бы прийти два другы голодны калугеры. Фалды его бѣлого плаща палайдал блукаючый над ровнинов волгкый вѣтер. (1898)

120


Спишскы повѣданя

Ливчанска радниця, памятник архитектуры XV. ст.


Ливчанскы тулипаны

С

есе повѣданя из тых еще часов, коли добрый король Жигмонд кралевал в Будѣ, а рѣка Попрад еще текла во старом корытѣ, и габы єй домов бѣгли, ид Мадярщинѣ, а не вон, проломуючи ся кроз горы, як то днесь. Тадьбо назначеня рѣк иппен тото, что и короли. Дагде сокотит рѣка часть державы, котру на ню бизовали, инде поля живит, а болшым дѣлом костом застачат жиючых на єй берегах людей. Та примѣрно сякоє дѣло и королево бы было. Оборонити, годовати, сокотити державу. Лем за Жигмонда стала ся в тых давных обычаях даяка перемѣна. И Попрад одтогды невѣрный ся стал своей отчизнинѣ. Жигмондови требало грошей, бо спорожнѣл будѣларош. Вѣчны войны так пожерли грошѣ в Будѣ, гикой бы згорѣли были. На пограничных крайнях потоками текла турецка и мадярска кров, а в ней ся ростопили и золоты пацеркы короля Андрѣя. Еден день отворит король ладу-сокровищницю, а лада пуста! А витязѣ-гонвейды на границях уже босы ходили. Тогды пришол шор дати в залог шѣстнадцять спишскых вароши. (Дуже доброе дѣло зробил Жигмонд, же удоволил ся шѣстнадцятьма варошами. Могл бы был дати в залог и цѣлу Верховину. Пак жебы ю назад одкупити, ачей, не застало бы грошей нигда в корольской ладѣ.) Из Буды загнали Естелнека, корольского комисаря, а из Кракова — Любомирского, комораша польского короля, жебы оцѣнили шѣстнадцять ва123


роши. Ид корольскым комисарям дали и достаточный допровод. Ачей зато, же болше очей болше увидят, а може про то, жебы была достойна ид купли-продаю честь. За самыма грошми и так една друга, силнѣйша дружина ладила ся из Буды. Мал еще Жигмонд доста часу, жебы тоту дружину добрѣ искласти. Як договорено было, Естелнек, корольскый комисарь, мал ся стрѣтити из польскым посланством на ливчанском пяцу. Мадяре скорше пришли до Ливчѣ,28 тадь видав им май требало сесю токму докончити, ги польскому королю. Ачей, и двома тыжднями скорше пришли од договореного часу, бо Жигмонд не давал им спокойно сидѣти в Будѣ. — Кто знае, кто годен знати, что ся може стати в дорозѣ? — казал. — Из молодости тямлю, же верховинскы невѣсты красны, а вино пламѣнистое. За два тыжднѣ мож вытверезнѣти од наймоцнѣйшого вина, зуновати ся уд наймилѣйшой жены. Та лем рушай ся ты, Естелнеку, сыне мой. Но, та Естелнек рушил ся и без припочивку пришол до Ливчѣ. Не держал штацию при подгорянскых пивницях, ще и в Кошицях лем едненьку ночь ночовал, а педиг кошицкый замковый капитан уже пару тыждни перед тым переходил цѣлу Гернадску долину: позберал вшитку красну бѣлу челядь, обы веселила паны, что прийдут из Буды. Най ся никто пак не пожалуе королю, кедь тот нагодов раз зазвѣдат, же як там ся справуе кошицкый замковый капитан. И Андагазѣева, недавно повдовѣла красна женчовка, смутно махала хустков из турни каштеля во Спишском Подзамку,29 коли пиля него несли ся корольскы витязѣ. Айбо витязѣ лем во дворѣ под 124


липами изъѣли едного быка, выпили на тото мизерный едненькый гордов вина, и такой вже Естелнек розлѣзшым ся по дворови и клѣпкаючым на словацкы дѣвчата витязям росказал сѣдлати конѣ. — А что кедь люде короля Казимира уже чекают на нас, та зунуют ся? — ворконѣл. — За золотом идеме, за красным кованым пѣнязем, краковскым талярем! А женчовок е доста и дома, в Будѣ. Такым путем и стало ся, же будайское посланство уже два тыжднѣ салашуе межи ливчанскыма мурами, а старый стражный, выставеный на турню, лем зѣвкаючи позиркуе на орсаг, извиваючый ся в бок Карпат. Исперву витязѣ дуже добрѣ ся чуствовали межи мурами гостевливого вароша. Ливчанскы варошане сердечно, приязно стрѣчали новины, принесены из Буды. Ще и тото не так онь дуже болѣло их, же король Жигмонд хоче в залог их веречи. — Хоть лем будеме ближе ид сердцю королеви, — казали варошане. — Бо теперѣшного короля сердце доста далеко од нас бие ся. Лем тогды за нас припоминат собѣ, коли треба дань изберати. Тогды ще ливчанское горожанство докус чужой бесѣды, чужого сердця было. Давну свою нѣмецку отчизнину — одколь ся сюды перетягли — ще не забыли, вшитко едно им было, ци польскому, ци мадярскому королю будут зберати дань, кедь уже не годны свому королю платити. Ян Попель, тогдышный ливчанскый биров, подля сохташу того часу, был наймудрѣйшый чоловѣк у вароши. Долговолосый, уперто здвигл голову, обхвачену чотом-герданом, коли говорил за йсе. 125


— Може ще и право чеканеня грошей достане назад варош. У польского короля доброе золото, лем Жигмонд заставил нас прияти свои фалшивы гусошѣ. — Но, но, — заморконѣл потихы Естелнек, — королѣ всягды такы грошѣ дают чеканити, якы им добры, а не ливчанскому бирову. Коли ливчанскый биров чеканил грошѣ, та тоты грошѣ королю недобры были. — Ты мудрый чоловѣк, приятелю, — одповѣл Попель, — иппен зато уповѣм ти, обы-сь знал, же варош Ливча мае таку драгоцѣнность, яку не мае ани король в Будѣ. Естелнекови засвѣтили ся очи: — Та зарахуеме ю в заложну цѣну, — зволал. — Сесѣ давны турнѣ и хыжѣ и так про Поляков не много варты. Мают они доста турень в Краковѣ, видѣл ем, як там был ем. Дуже добрѣ, же маете и даяку велику драгоцѣнность, бо дотеперь не видѣл ем во вашом варошѣ нич такого, что бы коштовало еден золотый талярь. Якое богатство сесе годно быти? Золота прятань, оружие вадь полотно? Попель лем таинствено помахал руков. — Нигда не уганеш. Хоть видиш ся свѣта скушеным чоловѣком, приятелю, айбо твоя думка лем такым шрубованем ходит, як у Будѣ каждому теперь. У вас теперь Жигмонд кермуе вашов думков. Лем за грошѣ, за оружие и за войско знаете думати в Будѣ. — Дакус розумѣеме ся и до биткы, — одповѣл потихы корольскый комисарь. — Давно бы уже в ливчанскум храмѣ машталня была про коней султа126


на Могамеда, кебы там долу, далеко за Дунаем, корольскы витязѣ не знали свое дѣло. — Туркам нас не треба. Турок не любит горы, бо они казят добру поставу коня, кедь все из ним по горах лѣзати. В горах не мож скакати. Пак дале и дѣвчата нашы не способны до гарему. Мают долгы ногы, нигда ся не учат танцевати. Кончикы перстов мают тверды и грубы од вѣчного тканя, пряденя, такыма не мож янычаря гладити. — Та и на тварь не онь указны, — додал тихо Естелнек. — Ой, ты ся ид тому розумѣеш! — искричал биров. — Еще молодо указуеш, айбо око твое так видит, як тых зберачов дани, котрых из Буды заганят Жигмонд. Вы уже лем тоту жену признаете, что держит на золотом танѣрѣ яблоко Мадярщины.30 А зболша и тота жена фалшива. Сфалшовал бы Жигмонд и покрову Пречистой Марии. Естелнек двигл плечима: — Добрѣ робите. Лем псуйте короля. Можете го каргати хоть сто лѣт. Дотоль и так не увидите на вашых пяцах мадярскых витязи. Айбо пойдьме увидѣти тото сокровище, за котрое-сь говорил. — Пополудне, на западѣ сонця прийду за тобов, — повѣл биров и одкланял ся. Естелнек зѣваючи позирковал из оболока варошской радницѣ на витязи, таборуючых на пяцовом плацу. Закалены в боях, тверды хлопцѣ, межи нима не едному зачало сивѣти волося, баюсы. Дакотры уже три-четыри турецкы войны одслужили. Вайдич, поручник витязи, такый великан, под котрого все требало окремого коня добыти, иппен звычив ся во шмаряню копии. Варощане в узкых портках и 127


широкых плащах зачудовано назирали за поручниковов науков, де-не-де по хыжах, у высокых оболоках, такой под когутиками-вѣтроуказами, гибы кынула ся фирганга (набизовно, дурканя чиегось сердця покынуло нев). “Не варта едного кулача вина вшитка бѣла челядь варошска, сесе бизовно не обрадуе короля Казимира,” думал собѣ Естелнек. “Хыбай лем сокровище Яна Попеля перетягне миску ваг, иншак бизонь твердо мусай буде токмити ся.” Под час сѣданя сонця пришол биров, за плечима му стояли два варошскы драбанты, такый сохташ при святочных визитах. — Кличу тя из сим во мой дом в имя ливчанского бирова. — Дякую ти за сесе в имя Жигмондово, короля Мадярской краины, — одповѣдал Естелнек и сточно верг на плечи мантлик из куницѣ. Пак так, ги яло корольскому комисарю, росказал привести коня, сѣл в сѣдло, а бирова лишил плянтати ся иззаду. — Сякый ото сохташ в Будѣ? — зазвѣдал Ян Попель, коли приблизили ся в подгородѣ ид едному великому домови. — Там биров ходит из четырьма коньми, — одповѣл Естелнек. Капура ся ростворила, и перед заходячыма предстала днукашность обычного спишского дома. Из темного дуфорта отворяют ся темны кручены гарадичѣ. В каринах стоят святы и горит вѣчный огень. Из склепѣты на толстом ланцу висят вагы. Во Спишу вшитко важат. Биров Естелнеку указал не на кручены гарадичѣ, ай в бок задного дворика. Перешли через выкладе128


ный камѣнем двор и стали перед камяным муром, в котром были силны желѣзны дверѣ. Вступивши кроз дверѣ комисарь Жигмондов стямил ся в полуголдовум кертѣ и охоломшеный роззирал ся. Керт был полный посаженыма в черепы, старателно коханыма тулипанами, котры тысячов фарб роспущали ся, росцвѣтали перед взором зачудованого витязя. — Десь, в едной далекой-далекой краинѣ уже-м видѣл сякое, — проморконѣл Естелнек, — айбо одтогды все-м думал, же ми ся тото вшитко лем снило. — Но та най ти ся снит еще раз, — повѣл Попель. — Сесе драгоцѣнность вароша Ливчѣ, и нич подобного не е в Будѣ, во дворѣ Жигмонда. Естелнек схылил ся и дотулил ся палцями ид цвѣткови. — Цибулька, — повѣл, — нич лем цибулька, айбо прекрасна цибулька. — И дорожа од золота. Двараз-трираз только золота стоит кажда цибулька, як ей вага. Моя жена розумѣе ся до их пестованя. Болше никто в Ливчи, тай легко в цѣлой Мадярщинѣ нѣт, — повѣл биров гордо поднявши голову. — Увидиме, что повѣдят на тото польскы оцѣневачѣ, — морконѣл Естелнек. — Ачей захочут и покушати тоты цибулькы. — Ты ошалѣл, приятелю, — строго повѣл Попель. — Тото бы такое дорогое ѣденя было, якое и король не ѣст. Коли вернули ся из керта, коло гарадич чекала на них бировова жена. 129


Естелнек из интересом поникал на жену, котра, имивши в рукы концѣ долгой припаскы, пренизко поклонила ся гостю. Чтось заговорила чужым языком, чтось такое, что Естелнек не розумѣл, пак го взяла за руку и повела удну. Естелнек лем тото почуствовал, же ей рука не груба, ани не мозоляста, ай мягка, тепла, як потячое гнѣздочко. Хотѣло ся му, жебы тот переход во глубину дома держал чим долже. Биров сѣл в чолѣ стола, а жена — в конци. Над столом висѣл трираменный свѣтич. Естелнек никал на него, айбо видѣл жену. Видѣл ей синѣ очи, что крадком и быстро обзирали витязя од головы до пят. На секунду на дачом ся задержали. “Ба что на менѣ стямила?” подумал Естелнек, и здогадал ся, же из едного уха хыбит дарабчик — слѣд кривой турецкой саблѣ — что звыкл был закрывати волосем. Бизовно, тото стямила жена. Ба ци любит ся и ей, як дотеперь всѣм женам ся любило притятое ухо? (Тогды такый смак был у жен!) Биров устал, и сягнул за вином во скрытый стѣнный креденц. Тогды Естелнек наглѣ глипнул в очи женѣ. Горячь го затопила од головы до пят. “Ой, бо дорогый буде королю Казимиру тулипан в ливчанском кертѣ!” подумал собѣ. И выпил до дна из стрѣберной гаргалы, что наполнил перед ним тым часом биров, хоть иншак никус не был пияк. Изпозад краю гаргалы видѣл, як жена ще все позират на его ухо. Синѣ очи покрыли ся ей росов, а червлены губы мало зволгкли. Коло ей нагладко зачесаного волося, там, де чоло зачинат закрывати 130


легкый бѣлый чепець, легка червлень розолляла ся попод снѣжнобѣлу кожу. Естелнек ледвы ся здержал, жебы не врискнул по бетярскы. — Най жие король Жигмонд! — выголосил и твердо поклал гаргалу на орѣховый стол. Жена встала из свого мѣста. Сѣла во глубли межи оболоками и взяла в рукы веретено. Естелнек подумал собѣ, же од того веретена могл бы вшитко вызвѣдати, что думае бировова. Червленое свѣтло лѣтного западаючого сонця позолотило тварь жены, и тѣни ей волося, клѣпаек журно обступили ей чоло. “Набизовно знае, же теперь дуже красна,” подумал Естелнек. “Хоче ся, значит, женочка любити.” И выпил еще раз за короля, за Жигмонда. Два тыжднѣ перелетѣли, и еден красный день зышол долу из Карпат Любомирскый, комораш польского короля, из витязями в зеленых доломанах. Два великашѣ уже ся спознавали, давно стрѣчали ся при краковском дворѣ, за короля Станислава. Не требало им ся долго токмити при оцѣнѣ вароша. И биров едно пополудне теперь уже комисаря польского короля вел домов на обзираня тулипанов. Естелнек сесь вечер, як выимка, не пошол ид бирову на вечерю, ай из витязями у варошской радници пили, коцкали ся, безрядили. Десь ид полуночи, коли вже много вина выпил, проворконѣл на ухо поручнику Вайдичу: — Ты, поручнику, все-м казал, же не мае Жигмонд розуму. Я бы на его мѣстѣ вадь сам переселил 131


ся до Ливчѣ, вадь Ливчу переселил до Буды, айбо в залог не дал бых. — Ачей лем не через тулипаны? — зазвѣдал глумливо поручник. — А бизонь, через них, Вайдичу. Бог бы их побил. Начто-м их увидѣл. На другый день Любомирскый имил за руку Естелнека и потягл в утулок пиля оболока. — Завтра идеме дале. Ще пятнадцять вароши обстало ся. Знаю, же тобѣ найдорожый в сем вароши бировов керт. Доста буде, кедь за кажду тулипанову цибульку только золота даме, колько заважит? — Жигмонду, ачей, доста буде, — одповѣл хмураво Естелнек, — айбо менѣ цѣла польска коруна не порунат ся из тыма тулипанами. Любомирскый поплескал приятеля по плечох. — Розвага, Естелнек! Як ся мине токма, и так я буду губернатор шѣстнадцятех вароши. А бывати буду в Подолинцю.31 Пак кедь прийдеш идо мнѣ на ловы, на забаву, такой тот день можеш ся появити в Ливчи. Тулипаны и дале будут цвѣнути. — Айбо ци менѣ вже тогды будут цвѣнути? — вздыхнул Естелнек. — Но, айбо пойдьме дале, в другы варошѣ. В моем дѣлѣ и так не треба сердце, ай лем розум. ...Межи шѣстнадцятьма спишскыма варошами Ливча была оцѣнена найдороже. (1910)

132


Молоды лѣта

У

подолинском монастырю, – споминал раз еден сѣдѣючый мужчина, вночи, в зачатку осени, коли вон на стрѣхах осенны мглы, як коминарѣ, ходят у волгком мѣсячном свѣтлѣ, – был, а може и е, еден давный образ, а на образѣ том гривастый чоловѣк, его бетярьскы баюсы зачучурили ся дгорѣ, як яло героям, его борода густа й иржава, гибы справена из рыжого волося кучерявой жены, его очи – двѣ карикы, а в них удну продолгасты свѣтлосинѣ зричка, а тварь му червлена, ги фарба вина в ясный лѣтный день на бѣлом столѣ: сесе был герцог Любомирскый. Кто был, кым был герцог перед тым, як занял свое мѣсто межи дакус очуханыма позлаченыма рамами в давном монастырю? – сесе прямого одношеня не мае ид нашой истории. Доста того, же там был, на стѣнѣ под склепѣтов, де на обсыпаном вакованю ще сѣм-там видко было слѣды намалеваных на стѣну образов, на якых давно умерлы святы бавили ся во своей компании. Свята Анна сидѣла на маленьком шамелику, твари ей ся уже доткла давнина, лем два выблѣдлы ока позирали звѣдаючо на учеников, котры переходили, дубконячи чоботями, через коридор, выкладеный камянов коцков. Видѣло ся, же свята жена все ся звѣдат, ци научили ся учебный материал. Святый Георгий забивал шарканя – а межи нима на серединѣ занял мѣсто пан Любомирскый. В монастыри учило ся много безплатных воспитанников, и поважны попы все пужали их герцогом из кариковыма очима. 133


Колись давно, коли будовали монастырь, герцог спомогл красно нагладко вырѣзанов камянов коцков росширеня побожности, а по силѣ того мал право проговорити из того свѣта, абрихтеруючи недзбайливых учеников. Нещастны словацкы хлопцѣ, котры из своих высокых смерековых хащ трафили межи грубы муры монастыря, из великов почтивостев знимали шапку перед тварев пана Любомирского, что мала фарбу червленого вина. Подолинскы одданицѣ, что ходили ся сповѣдати ид парохови, клали герцогови на раму полевый цвѣт, а тутешны жены, что пару сто лѣт перед сим приводили на свѣт дѣтваков самых кошлатых и червленобородых, иппен так молили ся перед образом герцога, як перед иконами святых. (Набизовно, уже забыли, як добрых пару сто лѣт перед сим герцог дячно стѣговал рукавицѣ из буволовой кожѣ, кедь бѣла челядь клякала ид его ногам. Айбо теперь уже нигда болше на стѣгуе рукавицѣ.) Сяк ото Любомирскый еще и межи мертвыма был первый пан у варошику, и дѣтей туйкы часто крестили Георгиями, а в день Тѣла Христового32 на плацу перед варошсков радницев стрѣляли из гайдуцкой можары не лем во славу старого Бога, но и на честь Георгия Любомирского. (Правда, лем из половков набою пушкового пороху.) Сѣдѣючого пана (что еден вечер споминал коло писательского стола на склепѣтный коридор, в котром звучал дубкот запятков чобот воспитанников, зашибал ся ехом, жебы наконець одзвучати в далекой далечинѣ) в тот час мож было видѣти дѣтваком, учеником в монастыри и его околици, а имя му было Синдбад. (Из свого любеного читаня, Казок 134


Тысяч и Едной Ночи, выбрал собѣ сесе имя, бо тогды еще был недалеко тот час, коли рыцарѣ, поеты, артисты и ученикы, их поклонникы, выбирали собѣ имена. Еден горбатый хлопчик выбрал собѣ имя Папа Григорий, кто бы знал, чом?) Синдбад честовал пана Любомирского, айбо калап свой перед ним лем так наднимал, як перед Мюллером, торговцем канцеларскыма потребами, что в едном темном дуфортѣ держал свой бовтик, в котром все было ся темно. И в потемку том природа стратила свой шор, бо у Мюллера-бачия баюсы не были, а у его грубой, чорной, гамѣшной дѣвкы, у Фании – ще й якы. Фания ся долго з того ганьбила, айбо раз пришол до вароша еден молодый учитель, котрый повѣл, же Фаниины баюсы красны и покаряючы. И Фания ся зробила щастлива и в щастю скочила в Попрад из млинской гати. (Бо за Синдбада родителѣ точно заплатили монастырю школное, ще и сѣм-там загнали гордов вина про святу службу, на котрой Синдбад миништровал в червленой сукни, скоро-скоренько говорил Confiteor,33 и святочно, важно тряс звончиком, гибы од него зависѣло было, жебы ученикы, что сидѣли на задных лавицях, теперь клякнули на колѣна. И еден раз в червленом миништранском плащи покорил Анну Качкову, коли Анна пришла в недѣлю из цимборашками на святу службу.) А як тото было, кедь припомянути из полнов бизовностев? Синдбад ще и зато не кланял ся герцогу даяк онь дуже почтиво, бо он был ученик-костош у Качковых. Качко-бачи был солгабиров – из той давной файты солгабировов, котру мож было колись найти в затраченых малых горскых варошиках. Замолода, 135


ачей, лем гайдуком был в солгабировствѣ, пак стал ся писарем, коли выкохал статочну бороду и на практицѣ научил ся администрованя. Выросл му и брюх, и так стал ся солгабировом. Верховинскы солгабировы не мают нич из пыхы своих низинных коллег: они суть статочны солидны люде, закладают велику родину, помагают дома колоти дрыва, лляти свѣчкы, и лем тогды звыкли ся розсердити, коли пригорит поливка. Качко-бачи бухне по столови своев круглов пястев. — Я солгабиров! — загойкат. Минка, его тиха, заклопотана, нагладко зачесана жена тогды знае тихо одповѣсти: — Айно, айбо не дома. — Не ганьбиш ся перед дѣвками такое казати? — звѣдат ся Качко-бачи и прикладуе ид уху долоню, скручену на тивчарь, гибы выслуховуючи поносованя даякого Словака в канцеларни. — Тото мои дѣвкы, — одповѣдат вздыхаючи Минка. — Пан солгабиров, и в гадцѣ не мае творити ся тым, обы ся даколи пооддавали. По сему уже не обстае нич Юлиусу Качкови, солгабирову, лем скоренько утѣкнути до канцеларнѣ. За своев любенов пипов заганят домов гайдука. Поправдѣ не видко было, жебы ся дакто творил одданем панничок Качковых; были трое, выростлы на красных, высокых, здоровых дѣвиць, и бывали въедно из Синдбадом в штоковой части дома. По тыждневи, мѣняючи ся, варили. Магда баранину, Анна капусту, а Ружа солодкы тѣста ладили на уровни умѣлства, и пополудне, а также надвечер, коли Синдбадови из даякой тайной причины требало зохабити велику фамилну комнату в приземку 136


хыжѣ (жебы Качко-бачи и Минка-нина могли ся до волѣ вадити, в сякый бо час пан солгабиров уже не могл утѣкнути до канцеларнѣ), панничкы ся мѣняли и в тому, же навщѣвляли в самотарьской штоковой комнатѣ бояжливого в осамености, не пребарз люблячого ся учити Синдбада, занимали пиля него мѣсто за учебным столом, и робили свои ручны роботы вадь читали безконечны романы. Магда и Анна натолько ся понуряли в читаня романов, же Синдбад спокойно могл и подрѣмати собѣ над своима учебныма книгами. Айбо Ружа, котра была шѣстнадцятьлѣта и ще не надмѣру погардовала дозрѣваючым Синдбадом, часто своима бѣлыма ручками брала ученика за густое чорное волося и раз серйозно, раз на фиглю трясла ним. Ученик йойчал. Ружа ся зачервленѣла и ще май мыкала Синдбада. — Учи ся, – гойкала из блискачыма очима, – бо, вера божа, завалит тя Любомирскый! Синдбад пиловал ся нахылити над своима книжками, доколь раз на завхабеном штокови, де по пустых хыжах лежали мѣхы з овсом, як мертвы, раз лем не зачав гучати, выти вѣтер... Ружа спужено, спустивши очи слухала, пак появ ю страх, и трясучи ся, поблѣдла притискла ся ид ученикови, голову му схылила на плече, а руков обняла го за шию. И Синдбад иппен так ся спудил од выючого вѣтру, же и лист боял ся перевернути в книжцѣ, педиг уже ся цѣлком добрѣ научил тот материал, что был на отвореном боцѣ. Но та тогды, коли герцог Георгий Любомирскый дозирал на подолинскых воспитанников и рука его в рукавици из буволовой кожѣ стискала ручку саб137


лѣ, на котрой было добрѣ видко образы тогдышных святых, тогды, коли Ружа Качкова из доброй дякы, амбиции, а мало ще и з любости мыкала Синдбада за волося, и схыляла му на плече свою головку по придѣленю той кары, был еден хлопчик, котрый у вѣронауцѣ, в миништрованю и честованю святых образов найпервый был, и котрого за тото, а може за иншое воспитанникы давного монастыря прозывали Папа Григорий. Папа Григорий был горбатый хлопчик и мал таку красну тварь и головку, як тота свята оща, котру приимал каждый тыждень. Синдбад, хоть часто и побил Папу Григория, зато лем цимборил ся из ним, болше того, раз пополудне, коли иппен Ружа сидѣла при учебном столѣ в домѣ Качковых, дозираючи за Синдбадовов науков, покликал ид собѣ горбатого хлопчика. Набизовно про то, жебы ся похвалил перед ним Ружиным приятельством, Ружиныма красныма очима и бѣлыма ручками. Навщѣва Папы Григория одбыла ся так: Ружа цѣлый час сидѣла тиха и серйозна, из обома хлопцями ся держала погардливо, и ниякраз не хотѣла Синдбада имити за волося, что до того нигда не пролишила. Пак намѣсто того, жебы схылила на плече Синдбадови головку, намѣсто того, жебы го обняла за шию, майже грубо на него загойкала: — Я ся чудую, же Любомирскый терпит такого подлого ученика в монастырю. Горбатый Папа Григорий широко ростворил ясны горячы очи и майже заворожено позирал на Ружу в бѣлом домашном платю, на ей оголены рукы, на ей напнуту визитку, на перламутровы гомбичкы, что 138


ся потихы поднимали на выкругленых грудех. Айбо Ружа глумливо плескнула го по хрыбтѣ: — Ни, у сего хлопчика горб, як у комилы. Папа Григорий спустил очи, тварь му ся помалы зачервленѣла, пак из слызами в очох ся спустил долов зо штока. В тот вечер Синдбад чул ся даяк розгорченый, коли Ружа лащачи ся задѣла му палцѣ у волося, поклала попелясту тварь на его плече и моцно обнявши го гойдала ся на столци. Фурт перед ним стояли заслызены очи горбатого хлопчика, и зато серйозно имил ся до наукы, жебы и тым досадил Ружи. — Та ба что вам ся любит на той жабѣ? — зазвѣдала Ружа розмержено, коли Синдбад ани очи не поднимал од книгы. Напростила ся, встала и лѣниво подышла ид оболокови. Из вечера — лагодного юнского вечера — из улицѣ, что кривуляла под невеликый грунок, прокрадовали ся сюды, до хыж, якысь неясны спѣвны звукы, над далекыма горами пропадали и зась появляли ся звѣздочкы, ги дѣти, что ся бавлят на прятанкы. — Учѣт ся надале из горбатов жабов, — повѣла пак цѣлком посерйознѣла Ружа. — Най и вас научит на латиника, кедь так вам ся любит. Сеся хмарка была причинов, же на другый день пополудне Синдбад пошол из Папом Григорием, як из майлѣпшым своим цимбором, на Попрад купати ся. Туй Попрад крятал под старый монастырь и межи гатями, складеныма из геренд, был глубокый, чорный и тихый, як озерна вода. А там вонка, на серединѣ рѣкы, габы переганяли ся весело, игра139


ючи, майже смѣючи ся, гикой бы научили ся од фурманеши, что путуют межи горами, як треба в доброй дяцѣ гнати кочию, пофитькуючи, поспѣвуючи, подкуражуючи ся в корчмах, переконати путь из едной краины в другу. Хлопцѣ, природно, купали ся в тихой, глубокой водѣ, имивши ся руками за желѣзны капчѣ геренд, телембали собов у бездонной водѣ. Малый горбачик чул ся домак безпечно в товаришствѣ великолѣпого и смѣлого Синдбада, натолько, же триумфуючи и весело загойкал: — Тадь туйкы вже дно рѣкы! – и натягл долов тонкы ногы. Перстами, замащеныма од чорнила, пустил желѣзну капчу и беззвучно понурил ся у воду. Синдбад видѣл лем его чудный горб за едну секунду, а пак над водов настала долга тихость, над цѣлым краем, под великыма липами, гибы чародѣйна паличка дотулила ся до монастыря, и он намах умер, як в тысяч и едной ночи. Синдбад выскочил на берег, гибы го рак укусил за ногу, и никал у нерухому глублю, якымсь изломеным конарем мѣшал воду — пак скоро здѣл на ся платя. Без слова, сцѣпивши губы, пустил ся бѣзти ид деревляному мосту, что як великый паук простер свои долгы лабы над Попрадом. На пути стрѣтил ся из людми, якы махаючи головами позирали за зблѣдлым утѣкаючым хлопцем, и як му ся причуло, спомянули таинственного Любомирского. При мостѣ на ужовцѣ гойдал ся човник. Хлопцев бичак был острый, ачей, у вольном часѣ не робил нич иншое, лем острил го. Ужовку розрѣзал под клѣп ока, и човник уже подхопили быстры габы до140


лов, долов рѣков, и Синдбад упряменыма очима позирал уперед, ид великым липам... А може там зась гойдат ся на желѣзной капчи Папа Григорий, и вшиткое дѣло не болше, ги една зла фигля... Айбо мѣсто, де рѣка гибы спала, было и теперь такое тихое, як даколько минут перед сим. Синдбад осторожно накорманевал човник на тото мѣсто, де понурил ся Папа Григорий, и глубоко задѣл у воду весло. Пак задѣл руку у воду, гибы там десь наблизь был Папа Григорий... Пак помалы зачал веслати долов рѣков. Ту-там стал, весло уже давно досягало рѣневатое дно неглубокого Попрада, дале видко было великы камѣнѣ стырчати над ровнинов воды, в еден момент, як бы множество Пап Григориев, якыйсь червленый пструг спужено шуркнул дале, и рѣка заблищала, загабовала, гикой бы дакто цѣдил на сито ростопеное стрѣбро. Сперны гати монастыря помалы обставали ся ззаду, туй ся тягли плодовы дерева, мерещачи жолто и червлено, в зелениновом кертѣ пан учитель Приванка полол в чоботах, в подкоченой реверендѣ – Синдбад спужено лягл на дно човника. Пак дале веслал, и монастырь обстал в далечинѣ. Корчѣ схылили ся над рѣков, айбо под нима нашол лем погнилу смерекову колоду. Уже было поздное пополудне, сонце ся стулило за высокы горы, и постны поля сиротно, без людей простерали ся на ночный сон на обох берегах рѣкы. Пак уже и стрѣбро Попрада не свѣтило ся так ясно: велика лилова тѣнь затягла ся на зиркало рѣкы. И тогды на серединѣ рѣкы замерковал горбатого Папу Григория, як горѣлиць плыл в габах. Обѣ ру141


кы розметаны, рот отвореный, як една чорна дѣрка, ногы понурены до воды. Синдбад утер споченое чоло, бо в сей хвильцѣ почуствовал, что ся реално стало. Горбатый хлопчик утопил ся, за тото он буде винный. Любомирскый наконець лем выйде из рамы в коридорѣ, уже приближае ся из густов, червленов бородов. Далеко-далеко, десь на другом березѣ, под темныма корчами стоит Ружа, сцѣпивши рукы, и хмураво, сердито позират на него, як вчора вечер на звѣзды... Рѣка зачинала вызирати таинственнов, глубоков и страшнов, коли он веслал за трупом. Наконець имил горбатого Папу Григория за ногу и напинаючи ся, скывлячи, плачучи поднял в човник. Обернул го хрыбтом горѣ и помалы, змучено веслал назад, горѣ рѣков. Раз пробудил ся Синдбад, дома был, лежал в постели. Жолтое свѣтло лампы высвѣтило попелясту тварь Ружѣ. Дѣвочка уперла на него ясны, широко ростворены очи и губами в его тварь шептала: — Ты геройскый хлопець. И зато теперь уже вѣчно буду тя любити. (1911)

142


Прилогы

Деревляный рѣзбеный кулач из Чорной Тисы (Мараморош), вид в робочом положеню и з боку дна


Крудий в Подкарпатю34

Крудия ид сѣверовосточной мадярской Верховинѣ вязала горяча пасия. Приятельскы контакты, природны газдовскы, межижупны, политичны односины были про сю пасию лем основов. А главну рушну силу ей мож уганути в словах, котры повѣл тогды ще молодый нѣредгазскый писатель Крудий свому земплинскому цимборови и коллегови-новинарю Андору Зомбори: “Я животописець Раковция.” При их первой нѣредгазской стрѣчи и бесѣдах, что ся протягли онь до рана, росповѣдал Крудий за свои великы планы – трилогию о Раковцию – котры, на жаль, реализовали ся лем во формѣ искринок-одскалин, вмонтованых до окремых повѣдань и новелл. Крудию был добрѣ знакомый свѣт джентри Нѣршейга и близкой ид нему Верхной Тисы. Добрѣ знал и окремѣшный, одокременый свѣт так прозваных пограничных торговых вароши: Унгвара, Мункача, Берегсаса, Великого Севлюша и сѣмох мараморошскых корунных вароши. Межи нима Унгвар из его епископством, школами, образованов интеллигенциев означал про него дарабчик Европы; а восточна таркаста крутель Мункача, торгового вароша на межи Востока и Запада, промѣтовала образы из так милого Крудию свѣта русской литературы, безконечных пуст од Балтика до Середней Азии, на плахту мадярской Низины, зану145


рену в тѣни глубокой давнины. И туй, на краю мадярского свѣта, был мистичной долѣ народ, котрый на рѣшителных поворотах истории все борол ся въедно из Мадярами: Русины. Дюла Крудий стрѣчавал ся из Русинами, из их вѣров, свѣтом вѣровань и бабон на каждой етапѣ свого живота, и за вонкашныма появами он порозумѣл судьбу сей конфесийно-етничной общности, доникал, як ся нев выслужуют финансовы и политичны силы. Первое, найпоразителнѣйшое и опредѣляючое дожитя про него значил марияповчскый одпуст. На конци XVII. столѣтия заселял ся округ Гайдудорог, котрый ся пак скоро помадярил. Туй межи многыма селами русинского розсѣяня было и село Повчь,35 де в грекокатолицком храмѣ в едну опасну добу мадярской истории, 4-го новембра 1696, зачал плакати святый образ Марии. Розслѣдна комисия, опредѣлена ягерскым епископом, пересвѣдчила ся, же чудо поправдѣ ся стало. Цѣсарь Леополд I. оцѣнил сесе як божу помочь, котра дозволила 1697-го года побѣдити Туркы под Зентов, и святый образ росказал забрати до Вѣдня. Як наровнаня, Дюла Крудий в зрѣлых лѣтах цѣсарь дозволил повчан146


скым зберати грошѣ на церковь по цѣлой бировани. Во списку народных кривд, котрый склав Раковций 1704-го года, была и сеся. Наконѣць, обы утишити всенародное побуреня, ягерскый епископ Иштван Телеки дал зробити копию образа про повчанскый храм. 1715-го года уже копия образа зачала плакати, вказуючи, же слызы приналежат не образу, ай нещастной краинѣ. Одтогды сесе одпустовое мѣсто про русинскых и мадярскых грекокатоликов тото, что про католиков римскых Чикшомлев, а в ширшой Европѣ – Фатима, Марияцел, Лурды вадь Ченстохова. До Трианона годишно десяткы и десяткы тысяч русинскых и мадярскых грекокатоликов по одбытю жнива, из приходом осенной свѣжости пущали ся в многоденное пѣшое путованя. И Лайош Паловци Горват, котрый дѣточы годы прожил в Берегсасѣ, чуствовал необычность сих походов, а Крудий, внук вѣщункы Марии Радич, был од природы май переимливый на мистику. Еде Надь, споминаючи за характерный притяг Крудия ид полонинам, церквам под шингловыма стрѣхами и бизантийскым крестам, зазначат, же “так намалевати одпуст може лем обдарованный визиев поет, котрый ночовал не межи францишканскыма одпустовыма, ай межи православныма...” (Ту сплетеня грековосточной и грекокатолицкой вѣры очевидный захыб!) Айбо стрѣчал ся Крудий из Русинами и по свѣтѣ, и тогды, коли перешол до Пешту. Необычное и тѣс147


ное приятельство вязало го из Микловшом Семере, из давного, од здобытя отчизнины рода Губа, великым паном, котрый при вшиткой своей аристократичности был до шпику кости демократ. Замолода был полный амбиций, такых, пише Крудий в памятках, якы “лем земплинскый юнак-немеш може принести домов из Оксфорда”. Зачал карьеру политика, был дипломатом в Римѣ, Парижу, Санкт-Петербургу, як зрѣлый муж, одышол од "патриотов", что тягли до айнашства и спустошеня, заперл ся во своем властном свѣтѣ. Наколи ся стрѣчат из Крудием, он уже лем король картяшского стола. Стрѣча из сим необычным чоловѣком, из котрого пак измалевал, болше ги вѣроятно, Едуарда Алвинция, героя Червленой поштовой кочии, была из многых никань опредѣляюча. Микловш Семере мал наслѣдны маеткы в Земплинѣ, в сечовском окрузѣ, в селах русинского розсѣяня, выростал межи дѣтми Русинов. В часѣ встрѣчи из Крудием, правда, сесѣ села — хоть лем статистично — были уже словацкы: пролыгнул их болшый славянскый народ на територии двох жуп примѣрно за едно столѣтие. Не мож собѣ представити, жебы в часѣ бесѣд за картями, о мадярском происходѣ, судьбѣ, все горшых перспективах краины, не зайшло слово за сесь худобный народ сѣверовосточной мадярской Верховины, что из Мадярами приимал все едну судьбу. Една памятка Крудия, дотычна Семере, говорит, же нераз брал из 148


собов писателя “на обмыты дождями, обсяднуты воронами смутны панскы обыстя Земплина и Унга.” Что ся тыче историчных романов Крудия, знаеме, же в роспорѣ из легендов, Дюла Крудий не был неукый, инстинктивный умѣлець. Много гыбал по библиотеках, и очевидно, же интересовала го литература, описуюча так любеный ним край и его обывателей. На переломѣ вѣка увидѣли свѣтло свѣта студии Тивадара Легоцкого, Антония Годинкы, голошеня руководителя так прозваной "верховинской акции" Едмунда Егана и, что каммай существенно про ключовый твор Нашы добры Русины (Образчикы из Русской Крайны), една важна студия Гиадора Стрипского, Погребны игры в Марамороши. Прото стыкы Крудия из Подкарпатем не ограничовали ся цимборскыма розговорами и сладостев читаня. Еде Сабов споминат як важный факт, же писатель мал новинарскый безплатный билет, якым ся послужил нераз, путуючи до Марамороша и на Верхну Тису. Йенев Ердевш тоже много раз пише – напослѣд 1944-го года – за подорогы Крудия на сѣверовосточну Верховину и за повязаня Крудия из Русинами. Нераз, пише, трафило ся, же Крудий на розсвѣтку, очистивши ся в паряной купели од дыма каварнѣ, везл ся на дворець Келети и рушал на Мункач. Одтоль русинскы фурманешы везли го на кочии до Унгвару, котрый електричным освѣтленем уже напоминал Будапешт, и де из добров дяков го 149


чекали приятеле из Литературного Общества Дьендьеши. Ба ци мож бы их назвати? На основѣ пештскых годов вадь далекых родинско-приятельскых повязань приходят найнавперед имена Микловша Антала, Дюлы Самоланѣ (брата Едена Самовольского, автора релифа апостолов в боковом порталѣ базиликы), Еде Мазуха, Марцела Видора, Арпада Берцика, Габора Стараи, Лайоша Зомбори и Алайоша Повша, забитого чешскыма легионерами. Айбо точнѣйшу одповѣдь бы годно дати лем микрофилологичное дешифрованя рукописов Крудия. Про нас болше принципиалный факт, же Дюла Крудий чуствовал ся дома у восточных пограничных замках мадярской културы. Вѣстна е пасия писателя ид русской литературѣ. Зато вартат повѣсти, же могл ся стрѣчати туй из первыма мадярскыма толмачами русской литературы. (Хоть не могл знати, же их зналость русского языка была результатом все силнѣючой панславистичной пропаганды, под вплывом котрой лѣпшы представителе русинской интеллигенции зохабили язык свого малого народа и поклоняли ся културному примату Санкт-Петербурга!) Крудий, иппен так, ги Семере, пережил военны годы из предчуством безповоротной трагедии. Айбо 1918-й наелектризовал го. Давный цимбора-новинарь, Барна Буза, иппен вернувшый ся из плѣна, 150


стал министром земледѣлства и передал Крудию редагованя мадярского выданя Народной Новинкы. Се была либерална новинка, что появляла ся и на языках меншин: новинка провинции. Теперь писатель уже и по службѣ "взял на свои плечи" краину. Роздѣленя земли в Каполнѣ,36 правда, в его творчости появило ся в импрессионистичной перцепции, въедно из идучима там на паломництво панѣйками из Саболча, айбо сѣверовосточна Верьховина была про него май реалным краем, май реалнов проблемов. Пише голошеня, звѣты про "народный комитет образованя" (1919). Айбо майболшу завданку достал взимѣ 1918-го. Тогды появил ся вѣстный народный закон ч. Х, якым ся утворила автономна Русска Крайна. Дѣля подготовкы и популаризации концепта и был написаный твор Нашы добры Русины (Образчикы из Русской Крайны), на яком мож почуствовати, же написаный едным духом: автор пише вшитко тото, что уже скорше знал за братскый народ. Книгу плановал появити в столици будучой автономной территории, Унгварѣ. Печатня Фелдешия за немногы днѣ провела подготовны роботы, айбо заятя вароша на зачатку 1919-го года французскым заграничным легионом, что помагал Чехам, зробило возможным лем будапештское выданя. Вмѣсто писательскых творов тогды на сѣверовосточной Верховинѣ реализовали ся лем политичны акции. И сам Крудий мусѣл тогды быти тихо. Айбо 151


книга его проломила мур нѣмоты, интеллигентый читатель все находил ид ней путь. Та и нынѣ, ачей, годна она буде дачому научити. Андраш Ш. Бенедек


Комментарии Révai Nagy Lexikona, том 16, бок 449. Бібліографія перекладів угорської художньої літератури на українську мову. Поз.: Андраш Гьорьомбеї. Історія угорської літератури. Ніредьгаза, 1997. Переклала з угорської та уклала бібліографію Леся Мушкетик. Редакція та передмова Іштвана Удварі. 213–221. 3 Slovník světových literárních děl, A-L, M-Z. Praha, Odeon, 1989. 4 Дюла Круди. Избранное. Москва, Художественная литература, 1987. 5 Назва оригинала: Havasi kürt (Ruszin-Krajna kistükre). 6 Попрадска Ремета = Mníšek nad Popradom, Slovensko. Недалеко, воздухом 10 км, а горѣ током рѣкы три раз только, лежит варошик Подолинець. Туй в словацко-русинско-нѣмецко-мадярском окруженю автор пережил гимназийну добу свого живота, до котрой пак часто вертал ся во споминках и своих творах. 7 Король Жигмонд 1412-го года воевал из богатов и силнов Венециев, на что требало много гроши. Того года стрѣтил ся на Спишу из польскым королем и просил од него помочь. Такой того, 1412-го года оддал 16 вароши (из них 13 спишскых) на польской граници в залог польскому королю за позычку. Межи сима варошами были и Попрад и сосѣдный Подолинець. Назад под мадярску коруну выкупила варошѣ онь Мария Терезия 1772-го года. 8 Попрад – единственна рѣка з южного боку Карпатской подковы, что не приносит свои воды в Дунай. Выкырлюе из Попрадского плеса на южном боку Высокых Татер на надморской высотѣ 1503 м. Пак ся остро оберне на сѣвер, обминаючи Дунайску котлину. На польском боку границѣ впадат до Дунайця. Должина рѣчкы 135 км, а ток дуже скорый позад великого скока высот. На берегах Попрада оддавна жили Словакы, Русины, Мадяре и Нѣмцы. 9 Зачавши од Русской Волѣ границя долгов кривулястов облуков дас 20 км тягне ся закрутинами рѣкы онь до Попрад1 2

153


ской Реметы, де Попрад переходит на польскый бок. Туй села самы русинскы. 10 Святый Ян из Непомук, 1340(?)–1393. Патрон Чехии. Як помочный епископ в Празѣ выступил против волѣ короля Вацлава IV., за что го король властноручно раз тяжко мучил, пак го закованого в ланцы, зо затканым ротом, росказал веречи до Вылтавы из Карлова моста. Коли года 1719 отворили гроб, найшли там язык Яна Непомуцкого, высхлый, айбо цѣлый. 1729-го года был проголошеный за святого. 11 Меднянскый Ласлов, 1852–1919. Достал малярьское образованя в Монахиумѣ и Парижу. Лавреат многых малярьскых премий. Межи иншыма его образами найболшу славу му принесли горскы краевиды из Спиша. В часѣ свѣтовой войны достал широкой знатости своима шкицами из фронта, котры ся публиковали в столичных новинках невтралных держав. 12 Мариябешнев (Máriabesnyő) коло Геделева, славное марианское одпустовое мѣсто недалеко од столицѣ, Будапешта. 13 Дутян — восточна закусочна вадь бутик. 14 Гернад (Hernád/Hornad) зачинат ся близь вароша и рѣкы Попрад, тече на восток, протѣкає через Кошицѣ. Дале крятат на юг и на мадярской территории впадат в рѣку Солену (Sajó). Должина Гернада 190 км. На рѣцѣ Соленой татарска горда хана Батуя розбила 1241-го года мадярское войско. 15 Лаборець (Laborec) зачинат ся под польсков границев, протѣкат через Межилаборце, Гуменное, Михаловци. Должина рѣкы 130 км. В нижном току принимат воды свого лѣвого притока — Уга, а дас 20 ниже впадат в Латорицю. Подля легенды, основаной на лѣтопису мадярского хроникаря Анонимуса из XIII. ст. названа на честь русского князя Лаборця, котрого забили Мадяре при добытю отчизнины в IX. ст. 16 Иза (Iza) зачинат ся под Роднайскыма полонинами в Румынии и ниже Мараморошской Сиготи впадат в Тису. Должина рѣкы 80 км. На берегах ей сут русинскы села.

154


Вышава (Vişeu/Vissó), лѣвый приток Тисы на территории Румынии, впадат в Тису высше Мараморошской Сиготи, во Хмелевой. Должина 80 км. На берегах лежит много русинскых сел. 18 Тема Синдбада-мореплавця характерна про Дюлу Крудия и стрѣчат ся во многых творах: в сем образѣ он во споминках путуе в пережиту минулость. 19 В антигабсбургском восстаню под веденем Иштвана Бочкая (1604–1606) брали участку и Русины. В тых боях силно потерпѣли населены мѣста краю. 20 Вырывок из дѣточой повѣсти Вандрованя Тисов (Utazás a Tiszán). 21 Туй автор неточный. На громадѣ в Ракошу (Rákosmező) 1505-го года великашство рѣшило, же кедь Владислав Добже (II. Jagelló Ulászló) умре без наслѣдника, нигда булше не выберут чужинця на короля. Прото, коли Туркы под Могачом розбили мадярское войско (1526), в котрой битвѣ погыб и двадцятилѣтый король Лудвик II., сын Владислава Добже, и рушили дале занимати Мадярску краину, державна громада в Столичном Бѣлоградѣ коруновала на короля Яна Запольского (1526–1540). Фердинанд I. Габсбург по генеалогии претендовал на мадярскый трон и часть великашов в Пожоню выбрала го (1526–1564), но не коруновали го, бо коруна была у Яна I. Краина мала тогды двох короли, что воевали межи собов. Русины поддержовали “свого” короля, Яна I., а не “чужинця”. 22 В мадярском парламентѣ и державѣ урядным языком была латина онь до 1832-го года, коли подали проект языкового закона, заводячого мадярскый державный язык. Закон сесь был приятый на державной громадѣ 1836-го года. 23 Днесь Vişeu de Sus в Румынии. Находит ся на рѣцѣ Вышавѣ, лѣвом притоку Тисы. 24 Кремниця (Körmöcbánya / Kremnica) — оддавна славный банскый варошик на восток од Нѣтры. 25 Автор хоснуе символичну славянску назву Моротва = Мертва рѣка. 26 “Апаге, сатанас!” Слова Исуса Христа (по грецкы), что означают: “Гет од ня, сатано!” 17

155


150 лѣт перед тым часом, коли автор писал сесѣ рядкы, Мария Терезия дала Русинам можность переселити ся на лѣпшы землѣ до Бачкы у Войводинѣ, де потомкы их хвалят собѣ и доднесь. 28 Ливча (Levoča/Lőcse) — еден из 16 варошув, переданых в залог польскому королю. 29 Спишскый Подзамок (Spišské Podhradie/Szepesváralja) — еден из 16 вароши, одданых в залог польскому королю. Находит ся 10 км на восток од Ливчѣ. 30 Туй иде о державу, державное яблоко, символ власти монарха, котрый, подобно як и в иншых монархиях Европы, напр. Британии, Дании, России представлял собов в Мадярщинѣ золоту кулю, увѣнчану крестом, але яблоко Мадярщины, куля диаметром коло 8 цм, зготовена из стрѣбра, а лем позолочена. 31 В Подолинцю, варошику на рѣцѣ Попрад, 50 км на сѣвер од Ливчѣ, Дюла Крудий учил ся в гимназии. И Подолинець (Podolinec/Podolin/Pudlein) входит в число заложеных Жигмондом вароши. 32 Католицкое свято Corpus Christi святкуе ся в четверь, слѣдуючый за засполником Пятьдесятницѣ. 33 Confiteor unum baptisma in remissionem peccatorum... = Исповѣдую единокрещение во оставление грѣхов... 34 Позадслово литературознателя и историка културы Андраша Штумпф Бенедека написано ид другому выданю подкарпатскых творов Дюлы Крудия, котрое появило ся недавно: Krúdy Gyula, Havasi kürt, Felsőmagyarország Kiadó, Miskolc, 2001. 35 Изгодя (1715) в резултатѣ наставшых туй дале подѣй на честь Слызячой Богородицѣ село достало назву Марияповчь. 36 В фебруарѣ 1919-го тогдышный министер-предсѣдник народной володы, гроф Мигаль Каролѣ, зачал святочно дѣлити властны землѣ маетку Каполна селянам, жебы вказати добрый примѣр иншым землепанам. Паны не дуже охотно переберали сесь примѣр. 27

156


Содержаня Свѣт сердця и душѣ ……………………………………………………… 5 Нашы добры Русины ……………………………………………………. 11 Вандрованя Тисов ………………………………………………………… 71 Ugocsa non coronat ………………………………………….. 73 На Низину …………………………………………………………. 75 Краина Раковция ………………………………………………………….. 77 Синя кавка ……………………………………………………….. 79 В пути ……………………………………………………………….. 82 Мараморошскы повѣданя …………………………………………… 93 Бокорашѣ ………………………………………………………… 95 Диамант из Марамороша ……………………………….. 99 В ужанскых хащах ………………………………………………………… 103 Зима …………………………………………………………………. 105 Млин Параскевы ……………………………………………… 110 Спишскы повѣданя ………………………………………………………. 121 Ливчанскы тулипаны ………………………………………. 123 Молоды лѣта …………………………………………………… 133 Прилогы ……………………………………………………………………….. 143 Крудий в Подкарпатю …………………………………….. 145 Комментарии ………………………………………………….. 153


Profile for Igor  Kercsa

Дюла Крудий  

Русины очима мадярского писателя на зачатку ХХ. ст. Образчикы з Подкарпатя

Дюла Крудий  

Русины очима мадярского писателя на зачатку ХХ. ст. Образчикы з Подкарпатя

Advertisement