Page 1


УДК 82(1-87) ББК 84(4Фра) Р 78

Michel Rostain LE FILS © Oh!Editions, 2011. All rights reserved. Перевод с французского Ольги Габе Художественное оформление Алексея Дурасова

Ростен М. Р 78 Сын / Мишель Ростен ; [пер. с фр. О. Габе]. — М.  : Эксмо, 2013.  — 224  с.  — (Семейные истории). ISBN 978-5-699-65213-6 История семьи, рассказанная сыном, который ушел из жизни  — болезнь его не пощадила. Он понимает, как тяжело его родителям, и, наблюдая за ними уже после собственной смерти, очень хочет, чтобы они справились с горем, которое он им невольно причинил. «Сын»  — роман о потере, но, как ни странно, он жизнеутверждающий: герои сохранили семью и смогли продолжить жить. Для этого Мишель Ростен и написал эту книгу — чтобы помочь тем, кто отчаялся.

УДК 82(1-87) ББК 84(4Фра)

ISBN 978-5-699-65213-6

© Габе О., перевод на русский язык, 2012 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013


Посвящается Мартине

Глава 1 Искать еще слова Которые что-то говорят Там где люди Уже ничего не говорят Найти еще слова Которые что-то говорят Там где люди Уже не могут ничего сказать Эрих Фрид

Папа делает открытия. Вот одно из них: ни один день не обходится без слез. Иногда они текут пять минут, иногда — тридцать, а  порой  — целый час. Для папы это в  новинку. Слезы высыхают, льются, опять высыхают, снова льются  — и  так по кругу. Без этого многообразия рыданий и  всхлипов не проходит ни один день. В  результате полностью меняется структура жизни. Бывают внезапные слезы: достаточно одного жеста, слова, 55


Мишел Р

е

образа — и вот они уже брызжут из глаз. Бывают слезы без видимой причины, они есть, и  все. Бывают необычные на вкус слезы: ни всхлипов, ни икоты, ни привычной гримасы боли  — просто вода струится из глаз. Чаще всего папе хочется плакать по утрам. На одиннадцатый день после моей смерти папа понес одеяло в  химчистку. Он идет по улице Куэдик, уткнувшись носом в  постельные принадлежности, и  твердит про себя, что вдыхает мой запах. На  самом деле это не запах, а  вонь: я  никогда не стирал простыни и  одеяло и  много месяцев подряд спал на грязном белье, но сейчас папу уже ничего не шокирует. Теперь в  ворохе белой ткани, который он несет в  химчистку так бережно, словно это святые дары, заключена частица меня. Папа плачет, уткнувшись носом в хлопчатобумажную простыню. Он старается не встречаться взглядом с  людьми и  специально выбирает окольные пути: сначала сворачивает направо, на улицу Обскюр, и  спускается по ней, потом снова поднимается: улица Ле Биан, Эмиля Золя, ле Аль... Вместо ста метров он проходит четыреста. Наконец, в  последний 6


С раз вдохнув мой запах, папа толкает дверь прачечной. Юна де ла Фриш кидает монетки в стиральную машину. Тянуть нет смысла. Соболезнования, и  все такое. Служащий тоже произносит шаблонную фразу и  забирает одеяло. Папа хотел, чтобы все произошло не так быстро и  что-нибудь  — очередь, звонок клиента, приход курьера, ураган  — дало бы ему возможность еще раз вдохнуть остатки моего запаха. Папа расстается с  одеялом: он проиграл очередную битву. Вернувшись домой, он видит, как собака играет с  моими домашними туфлями. Они тоже пахнут мной. Папа, надеюсь, ты не будешь драться с  Янкой за право облизать вонючие боты? Интересно, когда собака перестанет различать знакомый запах? Можно проверить месяца через три. Кажется, сто дней  — это тот срок, который дают новому главе государства, чтобы тот мог освоиться. А  сколько времени должно пройти после смерти человека, чтобы не вспоминать его каждую минуту и  не бросаться в слезы при одном упоминании его имени? Сто дней? Год? Три года? Скоро мы 7


Мишел Р

е

это выясним наверняка. До каких пор Янка будет накидываться на мои тапки и грызть их, втягивая в себя мой запах? Когда наконец папа с  мамой перестанут всюду благоговейно искать следы моего присутствия? Сколько еще они будут упорно возвращаться к  тому, что вызывает у  них нескончаемые потоки слез? Как долго я  буду незримо присутствовать в их жизни, ни на секунду не отступая в тень? Довольно любопытные вопросы. Признайся, папа, в  перерывах между рыданиями ты тоже нет-нет да и  задаешь их себе, словно пытаясь заглянуть в  будущее, которое после моей смерти для вас перестало существовать. В твоем новом мире царит хаос. Ты получил в  наследство все мои вещи, а  это не лучший подарок. «Сладких снов, любовь моя. Спокойной ночи, милая ласка. Любящая тебя Нани». Папа обнаруживает в  моем телефоне во входящих сообщениях одно из придуманных Мари имен. Он слегка смущается, но не может ничего с  собой поделать и  продолжает внимательно изучать все, что осталось от меня. Его, конечно, не удивляет, что Мари 8


С признается мне в любви. Он догадался, что я обращался к ней «Нани», и не видит в этом ничего ужасного. А  вот прозвище «ласка» не дает ему покоя. Нужно все разузнать об этих животных. Почему Мари называла меня лаской? Может, я  покусывал ее уши, губы, грудь? Гугл говорит, что это ночной зверь. Возможно, дело в  том, что я  никогда не мог вовремя улечься спать? Папа не любит прозвища. Ты никогда не узнаешь, откуда взялась эта «ласка», если только не признаешься Мари, что прочитал ее сообщения. Вряд ли ты осмелишься сделать это сразу после моей смерти. Сегодня вечером в конце списка эсэмэсок он обнаружил послание, которое я  получил двадцать шестого сентября этого года, за месяц до смерти: «Вот и  звезда спасения, мой милый Лев. Я в Реймсе, изучаю собор». Папа лихорадочно расшифровывает. Этот текст напрямую связан с  путешествием в  Амстердам, которое я  совершил вместе с  Роменом незадолго до смерти. Я соврал. Сказал родителям, что поеду в  Реймс. Папа с  мамой до смерти перепугались бы, сообщи я, что отправляюсь в  наркоманский рай. Но как может молодой 9


Мишел Р

е

человек двадцати одного года удержаться от такого искушения? Скажи, папа, разве ты не поступил бы так же сорок лет назад? После Голландии я вернулся в Бретань — надо было отдать машину, которую с  трудом выпросил у  вас на время,  — а  Ромен действительно завернул в Реймс. Оттуда он и отправил это сообщение. «Звезда спасения»  — загадочно звучит, да? Лишь много лет спустя ты решишься спросить Ромена, что это значит. Сегодня ты просто получил в наследство еще одну загадку. Двадцать девятого октября две тысячи третьего года в  двенадцать часов сорок пять минут меня ждали в  университетском центре профилактической медицины. Проблема в  том, что двадцать пятого октября, за четыре дня до приема, я  умер. Когда я  записался к врачу? Этот вопрос не дает папе покоя. Он натыкается на талончик второй или третий раз с тех пор, как взялся разбирать мои вещи. «Университетский центр профилактической медицины». Папа не может оторвать взгляд от черных букв: «Университетский центр профилактической медицины, двадцать девя10


С тое октября, двенадцать сорок пять, врач — мадам...» После слова «мадам» идет пунктирная линия  — в  регистратуре не удосужились вписать имя. У папы в  голове хаос. Это первая неделя настоящего траура, когда церемонии закончились, а  друзья разъехались. Одиночество  — вот с  чего на самом деле начинается смерть. Весь день папа разбирал мои вещи, разговаривал по телефону, а  в перерывах между звонками плакал и  громко сморкался, даже не пытаясь оправдаться аллергией на пыль. Он смирился с  тем, что придется выкинуть тетради, которые я  вел в  старших классах, но сначала тщательно изучил ту дребедень, которую я  там писал,  — вдруг среди заданий по английскому и математике попадется записка или рисунок, что-нибудь личное? Но нет, сплошное переливание из пустого в порожнее, типичная писанина ученика, который вполуха слушает занудного учителя. После нескольких часов безумных раскопок (знаешь, папа, ты ведешь себя бестактно  — я, конечно, умер, но это мои вещи) он вдруг замечает в  самом низу изводившей его бумажки крошечную карандашную запись. Еле заметную, но очень 11


Мишел Р

е

важную запись. Оказывается, я собирался не к  любому свободному в  тот день врачу для профилактического осмотра, который студенты проходят раз в год, меня ждала встреча «с психологом мадам Ле Гуэллек». Да, мелкими буквами простым карандашом там значилось: «Психолог, мадам Ле Гуэллек». Почерк не мой. Значит, я  сам решил записаться на прием к  психологу. Это все меняет. Папу охватывает старая, давно знакомая тревога. Она маячила на горизонте с момента моей смерти, но он считал, что сумел избавиться от нее. Теперь это чувство вспыхнуло с новой силой. Снова всплыла на поверхность сумасшедшая вера во всемогущество бессознательного, давно жившая в  папиной голове. Вера в  то, что желание и  душа могут все. Я живу, потому что так решил. Соответственно, умираю, потому что... Звучит так бредово, что он даже не заканчивает фразу. Папа уже тысячу раз задавался вопросом, действительно ли я  умер от страшной, убивающей моментально заразы, которая набрасывается, не оставляя человеку ни малейшего шанса. Может, я просто на время утратил бди12


С тельность? Всего на минуту допустил мысль о возможности смерти и  — оп! Папа всегда верил, вернее, разработал довольно логичную схему, в  соответствии с  которой стоит на минуту ослабить контроль над собой, как силы смерти тут же тобой овладеют. На  секунду оставляешь жизнь без внимания, и  все летит в  тартарары. Вообще-то он толком не знает, как именно действует смерть, но кое о  чем догадывается: во всех нас, ну, в  нем-то уж точно, есть силы, способные разрушить самое мощное тело. Поэтому папа задается вопросом: а  вдруг я  бессознательно, но, скажем так, по собственному желанию оставил открытой дверь, через которую проникли мои собственные разрушительные силы? Сколько папа себя помнил, он каждый день принимал решение оставаться в  этом мире. Этим объясняется его удивительная живучесть. Теперь, когда я  умер, он по поводу и  без повода кричит: «Да  здравствует жизнь!», навязывая всем свою точку зрения. Ему просто необходимо орать: «Да здравствует жизнь! Fiat lux!1» Старый безумец, неужели 1

Да здравствует свет! (лат.) 13


Мишел Р

е

тебе это помогает? Каждая смерть заставляет задуматься о том, что человек сделал или не сделал, дабы избежать ее. Собственная кончина становится последним примером, неопровержимым доказательством папиного постулата. Постоянно принимать решение в пользу бытия, каждый день подтверждать свое желание, кричать черту в  лицо: «Да здравствует жизнь!» Вплоть до того дня, когда позволяешь себе умолкнуть и умереть. Папа выкрикивает свой девиз в  полном одиночестве. Узнав, что я  собирался в  центр профилактической медицины, он снова попадает в плен бредовых идей. Что творилось у  меня в  голове три недели назад, если я  записался на прием к  психологу и  рискнул жизнью? Несколько дней назад папа направился было в  противоположную сторону, отмахнувшись от своих обычных фобий. Он чуть не заплакал от радости, открыв мою машину и обнаружив, что за несколько часов до смерти я  залил полный бак. Много горючего  — все равно что много планов на будущее, разве нет? О желании жить говорило и то, что я совсем недавно подписался на «Монд» (первый номер пришел в  Ренн на следующий день по14


С сле смерти). Я хотел читать газету, быть в курсе новостей, значит, не собирался умирать, так ведь? А еще я только-только купил абонемент в  Реннскую оперу по студенческому тарифу. Когда человек собирается умереть, он не подписывается на газету, не покупает абонемент в  театр, не заливает полный бак горючего. Старуха с  косой сама набросилась на меня, вот и все. Ни папа, ни я сам, ни кто-либо другой тут не виноват. Смерть существует независимо от нас, папа почти признал это. И вдруг — бац! Несколько слов, написанных карандашом на памятке из центра профилактической медицины, — и стройная теория рушится. Я  действительно собирался на прием к психологу, на бумажке даже есть ее имя, стоило лишь внимательно присмотреться. Ты обнаружил его через несколько часов. Не видел или не хотел видеть? Следующий вопрос. Ты собираешься позвонить психологу. Зачем? Поговорить о  своей теории? О  жизни и  смерти? О’кей... Скажи, тебе хочется обсудить меня и  мое отношение к  жизни или себя? 15

Сын