Page 1

– Таня, ты ни в чем не виновата. Мария отвернулась к окну и быстро провела языком по губам. Губы у нее за время болезни потрескались, и ни один крем не помогал привести их в порядок. Они выглядели так, будто она только что вышла из пустыни. И, наверное, вид у нее от этого был такой отвратительный, что это должно было вызывать у Тани жалость. А жалости совсем не хотелось. Разве ее кто-нибудь заставлял не видеть того, что было очевидно для всех, а главное, разве кто-нибудь требовал, чтобы она перестала быть самой собою? Никто не заставлял и не требовал. А значит, жалеть ее теперь не за что. Но ее все-таки жалели. И если Таня в силу своего умения держать себя в руках могла это скрывать, то вся остальная родня выражала свои чувства слишком заметно. Даже у Нелли, когда она звонила из Иерусалима, голос был такой, словно она разговаривает с тяжелобольной. Впрочем, Мария в самом деле долго болела и теперь еще чувствовала себя слабой. Наверное, простудилась, когда бродила по замерзшему саду и не могла себе представить, как войдет в дом, что скажет... ему. – Таня, – спросила она, – а что ты ему сказала тогда? Мария впервые задала сестре этот вопрос, хотя прошло уже два месяца с того дня, когда Гена в последний раз приезжал в Тавельцево. С той своей... собеседницей. Правда, она тут же подумала, что Тане ее вопрос, пожалуй, непонятен. Кому – ему, когда – тогда? Но Таня даже не переспросила, о чем она. – Сказала, чтобы он уезжал. Что если ты сочтешь нужным, то позвонишь ему сама, – ответила Таня. – По-моему, вполне понятно. – Но как же ты догадалась? О том, что надо сказать именно это? – Маша, Маша! – покачала головой Таня. – Я же в окно видела, как ты по саду бродишь. Хотя выйти ты собиралась на полчаса какие-нибудь, потому что Гену этого своего с минуты на минуту ждала. Ну кто бы я была, если бы не догадалась? Раз ты в дом не заходишь, значит, видеть его по какой-то причине больше не хочешь. Он же у окна все время маячил, тебе отлично из сада было видно, что он уже здесь. – Он меня звал, кажется, – вспомнила Мария. Она сама удивилась, что может говорить об этом так спокойно. Уже может. – Звал. По саду бегал, к речке выходил. – Я ушла на улицу, когда увидела, что он выходит из дома. Я не могла... Даже не заметила, как он уехал. Он... один уехал из Тавельцева, ты не знаешь? – С Германом. Я Герману позвонила и попросила Геннадия Анатольевича увезти. Он приехал и увез. – Герман – надежный человек. – Да. Молчание, повисшее в комнате, казалось осязаемым. Его можно было потрогать рукой, как снег, тяжело пригнувший ветки яблонь. – Таня, – наконец произнесла Мария, – не надо меня жалеть. Я сама виновата. – В чем? – В том, что со мной произошло. Я вдруг стала вести себя так, как будто всей моей прошлой жизни – с моими чувствами, мыслями – просто не было. Ведь я немало знала о себе, о своих возможностях и желаниях, о всей своей жизни. Даже много я о ней знала – я ведь думала о том, как мне жить, с самого детства. И почему я вдруг решила, что это может перемениться в одну минуту из-за мужчины, которого я совсем не знаю? Мария отвернулась к окну. Она думала, что уже владеет собой, но все-таки это оказалось не совсем так. Она проглотила слезы. Береза, стоящая под самым окном, была бела и румяна в лучах зимнего солнца. От взгляда на нее все-таки становилось полегче.


– А что ты думала о том, как тебе жить, Маша? – спросила Таня. – Или это невозможно словами выразить? – Почему же – это возможно словами. Я хотела, чтобы моя жизнь была долгой. – Ну, этого каждый хочет, – усмехнулась Таня. – Но это же все равно в руце Божьей, о чем тут думать? – Вероятно, я все-таки неправильно выразила. Я не хотела, чтобы моя жизнь была одной вспышкой – пусть даже эффектной, но единственной. Да, этого я не хотела. Я не Жанна д’Арк – не создана, видимо, для какого-то сильного действия. Мне всегда казалось, что ровная, может быть, не наполненная яркими событиями, но достойная жизнь – это очень немало. – Это в самом деле немало, – вставила Таня. Наверное, ей с трудом удалось это вставить: Мария была взволнована и говорила быстро, почти сбивчиво. – Но ведь здесь так не думают, Таня! Здесь у вас в России никто так не думает! Здесь все ожидают, что их жизнь будет – яркая комета! Если это вообще можно назвать – ожидают... Никто ничего не ожидает, никто ничего не готовит для себя, и сам не готовится ни к чему. Все готовы только, что их жизнь в любую минуту пойдет прахом. Ах, Таня, я не могу это выразить, ты права!.. Но здесь так: если любовь, то пусть безумная и к подлецу – несколько мгновений восторга, а потом разбитое сердце, пущенная под откос жизнь, возможно, безумие настоящее, болезненное... Если работа, то покорение Эвереста, или немыслимое богатство в два дня, или воевать, или грабить людей на улице, а потом пусть будет гибель, или тюрьма, или годами лежать неподвижно в кровати, потому что поврежден позвоночник... Я фантазирую сейчас на ходу, я мрачно фантазирую, но ведь это так, Таня, здесь это так!.. Как смешна я была ему со своими тонкостями! Он русский человек, сильный русский человек, и для него все это – все, что происходит в моей душе, – всего-навсего слишком вяло. – Глупости, Маша. – Это не глупости – я слышала своими ушами. Он сказал, что со мной от скуки сдохнешь. – Да мало ли что... – начала Таня. Но Мария перебила ее: – И я понимаю, о чем он говорил! Ему надо – вспышка, эффект, мгновенье, и неважно, что будет потом. И все то... что у человека внутри... тоже неважно. Слишком для него скучно. – Мария помолчала, глядя на румяную березу, и закончила уже твердым, не срывающимся в слезы голосом: – А для меня – важно. Но это значит, что я не создана для вашей жизни. – Не знаю, Машенька... – задумчиво проговорила Таня. – Может, ты и права, ты ведь себя лучше знаешь, чем кто бы то ни было. Только с чего ты взяла, что этот твой Гена сильный русский человек? Из-за того, что он тебе рассказывал, как его тятя благословлял косить, или кто там кого благословлял? Но ведь это пустой декор! Игра в мужицкую фактуру, больше ничего. – Я не знаю, – тихо сказала Мария. – Меня как будто в сердце ударили. И в голове у меня все от этого перепуталось, а в душе пустота. Хорошо, что я уезжаю. – Мне без тебя грустно будет. Ты совсем мне родная, Маша. Даже трудно поверить, что вся моя жизнь прошла без тебя. – Мне тоже, Таня. Они снова замолчали. Теперь тишина в комнате была не тяжелая уже – прозрачная, хрустальная стояла тишина. Но стоило только Марии подумать об этом, как тишина взорвалась, разбилась на звонкие осколки. Дверь с улицы распахнулась, простучали быстрые ножки по полу в прихожей, и в комнату вбежал Данечка.


Удивительный это был ребенок – Мария с самого начала так подумала, стоило ей только его увидеть. Удивительным образом сочетались в его внешности очень светлые, словно серебряным лучом пронизанные волосы и темные блестящие глаза. Но все же ощущение необычности создавалось не этим; в конце концов, у Марии и у самой во внешности сочеталось что-то подобное, только наоборот – светлые глаза с темными волосами. Данечкина же необычность заключалась в соединении живости и глубины, притом не во внешности только, но в характере. Да, именно так, об этом Мария и подумала с первого взгляда на него, как ни странно было думать такое о совсем маленьком ребенке. Непонятно было, на кого он похож. Глаза у него были точно как у Ивана, и точно так же торчали вихры на его макушке. Но весь облик был светлый, неуловимый, как у Северины, которую Таня называла то венецианской, то лунной девочкой за матовопрозрачное лицо и за взгляд, который условно можно было считать задумчивым, хотя каким он является на самом деле, было непонятно – может, правда лунным. – Бабуши! – громко сказал Данечка. – Я пришел у вас жить! Он разговаривал гораздо лучше, чем большинство мальчиков в три года, но все-таки его речь была переполнена теми милыми неправильностями, которые всегда умиляют родню. В связи с этим умилением, изливавшимся на Данечку со всех сторон, Иван считал, что ребенка вот-вот разбалуют донельзя. «Вот-вот», впрочем, никак не переходило в «уже»: по непонятной причине Данечка на баловство не поддавался. Даже удивительно, как неколебимо было его личное, ни от чего не зависящее отношение к миру. – Да уж оповестили меня твои родители, – ответила Таня. – Опять сопли? – Не, – покачал головой ребенок. И с гордостью объяснил: – У меня красное горло! – А почему это у тебя красное горло, когда у мамы сессия? – спросила Таня. – Но как же он может это знать? – Мария невольно улыбнулась такому вопросу. – А ты его не защищай, – возразила Таня. – Отлично он все знает! Кто сосульки ел в детском саду? И снег тоже. Это она спросила уже у Данечки. Тот вздохнул и честно ответил: – Даня ел. Дедал. Даня и Дедал – это были два его имени. Дедалом его назвала Северина, потому что с присущим ей, как Таня это определяла, поэтическим идиотизмом решила, что в таком имени есть чувство полета, которое необходимо человеку. Чувство полета выразилось в том, что бесстрашный ребенок в полтора года чуть не свалился с четвертого этажа. – Удивляться нечему, – заметила по этому поводу Таня. – Как вы лодку назовете, так она и поплывет. С тех пор все предпочитали называть мальчика Данечкой. Заодно получалось, что в честь дедушки, Иванова отца, человека хотя и бесстрашного, но во всех своих поступках точного. В комнату вошла Северина. Мария видела ее лишь несколько раз, и каждый раз появление этой странной, не слишком даже и красивой двадцатилетней женщины ошеломляло ее. Как будто в комнате соткался из воздуха эльф или даже не эльф – все-таки это какоето понятное существо, имеющее пусть выдуманный, но облик, – а просто рассеянный световой поток. Светились, казалось, даже ее ресницы, длинные и прозрачные. Если бы Марию попросили объяснить, как должен выглядеть поэт, она просто указала бы на Северину. Удивительно, но при такой подчеркнуто поэтической внешности у этой девушки в самом деле были необыкновенные стихи. Северина училась в Литературном институте, и сейчас у нее началась сессия. – Я на три часа оставлю с вами Дедала, Татьяна Дмитриевна, можно? – сказала она, входя в комнату. – И с вами, Мария Дмитриевна. Мой экзамен не будет длиться дольше, чем у него достанет созерцательности.


Манера говорить у Северины была такая же, как внешность. И точно так же, как во внешности, в этой манере не было ни капли фальши. Вся Северина состояла из необычной естественности так же, как состояла она из света. – Езжай уж, – махнула рукой Таня. – Говорила же я Ваньке, незачем было няню отпускать. Подумаешь, в садик он пошел! – Папа не пошел в садик, – тут же уточнил Данечка. – В садик Даня пошел. – А ты меня, пожалуйста, русскому языку не учи, – строгим тоном заметила Таня. – Я его, к твоему сведению, полвека преподавала. Иди, Северина, иди, – поторопила она. Как только за Севериной закрылась дверь – вылетел эльф! – Таня обернулась к ребенку и без всякой строгости воскликнула: – Ты моя радость! Как я по тебе соскучилась! – Не скучи, ба. Я буду много-много болеть, – заверил ее Данечка. – Пойдем, умница, я тебя молоком напою. – Таня встала из плетеного кресла, положила плед на его поручни. – С каштановым медом. Выпьешь и выздоровеешь. Мария пошла в кухню вслед за сестрой и Данечкой. Она успела полюбить их жизнь – эту умную, тонкую, бережную друг к другу жизнь, которой жила семья Луговских со всеми ее разнообразными ответвлениями. Но точно так же она успела понять, что жизнь эта сосредоточена в волшебном круге, очерченном Таниной твердой рукою, и что круг этот, видимо, ее семьей и ограничивается. Как устроена русская жизнь вне этого круга, Мария старалась не думать. Слишком болезненны были такие мысли. Да и зачем? Завтра она вернется в Париж, и все, что случилось с нею здесь, станет призрачным, словно и не бывшим. Жизнь ее опять войдет в ровное русло, которое она сама для себя выбрала. Да, она ошиблась, приняв мираж за действительность. Что ж, эту ошибку надо исправить, и только. Видимо, Россия – страна миражей. Во всяком случае, такая Россия, какой она стала теперь. Не могли ведь пройти даром бесконечные годы, когда было сломано столько жизней и когда все глубокое, тонкое, незаурядное уничтожалось безжалостно, просто за то, что оно существует. И вот теперь все это перестало существовать, а то, что осталось – или, может быть, появилось вместо исчезнувшего, – вызывает оторопь и отвращение. «Домой, – подумала Мария. – И забыть, забыть!»


Берсенева - "Французская жена"  

Берсенева - Французская жена - отрывок

Advertisement
Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you