Page 1

Калугин Владимир Александрович Записки сумасшедшего. Часть первая. Дорога в никуда Редактор: Филипп Гапоненко 2013 год

ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО. Часть первая. Дорога в никуда. 0. Предисловие или почему не надо читать эту книгу. Привет тебе, дорогой читатель! Поскольку целевой аудиторией, на которую ориентирована эта книга, является молодёжь, я позволю себе разговаривать «на ты». Это стирает преграду между читателем и автором, ставя их на равные позиции. Чем ты не такой, как я? Я расскажу тебе о том, как жизнь швыряла меня лицом в грязь, а я поднимался и шёл дальше. Может, и хотелось сломаться. Знаешь ли, мысли разные посещают, когда сидишь в глубокой заднице. Я достаточно сложный человек, но то, чем я стал, является результатом того, что со мной происходило в разные годы жизни. Книга эта ещё не была дописана и не имела названия, когда уже вызвала противоречивые высказывания и комментарии неравнодушных. Я не удивлён — всегда есть согласные и несогласные. По уму, книгу эту надо бы запретить. Она содержит оскорбления в адрес сотрудников правоохранительных органов, резкую критику школ и системы образования, исправительных учреждений, средств массовой информации; в ней выставлены напоказ и высмеяны такие пороки общества, как алкоголизм, наркомания, гомосексуализм, религия, любовь и человеческие отношения. Кого-то эта книга, может быть, научит смотреть на мир своими глазами, кто-то воспримет её, как рассказ о жизни простого парня. Часто мне задают вопросы о том, что же толкнуло меня на написание этих мемуаров. Причина банальна — наличие мыслей. Мне стало некуда девать результаты размышлений, коими переполнена моя голова. Книга переполнена негативом, но единственная цель, которую я преследую, — это донесение простых истин о нашем несовершенном обществе. Разумеется, я хотел бы сделать его лучше. Но я устал говорить с каждым отдельным человеком, объясняя ему свою точку зрения. Сдвиги, конечно, есть, но я не могу всецело посвятить себя этому. Возможно, и ты о чём-то задумаешься и сможешь что-то изменить в себе в правильную сторону. Я вынес наружу всю грязь, в которой нас валяют, и всю ложь, в которую нас заставляют верить. У тебя есть выбор. Ты можешь жить дальше, продолжая не замечать очевидного, или же переоценить, переосмыслить, подвергнуть сомнению. Что именно? Да всё вокруг! Я не призываю повторять мои ошибки. Не скрою, их было немало. Но кто не ошибался, тот и не жил. Ему неведом горький вкус разочарования и сладкое ощущение победы. Пусть это маленькая победа, но своя собственная. Всякий раз, переступая через преграды, мы становимся сильнее. Только борьба делает из нас личности. У каждого своя война, а я расскажу о своей. Спасибо всем, кто держит в руках эту книгу или читает веб-издание. Всё написанное здесь не претендует на истину в последней инстанции. Автобиографические моменты являются правдой без преувеличений, совпадения не случайны и очень возможны. И я благодарен каждой твари, пытавшейся испортить мне жизнь, отравить мой разум. Именно их


стараниями я стал мудрее. Оговорюсь, что самое интересное будет во второй части книги. Там больше рассуждений. Я пытался донести свои мысли простым языком, не углубляясь в терминологию. Надеюсь, у меня это получилось. А теперь выбрось из головы всё, что только что прочитал. На самом деле, любые совпадения с реальностью могут быть не более чем результатом твоего воображения. Я глубоко осуждаю эти несколько десятков тысяч слов, которые ты здесь прочтёшь, и несогласен ни с одним из них. Я осуждаю автора книги как личность и никому не рекомендую читать её. Ну а если ты — аморальный тип или тебя разрывает от нездорового интереса, что ж, оставляю всё на твою совесть, страх и риск. Действие происходит в далёком космосе Что ж, приятного чтения, и добро пожаловать в мой мир! на нарочно выдуманной планете под названием Земляндия. Однажды я проснулся здесь, и с тех пор всё началось. Никаких денег никуда скидывать не надо. Прочитал? Понравилось? Не понравилось? Оставь комментарий, обоснуй. Что ж, приятного чтения, и добро пожаловать в мой мир! 1. Незадолго до начала. … Жили мы тогда в пригороде Импатории, в посёлке Заоблачном. Я, мама и папа. У меня были друзья, было нам лет по восемь. Летом мы частенько, дожидаясь темноты, играли в прятки. Почему именно в темноте? Всё просто: одев достаточно тёмную одежду, можно было прятаться, просто встав возле кустов или дерева, или замерев на фоне двери какого-нибудь подъезда. Во мне всегда играл спортивный интерес — заметят или не заметят. Я ощущал адреналин. Многими годами позже я понял, что мне всегда не хватало именно этого ощущения. В лихие девяностые по вечерам очень часто отключали свет в посёлке и в городе. В связи с этим, было у нас ещё одно развлечение. Странное, надо сказать, оглядываясь назад с высоты прожитых лет. Мы прятались в подъезде малосемейки, садились под лестницей на первом этаже, человек по пять-шесть, иногда больше, и ждали. Сидели тихонько, дожидаясь, когда кто-нибудь будет спускаться или подниматься по лестнице, а когда ничего не подозревающие жильцы проходили мимо нас, кто-нибудь издавал истошный вопль, после чего все врассыпную разбегались подальше от подъезда. Через некоторое время собирались снова, и «аттракцион» продолжал свою работу. Не знаю, все ли дети такие, или такими были только мы... Мы часто гуляли по стройке, кидая вниз кирпичи, рисовали на стенах. Иногда залезали на огромный подъёмный кран, в кабину крановщика или на стрелу. Это было опасно, но никто из нас тогда даже не задумывался об этом. На этой самой стройке мы несмело затягивались своими первыми сигаретами. Это было отвратительно, но никто не смел показывать своих истинных ощущений. Именно в те моменты я стал учиться скрывать свои мысли и чувства от окружающих людей, но при этом продолжал ещё долгие годы оставаться наивным ребёнком с открытой и чистой душой. Как я понял позже, доверие к людям было очень большой ошибкой в моей жизни. Нет, конечно, я присматривался к окружающим, но всякий раз думал : «Этот-то не предаст, этот-то нормальный человек». Ошибаясь в людях, я просто вычёркивал их из своей жизни, не оставляя им ни малейшего шанса. Когда наступали такие «моменты истины», я понимал, что скоро некому будет даже позвонить. Но я отвлёкся, поскольку «моменты истины» наступали уже совсем не в детстве. 2. Начало. О том, что всё началось, я понял не сразу. Но это не мешало петле затягиваться. Не в прямом, конечно, смысле. Но я был уже на крючке, когда я это осознал.


История связана с одним из немногих людей, которых я могу с гордостью назвать своими друзьями. Итак, Витёк. Славный парень, из простой семьи, его всегда тянуло ко всякой технике. Он то разбирал магнитофоны, выбрасывая из них лишние запчасти, то засовывал конденсаторы в розетку... Но эта сторона его жизни на тот момент меня мало интересовала. Была зима, нетипичный декабрь, холодный и слякотный. Витёк пригласил меня на день рождения. Выбирать подарки я никогда не умел, но почему-то решил, что это непременно должна быть аудиокассета. Шатаясь по «толчку» и разглядывая пёстрые прилавки, я остановился у палатки с кассетами. Среди всего «космического хлама» мне как-то сама бросилась в глаза кассета с надписью «Nirvana. Smells Best...». Я попросил продавца поставить её и, услышав риффы Кобейна, расплатился в ту же минуту, ни капли не задумываясь. Почему-то я решил, что Витьку мой подарок понравится. И я оказался прав. Через считанные дни группу «Nirvana» слушала вся наша компания. Мы специально покупали каждый разные альбомы, чтоб дать друг другу послушать и переписать. Таким образом, у каждого имелась своя небольшая коллекция. По «MTV» во всю крутили «Smells like teen spirit», что не могло не радовать. В каком-то журнале напечатали статью про Курта Кобейна, и газетную вырезку, должно быть, хранил каждый из нас. В том славном возрасте мы решили создать группу. О музыкальных инструментах и о том, как на них играть, представления никто не имел вообще. Но была идея. Мечта была настолько сильной и яркой, что жила в каждом из нас многие годы. У отца была черниговская гитара. Полнейшее бревно с очень жёсткими струнами. Играть на такой даже взрослому человеку, наверное, было бы тяжеловато. Я стал просить отца показать мне аккорды. Три или четыре несчастных аккорда, я пытался научиться зажимать их на грифе. Меня ожидало разочарование всякий раз, когда я намеревался извлечь звук. Сама гитара не строила и отвратительно звучала. На моих детских пальцах появились мозоли. Но больше всего меня расстраивало то, что я никак не мог понять, каким образом Кобейну удаётся извлекать из своей гитары столь пронзительные режущие звуки, и почему я не могу добиться ничего даже отдалённо напоминающего «дисторшн». Я стал пытаться разобрать слова песен старины Курта. Время от времени спрашивал у учительницы английского языка, как переводится название какой-нибудь композиции, пытаясь понять, какие же мысли хотел донести до слушателей музыкант. Я стал отращивать волосы, носить кеды. Это беспокоило родителей. Какой-то нездоровый интерес стали проявлять и учителя, и одноклассники. Особенно бесили друзья и знакомые родителей, они неуклонно пытались засунуть свой нос, куда не следует, влезть в душу и вывести меня из себя своими идиотскими вопросами. Мне хотелось слать их куда подальше, но ограничивался я не менее глупыми ответами, чем были сами вопросы. - А зачем ты отращиваешь волосы? - Мне нравится. - Ты хочешь какую-то причёску или хвостик, или что-то ещё? - Хочу длинные волосы. - А ты знаешь, что Курт Кобейн был наркоманом? - Знаю. - А ты знаешь о том, что он застрелился, когда был под кайфом? - Его кто-то убил. - Ты тоже застрелишься в двадцать семь лет? - Нет. Зачем? Часто мне приходилось выслушивать нравоучения о том, что Кобейн — не самый хороший пример для подражания, что если я буду слушать его музыку, то она может так сильно на меня повлиять, что я стану наркоманом. Всё, чего мне хотелось на самом деле — это стать музыкантом. Я никогда не хотел прожить его жизнь. Мне нравился его образ, что-то


в нём было завораживающее, и мне просто хотелось иметь внешнее сходство. Для поддержания стиля, так сказать. Было дело, кто-то из девочек прислал мне «валентинку», где было написано: «Ты мне нравишься, потому что ты похож на Курта». Почему-то я не находил слов, чтобы объяснить взрослым свои стремления. Слушая альбомы «Nirvana», я научился любить музыку и вслушиваться в каждую ноту, наслаждаться ей и стремиться к ней. Встречая непонимание на своём пути, я стал избегать общения с людьми. Так, капля за каплей, во мне зарождалась ненависть к обществу. Если быть точным, это я сейчас понимаю, что всё началось ещё в детстве. Тогда ещё я был отличником в школе. Нетипичным, надо сказать, отличником, с учётом написанного выше. Однажды, я учился ещё в третьем классе, мама дала мне денег на мороженое. Естественно, деньги пошли на сигареты. Добросовестно прогуляв урок физкультуры, мы с товарищем отправились вкушать едкий и зловонный дым. За школой была стройка — это должно было быть нечто вроде младшего блока, но дальше фундамента дело не дошло. Там мы и курили. Доблестные блюстительницы здорового образа жизни, наши дорогие девочки, увидели нас в окошко и сдали классной руководительнице, как стеклотару. Попали мы круто, родителей вызвали в школу, ну и так далее. Желание курить у меня пропало надолго. Больше никаких примечательных событий припомнить не могу, поэтому позволю себе перепрыгнуть на несколько лет вперёд и перейти к следующей главе. Неважно, какую музыку ты слушаешь. Важно то, что ты слышишь в этой музыке. Вообще, не имеет значения, нравится ли тебе музыка или вышивание бисером. Всё, что может дать толчок к развитию творческих способностей, действительно нужно ребёнку, и взрослые должны это понимать. Никто из друзей не стал употреблять наркотики, глядя на Кобейна. Зато почти все стали учиться играть на музыкальных инструментах. Ребёнок извлекает интересное и нужное для себя, всё остальное отсеивает. Я не видел ни одного взрослого человека, который, прочитав «Реструкт» Максима Тесака, вышел бы на улицу с оружием и направил бы его против таджиков. Лично я решил ходить в спортзал после прочтения этой книги. Вдохновило повествование автора о том, как он качался в тюрьме сумками, набитыми бутылками с водой и куском рельса, который нашёл за бараком. В книгах Дюма упоминается кокаин, но вряд ли кто-то из читавших их отважился попробовать наркотики только потому, что узнал о них из этих романов. Каждый человек фильтрует информацию так, как ему это необходимо. Я, например, всегда знал, что никогда не буду колоться. У всех есть инстинкт самосохранения, каждый стремится к такому образу жизни, который приемлет для себя, к такому окружению, в котором видит настоящего себя. 3. Переезд. Новые друзья. Года через три родители решили перебраться жить в город. Подкопили денег, совершили хитроумную сделку под названием «тройной обмен». Суть была в том, что мы из поселка Заоблачного переехали в трёхкомнатную квартиру в городе, хозяйка трёхкомнатной переехала в однокомнатную, а хозяева однокомнатной — в нашу двухкомнатную. На оставшиеся деньги затеяли ремонт. Мне было не по себе от мысли о расставании с друзьями. Это значило, что придётся похоронить мечту о создании группы и лишиться единомышленников. Естественно, ни один из аргументов, которые я мог бы привести против переезда, не повлияли бы на решение родителей. Поэтому я не стал даже пытаться. В новом дворе жили совсем не те ребята, с которыми мне бы хотелось общаться. Типичная гопота. Уже тогда для них ничего святого не существовало, а к настоящему времени кто ещё не умер от наркотиков, тот просто сидит в тюрьме. Я их тихо недолюбливал. Они отвечали взаимностью, но не обижали. В соседнем доме жил Стасик. Мы были знакомы ещё с детского садика. Стасик, как


оказалось, слушал правильную музыку и играл на гитаре в группе. Его черная «Иолана» казалась мне просто нереально крутой! Подумать только, настоящая электрогитара!!! Я был вне себя от счастья, когда мне довелось взять её в руки. Главным заводилой в группе, где играл Стас, был Димон. Типичный хиппи, если судить по внешнему виду, он носил длинные волосы и кучу фенечек из бисера и кожи, вечно ходил в потёртых джинсах. Димон писал стихи и песни, играл на бас-гитаре. Некоторые его вещи я до сих пор наизусть помню. Кроме этого, он успевал хорошо учиться в школе, что не совсем вязалось с его образом, да ещё и с золотой медалью умудрился закончить. При любом удобном случае Димон не брезговал спиртным, а такие удобные случаи зависели от наличия денег. Впрочем, какие-то копейки находились всегда, мы скидывались и покупали дешевую водку или портвейн. Парни репетировали в спортзале того самого садика, где мы познакомились со Стасом. Его мама работает там заведующей и по сей день. Меня часто приглашали на репетиции, и я всегда восхищался услышанным и завидовал друзьям белой завистью. Тогда я решил, что надо усиленно заняться обучением игре на гитаре. Мне попался не очень хороший учитель, и после нескольких месяцев, потраченных практически впустую, я отказался с ним заниматься. Купил какой-то самоучитель, ничего там не понял. Мне хотелось взять гитару и просто начать играть на ней, а там были какие-то гаммы, тональности и прочая, как я считал, ненужная информация. Время от времени Стас показывал мне новые аккорды. Тогда же мы снова стали пробовать курить в каких-то чигирях. Я наблюдал за ребятами, как они играют, а дома пытался повторить увиденное. Понемногу стал «снимать» песни Виктора Цоя, их было легко играть, и мне нравились тексты. Я начал писать свои первые песни. О стихах речи тогда не было. То есть, это были рифмованные куплеты, предназначенные для пения под музыку, но никак не стихи, которые читают вслух. Первые стихи появились лет в шестнадцать. Написав несколько песен, я решил, что пора собрать собственную группу. Мою идею поддержал Денис — единомышленник из Заоблачного, который стал бас-гитаристом. Позже к нам в качестве соло-гитариста присоединился Ванька, но играл он с нами недолго. Зато мы весело пили портвейн и водку в свободное от музыки и школы время, а его у нас было предостаточно. Примерно через год мы нашли барабанщика и ещё одного гитариста. Вчетвером мы отработали программу минут на сорок. Потом наш пыл угас, мы собирались всё реже, и вскоре вообще перестали играть. 4. Школа. Первые столкновения с системой. Одевался я ещё более вызывающе, чем когда всё началось. Общение со сверстниками во мне интереса не вызывало. Они не понимали моего поведения, а я не стремился понять их. В классе я был единственным, кто курил и уже пробовал спиртное, носил рваные джинсы, кеды и длинные волосы. Из-под моей всегда распахнутой рубашки выглядывала футболка с изображением Кобейна, которой я очень гордился. Многим учителям это не нравилось, но лишь классный руководитель заявляла об этом открыто. Она о многом открыто заявляла и частенько могла кого-нибудь невзначай полить грязью прямо при всём классе. Я недопонимал методов воспитания этого педагога и старался возразить ей во всём, в чём только мог. Она ненавидела меня за это, причём — достаточно открыто. Я отвечал ей взаимностью и тоже особо не скрывал своих чувств. Я понял, что возраст не является единственным критерием, исходя из которого следует уважать человека. Козырей в руках Майи Ивановны было куда больше, чем в моих. Один звонок родителям мог запросто побить все мои карты. А что я мог доказать, будучи тринадцатилетним ребёнком? Мне была не под силу эта война, но сдаваться я не собирался. Я осторожно, но довольно дерзко хамил в ответ всякий раз, когда считал её слова в свой адрес предвзятыми. Некоторые из одноклассников считали меня полным идиотом, понимая, что я затеял неравный бой. Другие же тихо радовались, когда я не давал себя опускать в глазах других и огрызался, защищая себя.


Меня вызывали к школьному психологу, к директору, часто докладывали о моём поведении родителям. Кто бы мне поверил, если б я сказал, что меня при всём классе назвали пустым местом, и сделал это не кто-то из школьников, а классный руководитель? Конечно, в ответ от меня прозвучал красноречивый ответ о взаимности. Кто бы мне поверил? Я не пытался объяснить взрослым суть конфликта, потому что знал, что никто не станет меня слушать. Если все в классе были хорошими и примерными, а один я был такой разгильдяй, то нечего тут объяснять — причина целиком и полностью заключалась во мне. Таких конфликтов было много, не стоит заострять внимание на каждом из них. Отношения учителей с учениками и их родителями — это целая система, налаженная и отработанная многолетней практикой. Либо ты будешь плыть по течению и играть по её правилам, либо система тебя сожрёт. Перемелет, сломает, и ты будешь вынужден играть по её правилам. Всё просто — если ты вякнул, тебе закроют рот, если не получилось закрыть тебе рот, тебя будут стыдить при всех, настучат родителям, вызовут на педсовет и будут там чмырить на уровне с какими-нибудь неудачниками-двоечниками. Ты просто не имеешь права подать голос и защитить себя. С самого детства из нас пытаются вырастить безвольные овощи, согласные со всем и всегда кивающие тупой гривой. Мне кажется, хороший педагог должен уметь обращаться не только с овощами, но и суметь вызвать интерес к знаниям и правилам поведения даже у самого закоренелого бунтаря. Однажды, в седьмом классе, меня увидели в коридоре с девятиклассницей Катей. Катя поправляла мне волосы рукой, и как-то не спешила убрать руку. Об этом настучали родителям. Меня долго терроризировали по этому поводу, но в конце концов, перестали и мы даже стали часами болтать с Катей по телефону. Дальше болтовни, случайных встреч на концертах и курилках, у нас дело не зашло. Я стал прогуливать уроки в самом начале восьмого класса. Днями и даже неделями. Это было моим протестом против системы. Родителям то и дело об этом докладывали, мне доставалось немало, но я продолжал гнуть свою линию. Было два педсовета, где меня пытались всячески чмырить и опускать, доводя до слёз. Я же скручивал в кармане дулю, делая при этом виноватое лицо, а в мысли были о том, что хрен они дождутся моих слёз. Слёз они так и не дождались. Родителей туда не приглашали, и это было как-то странно. Пять-шесть, а может и больше, педагогов во главе с завучем, по очереди промывали мне мозги, выбирая всё более колкие фразы, а я мечтал, чтоб поскорее это всё закончилось, потому что где-то в коридоре меня ждала девушка. Она была старше на полтора года, и была бунтаркой не хуже меня. Пока вся эта шайка-лейка педагогов с большой дороги угрожала мне исключением из школы, мысленно я находился с Милой в курилке за гаражами. 5. Мила. Те, кто видел её впервые, часто полагали, что Мила — это прозвище. Её звали Людмила, она училась в десятом классе, а я — в восьмом. Не помню, как мы познакомились, но было это не в школе. Просто оказались в одной компании благодаря стечению обстоятельств. Она привлекала тем, что была старше, слушала правильную музыку и одевалась почти так же, как и я. Её, как и меня, частенько дрючили на педсоветах, мы вместе прогуливали уроки. Само наше нахождение вместе уже было протестом против системы. Мы были похожи во многом с ней. Она понимала мои стремления и желания, насколько это было возможно в том возрасте. Мы гуляли по крышам и заброшенным стройкам, она с интересом слушала мои новые песни и подпевала, когда я играл старые. У Милы была старенькая гитара, сама она не играла, зато я часто играл на ней. Одноклассники, точнее — одноклассницы, всё время пытались что-нибудь разузнать о наших отношениях. Самые смелые, если правильно помню, даже нашли повод с ней познакомиться. Многих интересовало, был ли у нас секс, но я избегал разговоров об этом. Тупые курицы! Какое им вообще было дело до наших отношений? Но мир устроен так, что сначала к тебе пытаются втереться в доверие, разузнать что-нибудь секретное, чтобы потом растрезвонить об этом


всем, кому только возможно. С Милой у нас была такая дурацкая манера — не ночевать дома. Мы могли всю ночь сидеть на пляже, гулять по парку или по стройке, просто спать, сидя на лавочке со спинкой. Дурацкой манера была потому, что мы забывали предупреждать об этом родителей. Мои мать с отцом к тому моменту уже развелись, и тяжесть моего воспитания перелегла на маму в большей степени. Ей было нелегко, да и я был не подарок. В общей сложности, отношения наши продолжались полтора года. Мы ссорились, потом мирились, и так было бесконечное количество раз. 6. Об уважении и воспитании. С детства нас учат слушать старших и ни в чём им не перечить. Выполнять их поручения и быть ответственными, не пререкаться и не задавать лишних вопросов. При этом, если вдруг ты позволяешь себе подавать голос, возражать, перечить, спорить, то сразу становишься аморальным типом в глазах общественности. Конечно, кому понравится, если среди растений вдруг образовался индивидуум, способный мыслить и высказываться, не позволяющий смешивать себя с остальными. Должен заметить, что в этом нет ничего страшного: слишком уж сомнительна та общественность, которая будет считать тебя неправильным, так что, невелика потеря. Я не разделяю расхожее утверждение о том, что нужно уважать старших. Точнее, что людей нужно уважать за их возраст. Если человек прожил больше тебя, это не даёт ему преимуществ, особенно, если он прожил жизнь простейшего одноклеточного и никаких особых достижений не имеет. За что, например, я должен уважать пятидесятилетнего соседа-алкоголика, который пил всю свою сознательную жизнь, терроризировал свою мать, жену, отравлял жизнь близким? Нет, я абсолютно ничего не имею против того, чтоб уступать место бабулькам в общественном транспорте или пропускать их вперёд очереди в магазинах, но это ведь совсем не относится к уважению. По сути, уважение — это дистанция, соблюдая которую, мы не позволяем себе сказать что-то лишнее, задать неправильный вопрос, совершить неверное действие. Мне кажется, что эта дистанция должна быть взаимной, иначе — какое-то социальное неравенство получается. Если ты уважаешь человека, он должен уважать тебя, если ты не позволяешь себе лишних слов в его адрес, он тоже не имеет права выходить за эти границы. А то получается, что ты должен всем, а тебе в ответ никто ничего не должен — вопиющая несправедливость. Именно так из нас воспитывают бесхребетные овощи. Нам навязывают книги, которые мы не хотим читать, правила поведения, которые мы не хотим соблюдать, пугают доблестной милицией, исключением из учебных заведений, увольнением с работы. Насчёт книг — я вовсе не против, чтоб их читали. Но те, кто составлял школьную программу, явно на что-то рассчитывали. И они не промахнулись, если судить по тому, что можно увидеть своими глазами, присмотревшись и вдумавшись. Читать книги очень важно и нужно, но только те книги, к которым лежит душа, а не те, которые нас заставляют читать. При чтении книг через «не хочу» может развиться ненависть к литературе. Хорошо, допустим, мы идём по накатанной. Закончил я школу, институт, устроился на работу, стал получать зарплату. Встретил девушку, женился, у нас родился ребёнок. В итоге я пашу, как папа Карло, пытаясь подняться по карьерной лестнице, света белого не вижу, чтоб обеспечить семью и дать ребёнку образование. При этом на мне и моём труде наживается мой начальник, а я не имею права что-либо ему возразить, потому что автоматически рискую потерять работу. Кроме того, я ещё и добросовестно плачу налоги государству, которое любезно предоставило мне такую жизнь. Точнее, я их не плачу, я просто не вижу тех денег, которые я заработал, у меня их отбирают без спроса, и они моментально уходят на благо системы. И что, это — жизнь? Это жалкое существование, эдакое картофельное бытие. Нужно учиться, нужно находить своё место в жизни, занимать в ней вполне


определённую позицию, иметь собственные взгляды, мысли и мнение и добиваться результатов. Это не значит, что нужно идти по моему пути, протестуя и отвергая всё, что только возможно. Это значит, что пора уже прекращать своё существование в качестве жалкого картофеля и становиться, наконец, личностью. Пора научиться говорить правду в лицо, как бы оскорбительна и горька она ни была, но правда — это сильнейшее оружие. ***** Никогда не любил школьных старост за их попытки выслужиться, быть образцами для всех. Их почётной обязанностью было также стучать на всех за прогулы и плохое поведение. За это они пользовались некоторыми привилегиями, к ним было изначально хорошее отношение. Мне же не только всегда был не по душе этот путь, напротив, мне было не по себе от одной мысли, что выполняя свои обязанности, придётся поступаться моральных принципов. Сомнительное удовольствие. Впрочем, видимо, у тех старост, которых я знал, не было этих моральных принципов, хотя, была одна девочка по имени Лена, к которой у меня было особое отношение в этом вопросе. 7. О тех, кто меня понимал. В этой короткой главе речь пойдёт о тех людях, которые понимали меня и мои протесты. Может, назвав этих ребят по именам, я ошибусь в том, что они хотя бы частично разделяли мои взгляды, но тогда мне казалось, что всё было именно так. Аня родилась со мной в один день. А это значит, что во многом мы были с ней похожи. Кроме того, мы общались помимо школы, поскольку она слушала правильную музыку, частенько носила правильную одежду, да и вообще, многие вещи делала правильно. Наверное, отдельные мои фразы, брошенные в ответ классному руководителю, она помнит до сих пор. Мне казалось, что она восхищалась мной в те нелегкие моменты, когда я не позволял смешивать себя с грязью. Стасоныч — вообще парень спокойный и добрый. Отзывчивый такой, всегда поможет, подскажет, выручит. Казалось, ему небезразлично, происходящее вокруг, но при этом, я поражался его спокойствию. Частенько он даже советовал мне вести себя более сдержанно по отношению к окружающим. Конечно, он был прав. Возможно, он видел всю ситуацию даже глубже, чем я. Мне тогда это было неинтересно. Я не задумываясь отвергал советы, нравоучения и презирал простые вопросы в духе «зачем?», «почему?», «оно тебе надо?». Бывало, я чувствовал понимание и даже моральную поддержку и со стороны других ребят, но не буду останавливаться на каждом из них подробно. Естественно, никто и никогда не взялся бы меня защищать или открыто поддерживать. Многие тихо радовались моим маленьким бунтам, но доставалось за них мне одному. Иногда было обидно. Я в том возрасте был весьма ранимым ребёнком, меня легко было задеть за живое. Да и многие вполне нормальные вопросы я воспринимал предвзято, искал в них подвох и избегал ответов или огрызался. Всегда можно спрятаться под маской эдакого озлобленного мудака, чтоб не лезли в душу. Позже я до того увлёкся этим, что начал превращаться в озлобленного типа. Я немного запутался в поисках настоящего себя, настолько привыкнув скрывать свою истинную сущность, что уже порой и не знал, притворяюсь я или действительно таким стал. Конечно, один в поле не воин. Хотя, почему же не воин? Если преследуешь конкретные цели, даже не всегда чётко различая их, то почему бы и нет? Если отрицаешь стереотипы, навязанные обществом, стараешься не жить в непонятно кем и ради чего придуманных рамках, то тебе открыты все дороги. А уж по какой из них идти — всегда есть выбор. Как говорится, лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Куда интереснее ошибиться и сделать вывод пусть из своих ошибок, извлечь урок и


изменить тактику, пересмотреть некоторые фрагменты в своём сознании, чем вообще никогда не пытаться что-либо сделать. 8. Военный лицей. К четырнадцати годам мои дела в школе стали совсем плохи. Большую часть времени, предназначенного для знаний, я проводил в курилке, на стройках, на лавочках возле подъездов. Родители стали грозить мне, что отправят меня в военный лицей, где меня побреют наголо, оденут в форму и заставят маршировать под строевую песню. За моё безответственное отношение к учёбе меня стали дергать на педсоветы, где ставили вопрос о моём исключении из школы. Конечно, посреди учебной четверти этого сделать никто не мог по закону, но тогда я не знал всех тонкостей системы образования. Я и сейчас не особо много о них знаю, кроме того, что реально система-то испортилась, всем наплевать на школу, дети не хотят учиться и развиваться, а сама система практически не борется с раздолбаями-школьниками. Кому это надо? Учитель пришёл, отчитал материал, кто хотел — записал, кто не писал — его проблемы. На следующий урок — контрольная работа, понаставил двоек, да и хрен с ними, с бездарными отпрысками. Вырастут, пополнят армию безработных, завсегдатаев наливаек и т. д. В общем, я стал понимать, что в школе мне дальше не учиться, и реально мне скоро придёт такая крышка, что даже трудно себе представить. Я нашёл спасение. Я сам попросил родителей отправить меня в военный лицей. Было немного жаль стричь волосы, но без этого было не попасть в тыл врага. Смена обстановки пошла мне на пользу. Мы жили в настоящей казарме, топали строевым шагом, жрали перловку в вонючей столовой. Реально, в тот момент я решил исправиться, встать на путь истинный. Я с радостью ходил на уроки, здесь были хорошие учителя, народа в классах было немного, так что можно было даже получить к себе индивидуальный подход, если это необходимо. Я удивлял учительницу и ребят своим знанием английского языка, даже помогал старшим из 10-11 классов делать задания. Учительницу русского языка и литературы я шокировал своими сочинениями на разные темы, особенно, когда в ход нужно было пускать собственные мысли, а не опираться на мысли автора, по произведению которого пишешь работу. Бывало, она читала вслух то, что я не без удовольствия писал. Мне было особенно приятно, что мои работы зачитывались вслух при всех. Меня выставляли эдаким примером, это бы любому льстило. Ещё меня очень удивляло отношение педагогов к ученикам, оно сильно отличалось от того, что я ощущал на себе в школе. Было видно, что к нам подходят с душой, а не лишь бы зачитать. Нам объясняли материал и требовали, чтоб мы его знали и понимали. Хотя система образования — это однообразное и скучное веретено, и вроде бы невозможно придумать что-то новое здесь, но само отношение учителей к ученикам меня удивляло и радовало. Я ожидал, что попаду в школу спецназа и стану ужасно крутым, до умопомрачения просто, но разочарования ждали меня на каждом шагу. Почему-то изначально я думал, что курение там — строжайший запрет, я ещё не знал, как буду бросать курить, но верил, что буду вынужден это сделать. Но на деле всё оказалось не так. Как и в любом учебном заведении, здесь курили за каждым углом. Некоторые ребята умудрялись даже выпивать, к моему великому сожалению. Я был расстроен, ведь я ожидал здесь увидеть реальных таких спортсменов, будущих суровых вояк, а на деле столкнулся с одной сплошной гопотой. Здесь процветал военный идиотизм, как и в любом военизированном учреждении. Но до меня стало доходить — система даёт сбой. Майоры-воспитатели не могли на 100% контролировать весь личный состав, а личный состав, в свою очередь, не упускал возможности этим пользоваться. Например, мы частенько пробегали к столовой отдельно от строя, а потом затёсывались в строй, как ни в чём не бывало. Главное было остаться незамеченным. Мне довольно быстро надоела эта овощная жизнь по расписанию. Строем, словно стадом, маршировать в столовую и обратно, громко топая, двигаться к учебному корпусу... В


Импатории меня ждала Мила, и она занимала много места в моих мыслях. Однажды меня не отпустили домой на выходные за какие-то проделки. Естественно, я совершил наглый и дерзкий побег — гуляя вокруг казармы, нырнул в кусты, перемахнул через забор и уже через полтора часа мы с Милой слушали музыку в её комнате. Мне было немного страшно, но и интересно, какое наказание приготовит для меня свирепый майор. Страшно было не получить наряды на работу и мыть потом полы или копать огород, а попасть под моральный прессинг этого прожжённого вояки. К счастью, военные в большинстве своём не отличаются высоким уровнем интеллекта. Это было мне на руку, поскольку я просто сделал виноватый вид, изобразил огромный стыд, опустив глаза вниз, послушал не отличающуюся грамотностью и высоким коэффициентом полезных доводов лекцию, и мог быть свободен. Свирепый разум старого майора я недооценил. На следующие выходные он из принципа решил не отпускать меня домой. Он даже приставил ко мне «шестерку», чтоб за мной наблюдали. А мне снова захотелось испытать систему на прочность, а наличие «хвостика» за мной только ещё больше подстёгивало сделать гадость. Ведь в этот раз надо было быть хитрее — обмануть «надзирателя» и уйти на безопасное расстояние за короткий промежуток времени. С задачей этой я справился, но дома этому рады не были. Снова я был наказан хитроумным майором. Теперь уж я считал его действительно хитроумным. Не помню точно, как именно он меня наказал, но суть была одна — я должен был работать физически в личное время или после отбоя. Пахать на благо военного идиотизма мне не хотелось, и я стал косить, как мог. Для правдоподобности я начал принимать снотворное небольшими дозами. Ходил по лицею, словно зомби, засыпал в каждом углу, отключался, снова приходил в себя и тупил на каждом шагу. В ответ на многочисленные вопросы о моём состоянии нёс бессвязную чушь. Действительно, плохо помню те дни из-за действия таблеток. Последнее, что осталось в памяти — экзамен по физике. Перед ним я опять нажрался этой отравы. До сих пор не могу понять, зачем я это сделал. Физику я знал достаточно неплохо, но препарат подействовал так сильно, что, как я ни пытался собрать себя в кучу, ничего не вышло. Эти удивлённые лица преподавателей и лицеистов плыли перед глазами. Они вглядывались мне в лицо, как будто пытаясь заглянуть в душу. В тот момент я ненавидел каждого из них, потому что они были частью системы. Никто из них не хотел и не старался меня понять, зато любой из них сдал бы меня при первой же возможности, если б знал, что со мной. Меня отключало прямо за партой. Кто-то пытался привести меня в чувства, но я отвечал, что со мной всё в порядке. Глаза то разбегались в стороны, то закрывались сами собой. Хреновое ощущение. Это был мой последний день в военном лицее. 9. Новая школа. Снова пришлось ходить в школу. Я попал в очень дружный класс. И учителя здесь хорошие оказались. Объясняли доходчиво, умели заинтересовать своим предметом. Настоящие педагоги. Я был поражён такой атмосферой, всё искал подвоха. Для меня такая обстановка дел была новой и непривычной. На первом же уроке английского языка я сумел удивить учительницу знаниями. Вместе с ней удивились и одноклассники. Мне было приятно, что на меня обратили внимание, что я смог отличиться, и это заметили. В устной форме я без запинки рассказал всё то, о чём должен был написать в сочинении на тему летних каникул, ответил на дополнительные вопросы. На уроке физкультуры я залез на турник и стал подтягиваться. После пятнадцатого раза физрук заинтересовался моей персоной и местом, откуда я прибыл. После турника я занялся брусьями. Путём несложных ухищрений я завоевал расположение физрука. Случилась беда с украинским языком. Никогда его не любил, а весь класс, как оказалось, разговаривал на нём свободно. Из принципа я стал отвечать на уроках украинской литературы по теме, но по-русски. Меня ругали, но существенно снизить оценку не могли —


я же читал ту чушь, которую написали «пысьмэнныкы», и довольно здраво рассуждал на тему прочитанного. В плане грамотности по самой «мове» успехов я не делал по причине вопиющего нежелания, но без труда получал средние баллы. Я знал, что не собираюсь применять украинский язык в жизни и в работе, поэтому, если честно, мне было вообще наплевать. Неожиданно для себя я стал любить географию и интересоваться ей. Это было заслугой Елены Григорьевны. Столько сердечной теплоты и добра, она сияла, словно была рада каждому мгновению. Она много путешествовала и часто делала небольшие отступления от программы, чтоб рассказать о какой-нибудь стране. Много познавательных и поучительных фактов я узнал от неё, и почти все помню до сих пор. Первый учебный год в новой школе прошёл без каких-либо значимых событий, потрясений и происшествий, а на следующий год меня перевели в другой класс, где классным руководителем была Наталья Саядовна. Она оказалась удивительным человеком, о ней можно писать отдельную книгу. Никогда не встречал таких людей как раньше, так и до сих пор. Её глаза порой виделись мне печальными и уставшими. Казалось, в них отражались все её волнения о наших судьбах. Достаточно строгий педагог с бесконечно добрым сердцем, чуткой душой. Ей реально было небезразлично, что происходит с каждым из нас, я видел, как болела её душа за каждого из нас, как она переживала и радовалась за нас. Искренне и всем сердцем, как будто мы все — её родные дети. Если бы все педагоги такими были, наше поколение не деградировало бы столь впечатляющими темпами. Некоторая частица моего воспитания — её личная заслуга, и низкий ей поклон за это. Надеюсь, она простит меня, если узнает, что я стал аморальным и асоциальным типом. В новом классе будто бы пахло знаниями и дисциплиной: ребята хорошо учились, были вежливыми и воспитанными. Как обычно, разгильдяем оказался один я. Хотя и учился я относительно неплохо, меня частенько выгоняли с уроков за плохое поведение, в ответ на что я демонстрировал безразличие к знаниям и огромную радость не присутствовать на скучном занятии. Однажды я опоздал на урок экономики и, войдя в окно на четвереньках, спросил разрешения занять своё место за партой, чем шокировал своих правильных одноклассников. Иногда меня выводила из себя их излишняя, как мне казалось, правильность, и мне хотелось буквально взорвать царящую вокруг атмосферу, в которой всегда всё было спокойно и размеренно. В целом, с ребятами у меня сложились довольно хорошие и тёплые отношения, но близких по духу людей встретить не удалось. Примерно тогда я впервые осознал, что вряд ли найду людей, похожих на меня, и перестал заводить дружбу. Но это не мешало мне ошибаться в людях и продолжать наивно им доверять, каждый раз ошибаясь. Впрочем, мне не пришлось ошибаться в товарищах по школе, за что я им благодарен. Большинство моих одноклассников получили по несколько высших образований, сделали хорошую карьеру, нашли своё место в жизни и стали личностями, о которых можно говорить и которыми можно гордиться. А в наше нелёгкое время можно считать достижением то, что никто не спился и не умер от наркотиков. Это был не только их успех и влияние родителей, это было и воспитание Натальи Саядовны. Сейчас мне кажется, что если бы с начальной школы я учился в этом классе, то вырос бы другим человеком. Мечтать можно сколько угодно. Теперь, с высоты прожитых лет, я стал понимать, сколько всего можно было изменить в жизни, сколько плохих вещей можно было избежать. Спустя десять лет Наталья Саядовна сказала, что к ней в класс я пришёл будучи сформировавшейся личностью. На самом деле, это было не совсем так: я был сформирован настолько, насколько мог быть сформирован к пятнадцати годам. И, надо сказать, что уже тогда был сформирован не совсем правильно. Или совсем неправильно. В любом случае, именно этот факт мешал мне по жизни, но он же и делал из меня человека, который мог хоть чем-то отличаться от остальных. Вся беда была в том, что мне нравилось быть неправильным и своевольным, но энергию и силы я часто растрачивал впустую, пуская их не в то русло. Бывало, я ввязывался в драки и разборки, чем поддерживал свою репутацию среди


сверстников и укреплял уже сложившееся обо мне мнение. Мне нравилось писать довольно глупые, но весёлые стишки о них, выдумывая разные нелепые ситуации с их воображаемым участием. На учёбу тем временем я то полностью «забивал», посвящая себя очередному порыву или увлечению, то изо всех сил брался за ум, стараясь наверстать упущенное. Вообще, во мне всегда было много начал, и каждое из них в абсолютно хаотичном порядке брало верх. Происходило это совершенно спонтанно, я сам никогда не знал, в какую сторону меня «переклинит» завтра. Иметь разносторонние взгляды и увлечения, конечно, хорошо, но чрезмерная обширность стремлений приводит к тому, что человеку становится трудно найти себя, своё призвание и своё настоящее «я», достичь в жизни хоть какой-то определённости. Так, я увлекался программированием, посещал тренажёрный зал, писал «умные песни», глупые стишки, играл на гитаре и совал свой нос везде, где мог разглядеть что-то новое и интересное для себя. В свободное от школы время я общался с не очень хорошей компанией. Пацанам было далековато до меня по уровню интеллекта, кругозору и безграничности стремлений. По сути, вся наша «дружба» сводилась к куреву и спиртному. Ещё мы пели во дворах песни под гитару, мне нравилось, что они меня слушали. Часто такие вечерние посиделки сопровождались выпивкой, за что мы заслужили неприязнь со стороны жильцов двора. Замечу, что уже тогда я не пил наравне со всеми, часто отказывался вообще или прекращал после второй-третьей рюмки. Однажды меня позвали на очередную разборку, куда я прихватил с собой пистолет. Наличие оружия придавало мне уверенности в себе, мужества и смелости. Но закон для всех один, и Фемида не дремала. В следующей главе пойдёт речь о вопиющем беззаконии во имя закона. Глуповато звучит, но в нашем государстве всё происходит именно так: прикрываясь законом, власть имущие творят сплошной беспредел. 10. Арест или никакого гуманизма. Эта глава написана без всяких преувеличений. Я старался избегать ругательств и по возможности заменять бесчисленное количество мата, прозвучавшего в этот день, поэтому диалоги будут немного сухими. Хотя, обилие мата не сделало бы их краше. Некоторые резкие высказывания я всё же позволю себе, с целью передать суть ситуации, в которой я оказался. Стоп!!! Это всё вымысел! Сюжет данной главы высосан из пальца... Палец, кстати, до сих пор болит. Итак, никакого гуманизма... Эта глава не имеет ничего общего с любовью к людям. Рано утром раздался звонок в дверь, который меня разбудил. В глазок я увидел нескольких мужчин, один из которых был поразительно похож на маминого знакомого по работе. Я без колебаний открыл дверь и слегка впал в ступор, когда перед глазами возникли удостоверения с красными корочками. Оказалось, за мной прилетела полиция мысли на огромных космических звездолётах. На удивление, рейнджеры были без скафандров, на них была обычная земная одежда. Зачем-то им понадобился мой ультразвуковой бластер, в дальнейшем я буду называть его пистолетом. - Где пистолет, Вова? - Нет никакого пистолета. Ну а что я должен был им ответить? На понт, думаю, берут, не прокатят со мной эти уловки. Но они были неплохо осведомлены как обо мне, так и о наличии у меня оружия. В комнате устроили обыск. Точнее, затеяли настоящий шмон, переворачивая всё, что только возможно. Чувствую — доигрался я. Но кроме пачки сигарет, которую я прятал от мамы, они ничего не нашли. Ещё бы, ведь накануне ареста я спрятал «генерал» у одного товарища. Найденную пачку сигарет блюститель порядка с подлой рыжей мордой нагло положил в свой карман, не дав мне ни одной сигареты. Я тогда поразился, до чего же мелочной крысой надо быть, чтоб воровать у малолетки дешёвое курево?! Меня выводили из квартиры, а этот гнусный мелкий вор разговаривал с мамой. Краем


уха я услышал, как она сказала о том, что знала про пистолет. Наивная, она хотела защитить меня... Меня запихали на заднее сиденье машины (сверхнового звездолёта ТАЗ-2109) и стали больно дубасить, не особо переживая за возможные синяки. - Где пистолет? - Не знаю, нет у меня его. - Где пистолет, сука? - В море утопил, - говорю сквозь наворачивающиеся слёзы. Это была самая верная мысль, которая пришла на ум. Отчаянно напрягая мозг, я пытался лихорадочно соображать, как себя вести и что говорить, чтоб не сказать лишнего. Отпираться было довольно глупо: они точно знали, что пистолет у меня был. Я же полагал, что он был единственной уликой и был склонен рассуждать, что если нет улики, то нет и дела. В морской пучине они точно не стали бы искать прямые доказательства моей вины, поэтому я соврал именно про море. Сейчас, думаю, побьют меня немного, бластер не найдут всё равно, да и отпустят на все четыре стороны. Довольно мощные удары по голове и телу мешали сконцентрироваться и привести мысли в порядок. Последнее, что я помню перед тем, как потерял сознание, это выходящий из подъезда бессовестный рыжий полицай-воришка, который распечатывал мою пачку сигарет. Сделать это быстро ему мешал противогаз, болтавшийся в его руке. Ей-богу, клептоман какой-то. Ну разве в школе для умственно отсталых ему не объясняли, что нехорошо брать чужое? Противогаз этот был трофеем, я притащил его из лицея. Просто нашёл в заброшенном корпусе. Для придания формы я засунул в него ракетку для пинг-понга и поставил сие произведение искусства на журнальный столик. Чучело служило украшением интерьера и неплохо гармонировало с аурой комнаты. Когда я пришёл в себя, на меня надели это резиновое чудо военных разработок и стали затыкать пальцами отверстия для угольного фильтра. Они душили меня без малейшего зазрения совести! Тупые уроды! Им было неизвестно, что мембрана в противогазе была удалена, ведь это был просто сувенир. Я стал изображать задыхающееся тело, в глубине души улыбаясь и радуясь, что сумел обмануть их. Но актёр из меня в тот момент получился хреновый. То ли выходило у меня неправдоподобно, то ли слишком долго продолжалась экзекуция, но радость мою развеяли довольно быстро. - Он дышит? - Он дышит! Ах ты сука, ты что, падла, дышишь? Нормальный вопрос вообще? Как раз в яблочко! А что ж мне, не дышать что ли?! Да если бы противогаз был полностью исправен, то любой нормальный человек уже бы либо задохнулся, либо научился бы дышать другим местом. С новой силой и особой жестокостью на меня обрушилась свежая порция отборных тумаков. Меня били за то, что я дышал! Никакой вежливости! Ни капли уважения! Никакой толерантности к малолетнему подозреваемому, а ведь было мне всего шестнадцать лет. Да уж, у этих отбросов было явно что-то не в порядке с психикой, видимо, в детстве их обижали. Позже от сокамерников я узнал, что не ошибся в своём умозаключении. Почти над всеми из них в школьные годы глумились, отбирали мелочь и всячески унижали. Оно и видно, что без последствий не обошлось. Теперь, получив власть и чувствуя безнаказанность, эти ублюдки отрывались на людях, вымещая на них свою злобу. К слову, я лично считаю, что даже если человек совершил преступление, он не перестал от этого быть человеком и не потерял человеческих качеств. Многие нарушают закон, просто не попадаясь «блюстителям порядка», и все их считают нормальными. Ни общественного порицания, ни презрения. Украл у соседа — молодец, разбил стекло — настоящий пацан. Совершившего преступление нужно наставлять на путь истинный, вести с ним работу, перевоспитывать, пусть даже в соответствующих учреждениях, но никак не избивать до потери сознания, пользуясь тем, что закон не позволяет ему дать сдачи и


постоять за себя. По дороге в город Сахи меня заставили смотреть в пол и не поднимать глаза. Это было хорошей возможностью привести в порядок мысли и сопоставить факты. В голове прояснялось: откуда у них столько информации? Дело ясное — меня сдал кто-то из моих же друзей. Я до последнего отказывался в это верить, но более разумного объяснения происходящему найти не мог. Именно в этот день у меня постоянно затекали ноги. Такого не было раньше и никогда не повторялось. Я не чувствовал стоп, они были словно чужие: подворачивались, подкашивались и не подчинялись командам мозга. Я не мог нормально идти, шатался, как пьяный, падал на асфальт. Довольно жалкое было зрелище. Кое-как дохромал до кабинета, где меня ожидал сюрприз. В силу того, что меня привезли в главное отделение космической полиции, сюрприз не оказался приятным, ибо состоял он из двух крепких космических стражей с каменными лицами. Два недоделанных терминатора. Один из них показал мне толстенную книгу. - Знаешь, что это за книга? - Нет, откуда мне знать? - Это уголовный кодекс с дополнениями и комментариями. Я вздохнул с облегчением, у меня аж от сердца отлегло. Думаю, сейчас начнутся старческие нравоучения о деяниях злобных и суровой каре закона, о всесокрушающем правосудии и неумолимой Фемиде. Слушать проповедь я был уже готов, но в глазах этих громил я прочитал что-то неладное. Они не собирались читать мне морали! Вместо этого меня посадили на стул. Закон мне стали объяснять, положив кодекс на голову и нанося удары огромными кулачищами через книгу по моей любимой черепной коробке. Видимо, таким образом они надеялись привить мне тягу к знаниям. Мне даже в тот момент учиться очень захотелось, но когда удары по голове стали чередоваться с сериями атак по почкам и в солнечное сплетение, я окончательно понял, что это не пропаганда правоведения. Меня терзал один вопрос — меня бьют или убивают? Исходя из того, что я остался жив, меня просто били. Периодически в кабинет входили космические дознаватели с новой информацией. За стенками они пытали моих подельников, выбивая показания. Свежими мыслями блюстители порядка делились между собой, после чего вновь принимались за изгнание из меня беса путём выколачивания. Бесу внутри меня было невыносимо, но он не намеревался идти на поводу у инквизиторов. Я продолжал нести несусветную чушь и прикидываться дебилом. Несколько раз я терял сознание и приходил в себя, лёжа под столом, от удара ногой по голове или куда бог пошлёт. Таким образом, я честно заработал сотрясение мозга — перед глазами всё плыло, а разум методично отказывался со мной сотрудничать. Перерывы между ударами наступали только тогда, когда они попросту уставали меня бить и начинали пускать в ход моральное давление. Пугали тем, что посадят в петушатню, где меня опустят злые и очень сильные петухи. Тем более, что это были космические петухи. Как любой нормальный человек, я, конечно, побаивался, но верил, что не позволю этого сделать с собой. Ещё не до конца утративший способность к здравой логике мозг подсказывал, что в камере не будет «погонов», и можно будет хотя бы драться. А если повезёт — найти заточку и перерезать злобных петухов, желающих меня обесчестить. Ну или пусть уже забьют до смерти. Терять в такой ситуации было нечего — если бы всё пошло плохо, я не стал бы с этим жить. С другой стороны, мне казалось, что никуда меня вообще не посадят, а пугают потому, что пугать больше нечем, слов других не знают, да и методы работы такие. В те славные годы я наивно полагал, что со мной просто не может произойти ничего плохого, что посадить могут всех, но не меня, что любая беда пройдёт стороной и не коснётся меня. До последнего не верилось, что всё это происходит наяву и со мной. Даже когда меня вели в подвал, даже когда в мрачном коридоре ИВС я стоял лицом к стене, наблюдая боковым зрением за открывающейся дверью камеры, я не верил в серьёзность происходящего и думал, что меня


опять пугают. Моральные и физические издевательства над моей ещё неокрепшей и весьма разбитой личностью продолжались до вечера, пока эти зерги не применили запрещённый приём. - Пиши явку, иначе мы твою мать закроем! - А маму-то за что? - Она же знала, что у тебя есть пистолет, значит, покрывала тебя. Пойдёт как соучастница. - Давайте бумагу и ручку. Я согласился без колебаний — крыть мне было нечем. Так рисковать я не мог, ведь для этих животных не существовало ничего святого. Оказаться в этой безвыходной ситуации было горько и обидно. Зачем было избивать меня до состояния отбивной котлеты, изначально имея бесспорный аргумент в запасе? Точно, изверги. Меня оставили на попечение молодому рейнджеру, и я стал писать явку, старательно избегая вопросов о своих подельниках. Моё сочинение изобиловало словами «не помню», «не видел», «не обратил внимания». Свою же вину пришлось признать частично, но этого было достаточно, чтобы меня закрыть. У этого надсмотрщика я выпросил сигарету. Он был не намного старше меня, и было видно, что не успел ещё до конца утратить человеческие качества. - Покури, посмотри в окошко. Может, девушку какую увидишь... Впервые за целый день мне было позволено встать и сделать несколько шагов к окну. Пейзаж за окном меня удручал — люди куда-то спешили, им не было дело до того, что происходит здесь. Эту картину из людей и машин я помню до сих пор как последний кадр своей беззаботной жизни. В следующий раз я смотрел на свободу совсем по-другому. От отчаяния я думал напасть на космостража и убежать, но не было сил даже на ногах стоять. Шансы мои были невелики, сил не было совсем, я был раздавлен. В камере, как я думал, мне предстоит драка с петухами, а неудачное нападение на полицая может сильно пошатнуть моё здоровье и усугубить положение дел. Нападение на сотрудника при исполнении ещё пришьют — мало не покажется. Я решил не рисковать, ибо дело действительно попахивало жареным. На минуту показалось, что в глазах моего «личного охранника» мелькнуло сострадание. Я успокоился и стал ждать. На столе я заметил остро отточенный карандаш. Мне удалось незаметно стащить его и сунуть в карман. В предстоящей мне «полемике» этот чудо-карандашик вполне мог стать весомым аргументом в мою пользу, эдакой палочкой-выручалочкой... Скоро за мной пришли. 11. Космический подвал. В ИВС меня вели без наручников. Я старался просчитать, насколько близко к выходу будут меня вести, чтоб я мог сбежать, если представится возможность. Но в глазах мелькало такое слайдшоу, что я вообще потерял ориентацию в этих бесконечных коридорах и лестницах. Откатали пальцы, заставили раздеться полностью. Обыск — вполне обычная процедура, бояться было нечего. И вот настал этот момент. Лицом к стене в полутёмном коридоре стою и жду, когда откроют камеру... Несколько несмелых шагов, ещё более приглушенный свет, две недоброжелательные рожи, скрежет закрывающейся двери за спиной. Смотрю — дрыщи какие-то, покрошу их запросто. Хорошо, что двое, с полной камерой народу — куда сложнее было бы управиться. Осматриваюсь, в какой угол забиться в случае драки, просчитываю возможные ходы. Правая рука в кармане джинсов крепко сжимает карандаш, в уме прикидываю, кого из жителей тёмного царства проткнуть первым. Ну, думаю, кто первый подойдёт — сам себе приговор подпишет. А отношения надо как-то завязывать, нельзя же ждать бесконечно и жить в неведении, выдавливаю из себя: - Здравствуйте...


- Здорово, малой! Проходи, присаживайся, не переживай, никто тебя не тронет, здесь люди адекватные. - А мне космоменты сказали... - Слушай их больше. Чифир пьёшь? - Не знаю, не пил никогда... - Ну сейчас попробуешь! Это звучало зловеще. Присел, наблюдаю, молчу. - Да расслабься, малой, никто тебя здесь не тронет. Через трое суток тебя на суд поведут, там будут решать, отпустят ли под подписку о невыезде или нет. - А точно поведут? - Точно, по беспределу тебя никто здесь держать не возьмётся. Хорошие новости: опускать меня никто не собирался, и не придётся из последних сил стараться выстоять в ожесточённой схватке. Кроме того, появилась надежда выйти на свободу. Нужно было продержаться три дня... Сварили чифир. Воду здесь кипятили на открытом огне в пластиковой бутылке, и прямо в горлышко засыпали чай.. Палили всё, что только горело: пакеты, одежду, газеты. Пластиковая бутылка с водой не прогорала по законам физики. Меня угостили конфеткой, а кружку чифира пустили по кругу по два глотка. Кипяток обжигал меня изнутри, но горький чай казался сладким мёдом по вкусу. Я был ужасно голоден, желудок прилипал к позвоночнику. Но даже силой запихать в себя еду я способен не был. Не помню всех разговоров того вечера, было уже довольно поздно, и вскоре я отключился на жутко неудобной шконке. Последняя мысль, посетившая меня перед сном, была о том, что эти злые преступники — просто святые по сравнению с сотрудниками полиции мысли. У каждого из них было своё горе, но и к моему они безразличны не были. ИВС был густо населён клопами. Эти мерзкие жучки за ночь искусали меня всего. Чесалось всё тело. Кормили здесь один раз в сутки, и довольно отвратно. Но меня это не особо волновало. Я считал часы, сколько осталось до суда. Ожидание и неизвестность — худшее, что можно пожелать человеку. Трое суток задержания в качестве подозреваемого ползли ужасно медленно, от ожидания я сходил с ума, всё никак не мог найти себе места. Всё, что помню — бесконечный чифир, дым дешёвых сигарет, неудобный шконарь и разговоры непонятно о чём. Срок задержания продлили до десяти суток, потому что было неясно, кого из нас сажать, а кого отпускать домой. Следователь стал проводить очные ставки, после которых я окончательно понял, что друзей у меня больше нет. Единственные люди, с кем можно было поговорить — это сокамерники. Но бдительная охрана ИВС время от времени переводила зеков из камеры в камеру в хаотичном порядке. Эта процедура на жаргоне называется «келиш». Видимо, так было нужно, чтоб арестанты не могли сдружиться между собой и строить какие-то планы. Так, во время моей очередной очной ставки раскидали моих сокамерников, а вместо них посадили семь самых настоящих и закоренелых преступников. Почти все они сидели уже не в первый раз, кто-то был наркоманом, кто-то — убийцей или разбойником. Общаться с ними было тяжелее — в каждом вопросе почти всегда был скрыт подвох. Это у них юмор такой. Поскольку мне было не до шуток, нам не всегда удавалось достичь взаимопонимания. В целом, опасные рецидивисты были ко мне добры. Это и понятно: уничтожить малолетку мог любой, а подсказать, как выжить и не замараться — это было мудро с их стороны. Но карандаш я всё ещё держал в кармане... Так, на всякий случай. Неизвестно, чем могла обернуться доброта столь неблагополучных людей. Суд принял решение в качестве меры пресечения выбрать содержание под стражей. Оно и понятно — если бы меня отпустили под подписку, лучше им было забыть моё имя сразу и никогда не вспоминать, потому что я бежал бы из страны так, что только кеды сверкали бы. Всё равно куда. Да и арестовать меня второй раз было бы сложнее, ведь я бы сопротивлялся. Человеку, который уже вне закона, абсолютно нечего терять.


Я написал несколько стихотворений о своих переживаниях по поводу ареста и дальнейшей судьбы. Показал сокамерникам, они одобрили, а я заслужил плюсик к репутации. Репутация в этом обществе крайне важна, а самое страшное — моральное давление такого общества на человека, который испортил себе репутацию. Вообще, репутация такая штука — заслужить её крайне сложно, а потерять — очень легко. Чем больше я узнавал о «понятиях», тем больше ненавидел это окружение. Воровского уклада давно не существовало. Но выбора не было, все варились в одном котле, деваться было просто некуда. Я старался быть таким, как все: поменьше чувств, побольше жаргона и туповатого юмора. Я часто молчал и слушал, извлекая полезную для себя информацию. Если спрашивал о «понятиях», мне разъясняли. Чем еще заниматься в ожидании неизвестно чего? Чай, курево, разговоры, кроссворды — вот и все права заключённого. Вот по идее, тюрьма — это исправительное учреждение. Не знаю, за счёт чего здесь люди должны исправляться, но кроме того, что у них просто отбирают годы жизни, эффекта я не заметил. Проблема в том, что однажды побывав в тюрьме, человек перестаёт её бояться. Для некоторых она вообще домом становится. На деле происходит так, что именно здесь вырастают закоренелые преступники из тех, кто однажды по молодости или глупости оступился и совершил ошибку, попал в дурную компанию или побил соседа-алкаша, заступаясь за свою девушку или жену.. Я не видел ни одного арестанта, которого мучила совесть. Каждого из них что-то толкнуло на преступление, и каждый из них ещё не раз преступит закон, ни капли не колеблясь. Более того, я не встречал за весь срок ни одного виноватого. Каждый урка считает себя невиновным, ни капли не раскаивается в том, что совершил, и вообще не понимает, за что его посадили. Выходит, что преступники гуляют по свободе, а в тюрьме сидят невинные жертвы обстоятельств. Система пытается согнуть этих людей, но выходит, что многих она ломает. Не в буквальном смысле. Ломается жизнь человека, а вместе с ней - своеобразная граница дозволенного, которая есть у каждого, эдакий незримый предел. Такие люди опасны тем, что ни перед чем не остановятся. 12. О друзьях. На свободе мы с друзьями часто говорили о том, как мы дороги друг другу, как всех вокруг порвём ради дружбы. Было очень много подобных разговоров. В ходе очных ставок я ощущал на себе, как друзья становятся врагами. Менты прекрасно выполнили свою задачу — настроили нас друг против друга. Меня топили мои же друзья своими показаниями. Я не верил своим ушам. Но совесть не позволяла мне начать топить их в ответ. Я слушал их, а внутри меня разрывало от невысказанной боли. Я ведь и правда на всё готов был ради них, но взамен напоролся лишь на подлое предательство. Об мои стремления всем помочь и всех спасти вытерли ноги. Для меня никакая свобода не стоила бы чести. Разве лучше было бы ходить по улицам своего города, гулять и веселиться, зная, что ты предал своих друзей? Нет уж, я переживу, а их жизнь накажет. Я лишился друзей, и потихоньку начинал ненавидеть всех людей. Это был мой первый опыт столкновения с людьми, на которых полагаешься, а они оказываются жалкими ничтожествами с насквозь прогнившей душой. Никто, ни одна тварь на этой планете никогда не поймёт тебя до конца. Никому нельзя доверять. Ни к кому нельзя привыкать. Чем ближе подпускаешь к себе людей, тем больше шансов получить неожиданный удар в слабое место. Интересно, кто-то ещё ненавидит людей так, как ненавижу их я? Ага, сейчас начнётся "да как ты можешь" и т.д. Ну а за что их любить, за что уважать? Уважение заслужить надо, а любви в моём сердце не так уж много, чтоб растрачивать на всех. А вокруг кто? Лживые твари, притворяющиеся друзьями, которых даже классифицировать сложно. Те, кто говорит, что любит людей, интересно, готовы ли пожертвовать своей жизнью ради них? Вот так и заканчивается любовь к людям. Враньё всё это. Наверное, за такие мысли гореть мне в Аду,


но для меня мораль и устои современного общества - не более, чем грязь, прилипшая к подошве ботинка. Поэтому последней моей просьбой будет похоронить меня с огнетушителем — я намерен паразитировать на системе и в Аду. Спустя несколько лет я стал благодарен всем, кто показал мне свои зубы. Некоторым удалось их выбить. Остальным я обязательно выбью их при первом удобном случае. 13. Снова космобригада. Специально по мою душу из Импатории прилетели тамошние разведчики. Не знаю, на чём они летели, их шаттла я не видел. Должно быть, припарковали его на крыше, и методом телекинеза проникли прямо в подвал. Меня вызвали в следственный кабинет и стали вести диалог. Сначала всё было гладко, но потом что-то пошло не так. - Володя, у тебя есть шанс поехать в Импаторию. Думаю, с чего это такая лояльность к моей персоне? Неужели кому-то не всё равно, что я сижу здесь, в Сахах, в камере, где нет даже окон? - Интересная пропозиция. От чего зависит мой шанс? - Нам нужна информация. - И чем же я могу быть полезен? - Смотри, ведь ты же наверняка совершал ещё какие-то мелкие преступления, несмотря на то, что статья у тебя не смешная? - Нет, ничего такого я никогда не делал. В своей жизни я ничего не украл и ничего ни у кого не отобрал, если вы об этом. - Ты, видимо, корчишь из себя умного! Нам всё про тебя известно. Поскольку реально сознаваться мне было не в чем, я решил прикинуться ботаником-заучкой. - Я не самый умный, но, прошу меня понять, я здесь оказался совершенно случайно, по ошибке, и скоро я отсюда выйду. Бластера нет, следовательно, нет и дела, сажать меня не за что. Меня ждёт школа, где я хорошо учился, а потом институт, закончив который, я стану программистом, найду престижную работу, женюсь на хорошей девочке и стану для многих образцом для подражания. - Пойми, что сотрудничество с нами может принести тебе выгоду. - Какую же? - Наркотики... - Я не употребляю наркотики. - Но траву-то куришь? Ты нам явку, мы тебе лучики добра взамен. - Не курю я траву, не моё это. То ли актёр я весьма посредственный, то ли методы работы космостражей предполагают полнейший скептицизм, но мой фокус не удался. Меня стали дубасить. Били аккуратно и не очень больно. По сравнению с пытками, которые мне уже довелось пережить, это казалось смешным. То ли на чужой территории они боялись сильно превышать полномочия, то ли это было дежурной операцией для отчётности, дескать, проверили, дознание провели, то ли я действительно был им не нужен. С одной стороны, они видели во мне отморозка, который расхаживал по городу с оружием и ни капли не стыдился, с другой же стороны я прикинулся примерным парнем, у которого цель в жизни, как у Ленина — учиться, учиться и ещё раз учиться... Не знаю, как они смотрели на меня со своей колокольни, что за мысли были в их головах, но скоро бить меня перестали. - Ладно, Володя. Ты нам не нужен... - Логично, я-то и так здесь. И деваться мне некуда. - Но ведь ты точно что-то знаешь о своих друзьях, откуда они брали деньги и чем вообще занимались. - Я их почти не знаю, я случайно оказался в этой компании и вообще, я просто ошибся временем и местом, и за это теперь здесь сижу.


- Володя! Ну ты же всё равно что-то знаешь! Ну не может быть так, чтоб ты ничего не знал про наркоманов с твоего района. - Ну есть они везде, но я даже их в лицо не знаю. У меня другой круг общения. И интересы другие. Мне нет дела до преступного мира, я на днях выйду и буду жить совсем другой жизнью. Вроде бы поверили. Но на всякий случай, перед убытием предупредили, что если вдруг я захочу пообщаться, они будут рады. Я пообещал подумать. Обычно я не придаю серьёзного значения подобным обещаниям. 14. Цепкие когти системы. Дело быстро состряпали и закрыли, передали в прокуратуру для составления обвинительного заключения. Меня отправили этапом в Сихренопольский следственный изолятор. Тюрьма была славна тем, что построена во времена Екатерины Второй. Метровые стены, сводчатые потолки, решётки из толстого металла. Для малолеток был отдельный корпус. Здесь имелось подобие спортзала, молитвенная комната, помещение для просмотра фильмов и даже библиотека. Помимо охраны, посменно работали два воспитателя. Неплохие люди были когда-то, но их работа сделала из них настоящих зверей. Большинство сокамерников и парней из других камер были натуральными дебилами. Наркоманов я почти не встречал, в основном, здесь были убийцы, насильники, воришки, разбойники и гопники. Тот ещё контингент. Абсолютный нуль мозгов, никаких стремлений и целей, зато идиотские «понятия» были искажены и преувеличены в сотни раз. Впрочем, малолетний корпус всегда этим славился.. Если среди взрослых были адекватные люди, пусть даже разбойники и убийцы, то малолетки сидели за убийство собственной бабушки, соседа, изнасилование одноклассницы. Причём, все подобные преступления были ими совершены с особой жестокостью и в извращённой форме. И эти «организмы» ходили здесь с широко растопыренными пальцами, несли тюремную чушь и всячески пытались превознести своё эго. Найти здесь людей, способных на рассуждения, понимание и собственные мысли, не удалось, чего уж говорить о единомышленниках. Интерес был один на всех — набить баул и брюхо. Я стал изображать из себя отморозка, который ничего не боится. Это нужно было, чтобы казаться своим. Несколько раз пришлось получить по голове — слегка перегнул палку, откровенно демонстрируя неуважение. Всё-таки, неправильно это — приходить в чужой монастырь со своим уставом. Урок был ясен — если ты умнее кого-то, есть шанс того, что из твоей головы попытаются выбить мозги. Но, в целом, ничего страшного. Общение кроме «курить-заварить» как-то не складывалось. Поговорить по душам было совсем не с кем. Я стал читать книги. Я «глотал» их одну за одной, перечитав за время своего пребывания здесь почти всю тюремную библиотеку. Чтение шло на пользу — оно не давало морально разлагаться и вливаться в окружающее меня убогое общество. Внешне я, конечно, «ассимилировался», но в глубине души ненавидел эти четыре стены и презирал тех, кто в них находился. Радовало наличие прогулочных двориков. На крыше тюрьмы располагались небольшие камеры с решётками вместо потолка. Если хорошо подпрыгнуть или попросить кого-то подсадить, можно подтянуться, высунуть голову и увидеть свободу. Правда, есть шанс получить дубинкой по рукам или голове, но глоток свободы того стоил. Получали все, но всё равно вылезали, выглядывали... Несколько секунд совсем другой жизни, другого воздуха... Смотришь, а тебя как будто нет, ты уже улетел туда, где всё легко и просто. Там растут деревья, ходят люди, ездят машины. Там совсем другая жизнь, насыщенная, яркая и красочная. Огромное окно камеры было без стёкол. Зимой, когда на улице свирепствовал мороз и ветер, его завешивали плёнкой. Здесь никогда не выключался свет. Со всех сторон за мной следило недремлющее око. Всеслышащие уши были повсюду. Цепкие когти системы словно


вцепились в моё тело и не хотели отпускать. Система не даёт сбой. Если ты оказался в её лапах, она будет давить тебя до последнего. Это угнетало. В голове варилась такая каша, что не знаю, как мне удалось избежать безумия. Видимо, надежда помогла. Моя бесконечная надежда на чудо. Очень сильно бесило, что многие арестанты молятся перед сном и часто говорят о Боге. Мол, воля Божья на всё, так угодно Богу. Что ж вы, правильные такие, девушек насиловали, людей калечили и убивали? Никто не осознавал своего греха, но все молились, у многих были иконы. Если бы Бог видел тюрьму с небес, то никогда не допустил бы, чтоб сюда попадали невиновные. А таких, хоть и не много, но всегда хватает. И так было во все времена. Я готов дать голову на отсечение, что, выйдя из тюрьмы, большинство новоявленных «праведников» забыли молитвы и перестали носить с собой иконы. Только в тюрьме им надо было делать вид, как сильно они поверили в Боженьку. Вот сейчас, сейчас он их увидит и услышит, поймёт, что они всё осознали и быстренько сделает так, чтобы они оказались на свободе. Тошнило от них. Я неоднократно поднимал вопросы религии, стараясь деликатно выражать свои мысли. Но ничего связного в ответ не услышал. Мне угрожали, что Бог меня накажет за богохульство, но почему-то мне казалось, что богохульники окружают меня. В принципе, мне было бы всё равно, даже если бы они бились головами о стены, интересно было просто понять, зачем они это делают. Меня катали туда-сюда этапами: Импатория, Сахи, Сихренополь. Так сложилось, что в течение 8 месяцев я вообще не видел дневного света — держали в подвале и не этапировали в «централ». Дело то закрывали, то отправляли на доследование, тянули до безобразия долго. Система словно забыла обо мне. Сидеть на заднице ровно и ждать непонятно чего — худшее из наказаний. Говорят, зек должен страдать. Сначала страдаешь от неведения, потом — от ожидания. Когда исполнилось восемнадцать, меня перевели на «взросляк». Здесь немного построже было, отношения сначала складывались натянутые. Но адекватные и интеллигентные люди всё же были, несмотря на преобладание наркоманов и алкоголиков среди контингента. Кто-то занимался спортом, насколько это было возможно в камере, кто-то читал книги или рисовал. Радовало, что теперь есть с кем пообщаться на житейские темы, обсудить статьи кодекса, телепередачи, вместе разгадать кроссворд. В целом, процентное содержание умных людей здесь было несомненно выше, чем на малолетке. Но идиотизм неизменно оставался общим, так что и здесь мне пришлось быть начеку. Всё-таки, долгие месяцы или даже годы досудебного следствия накладывают на людей свой отпечаток — нервы и всё такое... Мало ли, чего от кого можно ждать. Ты — заключённый. У тебя нет имени, нет желаний, нет прошлого и будущего. Если ты сидишь в тюрьме, то ты никто, и зовут тебя никак. Как бы ни был велик твой авторитет среди заключённых, личность здесь ничего не значит. У тебя нет души. Кроме того, у тебя не должно быть собственных мыслей и ума как такового. Ты тело. Есть тело — поставили галочку. Выбор сделали за тебя. Ты не принимаешь решений. Никого не интересует твоя душевная боль. У большинства вообще душа не болит, потому что изначально это овощи. Сытое брюхо, новые тряпки в бауле, шконарь поуютнее — и арестант счастлив. Когда долгое время сидишь с одними и теми же людьми, начинаешь как бы видеть их насквозь. Не знаю, откуда берутся эти способности, но почти все зеки — неплохие психологи. Со временем ты уже видишь человека практически сразу — всё его нутро и истинную сущность. Глядя на него и пообщавшись немного, делаешь вывод, насколько он хорош или плох. Скрыть гнилую сущность не получится. Вокруг четыре стены, и отсюда никуда не деться, не спрятаться, не убежать. Слегка надавишь на человека — и он либо лопнет, как клоп, либо даст отпор и не позволит себя сломать. Вообще, когда находишься в тюрьме, начинаешь по-иному воспринимать многие вещи. Я называю это переоценкой ценностей. Например, кипятильник, бритва, кусок мыла или новые носки — сущие мелочи на свободе. Хотя, это всё материально, и можно это


добыть. Но смотришь на эти вещи немного иначе. Вообще, на всё смотришь иначе. Воистину бесценны совсем другие вещи. Там, на свободе ходят люди, и им совсем неведом её вкус. Они не замечают ничего вокруг, им неведомо простое счастье ходить ногами по этой земле, по улицам своего города. Они не могут знать, как это сладко, не могут так дышать этим воздухом и чувствовать его вкус. Только сидя в холодной камере и будучи лишённым всего, чего даже не замечал раньше, осознаёшь, насколько тебе не хватает этих едва заметных мелочей, из которых складываются жизнь, быт и каждый прожитый день. Не перестаю удивляться, как же мало нужно человеку для счастья. Свобода... Кажется, там всё легко и просто. Только бы выйти скорее. А там — распахнув врата, словно объятия, тебя ожидает рай. Там всё легко и просто. Серый асфальт под ногами и такое же серое небо над головой, но кажется, что ты паришь в воздухе и не касаешься ногами земли. Подобно птице, можешь беззаботно лететь куда угодно, вить гнёздышко или заглядывать в окна многоэтажек, где по вечерам люди привычно суетятся в своих тесных кухнях. Мечтаешь об уютном домике где-нибудь недалеко от города, в тихом и не очень людном месте. Вот и жена твоя, умница и красавица, она не знает, что ты пережил, смотришь в её невинные глаза и немного грустишь. Грустишь, потому что прошлое всё никак не отпустит. Долго держит, мучительно. В мечтах ты уже вспоминаешь всё, будто это был страшных сон, а в реальности этот страшный сон ещё продолжается. Всё надеешься проснуться, но каждое утро просыпаешься в этих стенах, где настоящего тебя нет на самом деле. Прошёл один год, четыре месяца и три дня. Нервы к тому времени сдали окончательно. Начитавшись уголовного и уголовно-процессуального кодексов, я буквально бросался из клетки на прокурора и судью за каждое обвинение в свой адрес. Меня приговорили к четырём с половиной годам лишения свободы. Настоящий тюремный срок, подумать только! Не могу описать взрыв эмоций, произошедший во мне, когда я услышал, что согласно закону об амнистии, меня освободят сию же минуту прямо из зала суда! Один шаг — и я уже свободный человек! Больше не будет тупых м и злых зеков, распальцовок и понятий, этапов, судов и следственных кабинетов, длинных мрачных коридоров и холодных камер, продажных судей, отвратительной еды и суррогатных полуфабрикатов. Всё закончилось. Всё осталось в прошлом. Будто умирая от нехватки кислорода, я вынырнул аж по пояс с самого дна океана, где меня чудом не разорвали акулы. Страшный сон позади, опасности больше нет. Всё закончилось. Некоторые говорят, что тюрьма — это школа жизни. Какая школа? Какой жизни? Лучше заочно пройти такую школу. Что она тебе даст? Чему ты научишься? Выживать? Человек — удивительное существо. Кусок мяса, сложная материя, способная адаптироваться ко всему, подстроиться, измениться в нужный момент. В жизни и без тюрьмы бывает немало ситуаций, в которых приходится именно выживать. На войне в тысячу раз страшнее, тебя могут убить каждую секунду. Может, война — настоящая школа жизни? А что тогда тюрьма? Ничего. Чифирить, разговаривать по «фене»? Кому это нужно? Видеть людей насквозь? Лучше бы я их не видел, тогда, возможно, во мне осталась бы хоть капля доверия и сострадания. Что такое тюрьма? Испорченный телефон, государство лжи и дешёвых интриг, хранилище сплетен и сломанных судеб. Гордиться тем, что ты там был — глупо. Мерить жизнь по тюремным меркам — ещё глупее. Потерять совесть и остатки человеческих качеств можно где угодно, вовсе не надо для этого отсидеть в тюрьме. 15. Обретённый рай. Выходили из зала суда уже без наручников. В ИВС за вещами поехали на автомобиле для заключённых, его обычно называют «воронок» или «автозак». Клетку конвоиры уже не закрывали — они везли свободных людей. И разговаривали они уже немного по-другому. Плевать мне было и на них, и на всё, что они обо мне думают.


Я схватил вещи и пулей вылетел из ненавистного подвала. Пришлось проходить через дежурную часть, прицепился дежурный, мол, распишитесь, что претензий не имеете. С моих губ сорвался крик, я взорвался: - Где расписаться? Да я тебе сейчас такую петицию напишу о своих претензиях, что комиссия по правам человека вам всем здесь и погоны, и головы поотрывает! - Да вы что, ребята? Вы откуда? - Из подвала мы, не понял что ли? Ладно, ты-то тут причём. Давай свой журнал или что там у тебя. На улице уже ждали близкие. По иронии, нас с мамой отвёз домой тот самый знакомый, с которым я перепутал одного из оперов при аресте. Дома я сразу же разделся, вещи бросил прямо на полу в коридоре. Позже часть из них выбросил в контейнер, часть — сжёг. Часа полтора лежал в ванне, смывая с себя едкий запах тюряги. Будто и не было ничего, будто только вчера меня арестовали, а сегодня — отпустили. Мечтал проснуться — и вот, проснулся. Дома! Я почему-то по началу вёл себя, будто в гостях — стеснялся, ходил тихо, чтоб неслышно было, дверьми не хлопал. Прокрался в свою комнату незаметно. В душе — радость, на глазах — слёзы. Шкаф, диван, кресло, стол, старый компьютер, часы на стене. Смотрю, часы-то стоят. - Мам, есть батарейка пальчиковая? - Должна быть, а зачем? - Да вот, часы не идут, батарейка села, наверное. - Сломались они, давно перестали ходить. Носила в ремонт, мастер сказал, что проще выкинуть. Выбрасывать не стала, я вообще в твоей комнате ничего не трогала практически. Потеря была невелика, и я быстро забыл про часы... Накрыли стол в баре. Скромно, должно быть, но мне казалось, что это был пир на весь мир. В шкафу лежали старые джинсы, несколько рубашек, свитеров и куртка. На улице — декабрь, три дня до Нового года. Наконец-то нормальная одежда, и пахнет приятно! Вечер удался, хотя я слегка неловко себя чувствовал среди гостей, небезразличных к моему возвращению. ...Я совсем забыл про часы. В какой-то момент я заметил, что они снова идут. Удивился, маме сказал. Разумных объяснений этому явлению я не нашёл, но было очень похоже на кармическую связь меня с часами. Видимо, китайские умельцы изобрели настолько высокотехнологичный хронометр, что он мог сканировать ауру комнаты и ощущать присутствие и отсутствие хозяина. Прошло почти десять лет, а эти часы до сих пор исправно идут. Я был вне себя от счастья ходить ногами по земле. Словно после тяжёлой и долгой болезни я шатался по улицам. Ноги ужасно болели, но это не останавливало. Я словно растворялся в свободе. Непередаваемое чувство. Позвонила девочка Оля. Пока я сидел в тюрьме, она написала мне несколько писем. Добрых, весёлых и оптимистичных. Стали с ней встречаться. Меня это удивляло и даже настораживало. Я привык во всём искать подвох. Собственно, зная обо мне всё, что я предпочёл бы скрывать, она не отвернулась от меня и всё же рискнула завести со мной отношения. Довольно-таки смелый поступок. Мне льстило то, что она видела во мне человека, несмотря на мои приключения. Жизнь налаживалась. Всё становилось на свои места. Я видел себя эдаким раненым воином, который изо всех сил пытался подняться с колен и идти, как ни в чём не бывало. Впрочем, я преувеличил, всё было вовсе не так плохо. Я — не самый безнадёжный случай. Значит, всё впереди. Мне всего восемнадцать лет. Дорога длиною в жизнь ждёт меня. Несмелыми шагами я возвращался в жизнь, в самый её центр, уже не протаптывая дорогу в никуда. Я находился на пути из ниоткуда — к светлому. Всегда необходимо стремиться к светлому! Неважно, что для тебя свет. Он есть у всех. Даже свет в конце тоннеля — для кого-то надежда и последний шанс в жизни. Шансы не следует упускать. Везло лишь тем, кто рисковал. Каждая трудная ситуация, не сломавшая тебя, делает тебя сильнее. Становишься менее восприимчивым, тебя всё


труднее ранить. Из человека можно сделать прекрасное оружие, нужно только довести до совершенства, отточить, убрать всё лишнее. Но... Стоп!.. ...Счастье — разве им не стоит дышать?

Записки сумасшедшего  

доБрая книга

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you