Page 285

другом. Думаю, из‑за этого внутреннего конфликта он и превратился в позднего, достаточно страшного Дейнеку. Это практически «хоррор»… Хотя позднего Дейнеку можно рассмотреть под другим углом, и тогда он оказывается вполне жизнеспособным. Например, его «Битва амазонок». Для меня загадка, делал ли он её серьёзно, или же это был стёб, но если показать эту картину на выставке трансавангарда, она вполне вписалась бы в современный контекст. Чем ещё Дейнека хорош – он был новатором. И это были его личные находки, видно, что человек сам это открывал. У него было своё видение, своё понимание, и очень современное. За это его и причислили к «формалистам». Его критиковали, он даже подвергался обструкции. А ведь по сути он в закрытой стране делал в своих картинах то же самое и в то же время, что делали в Европе, – например, Лени Рифеншталь в фильме «Олимпия». В лучших своих работах он был на пике актуальности мировой культуры. Мне кажется уникальным, что он умудрялся уже в то время совмещать новаторство композиции, перспективы с классической техникой. Это нельзя ни у кого подсмотреть, это человек изобретал сам. Смотрел и говорил: «Будет вот так». Это смотрится достаточно современно, хотя, конечно, есть советский привкус, от которого никуда не уйти. Дейнека очень разный художник. У него есть лирические вещи, личные совсем. Есть замечательные зарисовки – Париж, Нью-Йорк, Вена – просто шикарные. Есть потрясающая детская графика, очень стильная, очень точная. Он вообще замечательно рисовал наброски. Как известно, Дейнека был пижон и, когда уже стал известным художником, заказывал специальные альбомы, чтобы его работы не пропали. Они были определённого размера, в кожаных переплётах, чтобы ему было удобно рисовать в любых обстоятельствах. Он зарисовывал колоссальное количество фигур, потому что всегда ловил движение. Если внимательно посмотреть, можно найти зарисовку почти к каждой его картине. Меня потрясло, что к картине «Оборона Севастополя» для наших моряков у него были наброски с женщин! Поскольку шла война и не было таких здоровых мужиков-моделей, он рисовал обнажённые женские фигуры, а потом их одел и дорисовал. У него все работы лёгкие, энергичные, достаточно быстро сделанные. И как‑то видно то, что может себе позволить большой мастер, виртуоз, – что‑то недоделано, что‑то оставлено. То есть художник достигал самого главного – естественности и правды. Не знаю, какой Дейнека был педагог, потому что, когда я учился в институте, уже преподавали ученики его учеников. Но я вообще считаю, что большому художнику необязательно быть хорошим педагогом. Я как‑то не слышал, что Дейнека был таким уж замечательным педагогом, что он оставил каких‑то выдающихся учеников. Вот был педагог Чистяков, мы знаем, кого он оставил. А Дейнека, думаю, был как раз такой педагог, который мог правильно сказать, как получить заказ, мог подкинуть какие‑то возможности, потому что для художника важно функционировать. То же самое происходит сейчас на Западе: мастер, который ведёт курс, приводит кураторов, помогает художникам выставляться, участвует с ними в групповых выставках. В принципе искусству научить нельзя: человек сам учится и больше берёт от атмосферы, от друзей, чем от педагога. Если ты выполнишь все советы педагога – из тебя ничего не получится, потому что он не знает будущего, он всегда немножко в прошлом времени. Он может только давать какие‑то образцы, которыми ты будешь пользоваться, и поэтому, мне кажется, для педагога очень важна социальная адаптация ученика. Потому что художник, особенно 283

Дейнека. Монументальное искусство. Скульптура  
Advertisement