Page 1

Мрачная и завораживающая история от автора «Дерева лжи».


Моему годовалому племяннику Айзеку, в глазах которого я вижу отражение всего мира, удивительного и полного сюрпризов.


Пролог

Дитя в закваске

О

днажды мастер Грандибль понял, что в его владениях, в его сырных туннелях завелся чужак. Судя по звуку шагов, он больше крысы, но меньше лошади. Ночами, когда в горах над туннелями шел сильный дождь, наполняя обширный лабиринт Каверны музыкой капель и струй, незваный гость пел — наверное, считая, что его никто не слышит. Грандибль сразу заподозрил нечестную игру. Его личные туннели были защищены от остального подземного города дюжиной замков и запоров. Проникнуть внутрь невозможно. Однако его соперники-сыроделы дьявольски изобретательны. Без сомнения, кто‑то из них нашел способ подселить к нему нечто зловредное, чтобы погубить Грандибля или того хуже — похитить его сыры. А быть может, это происки печально известного Клептомансера. Того, что крадет без выгоды для себя, но факт пропажи всегда вызывает всеобщий переполох. Грандибль намазал холодные трубы на потолке Погибелью Мерринг, представляя, как неведомое существо, мучимое жаждой, слизывает капли конденсата. Каждый день он патрулировал свои туннели в надежде, 5


Дитя в закваске 6

что вот-вот наткнется на бесчувственное тело с пеной на устах. И каждый день его ждало разочарование. Он устраивал ловушки с проволокой, сахаром и жалом скорпиона, но незваный гость оказался слишком хитрым. Грандибль знал, что существо в любом случае недолго протянет в туннелях, но сама мысль о его присутствии грызла, словно зубы чужака вгрызались в драгоценные сыры. Он привык к одиночеству, и вот его нарушили, и Грандиблю это не понравилось. Большинство обитателей Каверны, лишенного солнца города в толще горы, давно забыли о мире снаружи, а Грандибль почти не вспоминал и о Каверне. Пятьдесят лет он не выходил из своих туннелей и редко видел человеческое лицо, превратившись в отшельника. Сыры стали стали его друзьями и семьей, их запахи и характеры заменили разговоры. Они — его дети, их круглые, похожие на луну головы следили за ним, когда он их мыл, переворачивал и ухаживал за ними. И все же настал день, когда Грандибль с тяжелым вздохом убрал яды и ловушки. Огромная головка кружевного Уизеркрима дозревала в коконе из воска. Защитный слой был поврежден, через прореху проникал воздух, и сыр неизбежно портился. Но Грандибль расстроился не из‑за погубленного сыра. На воске виднелся отпечаток ножки ребенка. Значит, это ребенок, и, чтобы выжить, он питается выдающимися сырами Грандибля, плодами его тонкого искусства. Даже аристократы не рисковали съедать за один раз больше одного тончайшего ломтика этого опасного яства, не сопроводив кусочком хлеба или стаканом воды, — для слабого желудка это все равно что глотать рубины, запивая их расплавленным золотом. Грандибль


Фрэнсис Хардинг

начал оставлять там и сям кувшины с водой и хлеб, но к ним никто не притронулся. Его ловушки явно при­ учили дитя к осторожности. Шли недели. Порой Грандибль долго не видел следов присутствия незваного гостя и начинал думать, что дитя исчезло. Но несколько дней спустя он обнаруживал горку сырных корок в нижнем туннеле и понимал: чужак просто переместился в другое укрытие. Со временем он осознал немыслимое. Ребенок не умирает. Ребенок не болен. Ребенок прекрасно чувствует себя посреди мрачного великолепия его сырного королевства. По ночам Грандибль иногда просыпался от странных снов, в которых перед ним плясал светловолосый чертенок, оставляя крошечные отпечатки на стилтонах и мягких сырах. Еще месяц — и Грандибль был готов признать себя околдованным. Но тут выяснилось, что ребенок вполне обычный — он упал в чан с молоком для сыра Неверфелл. Грандибль не слышал ничего подозрительного, потому что молоко уже сквасилось и заглушило всплеск. Даже наклонившись над огромным чаном и погрузив палец в безупречную, с легким блеском, упругую, словно сливки, массу, он ничего не заметил. Только вернувшись к чану с длинной лопаткой, чтобы разделить закваску на части, Грандибль внезапно увидел замысловатой формы борозду на поверхности. Она была заполнена зеленоватой сывороткой, а контур ее напоминал человеческое тело с расставленными руками и ногами. Со дна чана всплывали, лопаясь, крупные пузыри. Несколько секунд мастер непонимающе моргал, созерцая феномен, а потом понял, в чем дело. Он отложил лопатку, схватил другую, побольше, и воткнул ее в самую

7


Дитя в закваске 8

глубину, зачерпывая и сливая закваску, пока не почувствовал, что подцепил что‑то тяжелое. Упершись коленями в чан, он дернул лопатку, как рыбак, пытающийся вытащить из воды детеныша кита. Все мышцы в его теле напряглись от натуги, но наконец над поверхностью появилось нечто, перепачканное закваской. И это нечто отчаянно вцепилось в лопату. Свалившись на пол, существо перевернулось, чихая и отряхиваясь, выкашливая тонкую молочную струйку, а Грандибль упал рядом, задыхаясь от неожиданных физических упражнений. Ребенок. Судя по росту, лет шести или семи, только очень худой. —  Как ты сюда попал? — проворчал Грандибль, отдышавшись. Ребенок не ответил и просто сидел и трясся, словно бланманже, виновато глядя из‑под бесцветных ресниц. Грандибль подумал, что, наверное, представляет пугающее зрелище. Он давным-давно оставил попытки выглядеть презентабельно в той мере, в которой требует двор. По правде говоря, он взбунтовался. Намеренно забыл большинство из двухсот Лиц, которым его научили в детстве, как и всех остальных. И каждый день упрямо носил одно и то же выражение, не утруждая себя заменой. Лицо номер 41 — «Спящий барсук»: выражение сердитого интереса, подходящее почти во всех ситуациях. Он так долго носил одно Лицо, что оно врезалось в его черты. Волосы торчали седыми космами. Ладони, орудовавшие лопатками, потемнели и огрубели от воска и масла, словно нарастив корку. Да, неудивительно, что ребенок смотрит на него с испугом, — должно быть, и правда боится. А может, притворяется. Рассчитывает, что выражение страха


Фрэнсис Хардинг

поможет ему обвести Грандибля вокруг пальца. Выбрал подходящее Лицо из своего ассортимента, словно карту из колоды. В Каверне ложь — искусство, и все здесь — опытные художники, даже дети. «Интересно, какое Лицо он покажет теперь? — по­ думал Грандибль, потянувшись за ведром с водой. — Номер 29 — “Непонимающий олень перед гончими”? Или 64 — “Фиалка, дрожащая под внезапным ливнем”?» —  Давай‑ка посмотрим, — пробормотал он, и не успела выпачканная в закваске фигура пошевелиться, как он окатил ребенка водой. Показались длинные косы. Ага, девочка! В испуге она попыталась укусить его, продемонстрировав полный набор молочных зубов. Младше, чем он думал. Лет пять, но для своего возраста высокая. Пока девчонка фыркала, чихала и откашливалась, он схватил ее за подбородок и принялся стирать с лица остатки закваски Неверфелла. Потом поднес фонарь к маленькому личику. Однако это не девочка издала испуганный вопль, а Грандибль при виде лица своей пленницы. Он резко выпустил ее подбородок и отпрянул, ударившись спиной о чан, из которого ее и выудил. Рука с фонарем задрожала, и маленькое хищное растение, светящееся внутри, злобно ощерило тонкие зубы. Повисло молчание, нарушаемое только звуками капель, стекавших с длинных кос девочки, и ее приглушенным сопением. Грандибль забыл, как изображать удивление. Он много лет не практиковался в Лицах. Но, как ни странно, обнаружил, что все еще может испытывать это чувство. Удивление, недоверие, испуг и очарованность одновременно… А потом его накрыла мощная волна жалости.

9


Дитя в закваске

—  Гром небесный, — тихо пробормотал он, созерцая явившееся ему лицо, потом прочистил горло и постарался говорить ласково: — Как тебя зовут? Девочка осторожно облизывала пальцы и молчала. —  Где твоя семья? Отец? Мать? Его слова имели не больший эффект, чем монеты, упавшие в грязь. Она смотрела, смотрела, дрожала и смотрела. —  Откуда ты взялась? Только после того, как он задал ей сотню похожих вопросов, она наконец тихо и неуверенно прошептала, и ее ответ звучал, как всхлип: —  Я… я не знаю. И это был единственное, чего он смог от нее добиться. «Как ты сюда попала? Кто тебя послал? Чья ты?» — «Я не знаю». Он поверил ей. Она одна, эта девочка. Странная и ужасная. Она так же одинока, как и он. Даже больше, чем он, ведь он сам искал одиночества. И больше, чем способен осознать ребенок в ее возрасте. Внезапно Грандибль понял, что хочет удочерить ее. Решение снизошло на него само. Много лет он отказывался брать подмастерье, зная, что любой помощник будет стремиться предать его и занять его место. Но это дитя — совсем другое дело. Завтра он придумает родословную странной юной пленнице. Объяснит, что она поранилась во время приготовления сыра и ей пришлось забинтовать лицо. Устроит церемонию приема в подмастерья. И поможет ей вписать в документы имя Неверфелл Грандибль. Но сегодня в первую очередь он пошлет за маленькой бархатной маской.


Без лица

П

рошло семь лет с того судьбоносного дня. В поздний час мастер Грандибль, ворча и зажав руке связку ключей, брел по туннелю. С его плеча свисала огромная белая лента сыра-косички, а рядом с ним суетилась худенькая девочка. Это было уже не то испачканное закваской, моргающее белесыми ресницами существо, так испугавшее мастера Грандибля. Но она не была похожа и на своего хозяина — сдержанного и неразговорчивого, упорного и осторожного в словах и действиях. Нет, несмотря на все свои старания, она являла собой комок беспокойства и нетерпения, длинные ноги не могли устоять на месте, а локти сшибали предметы с полок. Рыжие волосы были заплетены во множество коротких тонких косичек, чтобы не падали на лицо, на сыр и прочее. Прошло семь лет. Семь лет в сырных туннелях, где она тенью ходила за Грандиблем и таскала ведра с молоком и горшки с горячим воском. Семь лет она переворачивала сыры, ловко взбиралась на высокие полки и обнюхивала мякоть, определяя степень созревания. Семь лет она училась ориентироваться в туннелях по запаху, потому что сырный мастер Грандибль жалел денег 11


Без лица 12

на лампы-ловушки. Семь лет она спала в гамаке, подвешенном между полками, и ее единственной колыбельной был тихий звук, который издавал сыр Уитвистл, пока его изумрудная корка растягивалась и усаживалась. Семь лет она помогала Грандиблю защищать территорию от губительных атак других сыроделов. Семь лет она разбирала и пыталась чинить какие‑нибудь штуковины, чтобы заполнить долгие часы. Она изобретала машинки для разделения сырной массы и тройные венчики и научилась получать удовольствие от слаженной работы шестеренок. Семь лет Грандибль не позволял ей ни на секунду покидать его туннели и говорить с кем‑либо без маски. А что же те пять лет, которые принадлежали только ей, когда она не была его подмастерьем? Она почти ничего не помнила. Эта часть ее памяти была гладкой и онемевшей, как зарубцевавшийся шрам. Иногда, лишь иногда она убеждала себя, что припоминает какие‑то смутные образы, но не могла ни описать, ни понять их. Темнота. Светящаяся струйка пурпурного дыма, что окутывает ее и поднимается вверх. Горечь на языке. Вот ее единственные воспоминания о прошлом, если это и правда воспоминания. Ничей разум не может оставаться чистым листом, как бы ни закрывался человек от мира. Свой разум Неверфелл превратила в альбом для хранения воспоминаний, заполняя его обрывками историй, слухами и рассказами, которые ей удавалось добыть у разносчиков, приходивших забрать сыры или принести молоко и припасы, и дополняя их собственным воображением. Достигнув мечтательного возраста двенадцати лет, она знала о Каверне все, что можно было узнать


Фрэнсис Хардинг

благодаря ушкам на макушке, хорошей памяти, не­ утомимому любопытству и бурной фантазии. Она знала о блестящем дворе, полностью зависевшем от прихотей великого дворецкого. Она знала об огромных караванах верблюдов, которые непрерывной вереницей доставляли в Каверну продукты и увозили предметы роскоши, создаваемые искусными мастерами и стоившие дороже бриллиантов такого же веса. Все это изготавливали и на поверхности, но только в Каверне были подлинные мастера, которые творили влияющие на память вина, вызывающие видения сыры, обостряющие чувства специи, захватывающие разум в плен духи` и замедляющие старение бальзамы. Однако слухи не могли сравниться с настоящим живым посетителем. —  Когда она придет? Я могу приготовить ей чай? Вы видели, я подмела полы и покормила личинками ловушки в фонарях? Я же могу подать чай, правда? Назначим время? Вопросов было так много и они были столь неохватны, что разум Неверфелл не мог с ними справиться, и они вылетали из нее штук по шесть сразу. Вопросы раздражали мастера Грандибля, она это чувствовала, но сдержаться не могла. Даже его хмурое многозначительное молчание только подмывало ее спрашивать вновь и вновь. — Можно… — Нет! Неверфелл отпрянула. Ее настойчивость или не­ уклюжесть временами вызывали у мастера Грандибля приступы дикой ярости, и она жила в постоянном тихом ужасе перед ними. На его лице никогда ничего не отража лось, оно сохраняло вечную мрачность

13


Без лица 14

и невыразительность дверного молотка. И хотя она научилась чувствовать его настроения, вспышки злости охватывали его внезапно и длились несколько дней. —  Этой посетительнице — нет. Я хочу, чтобы ты сидела на верхнем этаже, пока она не уйдет. Его ответ подкосил Неверфелл. В унылом и одно­ образном распорядке ее жизни посетитель был не просто праздником — он был благословенным лучом света, жизни, воздуха, цвета и новостей. За несколько дней до визита она испытывала почти болезненное возбуждение и ее мозг гудел от предвкушения. После визита ей становилось легче дышать, а разум получал новые воспоминания и мысли, которые можно было по‑всякому вертеть, как ребенок крутит подарки. Сущая мука — в последний момент узнать, что ей отказали в общении с гостем, и уж просто невыносима мысль, что ее лишили возможности его увидеть. —  Я… я подмела все полы… Слова прозвучали жалобным мяуканьем. Последние два дня Неверфелл с особым старанием выполняла свои обязанности и находила себе дополнительную работу, лишь бы мастер Грандибль не имел повода запереть ее во время прихода посетительницы. У нее перехватило горло, и она сморгнула, сдерживая слезы. Мастер Грандибль уставился на нее, но в его лице ничего не изменилось. Ничто не мелькнуло в глазах. Может быть, он собирается ударить ее. Или просто думает о чеддере. —  Иди надень маску, — проворчал он и пошаркал прочь по коридору. — И не болтай, когда она придет. Неверфелл не стала тратить время на удивление внезапной перемене, а поскакала за своей черной маской,


Фрэнсис Хардинг

валявшейся под гамаком в горе инструментов, потрепанных каталогов и разобранных часов. За годы носки бархат погрубел и истерся. Однажды, много лет назад, она осмелилась спросить, зачем ей надевать маску, когда к ним кто‑нибудь приходит. Ответ Грандибля был откровенным и жестоким: затем же, зачем ране нужна корка. В тот миг она поняла, что безобразна. И больше никогда не задавала этот вопрос. С тех пор она жила в страхе, что увидит свое мутное отражение в медных горшках, и отшатывалась от бледных дрожащих образов, приветствовавших ее в кадках с сывороткой. Она ужасна. Наверняка это так. Она слишком уродлива, чтобы ей позволили выйти из туннелей Грандибля. Однако в глубине души Неверфелл притаился крошечный узелок упрямства. По правде говоря, ее никогда не привлекала мысль провести всю жизнь в окружении головок стилтона. Поэтому имя женщины, самонадеянно напросившейся к ним на чай, заронило в Неверфелл робкую надежду. Неверфелл сбросила кожаный передник и торопливо накинула жакет, на котором были почти все пуговицы. Она едва успела привести себя в подобающий вид, когда дверные колокольчики объявили о прибытии мадам Весперты Аппелин, знаменитой создательницы Лиц. Создатели Лиц существовали только в Каверне. Мир снаружи в них не нуждался. Только в лабиринте подземного города дети никогда не улыбались. В наземном мире младенцы смотрят в лица матерей и постепенно понимают, что две яркие звезды, которые они видят, — это глаза, похожие на их собственные, а широкий

15


Без лица 16

изгиб — рот, как у них. Даже не думая, они растягивают губы, подражая улыбкам матерей. Расстроившись или испугавшись, они сразу же понимают, как гримасничать и кричать. Дети Каверны так не умеют, и никто не знает почему. Они торжественно смотрят в лица матерей, но не подражают их выражениям. В их чертах нет ничего неправильного, но какое‑то звено в их душах отсутствует. Им приходится заучивать эмоции одну за другой, медленно и мучительно, иначе их лица останутся пустыми. Эти тщательно изучаемые выражения зовутся Лицами. Дети в самых дешевых яслях учат всего несколько, подходящих для их положения, да и зачем им больше? Более состоятельные семьи отправляют детей в детские сады получше, где их учат двум-трем сотням Лиц. Большинство обитателей Каверны всю жизнь пользуются только теми Лицами, которые усвоили в раннем детстве, но богатая элита иногда нанимает создателей Лиц, специалистов по выражениям, и учится у них. В модных кругах новое красивое или любопытное Лицо может вызвать больше волнения, чем нитка черного жемчуга или элегантная шляпа. Для Неверфелл это была первая возможность увидеть создателя Лиц, и ее сердце нетерпеливо стучало в груди, когда она бегом возвращалась к хозяину. —  Можно я открою дверь? — спросила она, опасаясь, что перегнула палку. Мастер-сыродел Грандибль рьяно следил, чтобы ключи от входной двери были вне досягаемости ловких рук Неверфелл, и доставал их, только когда посетитель был на пороге. Тогда он молча бросал ей огромное кольцо, и она торопилась к двери, ощущая в пальцах холод и тяжесть металла.


Фрэнсис Хардинг

—  Впусти ее, только если она одна, и принюхайся, прежде чем открыть дверь! — рявкнул Грандибль из глубины коридора. Мастер-сыродел любое вторжение воспринимал как потенциальное нападение, даже если это были простые разносчики. Неловкими от волнения пальцами Неверфелл вытащила вощеные тряпочки, затыкавшие замки. Они были нужны, чтобы ничто не просочилось внутрь: ни ядовитый газ, ни слеполозы — крошечные слепые змейки, умеющие проникать даже сквозь трещины в скале и обладающие сверхъестественным нюхом на съестное. Она отперла семь замков, отодвинула тридцать четыре или тридцать пять засовов, потом послушно замерла и встала на цыпочки, заглядывая в дверной глазок. В маленьком коридоре стояла одна-единственная женщина. У нее была настолько тонкая талия, что казалось, она вот-вот переломится. На ней было темно-зеленое платье с расшитым серебряными бусинами корсажем и высоким кружевным воротником. Каштановые волосы скрывались среди леса перьев, по большей части радужно-зеленых и черных, и поэтому женщина казалась выше, чем на самом деле. Первым делом Неверфелл по­ думала, что леди пришла с какого‑нибудь великолепного приема. Шею мадам Аппелин обвивал черный шелковый платок, оттенявший бледное лицо. Неверфелл сразу же решила, что это самое красивое лицо, которое она когда‑либо видела. В форме сердца, идеально гладкое. Пока леди ждала, на ее лице сменялись различные выражения — это выглядело странно и волнующе на фоне вечно сердитого вида Грандибля. Большие раскосые зеленые глаза, поразительно черные брови. И только ямочка

17


Без лица 18

на подбородке придавала ее чертам легкую неправильность. Вспомнив инструкции Грандибля, Неверфелл открыла маленькую тайную створку и внимательно принюхалась. Ее острый нюх сыродела уловил только запах пудры для волос и нотку фиалок. Леди пользовалась духами, но не Духами: приятный аромат, но не тот, что порабощает разум. Неверфелл отодвинула последний засов, навалилась на огромное железное кольцо и открыла дверь. Увидев ее, женщина замешкалась, потом изобразила вежливое удивление с оттенком доброты. —  Могу я поговорить с мастером-сыроделом Мурмотом Грандиблем? На Неверфелл еще никогда не смотрели так ласково, и у нее тотчас пересохло в горле. —  Да… я… он в гостиной. — Самый удобный момент поговорить с создательницей Лиц, а она и двух слов связать не может. Лицо под маской запылало. — Я… я хотела кое о чем спросить вас… —  Неверфелл! — донесся громовой голос из гостиной. Неверфелл мгновенно вспомнила инструкции хозяина. Не болтать. Вероятно, он имел в виду, что ей вовсе нельзя разговаривать. Она поколебалась, потом поклонилась и сделала шаг назад, впуская женщину. Сегодня не будет никакой дружеской болтовни. К этой гостье надо отнестись со всем вниманием, окружить ее заботой и комфортом. Так что Неверфелл подождала, пока мадам Аппелин войдет, заперла за ней дверь и проводила в гостиную этот аккуратный маленький манекен со светлыми глазами и серебряной улыбкой.


Фрэнсис Хардинг

Свет в коридоре был слабым — верный знак того, что людей здесь обитало мало. Как люди нуждались в маленьких плотоядных растениях-ловушках, запертых в фонарях и перерабатывающих спертый воздух в свежий, пригодный для дыхания, так и растениям требовались люди и выдыхаемый ими воздух. Если людей недостаточно, то ловушкам не хватает воздуха, они перестают светиться и засыпают. Цветом растения напоминали бледные поганки, и их слепые рты зевали скорее от скуки, чем в надежде приманить на свет жирных пещерных мотыльков. К счастью, мадам Аппелин послушно следовала за Неверфелл, не пытаясь свернуть с пути или что‑нибудь потрогать. Грандибль не доверял посетителям, так что сейчас все его ловушки наготове. Двери заперты, а ручки на всякий случай смазаны парализующим Заячьим Стилтоном. Во владениях сыродела гостей подстерегало множество опасностей. Откроешь не ту дверь — и окажешься лицом к лицу с Плюющимся Джессом. Вот он возлежит на подстилке из голубиных перьев и разбрызгивает кислоту из крошечных отверстий в корке. А за другой дверью поджидает огромная мшистая головка Кроакспекла, запах которого превращает мозг человека в растаявшее масло. Уютная гостиная была единственным местом, куда допускались посетители. Здесь сырный запах чувствовался слабее, чем во всех владениях Грандибля. Когда Неверфелл ввела сюда гостью, та подобралась и совершенно изменилась. Внезапно она приобрела блеск и величие и как будто выросла на несколько дюймов. —  Мастер-сыродел! До меня доносились слухи, что вы еще живы. Как чудесно, что они оказались правдой! — Создательница Лиц изящно проплыла по комнате,

19


Без лица 20

касаясь потолка перьями своего головного убора. Сняв желтые перчатки, она села на стул для гостей, к слову расположенный на расстоянии восьми длин меча от огромного деревянного кресла Грандибля. — После столь драматического исчезновения половина моих друзей была уверена, что вы отчаялись и сделали с собой что‑то ужасное. Грандибль внимательно разглядывал рукав своего длинного серого сюртука, который надевал по случаю прихода гостей. Выражение его лица не изменилось, но на секунду показалось, будто оно помрачнело. —  Чаю. — Вот и все, что он сказал. Рукав не ответил, но, видимо, он знал, что команда обращена к Неверфелл. Уйти именно теперь, когда у Неверфелл наконец‑то появился шанс узнать, почему Грандибль покинул двор, — сущее наказание. Единственной аристократией Каверны были мастера-искусники, создатели подлинных деликатесов, нарушавших грань между невероятным и чудесным. Будучи создателем подлинных сыров, Грандибль принадлежал к мастерам-искусникам, но он никогда не рассказывал Неверфелл, почему решил отказаться от своего места при дворе. Чтобы добыть кипятка, надо навалиться на рычаг, торчащий из стены в маленькой кухне. Где‑то высоко наверху в печных пещерах зазвонит маленький колокольчик. Секунду или две спустя трубы начнут гудеть, стонать и содрогаться. Неверфелл натянула защитные перчатки и повернула шершавый серый кран, подставляя чайник под струю исходящей паром воды. Неверфелл приготовила чай, обжигаясь в спешке, и к тому времени, когда она вернулась, гостья и хозяин


Фрэнсис Хардинг

были увлечены разговором. Неверфелл поставила чашку мятного чаю и блюдце с финиками рядом с мадам Аппелин, и та умолкла на середине предложения, одарив Неверфелл мимолетной очаровательной улыбкой. —  …Очень хороший клиент, — продолжила создательница Лиц, — а также близкий друг, вот почему я пообещала ему помощь. Вы же наверняка понимаете его беспокойство? Такая важная дипломатическая ситуация, и молодой человек не хочет опозориться перед великим дворецким и всем двором. Разве вы можете винить моего друга за то, что он подготовил все необходимые Лица? —  Да. — Грубые ногти Грандибля постукивали по подлокотникам кресла рядом с рычажком потайного отделения. — Могу. Идиоты вроде него держат на плаву весь этот рынок Лиц, хотя всем известно, что двухсот Лиц вполне достаточно для любого человека. Черт возьми, даже десяти хватит. —  Или… двух? — Мадам Аппелин прищурила раскосые глаза. За ее понимающей и слегка насмешливой улыбкой крылся намек на теплоту и сочувствие. — Мастер-сыродел, я знаю, что для вас это практически дело принципа, но вам следует быть осторожным. Если носить каждый день одно и то же Лицо, это накладывает отпечаток. Однажды вы решите воспользоваться другими Лицами и обнаружите, что ваши мышцы их не помнят. Грандибль устремил на нее суровый взор. —  Я считаю, что это Лицо вполне подходит для большинства ситуаций и большинства людей, с которыми мне приходится встречаться. — Он вздохнул. — Я не понимаю, почему вы захотели поговорить со мной, создательница Лиц. Если этот молокосос хочет сотню новых

21


Без лица

выражений, чтобы по‑разному реагировать на каждый оттенок зеленого, вперед, продайте ему эти Лица. —  Если бы дело заключалось только в оттенках зеленого, это было бы легко. Вы можете смеяться, но «Созерцание яри-медянки *» и «Раздумья о ветке яблони» сейчас весьма популярны. Нет, сложность в банкете. Если он хочет доказать, что может выносить обо всем тонкие суждения, ему нужно правильно реагировать на каждое блюдо. Теперь‑то вы улавливаете мои мотивы, дорогой мастер-сыродел? — Едва. —  Я уже помогла ему отточить правильные Лица для всех четырех Вин, желе из певчей птички, супа, пирога, ликера, мороженого и засахаренных фруктов. Но ваш Стакфолтер Стертон появится впервые. Как я могу создать лицо для того, чего никогда не пробовала? —  Сыр изготовлен по заказу великого дворецкого. Это его собственность. —  Но ведь всегда остаются кусочки? — настойчиво продолжала мадам Аппелин. — Испорченные головки? Обрезки? Крошки? Моему другу потребуется одна-единственная крошка. Неужели вы не поделитесь даже этим? Он будет чрезвычайно благодарен вам. —  Нет. — Ответ был тихим и окончательным, словно погасшая свеча. Мадам Аппелин долго молчала, а потом заговорила очень серьезно, меланхолично улыбаясь: —  Дорогой мастер-сыродел, вам никогда не приходило в голову, что однажды, пусть даже сейчас такое *  Ярь-медянка — зелёные или голубоватые отложения, формирующиеся со временем на меди, латуни или бронзе.

22


Фрэнсис Хардинг

кажется невозможным, вы захотите вернуться ко двору? Что вы будете вынуждены вернуться ко двору? Может, вам кажется, что прятаться тут безопасно, — но нет. У ваших врагов тысяча способов вредить вам, шептать в правильные уши. Вы уязвимы, и если в один скорбный час лишитесь своей репутации, даже здесь вы не будете в безопасности. И у вас есть потомство, — она мельком взглянула на Неверфелл, — о котором надо подумать. —  Я уверен, что вы не просто так это говорите. — Ладони Грандибля похлопывали по подлокотникам, и Неверфелл внезапно поняла, что он встревожен. Таким она его еще никогда не видела. —  Я имею в виду, что рано или поздно вам и вашей протеже потребуются союзники, а вы годами делали все, чтобы оттолкнуть любого, кто пытался завязать с вами дружеские связи. Что, если вам снова придется иметь дело с двором? Как вы справитесь, не имея ни одного друга и располагая всего двумя Лицами? —  В прошлый раз справился, — пробормотал Грандибль. —  Может быть, справитесь снова, — спокойно продолжила мадам Аппелин, — но позвольте мне помочь вам. Я знаю многих и могу представить вас. Могу даже сделать так, что вы будете выглядеть по‑новому, и тогда все будет проще. — Она склонила голову набок, внимательно изучая Грандибля зелеными глазами. — Да, думаю, «Огонек» или «Грубоватый шарм» вам очень пойдут. А может быть, «Усталость от мира с намеком на печаль» и «Искренняя прямота». Возможно, даже «Веселая практичность» и «Колодец глубокой мудрости»? Мастер-сыродел, я знаю, вы питаете предубеждение против представителей моего ремесла, но правда заключается

23


Без лица 24

в том, что я могу быть хорошим другом и я очень полезный человек. —  Печенья, — злобно произнес Грандибль. На кухне Неверфелл в спешке споткнулась о край ковра, упала на стул и потратила драгоценные секунды на то, чтобы собрать рассыпавшееся по полу печенье и смахнуть с него грязь. Она вернулась в гостиную как раз в тот момент, когда разговор был окончен. В отчаянии она наблюдала, как создательница Лиц плывет к огромной двери с тридцатью пятью засовами и на ее лице отражаются легкая веселость, сожаление, сочувствие и решимость. Неверфелл, задыхаясь, догнала ее и отвесила глубокий поклон. Она чувствовала, как улыбка создательницы Лиц скользит по ней так же деликатно и невесомо, как ее радужные перья задевают потолок. Сердце Неверфелл замерло при мысли, что она нарушает приказы мастера Грандибля, но больше у нее не будет возможности поговорить с создателем Лиц, и возможность эта уже ускользает. —  Миледи! — настойчиво прошептала Неверфелл. — Подождите! Пожалуйста! Я… вы сказали, что можете создать Лица, с помощью которых мастер Грандибль будет хорошо выглядеть, и я хотела спросить… — Она сделала глубокий вдох и задала вопрос, над которым думала много месяцев: — Могли бы... могли бы вы создать Лицо для того, кто недостоин своего имени? Имею в виду… для кого‑то настолько уродливого, что ему приходится прятаться? Несколько секунд мадам Аппелин без всякого выражения рассматривала маску Неверфелл. Потом ее лицо смягчилось и растаяло, словно капелька воды повисла


Фрэнсис Хардинг

на кончике сосульки. Она протянула руку, собираясь снять маску, но Неверфелл отпрянула. Она не была готова показать этой прекрасной женщине то, что спрятано под ней. —  Ты правда не покажешь мне? — прошептала мадам Аппелин. — Ладно, я не хотела тебя огорчать. — Она бросила взгляд в коридор, потом наклонилась и зашептала ей на ухо: — Ко мне приходило множество людей, которых называли уродливыми, и каждый раз я создавала Лицо, благодаря которому они становились приятны взгляду. Всегда есть надежда. Что бы тебе ни говорили, никто не обязан быть уродливым. У Неверфелл защипало глаза, и она с шумом сглотнула. —  Простите, мастер Грандибль был очень груб. Если бы я… —  Благодарю. — В глазах мадам Аппелин, напоминающих драгоценные камни, заблестели радужные искры. — Я тебе верю. Как тебя зовут? Мастер Грандибль обращался к тебе Неверфелл. Неверфелл кивнула. —  Приятно познакомиться, Неверфелл. Что ж, я запомню, что в этих сырных туннелях у меня есть юный друг, пусть даже твой хозяин решительно не доверяет никому из двора. — Мадам Аппелин бросила взгляд в сторону гостиной. — Присматривай за ним хорошенько. Он уязвимее, чем думает. Запираться и терять нить происходящего снаружи очень опасно. —  Мне так жаль, что я не могу пойти в город и узнать для него новости, — прошептала Неверфелл. Ею владели не только альтруистические мотивы, и голос предательски выдал ее.

25


Без лица 26

—  Ты никогда не выходишь из этих туннелей? — Черные брови мадам Аппелин изящно выгнулись, когда Неверфелл покачала головой, и в ее голосе послышалось крайнее удивление. — Никогда? Но почему же? Ладони Неверфелл защитным жестом дернулись к маске и нелюбимому лицу, которое она скрывала. —  О! — Мадам Аппелин понимающе вздохнула. — Ты хочешь сказать, он держит тебя взаперти из‑за твоего внешнего вида? Но это ужасно! Неудивительно, что ты хочешь новое Лицо! — Она протянула руку в желтой перчатке и нежно погладила скрытую бархатной маской щеку Неверфелл. — Бедное дитя. Не отчаивайся. Возможно, мы с тобой станем друзьями, и если да, то, может быть, однажды я смогу сделать для тебя Лицо. Ты обрадуешься? Неверфелл молча кивнула — ей казалось, что грудь у нее вот-вот разорвется. —  А пока что, — продолжила создательница Лиц, — ты можешь присылать мне весточки. Мои туннели недалеко от района Сэмфайр, там, где Тайтменс-Слинк пересекается с Хертлс. В гостиной зазвенел колокольчик, и Неверфелл поняла, что Грандибль теряет терпение. Она неохотно отперла дверь и придержала ее, выпуская мадам Аппелин. —  До встречи, Неверфелл. В эту секунду, перед тем как дверь между ними закрылась, Неверфелл увидела такое, отчего ее сердце замерло. Мадам Аппелин наблюдала за ней с выражением Лица, которого Неверфелл раньше не видела. Оно было непохоже на все то, что встречалось в каталогах создателей Лиц, которые она тщательно хранила годами, и на те Лица, которые мадам Аппелин демонстрировала во


Фрэнсис Хардинг

время своего визита. В нем была улыбка, но за ее сиянием таилась огромная усталость, за добротой — печаль. В ее глазах читался намек на бессонные ночи, терпение и боль. Через секунду все исчезло, и Неверфелл осталась перед закрывшейся дверью. От сумасшедшего водоворота мыслей у нее кружилась голова. Она не сразу вспомнила, что надо закрыть задвижки. Это последнее необыкновенное Лицо всколыхнуло ее душу, словно ветер пробежался по струнам арфы. Она не понимала, что с ней происходит. Сердце кричало, что она уже видела это Лицо. Не зная почему, Неверфелл отчаянно захотела открыть дверь, обнять гостью и заплакать.


Фрэнсис Хардинг — международный феномен, автор бестселлеров «Песня кукушки» и «Дерево лжи», дважды лауреат знаменитой премии Costa. Она пишет детcкие книги, которыми зачитываются взрослые. В подземном городе Каверна живут самые искусные мастера в мире. Они создают невероятные вещи: сыры, помогающие увидеть будущее, и духи, внушающие доверие тому, кто ими пользуется, даже если он вот-вот перережет вам горло. В подземном городе Каверна живут удивительные люди. Их лица бесстрастны, как нетронутый снег. Чтобы выражать чувства, надо тренироваться, и знаменитые Создатели Лиц берут большие деньги, чтобы научить человека выражать радость, отчаяние или страх. В этот мрачный мир, где никто никому не доверяет и все манипулируют друг другом, попадает Неверфелл — загадочная девочка, потерявшая память. Но ее лицо — опасная угроза и бесценное сокровище, и за это лицо многие готовы пойти на преступление… ТАКЖЕ В СЕРИИ:

9 785001 154532

Хардинг Ф. Стеклянное лицо (отрывок)  

В мире, где ложь — искусство, каждый вынужден носить свою маску… В подземном городе Каверна живут самые искусные мастера в мире. Они создаю...

Хардинг Ф. Стеклянное лицо (отрывок)  

В мире, где ложь — искусство, каждый вынужден носить свою маску… В подземном городе Каверна живут самые искусные мастера в мире. Они создаю...

Advertisement