Page 1

САКСАГАНЬ

ISSN 0869-3390

ЛІТЕРАТУРНО ХУДОЖНІЙ І ПУБЛІЦИСТИЧНИЙ АЛЬМАНАХ

САКСАГАНЬ

№ 3 4 (97 98) 2016 Видається з червня 1991 року Твори друкуються українською та російською мовами Головний редактор Андрій ДЮКА Громадська редакційна рада Бєрлін В.М. Стрига Н.В. Баранова Л.О. Ващенко Ю.Г. Валенська О.В. Захарова С.П. Короленко В.П. Мельник О.О. Миколаєнко М.А.(почесний) Мостовий А.В. Найденко І.В. Тіміргалєєва Л.М. Туренко Г.Г. Юрченко О.С.

3-4 2016

ПРОЗА Владимир АЛЕЙНИКОВ. ОТЕЦ ........................................................................ 3 Эрнест ХЕМИНГУЭЙ. ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ ............................................... 24 Євгенія БОГДАН. В КРАЇНІ НАВПАКИ ........................................................ 35 Станіслав ГЛАДАР ............................................................................................. 65 Игорь МОСУНОВ. ПОДАРОК К РОЖДЕСТВУ .......................................... 68 Антон МОСТОВОЙ. С ДЕВЯТИ НОЛЬCНОЛЬ ............................................. 71 Анастасія ВДОВІЧЕНКО. ЛЕЛЕКИ ................................................................ 85 Світлана ПЛАХТІЙ ............................................................................................ 86 Діана ЛІСІЧКІНА. ЛЮБИЙ ДІДУ МОРОЗЕ! ................................................ 89 Павел КУЧЕР. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РОДИЛСЯ ДВАЖДЫ ................... 91 Назар ЛОСЮК .............................................................................................. 107 Світлана РАЄЦЬКА. СПОВІДЬ БЕНТЕЖНОЇ ДУШІ ................................ 111 Оксана ЖАРУН. ЩАСЛИВІ СПОГАДИ ...................................................... 112 Володимир СЕРДЮК. АНГЕЛ ........................................................................ 119 Алла БАБЕНКО, Анатолий ПРОХОРОВ. СЕЛЬСКИЕ МОТИВЫ .................... 126 Катерина ШАМБЕР .......................................................................................... 128 Федір СЕМИГАЙЛО ........................................................................................ 131 ПОЕЗІЯ Лана АЛЕКСАНДРОВА ..................................................................................... 34 Коротка зустріч – Короткая встреча ............................................................ 37 Юлія ШОВКУН ................................................................................................ 40 Галина БЛИЗНЕНКО ......................................................................................... 48 Григорий ТУРЕНКО. ЛОДОЧНИК ................................................................. 51 Феликс МАМУТ. БАБИЙ ЯР ............................................................................ 55 Геннадий КРАШЕНИННИКОВ ....................................................................... 77 Евгений ПАНТЕЛО ............................................................................................ 79 Валерий ПАУК ................................................................................................ 81 Поліна ЧЕВЕРДАК .............................................................................................. 90 Светлана КУЧЕР .............................................................................................. 109 Михайло КАЗЮЛІН ......................................................................................... 110 Ольга ПУЗІНА .............................................................................................. 110 Клавдия РУДЕНКО ........................................................................................... 111 Інна ДОЛЕННИК .............................................................................................. 115 Наталія ВИСОЧИНСЬКА ............................................................................... 123 ПУБЛІЦИСТИКА, КРАЄЗНАВСТВО, КРИТИКА, МИСТЕЦТВО Андрей ДЮКА. С ЧИСТОГО ЛИСТА .............................................................. 2 Кукиль Н. А. УКРАЇНСЬКА РАПСОДІЯ МАЙСТРА ................................... 39 «Україна моя квітуча» ........................................................................................ 47 Светлана ЗАХАРОВА. ПОРТРЕТЫ ................................................................. 61 Володимир СТЕЦЮК ....................................................................................... 114 ЗНАМЕНИТЫЕ ЗЕМЛЯКИ ............................................................................ 136


Страница редактора

С ЧИСТОГО ЛИСТА С чистого листа... Эту фразу мы так любим говорить себе! а в особенности - другим. Начнем все с чистого листа... Оно, конечно, приятно, красиво, даже сам иногда начинаешь верить в то, что такое возможно... Дни - мимо, годы - мимо, шлепая дождями по окнам, шепча снегом и шелестя листьями. Меняется погода, проходит лето, осень, а мы все верим в свой выдуманный путь от некоего фантастического начала. Мы хитро улыбаемся знакомым, друзьям и близким, заговорщически отводим взгляд в разговоре, особенно, когда расспрашивают: “Что у тебя нового?”... “О-о-о! - мысленно кричим мы себе и пространству. - Завтра начну все с чистого листа...” А знаете, когда чувствуешь, что врешь себе? Неужели не знаете? В тот самый момент, когда, глядя в зеркало, понимаешь, что старость - не вымышленная абстракция, а реальность. Первый раз при таком взгляде на свое отражение еще можно отмахнуться, спрятаться за улыбку, убежать, но “видение” повторяется... “Как-то я не похож на себя, - мысленно проговариваешь ты, - может, просто не выспался?” Но - день за днем, год за годом... Самообман - дело хорошее, но бесполезное. А ты, уже понимая всю комедийность фразы “начать с чистого листа,” лжешь дальше, - а что делать? Не признаться же самому себе в несостоятельности, в затянувшейся нерешительности! Вода превращается в лед, капли в - снег. Кутаясь в воротник пуховика, уворачиваешься от ветра и прячешь свои настоящие мысли поглубже, чтобы даже самому было до них сложно добраться: так надежней, так привычней. “Вот начну все с чистого листа...” Ложь, фальшь, наша жизнь! Не потому, что она такая на самом деле, а потому, что мы ее такой делаем, ежеминутно, когда врем самим себе. Неужели так сложно признать себя такими, какие мы есть? Неужели нужно корчить бесконечные гримасы, быть похожим на кого-то абстрактноидеального, чтобы обмануть свое драгоценное “Я”, чтобы понравиться ему, соответствовать? Ну не получится у нас уже поменяться. Мы злобные и мстительные. Мы капризные и обидчивые. Мы нытики. Мы прекрасные и трудолюбивые. Мы веселые и беззаботные. Мы трусливые. Мы храбрые. Мы... Да бросьте уже! Не надоело? Мы такие, какие есть. Признайте это. Не бегите от самих себя, не прячьтесь за маски, - нас все равно кто-то полюбит, а кто-то возненавидит. Но это будем мы, настоящие, а не персонажи из пластилиновых мультфильмов. Нас будут беззаветно любить, нам будут давать пощечины, презирать, обожать... Но эта жизнь станет по-настоящему нашей, и окажется совсем ненужным занятием притворяться другими, теми, кем НАДО. Давайте попробуем уже прямо сейчас, на выдохе. На счет “три”: мы те, кто есть!.. Смелее! Вам понравится! Андрей ДЮКА член Национального союза журналистов Украины фото Игоря Квочки


3

К столетию Дмитрия Алейникова

Владимир АЛЕЙНИКОВ

ОТЕЦ …Он был невероятно музыкален, мой отец, как-то грандиозно, всеобъемлюще музыкален, музыкален – весь, целиком, настолько зримо, и слышимо, и очевидно, так щедро, так впечатляюще, так сказочно и загадочно, что порою (особенно в те минуты, а то и часы, когда ощущал он прилив долгожданного, драгоценного вдохновения, и музыка изливалась из глаз его, словно сияние, и всё озарялось вокруг этим редкостным, дивным сиянием, и всё совершенно, в доме, во дворе, в саду и на улице, на что лишь взглядывал он, к чему он едва прикасался, тут же преображалось, начинало мгновенно жить какою-то новой, особенной, исполненной высшего смысла, пленительной, чистой жизнью), мне казался он то ли выходцем из каких-то неведомых стран, то ли впрямь лучезарным пришельцем из далёких, прекрасных миров, то ли попросту воплощённой в нём, конкретном, родном человеке, частицей в нём отражённого, вечно звучащего космоса, — и слух у него, слух – дух, слух – свет, слух – сплошное творчество, слух – жречество, слух – волшебство, как мне теперь представляется, был именно уникальным, другого слова не скажешь, поскольку определений для чуда в природе нет, слух – празднество, слух – постоянство, сквозь время и сквозь пространство, вне всякого самозванства, смутьянства и вольтерьянства, слух истинный, несомненный в своей правоте сокровенной, был, безусловно, лучше хорошего – моего. Самоучка, он как-то естественно, как заправский профессионал, так, что многие были уверены, что учился всерьёз он музыке, играл на многих – да, многих, вот что было совсем удивительно, существующих, чуть ли не всех, и вот это уж вправду загадка, небывалый уж точно

случай, – музыкальных, послушных ему, чародею, звучавших таинством откровения, инструментах. В нашем доме — помню это с детства — были: скрипка, легчайшая, изящная, вишнёвого цвета, сделанная однажды, под настроение, по вдохновению, по наитию, по чутью, самим отцом, созданная им, сотворённая — так вернее, — на которой отец, вскинув её левой рукой к подбородку, а правой рукой тут же плавно и свободно взмахнув гибким, тоненьким, будто прочерчивающим в воздухе узкую волосяную полоску, смычком, — играл, слегка покачиваясь в такт льющейся музыке всем своим статным, поджарым корпусом, оставаясь при этом на месте, как заворожённый, — и лицо его становилось задумчивым, грустным, он был уже не здесь, а где-то совсем далеко, там, в мыслях своих, в своей музыке, — так мне казалось, — и глаза его, светлые, жемчужно-серые, с просвечивающей гoлубизной, точно такого же цвета, как небо осенью в наших краях, осенью, в октябре, когда он был рождён, осенью, которую так он любил, теплели, грустнели, светились, сквозь полуопущенные, миндалевидные веки с густыми, пушистыми ресницами, каким-то вечерним, осенним светом, словно из Тютчева, стихи которого он так ценил, понимал и всегда близко к сердцу принимал, и чёрные брови его взлетали высокими дугами, и хрящеватый, с горбинкой, нос как-то резко обозначался, и я видел, как перекатывались под кожей у него на щеках желваки, и острый кадык иногда, внезапно, судорожно вздрагивал, и отец то опускал пониже, почти на грудь, свою точёную, хорошо вылепленную, гордую голову, то поднимал её, — и в лице его, во всём его облике, вдруг проявлялась, вспыхивала благородная, мужская, степная красота, и видна была в нём эта древняя, козацкая, запорожская порода, — и что он там, в грёзах своих и в музыке своей, прозревал, не знал я тогда, а теперь уже не узнаю, — и была балалайка, играя на которой, отец преображался, чуть ли не до неузнаваемости, — нет, разумеется, был он узнаваем, но какой-то весёлый стих находил на него, весёлое, удалое настроение охватывало его, а с ним и всех домашних, — вот он и наигрывал, вот он и ударял по трём балалаечным струнам, да так лихо, с таким азартом, что смотреть было на него любо, — мандолина — и с ней иной тон, иное настроение, иная музыка, лирического склада, – и звучали неаполитанские мелодии, звучало нечто сердечное, нежное, щемящее, трогательное, — потом баян – и сжимались, разжимались меха, отцовские пальцы бегали по круглым кнопочкам, которые выпускали на волю звук за звуком, и мелодии то хрипловато вздыхали, то переливались, как рябь на речной воде, летом, под лунным светом,— и отец на всех на них, наших домашних музыкальных инструментах, попеременно, под настроение, но довольно-таки регулярно, — играл. Он хорошо, нет, здорово, с чувством, играл на гитаре, на любой, коли случай представится, шестиструнной и семиструнной,– помню, помню в руках отцовских эти простенькие, фабричные, вроде чуть скруглённых восьмёрок, желтоватые и потемнее, скользким лаком слегка сверкающие, отражающие лучи солнца, бьющего к нам в окошко сквозь листву, если это было днём, а то


4 электрический свет, если вечер стоял, гитары! – берёт он вначале аккорд, потом ещё и ещё аккорды, слегка рокочущие, как будто бы воздух щекочущие, певучие, гармоничные, полнозвучные, не тепличные, струны перебирающие, за живое их задевающие, – и вот уже из рокотания, из струнного бормотания вырастает, встаёт мелодия, вся искрясь, глубоко дыша, и звучит до того естественно, свободно и непосредственно, что ликует и радостью полнится причащённая тайн душа, – играл он, легко, уверенно, с мастерством немалым, на домре, – и звучала домра негаданным откровеньем, очнувшись вдруг от своей дремоты приевшейся, немоты своей опостылевшей, – и узоры струнные множились, образуя звучащий круг, – он играл и на аккордеоне, – и клавиши оживали, рождая звучание новое, и вздрагивали басы, и вспыхивало за гранью напевной воспоминанье о чём-то, чему названья не ищешь в плену красы, – мог играть он и на бандуре — тихонько, в светлой печали, напевая при этом старые украинские песни, думы. Он замечательно пел. Песней – жил. Песней – знал. Песней – верил. У него был не просто хороший, а особенный, настоящий, то есть редкостный, может быть, даже и получше, чем у Козловского, украинский именно, то есть отличающийся от российских чем-то светлым, невыразимым, западающим в душу, волшебным и тревожным, словом, таким, как закаты в степи, когда листья дышат воздухом пряным широко и легко, и травы, разомлевшие среди зноя, расстилаются далеко, по холмам и балкам, куда-то к югу, к морю, и реки плещут щедрой влагой по перекатам, разливаются вдоль скалистых, в рудных жилах, крутых берегов, и щебечут какие-то птицы, и поют на селе девчата, и криница ближняя тянет неуклонно к себе – напиться всласть – холодной, мягкой воды, и вздымается куполом звонким над землёй исполинское небо, на котором позже зажгутся звёзды крупные, а пока в нём подсвечены облака заходящим солнцем, и сердце замирает от изумленья перед чудом живой природы, перед будущим, – ну а в прошлом здесь немало чего бывало, – но зачем теперь, на закате, о таком устало вздыхать? – вот и смотришь вокруг, и дорог белый свет, и полынный горек стебелёк, и края степные благодатны и велики, безграничны, да, так точнее, всяких прочих земель вернее, и с младенчества мне близки, – небывалый, чистейший голос. Чудесный, мягкий, звучащий задушевно, лирично, тенор. Но и более низкие, баритонные партии исполнял он с таким же успехом, как и славные теноровые, поскольку диапазон его полнозвучного, сильного, с мощным, долгим дыханием, голоса был, учёным профессионалам и всем прочим на удивление, гибок, ярок, богат и широк. Голос его был поставленным – от природы. Его природы. Той, которую – воспевал он. Той, которой обязан – всем. Он постоянно пел — народные украинские и русские песни, которые очень любил, оперные арии, широко известные и менее известные, романсы, которых помнил он множество и на которые ещё в детстве моём открыл мне глаза, Альманах “Саксагань” № 34 2016

песни Вертинского, Лещенко, песни Утёсова, Козина, цыганские песни и романсы, приобретавшие в его исполнении новые краски, открывавшие, как драгоценные камни, ранее скрытые, сверкающие грани, эстрадные песни, полузабытые и недавние, из довольно обширного репертуара тогдашней советской эстрады, а порой, с некоторой оглядкой, как нечто полудозволенное, но, в силу этого полузапрета, ещё более желанное, — и джазовые песни, причем и джаз он — а далеко не каждому это дано — именно умел петь. Так что дом наш — построенный, кстати сказать, отцовскими, материнскими и бабушкиными руками — в послевоенное, памятное мне время подъёма духа людского, восстановления и укрепления прочного быта, воскрешения жизни, обретения счастья, покоя и веры в грядущее, в сорок восьмом году, — уже с малых лет помню я наполненным музыкой. Всё, что связано с вестью света, с настоящим, спасительным творчеством, — исстари, навсегда, прочно соединено для меня, и в прежние годы, и, тем более, в годы нынешние, в как бы времени заплутавшие ненароком, — с моим отцом. Он работал художником-оформителем — в недавно построенном, представлявшемся всему населению нашей Гданцевки, нашего заречного райского уголка, настоящим великолепным дворцом, — с шестью массивными колоннами по фасаду, с большим, вмещающим пятьсот человек, залом, с вестибюлем, верхним двусветным фойе, пapкетными полами, мраморными лестницами, буфетом, библиотекой, внушительным числом всяческих, имевших конкретное назначение, помещений, с многочисленными, самой разной конфигурации, окнами, с обнесённым красивой оградой громадным двором, — словом, являвшимся шедевром отечественной архитектуры середины пятидесятых годов, местного значения, расположенном чуть наискось, но всё равно можно считать, что напротив, ну, почти напротив памятника Богдану Хмельницкому, воздвигнутому на одноименной площади в честь трёхсотлетия воссоединения Украины с Россией, доме культуры завода «Коммунист», — завода, здесь же, неподалёку, находившегося. Там, на втором этаже, в верхнем фойе, между двумя ведущими в зал исполинскими дверями, расположенными одна от другой на таком внушительном расстоянии, что между ними вполне можно было устраивать бег на короткую дистанцию, на стене, уходящей ввысь, к украшенному лепниной и увенчанному чудовищного размера люстрой, роскошному потолку, — такому высокому, что, стараясь увидеть его, ты отчаянно закидывал вверх голову и даже отчасти прогибался назад, — занимая почти всю стену, занимая её безоговорочно и просто вытесняя с неё всё остальное, включая хрустальные плафоны и тяжёлые бра, в обе стороны, подальше, раздвигая пространство, так, как пловец разгребает руками в обе стороны воду, являясь каким-то суперакцентом во всём помещении фойе, так что даже окна, величиной с двухэтажный дом, тускнели и меркли перед этим торжеством примитивной, но безотказно срабатывавшей магии, неудержимо притягивая к себе все взгляды, вызывая всеобщее внимание, висела сверхогромная картина — «Бой Пересвета с Челубеем», — и я любил разглядывать изоб-


5 ражённых на ней персонажей. Наглядность картины была очевидной и более чем азбучной. Использовался принцип лобового, простейшего противопоставления: плохое — хорошее, чёрное — белое. Хорошими были русские войска, плохими — противостоящие им степняки, всякий пёстрый восточный сброд. Витязь Пересвет, просветлённый, уверенный в своей правоте, сражался с богатырём Челубеем, коренастым, плотным, в полосатом халате-чапане, держащимся в седле нарочито свободно, косящим налитым кровью глазом, диким с виду человеком, но дикостью своей, отчаянностью своей, почему-то и симпатичным, во всяком случае, вызывающим к себе интерес, обликом своим напоминающим почему-то писателя Куприна. В лице Пересвета угадывались, как несколько позже мне казалось, черты писателя Бунина. Что этим сходством хотел сказать неведомый мне живописец, выполнявший большой заказ, — осталось неясным. Все фигуры на этом полотне были колоритными. Обыгрывались детали, подробности одежды, конской сбруи, оружия. Это была иллюстрация к истории. Я видел противостояние двух сил, двух народов. И, хотя агаряне и были нарисованы поинтереснее, я, конечно же, целиком был «за наших», за русских. Недавняя Отечественная война окончилась победой над тёмными силами, шедшими на нас с запада. На картине, по существу, впрямую указывалось на то, что и с востока можно ждать всякого. Тогда на идущую с востока угрозу не обращали внимания. Проявилось всё это уже теперь, в конце столетия. И я вспомнил звучавший в детстве с этой картины, исходивший от её образов, осознанный призыв: быть бдительными, быть начеку, — Восток может предподнести любые сюрпризы, он непредсказуем — для нас, и там всегда найдутся свои Челубеи, — а вот свои Пересветы — найдутся ли ещё на Руси? Там, на первом этаже, находилась большая библиотека, самым прилежным читателем которой был я в течение многих лет,— и я любил библиотечную тишину, здесь совершенно естественную, и ровный электрический свет в помещении, и запах книг, который выразить трудно, а он был, бумажный, тоже ровный, шуршащий, слежавшийся, чуть пыльный, застоявшийся, но приятный, настраивающий на хорошее, запах, и сам вид книг, эти длинные, ровные ряды книг, на полках, на стеллажах, и само дыхание чтения, присутствовавшее здесь, ощущаемое здесь, дыхание новизны, дыхание знаний, и свет этой новизны, этих, таящихся в книгах, знаний, ровный, спокойный свет, — и заведующая библиотекой, Раиса Абрамовна, хроменькая горбунша с истомлённым лицом страдалицы, на котором пылали громадные, чёрные, скорбные, чуткие, одинокие, ласковые глаза, всегда выдавала мне книг больше, чем положено, потому что я быстро прочитывал их и приходил за новыми, а потом стала выдавать мне книги сразу на несколько абонементов, на всю нашу семью, так условно считалось, потому что потребности мои в чтении всё возрастали. Там директором был человек по фамилии Бессараб — и я помню его круглый, складчатый, бритый затылок, и всегда красное лицо, похожее на крепко сжатый кулак, и костюм его, мешковатый, хотя и хорошо выглаженный, и повадки его, панибратски-вальяжные, неуловимо-скользкие, и замашки его, диктаторские, и движения,

неторопливые, и походку его, с топотом, и его появление в глубине коридоров, и несомое с важностью, со значением, — всё же персона! — как-то странно раздутое, изнутри, слишком грузное тело на коротких, негнущихся, но упрямо шагающих по натёртому полу ногах, и глаза, на рачьи похожие, и начальственный голос. Там устраивали новогодние праздники, утренники для детей – и мы с младшим братом приходили туда, оставляли пальто в раздевалке, поднимались по мраморной лестнице вверх, в фойе, и вставала вдруг перед нами изумрудной, пышной громадой, и сияла всеми огнями привезённая к нам, вот сюда, из каких-то далёких, неведомых, заваленных снегом лесов, пахучая, свежая, колкая, пышущая, светящаяся новогодней, праздничной радостью, ёлка-великанша, под сенью которой весело общались с детьми двое главных персонажей новогодней сказки — Дед-Мороз, красноносый, ватнобородый, в толстой шубе до пят, в шапке-ушанке, на которой наклеен был или как-то иначе прицеплен, прикреплён порядковый номер нового года, в большущих, подшитых, сорок пятого размера валенках, с высоким посохом в одной руке, с придерживаемым другой рукою холщёвым, плотно набитым чем-то заманчивым, под завязку прямо набитым, это видели все, мешком, и Снегурочка, небольшая, спортивная, светленькая, в лёгонькой, кругленькой шапочке на хорошенькой, круглой головке, в белой шубейке до щиколоток, в белых сапожках, в голубеньких рукавичках, с длинной льняной косой, лежащей на её прогибающейся спине, между худенькими лопатками, как свёрнутый парус, вся румяная, возбуждённая, компанейская, ясноглазая, — а ещё был концерт, который давали специально приглашённые артисты, и выступление участников художественной самодеятельности, и раздавали всем подарки в бумажных, приятно шуршащих пакетах с новогодними поздравительными надписями, и там, внутри пакетов, угадывались даже на ощупь карамель, и драже, и печенье, и редкие шоколадные конфеты, и ещё что-то, пока что непонятное, но наверняка вкусное, и гремела, гремела праздничная, оживлённая, громкая, взвинченная, вся искрящаяся, заводная, новогодняя музыка, и сверкали, переливаясь, отражаясь в оконных стёклах, безмятежно искрясь на виду, на весу, наверху, игрушки на ёлке, и горели хрустальные люстры, плафоны на лестницах, в коридорах и в переходах, в прохладе и просторе вестибюля, горели все лампы, отражаясь в стёклах венецианских, круглых, квадратных, прямоугольных и прочих окон, и хрустели осыпавшиеся с ёлки, зелёные, но уже подсохшие иголки под ногами, на ступенях мраморных лестниц, на паркетном, натёртом до ярого блеска, скользком, как лёд, полу, и воздушные, развернувшиеся пружины серпантина свешивались с ветвей ёлки, с люстр, со штор, с дверных, сверкающих начищенной медью, гипертрофированно-больших, представляющих собою соединение боевой палицы с орнаментальными, растительными завитками, ручек, с открытых форточек, отовсюду, за что уцепились,


6 и всё на время праздника предоставленное детям пространство дома культуры было усыпано разноцветными, аккуратно-круглыми, крохотными кружочками конфетти, — и все стены, все вертикальные плоскости, которые можно было заполнить, во всех помещениях этого, сказку дарящего, дома, или — для нас — дворца, — были увешаны праздничными, новогодними, сказочными панно, написанными моим отцом. Там, в этом доме культуры, — как войдёшь в него с главного входа, то из нижнего вестибюля — сразу направо по коридору,— потом ещё раз направо, — была у отца мастерская. И я часто приходил к нему, и любил находиться там, у него, и разговаривать с ним, и смотреть, как он работает, — и до сих пор помню запахи красок, терпкие, острые, сочные, маслянистые, запахи загрунтованных холстов и картонов, клея, варящегося или подогреваемого в банке, на маленькой электроплитке, запахи свежего дерева подрамников, рулонов бумаги, вымытых в растворителе или в ацетоне кистей, — запахи, напрямую связанные с творчеством, с рисованием, с живописью, с трудом художника, с особым этим трудом, вдохновенным, рождающим зримые образы, светлым трудом. Там, у него в мастерской, на его деревянном, просторном рабочем столе, среди всяких нужных для оформительской работы штуковин, я увидел однажды небольшую книгу в тёмно-синей картонной обложке. Что-то буквально подтолкнуло меня к ней. Я подошёл к столу — и взял книгу в руки. Причём, что поразительно, я как сейчас помню, происходило всё это весьма странным образом, будто во сне. Или, скорее всего, в состоянии транса — так я могу, кое в чём разбираясь, теперь уточнить. — А. Грин, — прочитал я на обложке книги, — «Бегущая по волнам». Здесь же, стоя у отцовского стола, я открыл эту книгу — и не закрыл её до тех пор, покуда не прочитал всю, от корки до корки. Потрясение, которое я испытал, трудно выразить. На меня нахлынула тогда властная, глубокая, наивная и пленительная мистика гриновского мира. Я сразу же, несмотря на свой школьный возраст, понял, что никакая это не романтика, в советском, расхожем смысле этого слова, а нечто другое, очень мне близкое и крайне для меня важное, и почувствовал, что это сослужит мне добрую службу, поможет мне, на моём пути, — вот только нужного определения для этого ощущения своего тогда, разумеется, не мог ещё подобрать. И это, очень скоро, действительно очень мне помогло, в моём тогдашнем, довольно раннем, становлении. (Да какой Грин, к шутам, романтик? Он мистик. Прежде всего — и во всём абсолютно. Серьёзный. Искренний. Подлинный. Он — проводник, улавливатель сигналов, знаков — свыше. И выразитель этих знаков — для того, чтобы люди вдруг спохватились, опамятовались, прозрели, чувствуя зов красоты, слыша призыв неведомого, за которым ждёт их, быть может, ключ к пространству и времени, к душе или к речи, или тайна самого бытия. — Какой он был, Александр Степанович, — не такой, как все остальные? — спросил я лет десять спустя вдову писателя, Нину Николаевну Грин. Спросил — и смутился наивности своего вопроса. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Но она — всё и так поняла. Она подняла мне навстречу светящееся лицо своё, обрамлённое белыми, ковыльными волосами. — Конечно, не такой, как все, — спокойно ответила она,— особенный, непохожий на всех. Потому и Грин. А.С. Грин. Феодосия, 8 апреля 1930 года. Из письма: «Религия, вера, Бог, — это явления, которые в чём-то искажаются, как только обозначишь их словами. Религиозное чувство, религиозное знание, вера — слишком обширные понятия, для того, чтобы определять их словами. Слово ограничивает эти чувства. Не знаю почему, но для меня это так, между тем, как другие чувства — любовь, нежность, например, привязанность и так далее ощущаются полнее, когда названы словами. Мы с Ниной верим как дикари, просто, ничего не пытаясь понять, так как понять нельзя. Нам даны только знаки участия Высшей Воли в жизни. Не всегда их можно заметить, а если научиться замечать, то многое, казавшееся непонятным в жизни, вдруг находит объяснение.» Ведический человек! Отношение к вере. Понимание Бога. Понимание сущности, призванности слова — на земле. Я вспомнил своё чтение гриновских книг, своё восприятие и понимание их. Вспомнил белый домик в Старом Крыму, летом шестьдесят пятого года, и Нину Николаевну, и её рассказ о Грине, и о том, как здесь, в этом домике, этой хатке — так она этот домик порой называла, — Грин болел около года и мучительно умирал, — и она, чтобы хоть ненадолго облегчить его страдания, колола ему морфий, и он забывался, боль уходила на время, — но была и другая боль — от понимания: столькое не удастся уже написать. — Все грехи свои он искупил своими страданиями, — говорила чуть слышно, воскрешая былое в памяти, Нина Николаевна. Шестидесятые. Годы под знаком Грина. Летний вечер. Теплынь. Звезда в удивительно чистом, глубоком, спокойном небе. — Грин был единственный в мире душевно мне полностью близкий человек, — сказала Нина Николаевна. И мгновенно пришедшее дуновение ветра — от чьего-то присутствия, пусть и незримого, но неизменного, здесь, в старокрымском белёном домике, здесь, где вечер, и небо, и свет одинокой звезды в непостижной, но кровной, родной высоте, в глубине, в чистоте непреложной, в этой песне вселенской и доле нелёгкой земной,здесь, где смысл моей жизни уже предо мной раскрывался, ощутил я тогда). Вот и отец мой был — до мозга костей, до малейшей клеточки своей — ведическим человеком. Отношение к вере. Понимание Бога. Мироощущение. Осознание призванности своей — на земле. Вспомним Гоголя — oб украинских песнях: — ...их вера так невинна, так трогательна, так непорочна, как непорочна душа младенца. Они обращаются к Богу, как дети к отцу; они вводят Его часто в быт своей жизни с такою невинною простотою, что безыскусственное Его изображение становится у них величественным в самой простоте своей.


7 Вот таким и был мой отец. …Я оторвался наконец от книги, ощущая себя именно как в сновидении. Окружающий мир успел, за время чтения, для меня измениться. Думаю, это и был творческий импульс. Отец видел моё потрясение. Он был тактичен, деликатен, выдержан, как и всегда. Он ни о чём меня не спросил и ничего такого, что могло бы ненароком разрушить впечатление от книги, и не помыслил даже сказать. Он просто ждал, когда я закончу чтение. Он, конечно, позволил мне взять книгу с собой. И дома, вечером, я, не мешкая, тут же ушёл в гриновский мир снова. Отец мой был удивительно талантлив — совершенно во всём, что ни делал, за что ни брался. Он вечно что-нибудь изобретал, что-нибудь особенное придумывал. Он был, согласно хлебниковской формуле, истинным, прирождённым изобретателем, в противовес и в укор унылым приобретателям. Возьмёт в руки любой, даже непонятного назначения, предмет, повертит его так и этак, поразмыслит — и вдруг куда-нибудь его да и приспособит, что-нибудь этакое, новое, необычное, штуковину какую-нибудь, где этот предмет обретёт своё место и значение — им, отцом, придуманное, изобретённое значение, — смастерит. И всё уже — существует, живёт. Чудо! Когда я был маленьким, он сам делал мне игрушки. Я помню их, все, наперечёт, от деревянного маузера — чтобы такой был, как у Чапаева! — до деревянного же, но замечательно сделанного, ну прямо как настоящий, большого грузовика, который я как-то случайно забыл возле нашего дома, на куче песка, где я играл, и который у меня, понятное дело, тут же спёрли соседские мальчишки. Он делал мне самолёты необычных конструкций, пружинно и резко взлетавшие ввысь и долго державшиеся в воздухе пропеллеры, дивных бумажных змеев, красивых, обдуманных во всех деталях, с обязательным учётом технической эстетики, змеев, созданных для того, чтобы парить в небе. И всё сделанное им работало. Гудело, жужжало, двигалось, вертелось, летало. Он делал великолепные флюгеры. И мало того, что они исправно показывали направление ветра. Они были ещё и произведениями искусства. Однажды он сконструировал и сделал — из ничего, из подручного, имевшегося в распоряжении материала — складную лодку. Очень компактную. Во всех отношениях — оригинальную. И вовсе не тяжёлую. Вдвоём с ним мы преспокойно донесли её до выбранного нами для испытаний лодки водоёма. Им был старый, заброшенный, глубокий, до краёв заполненный водой карьер. На берегу этого карьера мы развернули лодку. Оказалось это делом совсем простым. Под силу это было сделать даже мне одному, — настолько всё в этой лодке отец продумал. Мы спустили нашу лодку на воду. И там же, на глубоководье, мы её испытали. Эх, вот было плаванье! — мы вдвоём с отцом, ликующие, счастливые оттого, что испытание нашего суденышка проходит успешно, — мы вдвоём, посреди немалого, глубиной в несколько десятков метров и длиной в несколько сот метров, серьёзного, можно сказать, водоёма, — на своей собственной, самодельной, да, самодельной, но зато совсем настоящей, и не думающей тонуть, а спо-

койно плавающей, выдерживающей обоих нас, лёгкой, подвижной, маневренной, превосходной лодке, — мы с отцом, покорители водоёмов, покорители водной стихии, увлечённо, старательно машущие самодельными, маленькими, но удобными в обращении вёслами, — и плывущие в летнюю даль, по глубокой и чистой воде. Как забыть это первое плаванье? Он придумывал и делал всякие тележки, нужные в хозяйстве, — и тележки эти тоже оказывались удобными и лёгкими, и катились преспокойно на разной величины колёсах — от маленьких, снятых с отслужившей своё детской коляски и тут же пущенных в дело, до больших, велосипедных, и выдерживали тележки немалый груз, только поскрипывая, покачиваясь порою, но и не думая разваливаться, потому что были прочны, а ещё рукоятки и ручки их выдвигались и задвигались, завинчивались болтами, а ещё были у тележек и особые приспособления для поддержания груза — ремни с застёжками, проволочные поперечины и прочие воплощённые в жизнь результаты смекалки, и каждая из тележек не похожа была на предыдущую, да отец этого и не мог бы допустить, потому что оригинальность и новизна конструкции в каждом отдельном случае подразумевались сами собой. Он делал лестницы для работ в саду и для дома, деревянные и металлические, складные, раздвижные и обычные, то есть просто представляющие собою соединение двух длинных жердей, или узких и длинных досок, с перекладинами-ступеньками, но и лестницы получались у него особенными, не заурядными, не такими, как у соседей, а художественными какими-то, действительно близкими к произведениям искусства, и он красил их в разные цвета, и служили эти лестницы подолгу, — и я помню, на каждой из них, отца, то поднимающегося на чердак за орехами или сушёными фруктами, то обрызгивающего из усовершенствованного им специального пульверизатора деревья в саду, то собирающего вишни или яблоки, то срезающего с виноградных лоз тяжёлые, крупные, налитые сладчайшим соком, напитанные солнечным светом гроздья. Он делал оконные рамы, полки, скамейки, стулья, табуретки, шкафы, стеллажи, тумбочки и столы, двери — простые, филёнчатые, с распахивающимися навстречу или открывающимися вовнутрь, ладными, лёгкими, крылатыми створками, — и сам этот материал — дерево — очень любил он, и хорошо разбирался в нём, и всегда, что-нибудь новое изготавливая из дерева, так подходил к делу, что и фактура дерева была видна, и порода угадывалась, и налицо были универсальность материала и красота. Он делал, вырезая их из кровельного железа, красивые козырьки над крылечками, по которым потом барабанил осенний дождь, на которых потом налипал рыхловатый снег, но они, защищая нас от превратностей непогоды, не ржавели подолгу, не старились, а, казалось мне, только становились всё краше. Он делал сказочные фонари, внутри которых, вечером, в сгущающейся темноте, в густолиственном нашем саду, вдруг загоралась яркая лампа, и на гранях фонарных стёкол мелькали блики и отсветы, и отшатывались в шелестящую глубь, в синевато-лиловую, тёмную, с гус-


8 то-зелёной основой, прохладу вечернего сада поспешные, длинные тени, и высвечивались, оживая и щурясь, вдоль садовых дорожек, прощаясь с дремотой, цветы, и, шалея от тяги слепой и от власти, с которою справиться им не под силу, отовсюду, как будто на зов, всё летела на свет мошкара, и, мерещась уже средоточьем земного, скорее всего, магнетизма, всё горели, горели, сквозь ночь и сквозь детство, сквозь юность мою и сквозь жизнь, фонари, там, в саду, за раскрытым окном. Он, сделал мне великолепные санки, широкие, со спинкой, с полозьями, загнутыми впереди весёлыми кренделями, санки, в которых так удобно было сидеть и в то же время катиться с горки, руками в связанных бабушкой варежках крепко держась за туго натянутую верёвку и тем самым управляя ими, воображая себя шофёром, ведущим машину, или кучером на бричке, или наездником на лихом коне, или даже пилотом, — а вокруг, посреди восклицаний взрослых, раздавался смех детворы — и кружился, кружился, кружился в морозном небе, оседая снежинками звёздчатыми на пушистый мой воротник, новогодний, праздничный снег. Он научил меня кататься на велосипеде — и, сразу усвоив его уроки, с давних пор, с малолетства, по мере своего взросления меняя и велосипеды: вначале был трёхколёсный, но это уже не в счёт, — вначале был маленький, детский, но зато двухколёсный, потом — подростковый «Орлёнок», потом — настоящий, взрослый, и даже, бывало, гоночный, — много дорог и тропинок, без устали путешествуя, изъездил я в прежние годы по нашим краям степным. Он научил меня кататься на коньках — и я вижу сейчас, как прикреплял он к ботинкам первые мои «снегурочки», вырезая для этого в подошвах специальные дырки, привинчивал коньки к ботинкам, делая всё старательно, основательно, на совесть, а иначе работать он и не мог, только так, – и я надевал ботинки с привинченными к ним коньками, и приучался стоять в них, сохраняя равновесие, а потом и ходить, и мне хорошо это удавалось, — и вот мы шли с ним на реку, замёрзшую, покрытую сплошным, прочным, гладким льдом, ещё не занесённым снегом, и даже не запорошенным снегом, потому что случались в детстве такие вот бесснежные, хоть и морозные, зимние месяцы, — и там, на реке, на льду, бескрайнем, тёмно-зелёном, отражающем сизое, серое, серебристо-жемчужное, ртутное, отрешённо-слоистое небо и давно облетевшие, голые, но привычно стоящие толпами над рекою в ледовом панцире, на обоих её берегах, чутко дремлющие деревья, на льду с пузырьками воздуха в некоторых местах, внутри, в ледяной толще, как бы замороженными там, во всяком случае непонятно как оказавшимися там, где-то посередине, между подразумеваемой внизу речною водой и поверхностью льда, на которой, поскольку уже постепенно начинало темнеть, отражались, лучась, мерцая, зажжённые фонари, на льду, поддразнивающем, завлекающем, зовущем ринуться вперёд, незамедлительно помчаться по нему с невероятной, всё нарастающей скоростью, в беге, в ликующем движении, и незаметно как-то взять да и вырваться из бега в полёт, на льду, который своё движение, застывшее, замёрзшее, временно, разумеется, струение, течение воды, движение в пространстве, словно передавал нам — катались мы Альманах “Саксагань” № 34 2016

вместе с отцом на коньках, увлечённо, самозабвенно, и детская радость моя шла об руку с его взрослой, а на самом деле такой же мальчишеской радостью, и не только шла, но и мчалась, и даже летела, вниз по реке, вдоль изгибов её берегов, по звенящему льду, всё вперёд и вперёд, в грядущее, и оба мы были счастливы, и оба мы улыбались, — а потом и коньки мои, так же, как и велосипеды, сменялись всё более взрослыми, более настоящими, ну а значит, спортивными, классными, от «снегурок» и «дутышей» до «ножей» и «норвежек»,— и движение в зимнем пространстве, устремлённость вперёд и вдаль, бег, а в нём — ожиданье полёта, неизменно живы во мне. Он приучил меня ходить на лыжах — и я катался, испытывая всё то же, восторженное, радостное чувство свободного движения в пространстве, а может — и во времени, — кто знает? — вначале с ним, а позже и один, в посадке, по улицам ближним и дальним, по всей округе, вдоль берега и на другом речном берегу, в огромных, пустынных, дремотных парках, — и везде, где хорош был снег, и сверкала на солнце укатанная лыжня или едва обозначалась только что проложенная мною, но всё равно это было здорово, – а зимы стояли мягкие, пушистые, снежные, гоголевские, и морозец прихватывал щёки, но не крепнул, не лютовал, – и было мне любо глядеть на деревья в белых одеждах, и снег искрился и таял на pecницах, у самых глаз. Он сам переплетал книги и журналы. Он органически просто не мог переносить вида растрёпанной книги, а тем более — изорванной, измятой, в чернильных кляксах и жирных пятнах. Такая книга представлялась ему — страдающей. Он незамедлительно хотел одеть её в переплёт — чтобы она воспрянула духом, что ли, духом, который был в ней и с которым столь варварски, преступно поступали. Он принципиально желал придать книге нужный, достойный и её содержания, и значения её, как книги, серьёзный вид. Аккуратный во всём, что касается быта, щепетильный порой в мелочах, но всегда справедливый, так уж привыкший себя вести, вообще не переносил он никакой расхристанности. При виде истерзанной кем-нибудь книги сразу начинал он нервничать — и даже вполне мог прийти в ярость, впрочем, быстро у него проходившую, и сменяющуюся деловой озабоченностью: что-то срочно надо ведь делать! Книгу надо — спасать! И он принимался за дело спасения книги. И книга вскоре была спасена. Книга — оживала. Книга — снова чувствовала себя не какой-нибудь там стопкой мятых, истёртых листков, а именно — книгой. Переплёты его и обложки, как и вообще всё, сделанное когдалибо отцом, были просты, прочны, эстетичны, оригинальны и — уж это как фирменный знак, принципиальность, необходимость, — все узнаваемы: сделано им! — каждая же в отдельности, всегда, — со своим лицом, и лицо создавал ей — отец. До сих пор переплетённые им подшивки «Огонька», начиная с сорок восьмого года, и других журналов, а также собрания сочинений разных авторов, русских классиков и писателей советской эпохи, и отдельные томики в целости и сохранности стоят на полках в нашем криворожском доме. Он хорошо умел шить. И, при надобности, шил — на бабушкиной, ножной, вечной, ни разу не ломавшейся, купленной в двадцатые годы, в Средней Азии, в Ашхаба-


9 де, где она некоторое время, в период поволжского голода, жила и работала, зарабатывая на прокорм семьи, швейной, для меня — легендарной швейной машинке, — шил всякую всячину, для себя, для хозяйства, для садовых работ, для дома, для рыбацкого снаряжения, шил самые разные вещи, от какого-нибудь простого чехла до брюк или куртки, — да мало ли что он шил! И сшитые им вещи были точно такими же, как и всё, что хотя бы когда-нибудь сделано было им — прочными, эстетичными, простыми, практичными, ладными, в каждом отдельном случае — неповторимыми, то есть все — со своим лицом. Всё, что он делал, было не механически, не шаблонно сделано им, — нет, и в мыслях такого не было у отца, сроду такое в голову прийти не могло ему, да и с какой это стати кого-нибудь там повторять? — нет, слава Богу, фантазии своей у него хватало, — и всё, что он делал, было не сделано — создано им. Он сам чинил всей семье обувь. И делал это профессионально, надёжно, на совесть. Что бы ни требовалось починить — сапоги, ботинки, ботики, туфли, сандалии, валенки, домашние тапочки, модельные женские туфли, босоножки, кеды, калоши — всё, что угодно, всё, что носили мы в разную пору года, всё, что стирали, сбивали, снашивали, продырявливали и рвали, — всё он брал и чинил. И мелькали в умелых руках его молоток, и мелкие гвоздики, и заплатки, и клей, и дратва, и большая, с кручёной, суровой нитью, игла — цыганская, толстая, с широким ушком, и шило, и полоски резины, и кусочки кожи, — и обувь после ремонта была ну прямо как новая — потому что и ремонтируя, то есть воссоздавая её, отец всё равно, в силу изобретательского своего дара, по привычке своей творческой, неизменно её — создавал. Инструменты всегда — для многих случаев и для многих дел — были у него наготове. Множество инструментов. Но ведь и дел — множество. Инструменты, самые разные, были ему нужны. Содержал их отец в образцовом порядке. Он хорошо — и даже, в целом ряде случаев, отменно хорошо, профессионально, — и, вот ведь что поразительно, — видимо, интуитивно, ведь не учился же этому никогда и нигде, а действовал по наитию — и вдруг начиналась практика, быстрый процесс усвоения, постижения всяких секретов — и всё, он понял, в чём суть, — разбирался в технике, в моторах, в электричестве, мог починить часы, отремонтировать газовую плиту, водопровод, сам проводил отопление в доме, сам настилал полы, самолично же выстругав предварительно и обработав каждую доску, сам настилал и ремонтировал крыши дома, летней кухни, сараев, садовых построек, сам вымащивал двор, сам делал забор, сооружал навесы и беседки, ремонтировал стены и потолки, — ну и так далее, всего не перечислишь, — знал он все строительные и ремонтные работы. Он столярничал, слесарничал, плотничал, токарничал. Он умел, похоже, делать всё на свете. Вот какое ремесло, какое занятие ни припомню — всё, решительно всё умел делать мой отец. Если он увлекался виноградарством, например, то не так, как все окрестные жители, а по-своему, непременно — с открытиями, с новшествами, и он писал об этих своих новшествах статьи в специализированные садовод-

ческие журналы, и статьи эти охотно публиковали, а потом и соседи, потихоньку, один за другим, а за ними и всё население Гданцевки, перенимали эти новшества, и урожаи у всех в округе бывали отменными. Если я сейчас paccкажу, какие, в мои детские и отроческие годы, бывали у нас урожаи — то мне и не поверить могут, особенно — люди, которые сроду ничего подобного не видывали и которые даже приблизительного, даже отдалённого представления, даже крохи этого представления не имеют о том, что такое, в прежние-то годы, при условии должного труда на своей земле, на украинском щедром чернозёме, когда не была ещё угроблена экология, в окружении доброй, отзывчивой, благословенной природы, и небес, на которых, казалось, высвечивается имя древнего нашего ведического бога — Нэбо, посреди разливанного птичьего щебета и высокого шелеста буйной, зелёной листвы, в дни, когда драгоценная радость людская, великая сила, не только жива была в нас, но и ширилась, и возрастала, а с нею, конечно, цвела на земле и любовь, — были настоящие урожаи. А между тем это святая правда. Скажу, чтобы поняли: сон, предание, сказка. Если он увлекался рыбалкой, то опять-таки, не как все мужики, просто удил рыбу, и все дела, мол, повезёт — не повезёт, как уж выйдет, и нечего тут мудрить, но обязательно — с выдумкой, со своей, бесконечное восхищение до сих пор у меня вызывающей, неизменной, природной фантазией, только — с творчеством, с изобретательством, – придумывал какие-то особые снасти, каких раньше сроду не бывало, но без каких он уже не мыслил для себя рыбалки, придумывал рыбацкое снаряжение, в котором, конечно, учитывался опыт прошлого, но в котором вдосталь, с избытком было нового, им предложенного, своего, им увиденного — в воображении, воплощённого им — в реальности, в деле, как и всегда у него бывало, – предлагал применять какие-то разработанные им специальные приманки, на которые рыба шла косяками, просто валом валила, ну как мошкара на огонь, и клёв рыбаку был обеспечен с гарантией, и рыба клевала, клевала, и оставалось только вытаскивать и вытаскивать её из воды на берег, – и прочее, и многое другое, в чём я, к сожалению, не очень-то разбираюсь, но что и меня, мало понимающего в рыбалке, неизменно восторгало своей непохожестью на стандарты, остротою ищущей и всегда находящей нужное решение мысли, свежестью и новизной, – и писал об этом статьи, которые печатали уже в рыболовских тогдашних журналах, статьи с прилагаемыми к ним рисунками, схемами, чертежами, наглядными, простыми и доходчивыми, – и вскоре окрестные рыбаки перенимали эти его новации, и рыбы ловили вдоволь, на радость супругам и детям, и всегда возвращались домой с хорошим уловом, и уже не представляли для себя рыбалки без такой вот регулярной удачи. Однажды он написал целую книгу о труде художника-оформителя — большую, полезную книгу, настоящее серьёзное исследование, где, помимо его интереснейшего авторского текста, открывающего многие секреты его мастерства, содержащего собственные его размышления и соображения об этом мастерстве, были изображены на специальных, тщательно выпол-


10 ненных иллюстрациях и подробно описаны десятки изобретённых им приспособлений, упрощающих, улучшающих и усовершенствующих этот оформительский труд, — и охотно делился своими открытиями с местными художниками, с товарищами по цеху, по ремеслу, и всем им давал читать свою книгу, машинописную, с нарисованными им от руки иллюстрациями, и те охотно перенимали его открытия, и пускали их в ход, в дело, благо все указания, рекомендации, советы, предложения для этого были налицо, и оформительское мастерство в нашем городе вскоре действительно возросло, более того, — смело могу утверждать, что уровень его стал понастоящему высоким,— а книга так и не была издана, — о чём отец, вначале повздыхав, позже особо и не печалился. Он увлёкся чеканкой — и достиг в этом деле больших, надо признать, высот. И в этом был он неповторим. Оригинален — не то слово. Именно неповторим. Такой чеканки, как отцовская, не припомню я что-то. Лицо работ, почерк, тематика — всё было его собственное, им, прямо по ходу, придуманное, тут же осмысленное, сразу же созданное. В чеканке проявился и декоративный его дар. Материал, приёмы работы — всё было незаёмным, своим. И ощущение от каждой вещи, двойное, — и вещи именно, то есть изделия, рукотворного, которое приятно было в руках держать, и произведения искусства, которое следовало повесить на стену и долго рассматривать, — отчётливо помню я. Такое вот объединение — ремесла и искусства. И отец это сам прекрасно осознавал. Работы свои — раздаривал. Он увлекался деревянной декоративной скульптурой. Ему всегда нравилось работать с деревом, резать по дереву. Ему нравился этот материал. Природный! Он трудился увлечённо. И выходили — чудеса. Он делал великолепные деревянные подсвечники. Делал какие-то резные, сквозные, лёгкие подставки, на которых оживали букеты осенних цветов. Астры, упругими, звёздчатыми кружочками раскрывшие, плотно, один к другому, расширяющимися рядками, от жёлтой сердцевины в стороны, вытянувшие свои легкие, перистые лепестки. Георгины, тяжёлые, сочные, словно налитые тёмной, густеющей кровью, со стеблями, зелёными, крепкими, пьющими круглыми, широкими срезами, как через тростинку, воду из глиняного, только что налитого до краёв, отсвечивающего солнцем кувшина. Хризантемы, лиловые, белые, жёлтые, розоватые, сизо-бордовые, всякие, с горьковатым и терпким их запахом, с привкусом осени и предвестием сонных туманов, ночей, где на западе виден в густой темноте звёздный Ковш, и Полярная — Ур, звезда наших предков, русов, называет север по имени, окликает его в небесах, и бескрайний Чумацкий Шлях сквозь пространство и время уходит прямо в Ирий, где вечен свет, светел дух и жива любовь, — хризантемы, каскадами, гроздьями, ворохами, охапками в вазах, банках стеклянных, кувшинах, долгим празднеством прочно стоящие вот на этих отцовских подставках, — видно, надо бы их называть по-другому, да не знаю уж, как их теперь и назвать — волшебством, или сном, или музыкой, связанной нитью незримой с цветами. Он делал трости, трубки, мундштуки. Даже садовую скульптуру деревянную, больших размеров,— она и стояла прямо у нас в саду — делал. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Он сам построил себе мастерскую в саду — небольшую, но очень удобную, с застеклёнными восточной и южной сторонами, всегда светлую, полностью залитую нашим тёплым, золотистым солнечным светом, — и долгие годы, вставая, как обычно, с зарёй, увлечённо работал в ней. И действительно, кто рано встаёт — тому Бог даёт. Многое, очень многое давал Бог моему отцу. Он воскресил память о криворожском лётчике и авиаконструкторе-самоучке Григории Прокопенко.

Лето 1947 года. Мне полтора года

Отец помнил, как человек-легенда, в собственном, сконструированном им же, большом, открытом автомобиле, весь, с ног до головы, в кожаной одежде, в кожаном шлеме, со сдвинутыми на лоб защитными очкамиконсервами, подтянутый, молодцеватый, перетянутый тугими ремнями, скрипящий кожей, приветливый, улыбающийся, но и таинственный, словно гость из будущего, приезжал к ним в село, к своей родне, выбегавшей из хаты к нему навстречу, говорившей торопливые слова приветствия и всплёскивавшей руками, и долгожданный их гость — просто из города ли, действительно ли из будущего — выходил из машины, и шёл к ним, и следовали объятия, поцелуи, восклицания, причитания, и вся родня, вместе с гостем, шла в хату, где уже накрывался стол, и начинался пир для собравшихся родичей, сельское застолье, и вскоре к звону чарок примешивались женский хмельной смех, мужское басовитое гудение, а потом из всех окон на улицу, заросшую спорышом и полынью, со столбиками мальв, напоминающих праздничную иллюминацию, и плетьми крученых панычей, увивавших тын, на котором торчали кверху дном глиняные глечики, вырывалось дружное, громкое пение, постепенно, по мере выпитого самогона, превращавшееся в разлаженное, покуда совсем не утихало, покуда не наступал чарующий сельский вечер, тихий, пронизанный травянистым плавучим, цветущим запахом медленной, сонной влаги от близкой реки, с пастушьей Венерой в небе, с надвигающейся с востока, тягучей и леностной темнотою, а потом наступала и тёплая, тёмная, осенённая звёздами ночь, — а наутро, умывшись у криницы, гость уже шёл к стоявшей возле хаты родственников машине, где его уже ждали сельские ребятишки, и широким, весёлым жестом приглашал их, всех вместе, забираться вовнутрь, что они и делали немедленно, залезая, запрыгивая, ныряя в просторное нутро автомобиля, устраиваясь и на сиденьях, и на полу, всё равно, неважно, лишь бы всем оказаться — там, только б всем поместиться там, чтобы не было


11 ни у когo ни досады, ни слёз, ни обид, и в итоге все помещались, — и Прокопенко, пришелец из будущего, таинственный гость в кожаном облачении, в кожаном шлеме, в огромных дорожных очках, делавших лицо его, простое, крестьянское, неузнаваемым, неземным, катал их, ребятишек, долго, к всеобщему их удовольствию, катал по селу, по окрестностям, выезжал и в степь, далеко, и рулил по холмистой, полынной, изрезанной балками, с чередою курганов у черты горизонта, наполненной ветром степи, — и казалось, летел он по воздуху, в своём самолете, вместе со своими пассажирами, сельскими ребятишками, а не ехал, хотя и быстро, с ветерком, по степной дороге, — и отец навсегда запомнил ощущение не поездки — полёта, и руки в перчатках с раструбами на круглом, со спицами, насаженном сверху на торчащий откуда-то снизу штырь, послушном руле, руки шофёра, руки пилота, руки создателя самолётов, и запах бензина, смешанный с запахом поднимаемой целыми тучами по сторонам, вылетающей из-под шуршащих колёс, горячей пыли, и запах кожи, и скрип этой кожи, скрип сидений, скрип богатырского облачения их кумира, и дорогу, и ветер грядущего, бьющий прямо в лицо, и глаза Прокопенко — ясные, как степная, родная даль. Отец видел его самолёты, его полёты на них. В синем небе, вверху, над зелёной землёй — рукотворные, лёгкие птицы. Красавцы-самолёты. Самодельные. Самиздатовские, так сказать. Лаконичные, точные очертания фюзеляжей. Лёгкие крылья, широко раскинутые в стороны. Гул работающего мотора. Вращающийся пропеллер — точно светлый, бликующий на солнце диск. Состояние подъёма духа — и подъёма самолёта в воздух. Состояние радостного возбуждения — и успешного приземления самолёта. В кабине его — витязь в кожаном шлеме, гость из будущего, покоритель воздушной стихии, человек-легенда, Прокопенко. И — восторженный рёв толпы. И — всеобщее, неудержимое, жгучее желание: снова увидеть героя — в действии, в небе, в полёте. Увидеть — и опять возликовать. Шли двадцатые годы. Прокопенко продолжал усовершенствовать свои самолёты. Новые идеи буквально переполняли его. Творческая фантазия била в нём ключом. Сделает самолёт, полетает на нём, — и вот он уже не устраивает конструктора, уже нужен новый, более совершенный. Трудился человек. Сплошное горение шло в нём. Наконец, в Харькове, тогдашней столице Украины, прослышали о Прокопенко. Вначале посмеялись, для порядка, — да что вы за сказки, мол, рассказываете такие? – «Ну как это может человек запросто, чуть ли не шутя, у себя дома, во дворе, строить самолёты?» – «Да кто он вообще такой?» – «Самоучка? Самородок?» – «Ну, это ещё поглядеть надо». – «Поживём — увидим». А потом и заинтересовались им. – «А мало ли что?» – «А вдруг это надежда авиастроения?» – «И посмотрите ведь — из народа». – «Выходец из низов, так сказать». – «То, что надо». – «Подходящая фигура». – «И ведь, заметьте, летают его самолёты, и хорошо летают!» – «Что-то, видимо, в этом самоучке есть, определённо есть». Дошло наконец и до властей, и до ученых: ведь собственный, украинский авиаконструктор у нас имеется. Прирождённый. Талантливый. – «Товарищи, это такая находка!» Приехали

столичные посланцы в Кривой Poг, поглядели на прокопенковские творения, — и ахнули. Пора, ох, пора привлечь такого человека к настоящему делу — конструированию самолетов, уже в государственном масштабе, и к производству таковых. Был какой-то очередной праздник. Прокопенко попросили полетать — на его новом, очередном, самолёте — да так, чтобы собравшимся людям было на эти полёты смотреть интересно. Попросили показать различные фигуры пилотажа. Ну и всё, что умеет. По его усмотрению. Лишь бы здорово было. Прокопенко пришлось согласиться. Ему уже надо было ехать в Харьков, приступать к конструированию новых самолётов, — на предприятии, где его с нетерпением ждали. Но он отложил ненадолго свой отъезд. На празднике он поднялся в воздух — с ипподрома, находившегося в те годы на Гданцевке нашей, на берегу Ингульца, — в пяти минутах неспешной ходьбы от дома, в котором я вырос. После войны ипподром упразднили, а на этом месте построили автобазу, — и знал я о нём только понаслышке, но ясно представлял себе, где он был расположен. Прокопенко взлетел — и стал выполнять всякие сложные фигуры пилотажа. Он увлёкся. Он уже продемонстрировал чудеса. Он уже превзошёл, можно сказать, себя самого. Но ему, герою, воздушному витязю, козаку-запорожцу на крылатом коне, — и этого было мало. Собравшаяся на ипподроме в честь праздника толпа восторженно приветствовала его воздушную акробатику. Такого здесь ещё не видывали. Прокопенко хотел, видимо, поразить людей — чем-то вовсе уж необычным. На одном из фантастических витков — он чего-то не рассчитал. И разбился. И погиб криворожский Икар. Славной смертью погиб, как в бою, — подчиняя стихию воздушную. Подчиняя воле своей пространство и время. Погиб создатель прекрасных крылатых машин, хотевший, помимо упрямого освоения сложного, непривычного для него витка в небе, еще и подарить радость собравшимся посмотреть на его полёт людям, — да, прежде всего — дать, принести эту радость чудесного всем, кто пришли сюда. Так, отважно, геройски, погибали в сражениях его предки-запорожцы, но радость победы их узнавали защищённые ими люди. И молва о них долго, веками, жила в народе. Погиб потомок славных запорожцев. Рухнул его самолёт на родную землю. И обломки крыльев разлетелись по воздуху, далеко, широко, на все четыре стороны света. И степные чайки взмыли, крича и плача, в синее небо, и сильные крылья их реяли в синеве, так похожие на крылья прокопенковского самолёта. И сизые горлицы заплакали, запричитали, растревоженные увиденным. И люди, сбежавшиеся отовсюду к месту падения самолёта, ничего уже не могли сделать. Погиб козак. Было ему всего тридцать три года. В Харькове погоревали о том, что талантливый изобретатель, самоучка, их надежда, вне всякого сомнения восходящая звезда отечественного авиаконструирования и самолётостроения, натуральный подвижник, герой, погиб в столь молодом возрасте, — да и забыли о нём. И в Кривом Роге, с годами, — забыли. Но отец мой — нет, не забыл. Многие годы спустя пос-


12 ле пересказанных мною событий, уже в восьмидесятых, — он словно услышал зов. Словно голос услышал — призывающий его к действию. Он расспросил всех помнивших Прокопенко людей. И узнал о нём, по возможности, — всё. Он написал о Прокопенко большую статью — и опубликовал её в местной газете «Червоний гiрник». Он нарисовал — по памяти — выразительный его портрет. Криворожский основоположник местного, домашнего, самиздатовского, самостоятельного, но и поистине замечательного самолётостроения — смотрит с этого портрета на забывших его земляков, — смотрит во всём богатырском своем облачении — в кожаной куртке и в кожаных брюках, в кожаном шлеме. У него открытое, широкое славянское лицо. Как окно — нараспашку — в пространство! Лоб его чист и высок. И крупна голова его. Сколько же там, в светлой этой голове, содержалось потенциальных открытий, сколько новых проектов готовилось там, в этом испытывавшем неустанное творческое горение, изобретательском мозгу! Сколько новых, уникальных самолётов могли бы взлететь в синее отечественное небо! Если бы... Да, вот это «если бы». Если бы не столь ранняя, нелепая гибель. Смотрит Прокопенко на земляков, смотрит в будущее, смотрит распахнутыми в мир, совершенно детскими своими глазами, и глаза эти — очень серьёзны. Вечная ему память! И спасибо — отцу моему. В доме культуры, где он работал, был знаменитый на всю страну танцевальный коллектив. Я помню статьи о его триумфальных выступлениях на разных сценах Союза, репортажи, фотографии — в газетах, в журнале «Огонёк», снятый о нём документальный фильм, который смотрела, здесь же, в кинозале дома культуры, вся наша Гданцевка, все поголовно жители заречного нашего рая, и потом приходили снова — и смотрели ещё и ещё — ну а как же? — ведь это наши, наши местные, все знакомы, все знакомы, и вот — известны, ну а может, и знамениты, ну конечно же, знамениты, ведь недаром же их снимают и показывают в кино. В доме культуры было множество всяких секций, в том числе и музыкальных. Может, назывались они и не секциями вовсе, а кружками, не скажу сейчас поточнее, слишком времени много прошло. Но они были — в доме культуры. И они были — для культуры. И — во имя культуры. Уж такой, какова была она. Уж такой, каковой представлялась всем — в пятидесятых годах. И, надо сказать, занимались в этих секциях, или кружках, где была среда, где были собеседники, единомышленники, — охотнейшим образом, увлечённо, самозабвенно, вечерами, в свободное от работы на производстве или от занятий, у кого — в школе, у кого — в институте, время, — самые разные, в тяге своей к культуре — прекрасные, страстные, знакомые, местные люди. Огромной и властной была эта общая тяга к культуре. Тяга к творчеству, прежде всего. Люди — жаждали творчества. Люди хотели творить — и творили — искусство. И ведь какая прорва способных и талантливых людей заполняла громадное здание дома культуры — и представить себе не могут этого нынешние гданцевские жители. В пятидесятых люди жили — на полную катушку. Им надо было самовыражаться. Им требовался выход — к небу, в свет. Они и шли сюда — здесь было им светло. Особенной популярностью у моих земляков — при Альманах “Саксагань” № 34 2016

всеобщей, повальной певучести и музыкальности их — разумеется, пользовались музыкальные секции. И я помню в отцовских руках — самые разные музыкальные инструменты. Возьмёт, посмотрит внимательно, попробует, как это звучит, приноровится, сосредоточится — и вдруг играет! Как это ему удавалось? Откуда это было в нём? Не знаю. Нет, знаю. От природы. От Бога. Такой вот дар. Сроду он не учился музыке — а так её чувствовал, так понимал, так хорошо умел играть. Я не помню в его руках разве что саксофона. И то, вполне вероятно, что в ту пору, когда в доме культуры, как раз после произведшего переворот в сознании у молодёжи всего Советского Союза, да и не только у неё, проходившего в Москве Всемирного фестиваля молодёжи и студентов, организовали местные энтузиасты джазовый ансамбль, для маскировки, для приличия, по-советски, называемый, конечно же, эстрадным ансамблем, который, в ходе концерта художественной самодеятельности, уже в самом конце концерта, на закуску, словно сюрприз или вкусное лакомство, ожидаемый всеми в зале, потому что из-за него-то все, и я в их числе, и пришли в этот вечер сюда, ожидаемый, предусмотренный, всем нам загодя твёрдо обещанный — и всегда неожиданный — вот он! — застающий всех нас врасплох, чтобы, вдруг спохватившись, ликуя, в предвкушении музыки, и не просто эстрадной, а джазовой, мы восторженно, даже неистово, разом, вместе, авансом, заранее, не дождавшись и первого номера, аплодировали ему, — появлялся вдруг перед нами на высокой, просторной сцене, весь в сиянии света, бликующего на пленительных инструментах, из которых вот-вот польются хрипловатогортанные звуки всем знакомых в то время мелодий, этих лодок, летящих под парусом по речной расплёснутой влаге, среди солнечных отсветов, лунных отражений и звёздных высей, в ритмах ветра и листьев шумных, в пёстрых россыпях брызг и синкоп, — и высокий пареньрабочий, руководитель ансамбля, вскидывал, вверх и к губам, пылающую, нет, пышущую, безмерным внутренним жаром, готовую звуком излиться, начищенную трубу — и подавал музыкантам неуловимый знак, и — вот оно, вот оно, ну, наконец началось! — раздавалась, нет, вырывалась — к нам, притихшим, с восторгом внимавшим чуду джаза — «Апассионата», или марш «Сент-Луи блюз», или грустный ноктюрн «Ночь в Гарлеме», — всё равно, мы всему — внимали, восторгались — всем, что звучало, принимали всё, что играли музыканты, поскольку всё это было тогда в новинку, совпадало с биеньем крови, с нашей школьной взрослостью, с нашей независимостью от правил той игры, что хотело время, вместе с властью, всем нам, навязать — посреди столетья, в начале нашей жизни, — нет, мы хотели быть всегда самими собою, как бы жизнь ни сложилась, — выход мы искали из духоты, из обмана, из глухомани, из провинции, — к свету, к людям! — и прорывом всеобщим в завтра жили все мы, и в жилу был нам так победно звучавший со сцены, разрешённый гданцевский джаз, — отец мог, вот так же, под настроение, взять да и поиграть на саксофоне. Наверняка получилось бы! Ему было — многое дано. Дано — многое сразу, и — щедро.


13 Но основной его дар — был дар художника. Был он просто замечательным акварелистом. Выдающимся. Подобных я не встречал. Фонвизин — великий мастер, виртуоз акварели, и там — игра, там изыск, и полёт — цирковой, и мир — камерный, комнатный, сжатый вовнутрь, и всё это полно блеска, и детскости, и обаяния, и тайны, и нешуточной, но — галантной какой-то, деликатной, воспитанной, сдержанной силы. Я знал Артура Владимировича. Видел, как он работал. Ещё в шестьдесят пятом году, в самом конце мая, в период разгрома СМОГа и моего изгнания из университета, накануне отъезда на Тамань, в экспедицию, прямо в речь, что открылась мне там, прямо в лето, в новую книгу, написал он портрет мой, сказав: «Вот, Володя. Теперь смотрите. Вы — поэт настоящий. И я написал вас таким — поэтом». Я взглянул на портрет — и увидел себя, вдохновенного, юного, золотым озарённого светом, с запрокинутой ввысь головою, с полуприкрытыми глазами, читающего, от сердца человека к человеку, старому художнику стихи свои, читающего — поющего, себя — в звучании речи, в звучании музыки — той, что рождалась в ту пору во мне, чтоб книгою летнею стать, а с нею — и жизнью грядущей моею, той жизнью, которую я вспоминаю теперь, и вижу, и слышу, и сызнова переживаю, — а ветер гудит за стеною и плещется в окна с дождём. Честь и слава художнику! Помню, помню всё — наши встречи, беседы, — и, даст Бог, расскажу о нём. А отец мой — другой. Он — сам по себе. И подход к акварели, и техника, и методы работы, всё — своё, личное, ни на что и ни на кого не похожее, да такого и быть у отца не могло. Отец — пейзажист. В работах его, прежде всего и всегда, в любой его вещи,— есть то, что Грин называл парением духа. Он дарил людям — радость. Нёс он — свет. Выражал — дух, созидательный, творческий, древний, — родного края своего, родного мира своего. Дома своего. Почвы. Я помню, как восторгались работами отца моего московские художники, мои друзья-приятели, герои и подвижники неофициального русского искусства, новаторы, авангардисты. И сколько раз подобное бывало, и сколько добрых слов — не счесть — я слышал, от множества знакомых, об отце и творчестве его, в былые годы! — в шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годах. В своих пейзажах отец мой так выразил дух, душу и свет наших степей, с их реками и облаками, берегами, заросшими вербами и тополями, с их холмами, садами, селениями, с их временами года, чередующимися столь же естественно, как естественна, чиста, светла, щедра и земля эта, с их состояниями природы, с проявлениями силы их и красы, со всей растительностью их, всею тайной и всею славой, — как никто, пожалуй, не сумел больше этого сделать. И его органичное, светлое, созидательное и целительное творчество, его акварели, полные музыки, и добра, и внимания к естеству, и понимания сущности мира, космической сущности, и вселенских незримых связей, и невидимых нитей духовных в пространстве и времени, и гармонии мира, и любви, и единства сущего, повлияли, слава Богу, на меня — благотворно, хорошо, вовремя по-

влияли, помогли мне, в моём становлении творческом, куда больше и серьёзнее, нежели многое другое. Несмотря на то, что по образованию своему я историк искусства, не стану я сейчас рассказывать подробно об отцовских акварелях. Рассказ об этом пусть придёт в мои тексты сам. Скажу только, что у отца было немало персональных выставок, и людям, приходившим на эти выставки, отцовские работы очень нравились, люди чувствовали в них — своё, родное, чувствовали — дух и свет своей земли. Об этом свидетельствуют и многочисленные, благодарные, нередко и восторженные, записи в сохранившихся книгах отзывов, оставшихся в родительском доме, и публикации в прессе. Отец, помимо того, что рисовал, ещё и всегда сам окантовывал свои работы. Под стеклом, в паспарту, в раме, акварели делались, мне казалось, ещё выразительнее и сильнее. — Глубина у них появляется! — объяснил мне отец. Он сам делал рамы, сам их красил, покрывал лаком. Сам нарезал стёкла нужного формата. Сам находил наиболее подходящее оформление для каждой работы, — и я привыкал вот к такому именно виду конкретной работы, и потом, иначе оформленной, мне уже трудно было её представить. Он сам привозил или приносил свои работы на каждую выставку, если таковая была в нашем городе, сам обдумывал экспозицию, сам развешивал работы. Когда-то, во время учёбы моей в МГУ, преподававшая нам директор Музея изобразительных искусств имени Пушкина, «пушкинского», или «на Волхонке», как мы его называли, Ирина Александровна Антонова, поставила мне пятерку за экспозицию. Отцу моему я поставил бы три пятёрки, с плюсами. Его вело чутьё. Во всём, что он делал, была гармония. Интуитивно всегда находил он самое верное решение, что бы ни делал он, чем бы ни занимался. В нём было много наивного, детского. Он был — чистая душа. И ещё он был не просто светлым. Просветлённым. Когда в шестидесятых годах, в Старом Крыму, навещал я, бывало, Григория Николаевича Петникова и слушал его рассказы о друге его молодости, Велимире Хлебникове, — я всегда вспоминал своего отца. Что-то, свойственное Грину, было в нём — и что-то, свойственное Хлебникову. И некоторая схожесть их обликов была чудесна, — в духовности, в чистоте этой и наивности, в отрешённости от суеты мирской, в сосредоточенности — в себе, в красоте этой, внутренней, прежде всего, да и внешней отмеченности, выразительности лиц их и судеб, — прозревал я родство этих душ, прозревал, различал эти нити духовные, эти незримые связи, которые чуешь вначале, а потом уже различаешь. И всё же, во всём совершенно, был отец мой — самим собою, и никем, никогда, иным. Личность — вот что сразу чувствовали все, без исключения, от простых людей, с улицы, до людей искусства. И ещё — сберегающий тайну. Хранитель традиции. Ведический человек. В одиночестве светлом своём — долголетнем, земном. В устремлённости к небу. В подвижничестве и затворничестве. В этом жречестве, в этом служении истине праведном. В творчестве. Где весь мир — его дом.


14 Отец, щедрая душа, любил дарить людям свои работы. Иногда он дарил одну-две акварели. А иногда раздаривал их чуть ли не пачками. Причём остановить, сдержать его в таких случаях было невозможно. Ему нравился сам процесс дарения. Ему вообще нравилось делать что-нибудь приятное, хорошее симпатичным ему людям. А если человек оказывался понимающим, если отец чувствовал, что работы его такому человеку дороги, что чувствует он их по-настоящему, глубоко, что они близки такому вот чуткому, чующему их подлинность, осознающему их сущность, воспринимающему их особую музыку живописную, их ясный свет, серьёзному, толковому зрителю, собеседнику, ценителю, — тут он волновался, вдохновлялся, был растроган, обрадован, — и, как правило, делал этакий широкий жест, осуществлял, так сказать, большое дарение, — и счастливцу такому, случалось, доставалась целая серия великолепных пейзажей, просто так, от души. С удовольствием отец надписывал свои работы, даря их кому-то, причём дарственные надписи получались предельно искренними и трогательными, тоже — от души. Дарить, отдавать, раздавать — чтобы радовать людей, чтобы радости, а с ней и желанного света, больше в мире стало, — это было его, врождённое, родовое, и вместе с тем — осмысленное, сознательное, целенаправленное и упрямое, именно отцовское, творческое, — в порыве, по чутью, жертвенное в известном смысле, может и ритуальное даже, а может и магическое действо,— да и праздничное, быть может, — ну да, потому что подобные ситуации, когда ясны были и понимание, и взаимопонимание, и высекался огонь доверия, а с ним и веры в искусство — для собеседника, принимающего дары, — были для отца, всякий раз, неизменно — праздником. Всегдашнее стремление Божьего дара — одаривать и других. На то он и Божий дар, чтобы не быть эгоистичным, чтобы не замыкаться только на себе самом. На то он и дан, Божий дар, человеку, художнику, чтобы отдавать, на пути своём в мире, пусть и называется этот мир юдольным, чтобы целыми пригоршнями раздавать, чтобы, любыми мерами и ёмкостями, что под руку подвернётся, — берите, держите, всё — ваше, всё — для вас, добрые люди, — раздаривать напропалую, безоглядно и вдохновенно, это свечение, это сияние, это слияние с естеством, и вселенной, и космическим разумом, эту взаимосвязь всего и со всем, это единство всего сущего, сущего, душу художника не гнетущего, но по жизни ведущего, сущего — для грядущего, там, в грядущем, потом, понимания полного ждущего, — и оно, понимание, — будет. Вначале добро — творить. И тут же добро — дарить. Отец, как некогда Зердест Спитама, называемый Заратуштрой, по-своему решал извечный вопрос о добре и зле в мире. И так же, как и Зердест, сын Догды и Старошаста, твёрдо верил в окончательное торжество добра над злом. Человек — говорил Зердест — обладает свободной волей и может сам выбирать между добром и злом. Отец мой выбрал — добро. Истинным человеком — так говорил Зердест — может быть назван лишь тот, который, сердцем своим исповеАльманах “Саксагань” № 34 2016

дуя правую веру, всеми своими силами всегда стремится содействовать победе добра над злом: противится вредному и плохому, приветствует всё полезное и хорошее, берёт под своё покровительство и опеку все создания, приносящие пользу, возделывает землю, соблюдает законы и правила, чтит священный огонь, воду и землю, отродясь не лжёт, сдерживает страсти свои и желания. Мой отец был — таким. Когда Зердест напрямую спросил Ормузда, светлого бога, — какое из Божьих созданий самое лучшее? — Ормузд ответил ему: лучше всех — человек, чистый сердцем. Отец мой — сердцем был чист. Он, как и Зердест Спитама, умер на семьдесят восьмом году жизни. Для меня он — жив. Зер-дест. Украинское «зiр» — зрение. Дающий зрение. Спи-та-ма. Спросить, по-украински, — «спитати». Ма — это мать. «Ма!» — говорят дети. Ма — это и «мя», меня. Спроси — меня. Ну прямо украинского, читай — древнерусского, давне-русского, типа — имя и родовая, из рода Спитамидов, фамилия, у русского пророка. И почему это он к персам причислен? Ну, бывал там, жил некоторое время, проповедовал свое учение. (Впрочем, персы — от русского корня. Вспомним. Рама, с его исходом, вместе с частью народа нашего, из Поднепровья — на восток, поначалу — на территорию будущей Персии, где основан был им город Вер, и только потом уже — в Индию, в страну, созданную предками нашими, название которой дали они по имени реки родной, Днепра, — древнего Инда.) Родом Зердест — с Южного Урала. Из города Агарти (Гдани). Из страны Ариана-Вейи — Арьяварты. Не столь уж далеко от этих мест, от Аркаима, где Зердест, предательски убитый в спину, ножом, жрецом Рарогом, судя по всему, и похоронен, поскольку с юга возвратился он сюда, неподалёку от его родной земли, — родина моих предков по материнской линии. Селение Сарма. На берегу реки — Большого Иргиза. Сар-ма. Сар — это царь. «Ма!» — говорят дети матери. Мать царей? Ма — это и «мя», меня. Царь — меня — основал? Сарма. Сар-матия. То есть — та же Русь! В Кривом Роге, на родине отца, на Гданцевке, где я вырос, была Царская Могила — особо почитаемый народом курган. Стоял он на низинном берегу Ингульца — Пантикапеса скифов. Панти — это путь. Капа — рыба. Путь рыбы. И действительно, очень рыбная была река, ещё и в довоенное время, в двадцатые и тридцатые годы, — это мне отец рассказывал. Местность, заречная, тихая, закрытая от степных ветров высокими прибрежными холмами, которая уже где-то на грани девятнадцатого и двадцатого веков стала называться Гданцевкой, раньше так и называлась — Царская Могила, и одновременно называлась — Тихий Притулок, то есть Тихий Приют, Тихое Пристанище, — так, приблизительно, по-русски, сейчас можно перевести. Но ведь было, с таким же значением, как и на украинском языке, хорошее русское слово, — притул. И ещё — притулье. То есть приют, пристанище, пристань. Убежище, кров и защита. «Ни притулу, ни затулу» — поговорка русская. А здесь — был притул. Так и следует перевести — Тихий Притул. Ну, ладно уж, — приют. Курган — по-


15 украински — могила. Их много в наших краях. Царскую Могилу — почему-то снесли, срыли. А делать этого, да ещё этак вот, варварски, не зная, что к чему, никакого понятия не имея о том, что творят, — не следует. Мало ли какая энергия высвобождается тогда? Жреческая магия, пусть и многотысячелетней давности, силу свою вечно сохраняет. Древние наши жрецы, несколько тысяч лет назад, — очень многое знали — из такого, к чему нынче люди, ищущие ответы на множество вопросов, только робко приближаются. Да и земля у нас, почва, — особенная. Но мы жили на Гданцевке. В Тихом Приюте. Как в раю жили. Возможно, высвобожденная энергия, щадя людей и природу, и помогала нам. Бабушка Марфуша, отцовская мать, в молодости — красавица, южного, восточного типа, смуглая, черноволосая, глазастая, которую в детстве называли в селе — цыганча, всем обликом своим невероятно походила на женщин, которых мы видели в индийских фильмах. И немудрено. Из наших же приднепровских краёв и увёл в своё время часть народа Рам — в Индию. Старики говорили, что позже, спустя долгие столетия, часть народа снова вернулась обратно, на родину, в приднепровские степи, — да ещё люди принесли с собою вишню. И разрослись вишни по всей Украине. Моя бабушка по материнской линии, Пелагея Васильевна Железнова, урождённая Кутузова, родом из Южного Поволжья, с берегов Большого Иргиза, из Сармы, часто рассказывала мне, что род наш — очень древний. Мы, в семье, звали ее бабой Полей. Она тоже была красавицей в молодости, но другого, более светлого типа, да и всегда, всю жизнь, была именно красива — и внешне, и духовно. Она обладала просто феноменальной памятью. Мне открывались в детстве, благодаря ей, сокровища фольклора. И редкостное благородство было в ней, чистота сердца и души. Ах, бабушка! Скольким я ей обязан! Все женщины в нашем роду были — красивы. Так повелось, так выходило. Мама моя — красавица. И духовно, и внешне. А ещё — есть в ней сила великая. И обе дочери — мои, Мария и Ольга, — тоже красавицы. В поволжских степях, на родине бабушки и мамы, — река Большой Иргиз, селение Сарма. В украинских степях, на родине отца, — река Ингулец (Пантикапес — скифов, Хингули — ведической древности), город Кривой Poг, и в нём — наша Гданцевка, где был Царский Курган. В Поволжье — древний русский род, сарматский, материнский. И на Украине — древний украинский, то есть тоже русский, скифский род, отцовский. Недалеко от Гданцевки, в нескольких километрах к югу, за поворотом реки, — родное село отцовское. Там, на берегах Ингульца, несколько старых сёл. Сичевановка (от украинского слова «сiч», то есть — сечь, Запорожская Сечь), Скелеватка, (украинское «скеля» — это, по-русски, скала, — и действительно, берег реки порою высок и скалист, а ещё скала — символ стойкости духа, и недаром Тычина сказал: «Стою, мов скеля, непорушний» — стою, как скала, несокрушимый), Ново-Николаевка, где мы, в сорок шестом году, всей

семьёй приехав с Урала, некоторое время, в доме бабушки — отцовской матери, жили, да и позже сюда погостить приезжали летом, Новосёловка — вплотную к Ново-Николаевке, Шамановка (не случайно это название — и шаман, из прапамяти, ну а может, из памяти более свежей, далеко не случаен), Катериновка — на другом берегу, Латовка — на другом берегу, на отлогом, Рахмановка (вот и рахманы, из древних легенд украинских, то ли мудрейшие, лучшие из всех живущих людей, то ли умершие пращуры, — ещё в старину, в незапамятные времена, ушли с Украины, родной земли своей, далеко ушли, за Синее море, — и с той поры, все годы, в день церковной Пасхи, — по-украински Пасха — Великдень, и слова этого ведическая суть — день Брахмы, Велесов день, — бросают люди в реку скорлупу от крашенок-яиц, чтоб весть река рахманам принесла — отсюда, с родины, — увидев скорлупу, свой Великдень они за морем пусть отметят, — и есть второй, Рахманский Великдень, когда у нас на Украине покойных родичей смиренно поминают, — но всё-таки не все ушли рахманы за море Синее, и брахманы-жрецы не все ушли отсюда, и волхвы не все исчезли, — нитью ли духовной, незримой связью ли, сквозь время и пространство, мышление проходит стержневое, исконно русское, и нет ему преград, и что ему запреты и гоненья, когда грядёт, уж скоро, возрожденье родного дома, духа, света и пути, — тогда и ты мои страницы перечти). Некоторые из этих сёл основали мои прямые предки, запорожские козаки, которые, после упразднения Екатериной Второй этой степной, приднепровской вольницы, Запорожской Сечи, можно сказать — государства в государстве, страны козаков — кшатриев — воинов, осели на этих приречных, чернозёмных, плодоносных землях и постепенно превратились в хлебопашцев, садоводов, огородников, то есть сельчан, по-украински — селян, весьма вольнолюбивых, впрочем, колоритных и талантливых даже в ведении своего хозяйства людей, но прошлое своё — не забыли. А несколько подальше на юг, почти на юго-восток, неподалёку от Днепра, есть в степях таинственное урочище, связанное с нашим родом по отцовской линии. Периодически вспоминаю о нём — но не раскрываю тайн. Все эти совпадения, сближения — не случайны. Что сблизило отца и маму? Что заставило моих родителей приехать после войны на отцовскую родину? Я знаю — что. Призыв отцовской матери, моей бабушки Марфуши, урождённой Бурлаченко, фамилия которой происходит от украинского слова «бурлака» — вольный козак, свободный человек,— призыв её, даже — властный приказ: вернуться на родину предков. И жить именно здесь. Что отец мой и осуществил. Для него они были едины — мать родная и мать-Украина. Так я и вырос здесь, в украинских вольных степях, на родине предков своих. Между прочим, Юрий Петрович Миролюбов, тот самый, что, находясь в эмиграции, переписал с дощечек «Велесову книгу» и тем самым её спас, до революции жил именно в наших краях, чуть севернее Кривого Рога, и


16 даже, скорее, в окрестностях города. Именно здесь слышал он от стариков много интересного о старине нашей, наблюдал различные древние обряды, случаи чудесного исцеления — обычные в практике сельских знахарей, встречал ворожей, знатоков подлинных Вед, узнавал поразительные подробности быта народного, прочными корнями связанного с ведическими временами, как и народная духовность, как и народное творчество. Именно здесь начал делать он свои первые записи об увиденном и услышанном. И, хотя изрядная часть миролюбовских записей была утрачена в годы революции и гражданской войны, немалая часть их всё же уцелела — и в дальнейшем послужила основой для большой серии написанных этим, выходит, земляком моим, книг, незаменимых для слишком долго лишаемых исторической памяти современных людей, которые хотят знать, кто же они такие на самом деле есть. Нелишним будет заметить, что и я, ещё с детства начиная, в наших краях немало чего повидал и услышал от старых людей, о чём обязательно постараюсь ещё рассказать. Это — к слову. Но к слову, разумеется, — ведическому. Как и вся моя родина. Родина речи. Здесь и повсюду, ночью и днём — Дух, Свет, Путь; знать, это чудо, — то-то с огнём — жуть, нить, суть. Мира не спрятать, не изменить мхом, сном, льдом; душу в юдоли будут хранить — Бог, Речь, Дом. Мой отец превосходно умел рисовать с натуры, но не любил этого делать. Рисовал он — по памяти. А память была у него удивительная. С ведической основой. Любил он просто бродить по живописным окрестностям, наблюдать состояния природы. Иногда брал с собой небольшой блокнотик. Вынет его, сделает два-три штриха простым карандашом, понятных только ему, и достаточно. И убирал его. А порой и вовсе его не доставал. Просто — смотрел. Впитывал в себя увиденное. Дома — рисовал. Работал быстро. Очень чувствовал ритм. На одном, долгом, свободном дыхании писал он свои акварели. Был перед ним — лист ватманской бумаги. Или просто — белой бумаги. Небольшого формата. Даже — маленький листок. Лист — пустой. Без ничего. Белый. Ждущий. И вдруг этот лист — начинал заполняться. Начинал оживать. На нём проступал — образ природы. Образ того уголка окрестностей, который хотел выразить в своей акварели отец. Образ — лицо. Образ — душа. Дух этого места, конкретного, узнаваемого, и вместе с тем — изменённого, трансформированного, обобщённого, преображённого воображением отцовским, — оживал. Какие-то детали измельчались, какие-то — укрупнялись. На бумаге оживало — само лицо этого уголка. Всё приходило в движение. Всё начинало дышать. И всё было пропитано, пронизано, поддержано, оправдано — дивным, ясным, чистейшим светом, исходящим от акварели. Она буквально пела. Она звучала, эта свежая, только что написанная отцом, акварель, — звучала музыкой сущего. Звучала, отзываясь в сердце точнейшим образом выраженным состоянием — утра ли, полудня ли, вечера ли, — состоянием, бывшим в природе, в то время, когда отец увидел его, услышал его, запомнил его, — и только потом уже выразил. Процесс рождения отцовских акварелей надо было видеть. Не выразишь этого словами, какими бы приподнятыми ни были они. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Я предпочитал не тревожить отца в то время, когда он работал. Ему нужно было уединение. Срабатывала наша семейная этика. Не хотел я отвлекать отца, мешать ему, перебивать настроение. Всё это понятно само собой. Правильно я делал. Но всё-таки — видел я, видел, и неоднократно, много раз видел, как отец мой рисует. Употребляю это детское слово, хотя солиднее бы сказать — пишет. Ничего. Мы так между собой говорили: рисует. Рисование-то рисованием. Но изумляло всегда то, что в итоге перед тобою оказывалось очередное отцовское чудо! Потому-то и счастлив я был в свои детские годы, потомуто и сам так тянулся к творчеству, что жил — среди чудес. Позже, когда я был уже взрослым, отец рисовал и при мне, и это нисколько ему не мешало. Но, конечно, предпочитал он работать — один. Там, в своей мастерской домашней, в саду, в тишине, в затворничестве, в отдалении — от суеты, от житейской, огорчавшей его, нелепости, подальше от стрессов, от хлопот, от забот, которые всё равно то и дело норовили задеть его ядовитыми жалами, локтями, злыми словцами. Он чурался хаоса. Он сторонился бессмыслицы. Он был очень раним. Слишком раним. Более чем раним. Слишком уж близко к сердцу принимал он всё, что происходило и с ним, и с родными, и со всею страной. Слишком близко. Но как же — иначе? Иначе он и не мог. Всё в нём было обострено, каждый нерв его. Всё он чувствовал точно, мгновенно. Защищался — работой. Спасался — работой. Фронтовик, повидавший на войне много чего тяжёлого, видевший войну воочию, в лицо, переживший ранение, контузию, долгое лечение, — он никогда не любил говорить о войне. Он боролся за жизнь. Он воспитывал себя, заставлял себя быть здоровым, приучал себя — к действию, к постоянному, ежедневному действию. За день он многое успевал сделать. Весь дом был на нём, всё хозяйство. И сад, в котором, трудясь, отдыхал он душой. И семья была для него — самым ценным, что у него было. И творчество его было столь же естественным, сколь естественным, сколь подлинным был он сам — в семье, в быту, на работе, с соседями, со знакомыми, на рыбалке, на улице, дома, на прогулке, — да где угодно, — был он просто самим собой. Но самым важным, самым главным, самым подлинным самим собой — был он в творчестве. Некоторым казался он чудаком. Например, коллекционировал облака. Да, ему это нравилось. И сколько он облаков этих — написал! И какие они живые! Некоторым казался он странным. Да, бывало. Идёт, вдруг задумывается. Прислушивается к чему-то — в себе ли, в природе ли. На вопросы отвечать мог рассеянно, невпопад. Или что-нибудь там ещё, из такого, что людей озадачивало, удивляло. Ну и что? Да, казался он странным. Но в нём шла постоянная работа. Он ведь не только писал акварели, и всё. Он столькое успевал нафантазировать, напридумать, изобрести, что и на несколько десятков людей хватило бы. Я уже говорил об этом. Он был — уникум. Редкий — по дарованиям своим — человек. Украинский Леонардо да Винчи прямо. Который тоже, впрочем, был потомком этрусков, а значит — русом. В нём шло движение творческое мысли. Его осеняло. Он знал озарения. Он прозревал — своё. Он хранил в себе — первозданное. Он открывал — новое. Он просто — жил, в конце концов! Жил — творчески безукориз-


17 ненно, щедро, искренне, с полнейшей отдачей. Жил — как в музыке это бывает: когда звучание, когда сама гармония тебя ведёт, и открывает, на пути этом, то, что может и хочет открыть она только тебе. Он жил — творя, создавая: свои образы мира, свой образ времени. Которое, соприкасаясь, соединяясь с любимым его степным, свободным пространством, вызывало к жизни — движение духа, парение духа, рождало — свет, и поэтому, видоизменяясь, или вовсе уж становясь несколько иным понятием, о котором он что-то существенное, уж поверьте мне, знал, позволяло ему существовать так вот светло, независимо, просто, благородно, достойно, — и ещё оно, время, открывало ему грядущее. И поэтому он — жив. И поэтому здесь, в многолетнем своём затворничестве, я беседую с ним, как и прежде. И я знаю, что сам я — такой вот, как есть — плоть от плоти его, свет от света его, — и обязан я ныне сохранить и продлить этот свет, по возможности дольше, уберечь этот свет на безумной земле — потому что лишь с ним и дружна благодать. И любовь, и надежда, и вера. И нет числа врачующим путям — земным ли только? только ли небесным? — виденьям надивившимся чудесным, что делать нам, неведомым гостям, негаданно явившимся из мглы на пир чужой — и мглою вновь сокрытым, чтоб людям, тенью зелени увитым, не знать о том, что думы тяжелы, но звёзды заповедные чисты, даруемые нам воспоминаньем, — и наши высветляются черты под этим исцеляющим сияньем. Ах, отец, я и тысячной доли того, что хочу сказать, не сказал ещё о тебе! Открываю, бывает, — в Москве ли, в Коктебеле ли, в Кривом Роге ли, — папки с отцовскими акварелями. И вот — смотрю их, всё смотрю их. И дышу — их летом, осенью, зимою и весною. Надо жить. Возвращаться туда, где истоки твои. Возвращаться туда, где начало, где свет изначальный. Нет подобного больше, и подлинней этого — нет. Что же делать вот здесь, в одиночестве? Жить, восставая из тоски, из печали. За ними — спасенье твоё. Вот и всё. Ну а книга моя? Что же в ней за магия такая? Что за притяженье в ней? Зачем этот строй насыщен до предела и свободен? — Некуда свободней, — ктото скажет. Нет, ещё вольней звук его, чем раньше был. Ещё бы! Нет препятствий сердцу моему в мире этом. Сердце это — бьётся. Всё во мне и я во всём — уж точно. Дни идут. И речь моя — жива. Да, непросто бывает совладать с состоянием — перед рывком, вглубь и вдаль. Ничего, совладаем. Об отце — о живом. Он давно и хорошо понимал — кто он такой. Но жил он — в Кривом Роге, в провинции. Выхода на столичные выставки, лучше всего — в Москве, в прежние годы у него не было. Сколько раз я ни пытался ему с этим помочь — ничего не выходило. Словно преграда непонятная всякий раз вставала на пути — причём оба мы с отцом физически чувствовали наличие этой преграды. Что это было? Поди гадай теперь! Отцу очень хотелось, чтобы люди видели его акварели в достаточно полной мере, чтобы могли составить о них должное представление. Чтобы его выставка — пусть одна всего, не за количеством ведь гоняться, — была пол-

ноценной, большой. А довольствоваться приходилось — выставками небольшими, по числу представленных на них работ, — хотя и персональными. Но это ведь были — частицы, клочки, разрозненные фрагменты его, отцовского, единого целого, некоего живописного лирического эпоса, в котором всё взаимосвязано, его гармоничного, целостного, органичного художнического мира. А в такой мир — надо войти, надо немалое в нём увидеть, чтобы, если и не во всём, так хоть в чём-нибудь разобраться, чтобы осмыслить то, что предстаёт перед человеком. Внимание, да и понимание, со стороны людей, зрителей, любителей, знатоков, — было, конечно. Не такое, какого заслуживал отец, но было. Множество отцовских работ, постепенно, в течение нескольких десятилетий, разошлось по частным собраниям. Вспомнил сейчас, что в начале девяностых годов целую гору старых и новых работ, не только акварели, но и живопись маслом, которой отец как раз в эту пору увлекался, уж такой вот период был творческий у него, — незадорого, по смешным, как нынче говорят, ценам, скупили у отца какие-то работавшие тогда в Кривом Роге немцы — и увезли с собой, в Германию. Где они там, эти работы? Кто его знает! Отец, скорее всего, просто обрадовался, там, у себя, в пpoвинции, в своих-то немалых тогдашних годах, такому вот повышенному, я бы заметил — странному, по своей прыткости и сообразительности, а для отца, в таких ситуациях, да и в других, человека по-детски наивного, ещё и — подумайте, надо же, в кои-то веки! — деловому, коммерческому вниманию, — со стороны наверняка поразивших его своей восторженностью — деловой, разумеется, и прежде всего — деловой, — но отцуто какое до этого было дело, если видел он то, по чему истосковался давно — ненаигранные восторги негаданных зрителей, да ещё и, притом, покупателей, вроде бы и не обычных любителей, а хороших ценителей многообразных отцовских искусств, — небывалому вниманию заезжих иностранцев, желающих немедленно купить — и, более того, в количестве внушительном купить, вот здесь, на месте прямо, вот сейчас, отцовские холсты и акварели, — и он расцвёл, потом разволновался, расчувствовался — ценят, понимают! — и взял да и отдал им, оптом, все эти сокровища — почти даром. И, само собой, вовсе не за немецкие марки, а за тогдашние украинские купоны, что ли, с многими нулями, которые вообще ничего не стоили и которые тут же истрачены были на питание и на прочие, житейские, насущные нужды. А работы — ушли. Или, в те же самые годы, — история с продажей отцовских работ через открывшийся в Кривом Роге художественный салон. Хозяин салона, помню, недоумевал: почему это Дмитрий Григорьевич назначает за работы свои такие низкие цены? И ведь раскупают их охотно и быстро! Мог бы и цену поднять. Всё равно покупали бы. Но так думал — хозяин салона. Отцу же — просто приятно было, что работы его покупают. И он рисовал, рисовал, рисовал. И приносил, приносил, приносил в салон всё новые вещи. И они тут же, по символическим, самолично отцом назначенным, идеально устраивающим покупателей, ценам — незамедли-


18 тельно приобретались людьми. И, соответственно, — исчезали, исчезали, исчезали из поля зрения. А отец — был по-детски доволен. Ему, в сущности, наплевать было на количество денег. Ему куда важнее было знать: его работы — у людей, их покупают, значит — ценят, смотрят, их собирают — значит, в самом деле довольно многим — они нужны. Ни в этой путанице и чехарде со сменой денег, ни в курсе рубля, вообще в этом валютном, денежном, купонном хаосе, нагрянувшем внезапно, всех смутившем, обрушившемся так неотвратимо на головы растерянных сограждан, вдобавок ко всему, и разделённых, как будто разведённых по загонам, определённых на житьё в отдельных, с их мнимой независимостью, странах, — отец и вовсе сроду не разбирался. Да и не нужно ему просто всё это было. Помню, гостил он у меня в Коктебеле. Осень девяносто третьего, солнечно, тепло. Сидим мы с ним вдвоём, отец с сыном, беседуем о том о сём. И вдруг он говорит мне, с необычной для него, таинственной, заговорщицкой интонацией в голосе: — Володя! Хочу тебе кое-что важное сказать. Смотрю на него, внимательно, удивлённо: — Что, папа? Отец, понижая голос, почти шёпотом: — Ты знаешь, сынок, — у меня есть миллион! Господи Боже Ты мой!.. А я-то уж думал — мало ли что? Я, уже начиная догадываться, но на всякий случай: — Чего — миллион? Отец, полушёпотом: — Денег! Я, уже улыбаясь: — Каких же? Отец, с откровенно победным видом: — Как это — каких же? Наших, конечно. Дозволенных. Тех, что сейчас ходят. Украинских. Выдержал паузу. И, торжествуя: — Заработал, сынок. Это — за мои картины. Я, разводя руками: — Папа! Но твой миллион ничего ведь не стоит. Это ведь, по существу, одни нули, да и только! Отец, почти обижаясь: — Как это — ничего не стоит? Это ведь — миллион! Смотрит на меня, в упор, явно гордясь, младенчески чистыми глазами своими. Ну ребёнок сущий. Игрушке новой радуется. Попробовал я было втолковать, что к чему. Да махнул на это рукой. Бесполезно это. И ни к чему это делать. Зачем разуверять человека? Зачем огорчать его? Всё равно ведь отец по-своему всё представляет. Всё равно, в его фантастическом воображении, — это действительно миллион. Целый миллион. Настоящий. Заработанный им честно. Вот, представьте, на старости лет. И — пожалуйста, миллион. За собственные свои картины. Так и верил отец: у него — миллион. А не ворох пыльных нулей. Даже тогда, уже вскорости, когда и нули эти в натуральную пыль превратились. Не прилипала к нему житейская шелуха. Из особого, видимо, теста был он создан. Из света над миром. Человеком был в мире — высокого ранга. И высокого — в небе — полёта. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Вот, отвлёкся ненароком. Заговорил уже о постсоветских временах. Но ведь это — отец мой! И всё к лучшему. Ну а теперь вернёмся в годы прежние, когда... ...отец мечтал выставиться, когда-нибудь, хоть один раз, так, чтобы виден был и ясен стал зрителям его лирический эпос, его мир и его путь. Отцу крайне важно было, чтобы его работы — смотрели. И тогда он — взял да и подарил большое число акварелей. Много. Первоклассные работы. Среди них, через одну, — настоящие шедевры. Да что там вспоминать сейчас, прикидывать, если и так ясно мне, что уровень этих раздаренных работ был высок, чрезвычайно высок. Только вздыхать о них и остаётся. Итак, подарил. И кому же? Часть — заводу «Коммунист». Часть — в рабочее общежитие. Целую выставку — дому культуры, где он долго работал, — с условием, что там будет висеть его постоянная экспозиция. И, несколько позже, ещё изрядное количество работ — одному научно-исследовательскому институту, в котором он, сравнительно недолго, работал дизайнером. Столько лет уж прошло, как нет на свете моего дорогого отца! И что же сталось с его раздаренными — вроде, как считал он, на пользу людям, — работами? Их — растащили. По одной, по две. А то и пачками. Так, на память. Потому что нравились они людям. …В стране всё перевернулось вверх дном. Была — империя. Советский был Египет. И вдруг он — рухнет? Сгинет в одночасье?.. Египет — был, и нет его. Зиянье. Искусство — остаётся навсегда. Спит отец мой в земле родной. Для меня он — жив навсегда. Свет искусства дарил он щедро, ясный свет — сквозь ночные недра, чтобы люди светлее были. А работы его — растащили. Висевшие на виду в перечисленных выше зданиях акварели отцовские стали практически бесхозными. Их можно было преспокойно снять со стены, унести к себе домой. Прямо на глазах у всех. Никто и не почесался бы. Никакого контроля, никакого учёта. Некому за ними присматривать. А ведь хорошие! Нравятся! Вот так, по частям, вначале постепенно, с оглядкой, а потом всё быстрее, всё шустрее, потому что чего там теряться,— наоборот, надо брать, пока есть, пока бесхозное это добро безнаказанно унести можно к себе, в свои дома и квартиры, где картинкам спокойнее будет, и в доме с ними радостнее жить будет, — всё и растащили. В один из прежних своих приездов в Кривой Рог, к маме, зашёл я в дом культуры, специально, чтобы посмотреть: что там с отцовской постоянной экспозицией? Зашёл я с главного входа. С главного. Некогда – славного. Словно с листа заглавного – в песнь о культуре. В оду. В оду – читай: свободу. В давнюю. И – родную. В пятое время года. В некую даль земную. В ясную высь небесную. В глубь за незримой гранью. В явь. Для меня – чудесную. К тайне и к пониманью. Как, впрочем, и полагается. Как в детстве ещё заходил. (Так вот – стихи слагаются. Кто бы сие подтвердил?) Открыл я тяжёлую, скрипнувшую ржавью, совсем нежданною, изрядно меня смутившею и сразу насторожившею, входную знакомую дверь, шагнул широко, привычно, как в годы былые, когда был я здесь частым гос-


19 тем, в подавшийся мне навстречу прохладный, куда прохладнее, чем некогда, полумрак – и оказался внутри. В нижнем вестибюле, вслед за полумраком, ко мне навстречу качнулась дежурная, будто материализовавшаяся из него, из полумрака, который действительно был ни то ни сё, так, некая половинчатость, неопределённость, и только. А может, был он жутковатой оболочкой пустоты. В прежние – вешние, нежные, может быть, чуточку грешные, с грустью, всегда неизбежною, радостью, блажью неспешною, тенью под старой черешнею, стайкою птиц над скворешнею, болью, порой безутешною, верою, вестью нездешнею о небывалом и новом, чуемой в мире суровом сердцем, душой и хребтом, всем, что пришло на потом, всем, что гнездилось в груди, всем, что ждало впереди, чтобы сбываться и впредь, чтобы учиться смотреть прямо в глаза бытию здесь ли, в родимом краю, в землях ли чуждых, куда лишь кочевая звезда вдруг уводила меня, в свете ли каждого дня, – чистые времена – такого здесь не наблюдалось. Я объяснил возникшей из этого слишком уж странного полувоздуха, полувакуума, всё ещё этак расплывчато, призрачно, бестелесно, как в голливудском фильме ужасов, средней руки, зыбко, туманно, привычно покачивающейся, нет, пошатывающейся, что ли, висящей передо мною, весьма условной дежурной, с какою конкретной целью пришёл я сегодня сюда. Она, плывя в пустоте, прямо как в невесомости, отшатнулась куда-то в сторону, бестелесная, — звать директора. Им, директором, оказалась немолодая с виду, но зато вовсю молодящаяся дама, весьма умеренно, хоть и с точным расчётом, раскрашенная, в заграничном, строгом, неброском, но добротном, не из дешёвых, и приятном для глаз костюмчике. Стало быть, директриса. Директриса. Отчасти – актриса. Нет, не кэрроловская Алиса. Проповедница компромисса. Смысла здравого. Взгляда торгового. На любой – в поле зренья – товар. На гешефт. На желанный навар. Бизнес-вумен – пошиба нового. Современная дама. Начальница. Ни о чём – никогда – не печальница. Не кикимора вовсе. Кто же? Кукла, может быть? Что ж, похоже. Механическая мадам. Ей игрушки – не по годам. Не про таких ли – песни из Одессы? Есть у неё другие интересы. Я рассказал ей доходчиво, кто я и что конкретно здесь, во владеньях её, хочу непременно увидеть. Молодящаяся директриса, помолчав с полминуты, не больше, несколько напряжённо, растерянно и достаточно путано, так, что этого нельзя было не заметить и тут же не насторожиться, не глядя в глаза мне, как-то глухо пробормотала, что, мол, конечно, да, пожалуйста, разумеется, безусловно, идите, смотрите, это всё там же, в том же, прежнем, вон там, помещении, раз уж вы помните, знаете, да вы знаете, там, где и раньше. И ушла. Да не просто ушла. Нет, исчезла. Разом пропала. Так, словно вдруг испарилась. Ни следа от неё не осталось. И намёка не сыщешь нигде. Ну, испарилась. Бывает. Направляясь к помещению с отцовской экспозицией, я успел заметить, что библиотеки в доме культуры уже почему-то не было. Словно вырезали её из массива зна-

комого здания какими-то жуткими, ржавыми, тупыми, громадными, видимо, чудовищными, наверное, из кошмаров, из бреда, ножницами – да и выбросили куда-то, подальше отсюда, чтобы и следа от неё не осталось, чтоб вовек её не найти ни читателям, ежели есть таковые, в наше-то время, ни кому-нибудь из людей, коим дороги дни былые, кто придёт сюда, вроде меня, ностальгией, что ли, ведом, или чувством необъяснимым, для которого нет преград в этом сумрачном настоящем, в мире, трудном для душ и сердец. Точно вырвали с корнем её. С кровью вырвали. Упразднили. За ненадобностью – изъяли. Зачеркнули – тут же забыв. Странно. Куда же она, хотелось бы знать, подевалась? Всё-таки – библиотека. Пусть не Александрийская. Пусть поскромнее. Но всё же… Как же людям — без книг? Поразило меня, даже ранило, так вернее, и совершенное, безнадёжное, беспредельное, без малейших признаков даже человеческого присутствия, очевидное до такой бесконечной, безгранной степени, что в сознание не укладывалось, как ни тщись ты его постичь, фантастическое безлюдье. Беспросветное. Без луча пресловутого – в тёмном царстве. Без спасительной Ариадниной нити – в нынешнем лабиринте. Без возможности перемолвиться с кем-нибудь на пути хоть словом. Без намёка пускай – на то, что кого-нибудь вдруг да встретишь. Беспощадное. Так-то. Глухое. Стабильное, так сказать. Ни одной души. Ни единой. Тихо, как будто в склепе. Мраморные, широкие лестницы, прямо дворцовые, ведущие плавно, степенно, без суеты излишней, без торопливости всякой пустой, на второй этаж, почему-то перегорожены какими-то непонятными щитами, нелепыми загородками. Будто здесь баррикады уличные возводили. Паркет на паркет не похож. Так, нечто невзрачное, мутное, полускользкое, полушершавое, ржавое, тусклое, стёршееся — там, внизу, под ногами. Оконные стёкла немытые. Давно, пожалуй, немытые. Какие-то демонстративно, подчёркнуто, вызывающе, по-хамски, вульгарно, брутально, какбы временно грязные. А может, и зря я вот так, сгоряча, с досады, — о них. Может быть, просто — забытые, отупело-усталые, брошенные на произвол судьбы, совершенно кем-то запущенные. И такое может ведь быть. В любом, и особенно в нынешнем, случае — свет вовнутрь они, захиревшие, сирые, почти что не пропускают. Паутина в углу. Матёрая. И ещё, и ещё — паутина. Ошмётками, клочьями, сгустками, комками, нитями, прядями. Волокнами, мхами, мохрами. И даже густыми сетями. И не только в углу. Повсюду. Пыль сплошная. Нет, не из Киплинга. Пыль, в которой — полный, полнейший, омертвенью подобный штиль. Везде — вопиющие признаки запустения и уныния. Везде — приметы старения, разрушения, угасания. И нет за ними призраков былого. Неужто всё к погибели готово? Темно. Бывает ведь так непостижимо темно! Чем же наличие тьмы нынче предрешено? Повально-темно. Провально. Подвально-темно. Буквально. Без крохи преувеличенья. Сплошные вокруг огорченья. Две-три лампы, грустно мигающие, тьму развеять не помогающие, в разных, дальних концах горят — и это на весь-то этаж. Дежурная эта, призрачная, материализовавшаяся из мглы, темноты, запустения, покачивающаяся фантомом, почти бестелесная, полуплывущая в здешней нынешней


20 пустоте, следом за мною движется. Вроде и в безвоздушном пространстве должна бы плыть — однако, по полу всё же идёт, семенит, оказывается, пыхтит беспокойно, прямо на пятки мне наступает. Я обернулся к ней и вежливо ей объяснил, что дорогу давно, хорошо, даже прекрасно, знаю, провожатые мне не нужны. Отстала вроде. Отстала. Преследовать перестала. Зато набычилась, пялится издали серой волчицей. Что это за изменения в знакомом доме культуры? Что случилось? Зачем? Почему? Тишина повсеместная, дикая, тревожная, необычайная. Неестественная, неправильная тишина, и впрямь неживая. Кошка по коридору прошла, ну, прошла бы, и ладно, так ведь слишком уж неразборчивого цвета, если вглядеться, кошка. Направилась кошка к дежурной, попыталась к ней как-то нехотя, механически, между прочим, по привычке, возможно, ластиться. Та её сразу шугнула. Кошка, представьте, даже ни чуточки не обиделась. Мотнула тусклой змеиной головой с уголками-ушами, вильнула туда-сюда паутинно-мохристым хвостом, да и ушла себе неизвестно куда восвояси. В пустоте легко растворилась. Растаяла вдруг в полумраке. И тут с характерным хлопаньем, как будто разбухшая пробка вылетела из бутылки открываемого шампанского, распахнулась тяжёлая дверь упразднённого, за ненадобностью, очевидно, своё отжившего, потому-то и просто бывшего, где-то в прошлом, увы, растерявшего посетителей прежних, буфета. И я увидел на ней разукрашенную разудалыми, панибратски помигивающими, аляповатыми, по-диснеевски броскими, нет, ещё туповатее, будто из комикса, звёздами, зазывающую в никуда, не в воздушную, нет, в безвоздушную яму, и не в яму — в бездушную прорву, в галактическую пучину, или, может быть, прямо в пустоту ледяную, потому что дохнуло оттуда не просто зимой, а скорее — взрывною волной, и за нею — кошмаром: планетарною атомной долгой зимой, сулемой и сумой, нищей почвой, холодным пожаром, ядовитой водой за кормой, из комиксо-космоса взятую впрок, покуда не вышел ей срок, ухмыляющуюся, похабную, залихватскую надпись: «Кафе «Зодиак». Работает круглосуточно». И грянула тут же из этой бывшей буфетной двери — шальная, придурковатая, уродливая псевдомузыка. Кто-то из нынешних модных попсовых «как бы эстрадников» завопил, замычал в усилителе, заурчал, заревел, завизжал. Дверь заскрипела, вздрогнула, затряслась, ходуном заходила. Выглянула из двери круглая, наглая, жирная, коротко, в лад с как бы временем, остриженная голова, с оттопыренными, багровыми, словно их кипятком ошпарили, нестриженными ушами и с золотой, в два пальца толщиною, острожной цепью. Наверное, думала, если способна была хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь, изредка, думать, сквозь свой кайф, что я — посетитель. Сообразила, видимо, что не тот я вовсе, не тот, за кого она, как бы нижняя часть, известная всем, туловища, как бы – вроде бы! – голова, как бы сдуру меня принимала. Хмыкнула, помутнела. Стала белее мела. Сжала смурное рыло. Хваткую пасть закрыла. И скрылась за нарисованными китчевыми как бы звёздами. Втянулась исподволь, всосалась, ускоряясь, тусуясь в децибелах, испаряясь, в электрокакбымузыкальный грохот — и в Лету канула. Зачем ей зодиак? Альманах “Саксагань” № 34 2016

Я прошёл, не замедлив шагов своих, не глядеть стараясь на выверты расплодившегося чрезмерно, разгулявшегося безобразия, и не слышать стараясь рёва псевдопесни попсовой, мимо. И не рядом вовсе прошёл, не хватало ещё мучений, но – подальше от бреда, осторонь. Прошёл, держась, разумеется, на некотором расстоянии от какбыкафешного грохота. Открыл высокую дверь нужного помещения — того, где работы отцовские должны, я верил, висеть. Заглянул осторожно вовнутрь. Потом, помедлив, зашёл. Там, за столами, теснящимися в странном, неестественном изобилии, склонившись над этими вытянутыми — в пустоту, в никуда — плоскостями, за компьютерами и какими-то другими машинами, может быть, вычислительными, ну, а может и вычитательными, уж не знаю, что это за механизмы такие, мигающие экранами, опутанные проводами, — сидели какие-то тихие, безликие, тусклые, непонятные молодые люди, — молодые, казалось бы, люди, без особых примет, но не только без них, но и просто без лиц, ну а может быть — и без имён, с номерами — и только, со сплошными нулями в полустёртых, шаблонных, какбывременных их номерах, — все, как один, в хороших, бесцветных, тусклых костюмах, все при галстуках, тоже бесцветных, кое-кто — в бесцветных очках, все на стульях сидели бесцветных, в эмпиреях своих безответных, в лабиринтах своих беспросветных, и похоже, что дело их — швах, — сидели всё в таком же, как и в вестибюле, как и в коридорах, полумраке, вакууме, в безвоздушном, пустотном, нездоровом каком-то, ненадёжном, условном, расплывчатом логове комнаты, в обречённом, пещерном, тяжёлом, бредовом, предусмотренном, видно, заранее отъединении, отделении, безоговорочном, не обсуждаемом, нарочитом, расчисленном, обморочном отдалении их — от ненужного вовсе им внешнего мира, и от улицы, и от погоды, отрешении их — вообще от всего живого. Они не обратили на меня никакого внимания. Они что-то делали, что-то своё, им понятное, но не мне. Полудвигались, будто включали их в сеть. Полузамирали, будто их отключали. Роботы, что ли? Придатки своих механизмов? Никто из них и головы на меня не поднял. Они полусуществовали. Может, это была виртуальная реальность? Не знаю. Пустота, плоскостная, экранная. Полутени на ней. К потолку, проскользнув незаметно сюда из-за плохо прикрытой двери, косяком пернатых метнулись не вполне ещё ясные, но, похоже, знакомые призраки. Я внимательней к ним присмотрелся. Ну так и есть! — конечно же, они здесь оказались, — Сальвадор Дали, с растёкшимся в ладони циферблатом; Франц Кафка, с шестерёнкой хризантемы в петлице пиджака; Альфред Хичкок, как фокусник, со стаей птиц безумных за пазухой; Андрей Платонов, грустный, с пером гусиным, с гаечным ключом; и чуть левее, осторонь, — Владимир Набоков, со свечой и книгой «Дар». Пронеслись по комнате наискось — и за дверь. Может, бродят там, в опустевшем доме культуры, эти призраки — литературы и кино, да ещё и живописи? Кто захочет — узнает сам. Посмотрел я тогда — на длиннющую и высокую стену, где раньше в несколько рядов отцовские акварели висели. И увидел — только жалкие остатки некогда полно-


21 ценной, представительной, постоянной экспозиции. Лишь несколько работ смотрели на меня. Смотрели — я это чувствовал — со стоном, сдерживая рыдания, сдерживая крик. Несколько. И те, почему-то, выцветшие, в бурых пятнах, — а ведь все окантованы, все под стеклом. На месте остальных — зияния. Были — щедроты, стали — пустоты. Изредка — гвоздь в стене торчит, на котором раньше работа висела. Да обрывок лески на гвозде болтается. Или — вообще ничего. Пусто. Нет отцовских работ. Растащили. С кого теперь спрашивать? Махнул я рукой — да и ушёл, огорчённый безмерно, из дома культуры этого, бывшего — дома, бывшей — культуры. Вырвался — из безвоздушности, из пустоты. Из бездушности вырвался. Из бессердечности. Из безысходности. Из разрухи. На улице, на площади, перед памятником Богдану Хмельницкому, вздымающему к небу свою булаву, — тем самым памятником, о котором друг молодости Слава Горб лет этак тридцать пять назад написал: «из времени торча лишь булавой, Хмельницкий схвачен прошлым за сапог», — подышал я сырым мартовским воздухом. Походил немного. Посмотрел на знакомые с детства места, — на дома с явными приметами разрушения, с облупленными стенами, с обнажившейся кирпичной кладкой, на шоссе с выбоинами, в которых под колёсами проезжающих по ним грузовиков хлюпала и обречённо позванивала измельчёнными льдинками стылая, серовато-бурая вода, на обрезанные похмельными садоводческими бригадами, спиленные почти под корень, как-то не по-людски, обрубки бывших кустов и сероватые, просвечивающие пустотой, остовы деревьев, тоже — бывших, на такой же, как и почти всё вокруг, состарившийся, обрюзгший, захиревший, давно не ремонтированный, заброшенный дом культуры, когда-то представлявшийся нам настоящим, сияющим дворцом, — и почуял стелющийся низко над землёй, как дымок, полуветерок-полухолодок запустения, с душком полугари-полупыли, шаткий, валкий, разваливающийся, расползающийся прямо на глазах, как сырая, гнилая верёвка, на отдельные, мохрящиеся, рвущиеся, трухой осыпающиеся волокна, — и ведь это была весна, уже весна, по календарю, но её вроде и не было, полубыла она, полуотсутствовала, — или, может, стояла вон там, в стороне, над рекой, у разрушенного, почему-то не ремонтируемого подвесного моста, былого красавца, вход на который был тоже перегорожен, а рядом с ним наведён временный, низкий, понтонный мост — для сквозящих полутенями в полуреальности бывшего дивным когда-то весеннего мира прохожих, — стояла безмолвно, бесслёзно, совсем отрешённо и скорбно, посреди равнодушия общего, но давно отстранясь от него, в преддверии равноденствия, в неизвестности и забвении, сдерживая рыдания, а с ними и горький крик, — неужели теперь никому она здесь не нужна? Постоял и я рядом с нею. И — нет, не успокоился. Как успокоиться? Просто — осознал: вот оно, ещё одно свидетельство как бы времени. Мама потом рассказала: в доме бывшей культуры, прямо в бывшей мастерской моего отца, предприимчивые местные новые украинцы открыли магазин подержанных заграничных вещей — секонд-хенд.

Акварелей отцовских — из той — бывшей — постоянной его экспозиции — совсем не осталось. Ах, отец, отец! Наивный, чистый, светлый человек! Хорошо, что ты всего этого не видишь. Каково было бы тебе узнать о разграблении искренних твоих даров? Неужели остаётся мне утешаться тем, что людям, растащившим, укравшим твои работы, они очень нравятся? А может, отец, всё ты видишь — и всё понимаешь? Свет в окне — для тебя. И свеча. И степная полынь. …Я стал вспоминать — и в голове начали оживать картины детства, одна за другой, да так, будто это сейчас происходит, — столь силён этот особенный эффект присутствия. Наверное, в мозгу нашем самое дорогое таится до поры до времени, — но вот затронь некую струну — и потянулась нить, одна деталь за другой выплывают, возникают просто из ничего, звучат голоса, эти непрерывные видения сменяют друг друга, — и всё движется, дышит, — и растёт, разрастается эта музыка прошлого, этот свет — из души, из памяти, из родного, земного, кровного, из сердечной глуби, из чаяний, веры чистой, светлой любви... Сказал ведь Григорий Саввич Сковорода: — Все походить iз безоднi глибокого серця. Связность, между прочим, всегда есть — в том, что вспоминает человек. Он вспоминает — под настроение, в зависимости от состояния своего. От состояния души, прежде всего. Ничего не изымешь из памяти, как ни старайся порой что-то забыть сознательно, специально. Всё остаётся в мозгу, всё там, внутри нас, хранится — до какого-то времени, непредсказуемого, всегда неожиданного, когда вдруг, по вспышке, — вспоминается, возникает перед тобою. Связность — это целостность впечатлений. Это оставшиеся в памяти точные ощущения, сохранённые там состояния — те, давнишние. И всё, как ни крути, как ни отбрыкивайся от чего-нибудь, дорого, всё близко сердцу. Фрагментарность воспоминаний — кажущаяся фрагментарность. Как и фрагментарность прозы, которая тоже есть цепь воспоминаний о том, что знаешь сам, без выдумки, без придумок, без всяческой беллетристики, порождения чьих-то затуманенных неизвестно чем и сбитых с панталыку мозгов. Жизнь человека есть сплошное воспоминание. Каждый миг бытия — фрагмент этого бытия. Только что был он, только что пережит — и вот уже он в прошлом. Пока я пишу эту строку, миг за мигом уходят. Но не навсегда. Они остаются — во мне. И когда-нибудь, очень возможно, какой-нибудь из них, всё так же, по вспышке, в озарении, сам придёт ко мне, сам вернётся, вспомнится — в полной сохранности своей, в целостности, и свет его будет таким же, как и прежде, — только, может быть, опыт и время выберут несколько иной угол зрения на него, и этот угол зрения — внутреннего, наиточнейшего — будет самым верным. Родители мои. Понятье: род. В нём — дух, и свет. И — путь среди земных щедрот. И — дом, с которым связь не прервалась. И — та любовь, что с песней родилась. Буддийские монахи, воспитывая детей, учили их испытывать на протяжении всей жизни чувство самого глубокого почтения к родителям. Ибо, как говорят буддийские книги: — Если бы сын взял мать свою на одно плечо, а отца


22 на другое и нёс бы их в течение ста лет, то и тогда он сделал бы для них меньше, чем они для него. Восточная мудрость? Жизненный опыт? Непрерывность любви, и надежды, и веры. Продолжение — в мире — и заветов кровных, и речи. Понимание — сути, основ. Правота бытия. И поэтому, значит, жива и прекрасна земная музыка! Для всех нас – общая, наша. Та, которая – наше всё. Та, которая – жизнь сама. Та, с которой вдосталь всего и открыл, и прозрел я, и понял.

Алейников Дмитрий

Отца моего, художника от Бога, творца, мечтателя, фронтовика, воителя духа, отважного вестника добра, хранителя радости, давно уже нет на свете. Есть — только его творчество, да ещё — всё то хорошее, что передал он мне, внушил он мне, подарил он мне в жизни. И поэтому он для меня — жив. Давно умерла моя бабушка, но и она — удивительная, единственная, — жива для меня. И дом наш, дом, где я вырос, всё так же неудержимо, как и в прежние годы, притягивает, зовёт к себе меня: приезжай! И я приезжал — и меня встречала моя седая, голубоокая, драгоценная мама. Да теперь и её нет на свете. Хотя она для меня – жива. Но многое, светлое, важное, нарушилось ныне в мире. И хаос пришёл на смену блаженной былой гармонии. И дом наш разграблен. И сад пришёл давно в запустение. И всё сложнее становится на родину мне приезжать. И есть надежда, что всё же над злом, над затмением временным, победу одержит добро. И сам я уже и сед, и немолод, – но силы при мне, и с речью родной я дружен. А музыка — та, которая в детстве ещё началась, та, с чьею помощью наша душа познаёт Творца, не прерываясь даже на миг, живёт, разрастается – и всё звучит и звучит. И есть у меня убеждённость, что музыка эта — бессмертна. Есть особые люди средь нас, Что встают, подобно холмам, И грядущее прозревают Настоящего много лучше И отчётливей, чем былое. Ну откуда она взялась, эта вспыхнувшая звездою в городской полумгле строфа, вдруг возникшая предо мною и пришедшая навсегда? Из печали, конечно, — из этого старого, странного зеркала. Всею ртутной, подвижною прорвой своею, подслеповатой и жуткой, донельзя, до невозможности бездонной, страшащей и всё же завораживающей, неудержимо и властно притягивающей к себе, зыблется и отрешённо мерцает оно где-то там, внутри, в такой умопомрачительной глубине и в таком невообразимом отдалении, что Альманах “Саксагань” № 34 2016

голова идёт кругом и всё тело охватывает беспокойная, зябкая дрожь. Что же прячется в нём? Из каких измерений, из каких неизвестных миров доносится к нам невозможное эхо кричащей его немоты? На каком языке говорит оно? На каких волнах, на каких частотах возможно отыскать и услышать хрипловатый голос его? А ведь мы его слышим. Более того — понимаем. Чем? Как? Почему? Значит, попросту нет немоты. Нет безмолвия в мире. Всё звучит, и в звучании — жизнь. Тьма и свет, пограничные области и состояния — тоже наполнены звуком. Звук — залог выживания, выразитель продолжения и развития сущего. Звук — злак. Из него растёт новизна. Причём корни её направлены вверх. Тем, что вверху, питается мысль. Попробуй сдержи постижение сути! «Корень становления человека — в небе. Небо — праотец человека», — так твердил ещё во втором веке до нашей эры, в Китае, один мыслитель, по имени Дун Чжун Шу, — и он был прав. Но, живущие небом, частенько мы скорее подразумеваем его, нежели чтим. И тогда земное — навёрстывает упущенное, берёт своё. Так, в чередовании дней, забываем мы не только о главном, но и о второстепенном, вообще забываем о том, что даровано свыше, существуем словно в каком-то дурмане, как под гипнозом, среди совершенно ненужных занятий и всяких забот, в долгий ящик откладываем свои начинания, замыслы, тянем с тем, что давно уже надо бы сделать, пока не спохватимся, — а до этого надо ещё дожить, вот в чём досада. Ну а зеркало? Что с ним тогда? Привычное для исподволь бросаемого на него рассеянного взгляда, зачастую слегка припорошённое далеко не всегда замечаемым и слишком уж редко вытираемым, легковесным, почти пуховым налётом не грубо прилипчивой, въедливой пыли, а скорее пыльцы, притянутой им к себе, как магнитом, из непрогретого воздуха, из всего этого мнимого, без рассуждений урезанного стенами простора лишь кажущегося надёжным, а на поверку очень условного, даже призрачного людского жилья, или же покрытое откровенно густым слоем самой настоящей пыли, плотно слежавшейся и тяжёлой, полузабытое, хоть и не отвергнутое, находящееся осторонь, словно выпавшее из круга интересов, отодвинутое на задний план, оставленное на потом, а пока что обойдённое вниманием, обиженное, никем не замечаемое, и, по причине жестокой невнимательности этой, незаметно втянутое, как в воронку, в монотонную прозу повседневности, катастрофически утрачивающее поэтичность, заурядно будничное, ну разве что где-нибудь сбоку, в укромном уголке, украдкой спрятавшее на память, упрямо удержавшее рядом с собою, при себе, только им одним различаемый, только им и лелеемый отголосок минувшего празднества, крохотный, полный высокого значения след, так, ничего необычного с виду, вроде бы мелочь, пустяк, скромный простенький знак, понятный только ему и тем более для него дорогой, если честно — то драгоценный,


23 лежит оно среди прочих вещей, заполняющих быт наш хаотично и непреложно, где-нибудь здесь, под рукой, — до поры, разумеется, до своей вдохновенной поры, до того наконец-то пробившего часа, когда оно разом вступает в игру. И тогда, совершенно некстати, преднамеренно или случайно, всем волшебным стеклом своим, скользким на ощупь, запотевшим, туманным, всей его твёрдой, тяжёлой, но всё-таки призрачной плоскостью, то отвесной, а то и наклонной, накренясь в никуда, как Пизанская башня, уже застывает, зависает оно, онемев от решимости, обомлев от восторга, рискуя, на едва различимой впотьмах, ощутимой одним лишь чутьём, ускользающей, тающей, брезжущей грани вероятного, на хрупкой, чуть ли не ледяной кромке, на самом краешке реальности, прямо перед незримой, хотя и воспринимаемой почему-то как резко и отчётливо проведённая кем-то существующим по ту сторону от неё, пограничной, предельной чертой, за которой мгновенно встаёт и вопрошающе ждёт сама неизвестность, — и на глазах превращается в нечто живое, даже, может быть, — кто его знает? — одушевлённое, пусть и открытое только тебе. Полустёртое, тусклое, такое огорчительно непрочное, и — надо же — такое поразительно долговечное, изборождённое ломкой, извилистой сетью то едва различимых, то укрупнённых, неровной буквенной вязью расползшихся по стеклянной поверхности и меланхолично образовавших кое-какие замысловатые арабески трещин, этих неумолимых примет разрушения, разительно несхожих, например, с плотно идущими друг за дружкой годовыми кольцами деревьев, гибкими, расширяющимися в диаметре от центра ствола к его краям, хорошо знающими себе счёт и продолжающими увеличивать своё число в геометрической прогрессии характерными бороздками, буквально звучащими, как на граммофонной пластинке, было бы кому её завести и послушать, этими явными заметами для себя, дневниковыми записями роста, приметами созидания, — всё равно причастно оно к некоей тайне, и ничего с этим не поделаешь, и изменить этого нельзя никому. Одним большим глотком студёной воды, сложным по составу, сразу и живой и мёртвой, отравленной и целебной, намагниченной этой вот тайной, заряжённой прошлым, благословенной настоящим, осенённой грядущим, утоляющей жажду, хрустальной, прозрачной воды, вобрало оно в себя все суеверия мира, вce недомолвки, загадки, легенды и сказки земли. Холодным, струящимся, напоминающим лунное свечение серебром отсвечивает, каким-то беспредельным, наверное — вселенским, искрящимся эхом отзывается здесь, в тишине, в уединении сердца, в одиночестве чистой души, посредине житейской пустыни, чудесное это зерцало, это магическое зеркало, в которое, так и не смирившаяся с предопределённостью, не желающая сдаваться, выжившая и оттого безоговорочно родная, устало смотрится долгими вечерами, быть может, и постаревшая, но зато уж точно всегда нечаянная радость. И не только из жгучей, из вещей печали. Даже больше — из давней, матёрой, обострённо-ревнивой, очень личной, а может быть, кровной, наследной тоски, неуклюже скрываемой от окружающих, по при-

вычке наивно таимой, но от этого лишь более очевидной, набирающей силу и власть, вошедшей во вкус, по живому режущей, застающей врасплох, изводящей умело, со знанием дела, неизменно жестокой, но порою внезапно добреющей, что ли, по крайней мере чуть ослабляющей чудовищное давление, хотя и не прекращающей ни на долю секунды гипнотическое своё воздействие на всё моё существо, и тогда, взамен гнёта, в качестве дара, прямо в тон поговорке «не испытать горького — не видать сладкого», доверительно приоткрывающей пытливому и чуткому сознанию какие-то невыразимой новизной изумляющие вещи: ведущие именно туда, куда надо и куда сроду не пройдут другие, непосвящённые, не ведающие о сложных наших с нею, тоской, отношениях, посторонние, чужие, одним лёгким прикосновением руки распахивающиеся тяжёлые с виду двери, за которыми — звук и цвет, взлёт и свет, поднимающиеся к откровенно новым измерениям ступени, потайные закоулки, подземные ходы под ничего о них не знающими, грузно раскинувшимися наверху городами, целые лабиринты, замаскированные лазы, узкие каналы, замшелые шлюзы, свежие родники, глубокие криницы, степные балки, хмурые яры, скрывающие ключи к ведической старине курганы, узловатыми жилами напрягшиеся древние валы, долгою чередой протянувшиеся холмы, горные кряжи, лесистые перевалы, подёрнутые седоватой хмарью или реющие в безоблачном небе вершины, птичьи стаи, сплетенья корней, чернозём да пески, камень да глина, чебрец да полынь, и вовсе не торные, а сокровенные тропы, и неожиданно обнаруживаемые прямо у ног, ещё не исхоженные, можно догадаться — явленные дороги, чтобы идти по ним да идти, поначалу вперёд, а потом и вспять, к истокам своим, — словом, все возможные и невозможные пути в пространстве, с которым я вроде бы давно уже накоротке, и особенно во времени, где, судя по всему, с годами я всё больше привыкаю ориентироваться и всё уверенней и свободнее начинаю перемещаться. А ещё — из желания музыки, из томленья по музыке, из ожидания музыки, — из вселенской, Божественной музыки, от рожденья дарованной свыше и вечно звучащей во мне, из разрозненных отзвуков её и сближающихся переливов, из отдельных нот и летучих мелодий, из переклички разнообразных инструментов, из которых невидимые исполнители извлекают звук, выдувая его, срывая, сощипывая, получая посредством удара, вытягивания со струн при помощи гибкого волосяного смычка, любым cпoco6oм, лишь бы это звучало, слышалось, воспринималось, доходило, проникало, осознавалось, из хоров и оркестров, из разраставшейся в мозгу, всеобъемлющей музыки. И, само собой, — из обрывочных мыслей, из разрозненных воспоминаний, из роя ощущений, догадок, вопросов к самому себе, сомнений, находок, взглядов в окно, шагов по комнате, прислушиваний к чему-то почти произнесённому, будто слово движется навстречу и вот-вот появится, из всего того смутного, брезжущего, необъяснимого, непонятного тому, кто подобного не переживал, из неминуемого, сложного, многообразного состояния души, которое предшествует состоянию транса. Вот тогда-то и начинается чудо. Вот тогда и работает речь.


24

Классика мировой литературы Эрнест ХЕМИНГУЭЙ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ! (Окончание, начало в № 2-2015) Перевод Владимира Евгеньевича Филатова. Глава 39 К середине января у меня была борода, а на улице установились по-зимнему холодные дни и морозные ночи. Мы могли снова гулять по дорогам. Снег был слежавшимся и твердым, и гладким от полозьев и бревен, которые тащили вниз с горы. Снег лежал везде, почти до самого Монтре. Горы по ту сторону озера были белыми, и поля Руанской долины укрыты снегом. Мы ходили далеко на ту сторону горы, до Бен-дель-Альяз. На Кэтрин были горные ботинки и плащ, она несла трость с острым стальным концом. Она не казалась толстой в плаще, и мы шли не слишком быстро, останавливаясь и садясь на бревна у дороги, когда она уставала. В Бен-дель-Альяз был постоялый двор среди деревьев, где останавливались выпить лесорубы, и мы сидели внутри, греясь у печки, и пили горячее красное вино со специями и лимоном. Они называли его глинтвейн, и это была хорошая вещь для того, чтобы согреться и что-нибудь отпраздновать. Постоялый двор был темным и дымным внутри, и потом, когда вы выходили, холодный воздух пронзительно входил в легкие и обжигал кончик носа. Мы оглядывались на постоялый двор, из окон которого был виден свет, и лошади лесорубов топали ногами и дергали головами, чтобы согреться. Волосы на их мордах были покрыты инеем, и от их дыхания султаны инея появлялись в воздухе. Когда мы возвращались по дороге домой, дорога была гладкой и скользкой ото льда, и лед был оранжевым от лошадиной мочи до того места, где тропа, по которой волокли бревна, уходила в Альманах “Саксагань” № 34 2016

сторону. Потом дорога была чистой от утрамбованного снега и шла между деревьями, и дважды, возвращаясь домой вечером, мы видели лисиц. Это были прекрасные места, и всегда, когда мы выходили, нам было весело. - У тебя теперь прекрасная борода, - сказала Кэтрин. - Как у лесорубов. Видел того, у которого в ушах крошечные золотые серьги? - Он охотится на горных козлов, - сказал я. - Они носят серьги, потому что это обостряет их слух. - В самом деле? Я в это не верю. Я думаю, они носят их, чтобы показать, что они охотники на горных козлов. А здесь есть горные козлы? - Да. За Дан-де-Жаман. - Забавно, что мы видели лисицу. - Когда она спит, она оборачивает свой хвост вокруг себя, чтобы сохранить тепло. - Должно быть, это приятно. - Я всегда хотел, чтобы у меня был хвост, как у лисицы. Забавно, если бы у нас были такие хвосты, как у лисиц? - Были бы большие трудности при одевании. - Мы бы имели специальную одежду или жили в такой стране, где нет никакой разницы, как одеваться. - Мы и так живем в такой стране, где ничто не имеет значения. Разве не замечательно, что мы никогда никого не видим? Ты ведь не хочешь видеть людей, милый? - Нет. - Давай посидим здесь минуту. Я немного устала. Мы сидели рядом на бревнах. Впереди дорога спускалась через лес. - Она ведь не встанет между нами. Маленькая хулиганка. - Нет. Мы ей не позволим. - Как у нас с деньгами? - В избытке. Они оплатили чек. - Твои родственники не попытаются разыскать тебя? Теперь они знают, что ты в Швейцарии. - Вероятно. Я им что-нибудь напишу. - Ты им еще не писал? - Нет. Только послал подписать чек. - Слава Богу, что я не твоя родственница. - Я пошлю телеграмму. - Ты совсем не заботишься о них? - Раньше было, но мы так часто ссорились, что почти ничего не осталось. - Наверно, я их полюблю. Может быть, я их очень полюблю. - Давай не будем о них говорить, иначе я начну беспокоиться о них. Потом я сказал: - Пойдем, если ты отдохнула. - Да. Мы пошли вниз по дороге. Теперь было темно, и


25 снег скрипел под нашими ботинками. Вечер был сухим и холодным, и очень чистым. - Мне нравится твоя борода, - сказала Кэтрин. Это большой успех. На вид она жесткая и колючая, а на деле мягкая и очень приятная. - Тебе так больше нравится, чем без нее? - Думаю, что да. Знаешь, милый, я не хочу стричь волосы, пока не родится маленькая Кэтрин. Я выгляжу сейчас такой толстой и солидной. Но когда она родится, я снова стану тонкой и постригусь. Тогда я стану новой прекрасной девушкой для тебя. Мы пойдем вместе и пострижемся или я пойду одна, а потом приду и удивлю тебя. Я ничего не сказал. - Ты ведь не будешь против? - Нет. Я думаю, это будет волнующе. - Ты такой милый. Может быть, я буду такой славной и такой тонкой и волнующей для тебя, что ты влюбишься в меня снова. - Черт, - сказал я. - Я достаточно люблю тебя и теперь. Чего ты хочешь? Погубить меня? - Да. Я хочу тебя погубить. - Хорошо, - сказал я. - Я тоже этого хочу. Глава 40 У нас была прекрасная жизнь. Мы прожили январь и февраль, и зима была прекрасной, и мы были очень счастливы. Здесь были короткие оттепели, когда дул теплый ветер, и снег становился рыхлым, и в воздухе чувствовалась весна, но всегда снова приходила ясная погода и морозы, и возвращалась зима. В марте зима была впервые сломлена весной. Ночью начался дождь. Дождь шел всю ночь и превратил снег в грязь, и склон горы сделался мрачным. Над озером и равниной были тучи. Высоко в горах шел дождь. Кэтрин надела тяжелые боты, а я галоши мистера Геттингена, и мы пошли под зонтиком на станцию, ступая по грязи и дождевой воде, размывающей лед на голой дороге. Мы остановились в пивной, чтобы выпить вермута перед обедом. Снаружи было слышно, как шумит дождь. - Может, нам переехать в город? - А как ты думаешь? - спросила Кэтрин. - Если зима кончилась и продолжатся дожди, здесь будет не до шуток. Как долго еще до маленькой Кэтрин? - Около месяца. Может, немного больше. - Мы можем спуститься вниз и поселиться в Монтре. - Почему нам не поехать в Лозанну? Там есть больница. - Оллрайт. Но я думал, может быть это слишком большой город. - Мы можем быть одни и в большом городе, и Лозанна может быть приятной. - Когда мы переедем?

- Мне все равно. Когда хочешь, милый. Я не хочу уезжать отсюда, если ты не хочешь. - Посмотрим, как повернет погода. Дождь шел три дня. На горном склоне ниже станции совсем исчез снег. Дорога стала потоком талой грязной воды. Было слишком мокро и грязно, чтобы выходить на улицу. Утром на третий день дождя мы решили переехать вниз в город. - Все в порядке, господин Генри, - сказал Геттинген. - Вам не нужно меня предупреждать. Я и не думал, что вы захотите остаться здесь теперь, когда испортилась погода. - Нам надо быть ближе к госпиталю из-за мадам. - Понимаю, - сказал он. - Возвращайтесь иногда пожить сюда с маленьким. - Да, если здесь будет место. - Весной, когда здесь славно, можете приехать, и вы получите здесь удовольствие. Мы разместим маленького с няней в большой комнате, которая сейчас закрыта, а вы и мадам можете поселиться в той же комнате с видом на озеро. - Я напишу перед приездом, - сказал я. Мы уложились и уехали поездом после обеда. Мистер и миссис Геттинген спустились на станцию с нами, и он довез наши вещи на санках по грязи. Они стояли под дождем на станции, махая нам на прощание рукой. - Они были очень славные, - сказала Кэтрин. - Они были очень добры к нам. Мы проехали поездом от Монтре до Лозанны. Глядя из окна вагона туда, где мы жили, мы не могли видеть гор за облаками. Поезд остановился в Веве, потом тронулся, по одной его стороне было озеро, а с другой - мокрые бурые поля и голые деревья, и мокрые дома. В Лозанне мы пошли в не очень дорогой отель. Дождь все еще шел, пока мы ехали в экипаже по улицам и подъезжали ко входу отеля. Консъерж с медными ключами в петлицах, лифт, ковры на полах и белые умывальники со сверкающей арматурой, латунная кровать и комфортабельная спальня: все это казалось очень роскошным после Геттингенов. Окна комнаты выходили в мокрый парк со стеной, обнесенной наверху металлической оградой. Через улицу, круто спускавшуюся вниз, был такой же отель с похожими парком и стеной. Я смотрел, как дождь падает в фонтан парка. Кэтрин включила все лампы и начала распаковывать вещи. Я заказал виски с содовой и лежал на кровати, читая газеты, которые купил на станции. Это был март 1918 года, и немцы начинали отступление во Франции. Я пил виски с содовой и читал, пока Кэтрин распаковывала вещи и кружила по комнате. - Знаешь, что мне надо найти, милый? - спросила Кэт. - Что? - Детскую одежду. К тому времени многие ее уже запасают.


26 - Ты можешь ее купить. - Я знаю. Сделаю это завтра. Надо узнать, что необходимо. - Ты должна бы знать. Ты была медсестрой. - Не так много солдат имело детей в госпитале. - Я имел. Она кинула в меня подушкой и пролила виски с содовой. - Я закажу другое, - сказала она. - Прости, что разлила. - Там оставалось уже немного. Иди в постель. - Нет. Я хочу попробовать сделать эту комнату на что-нибудь похожей. - Похожей на что? - На наш дом. - Повесь флаги Антанты. - Ох, заткнись. - Скажи еще раз. - Заткнись. - Ты говоришь это так осторожно, - сказал я. - Как будто не хочешь кого-нибудь обидеть. - Не хочу. - Тогда иди в постель. - Ладно. Она подошла и села на кровать. - Я знаю, тебе неинтересно со мной, милый. Я похожа на большую бочку, посыпанную мукой. - Нет. Ты прекрасная и славная. - Я нечто неуклюжее, на чем ты женился. - Нет. Ты прекраснее, чем всегда. - Но я снова стану худой, милый. - Ты и теперь худая. - Ты, видно, напился. - Только одно виски с содовой. - Сейчас принесут еще одно, - сказала она. - И тогда мы закажем обед в номер? - Было бы хорошо. - Тогда мы не будем выходить? Останемся здесь на весь вечер. - И будем играть, - сказал я. - Я выпью немного вина, - сказала Кэтрин. - Это мне не повредит. Может, мы сможем заполучить нашего доброго белого капри. - Сможем, - сказал я. - В отелях с такой ценой всегда есть итальянские вина. Официант постучал в дверь. Он принес виски в бокале со льдом и рядом с бокалом на подносе стояла маленькая бутылка с содовой. - Спасибо, - сказал я. - Поставьте здесь. Принесите, пожалуйста, обед на двоих сюда и две бутылки сухого белого капри во льду. - Желаете начать ваш обед с супа? - Ты хочешь суп, Кэт? - Пожалуй. - Принесите один суп. - Слушаю, сэр. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Он вышел и закрыл дверь. Я вернулся к газетам и к войне в газетах и медленно лил содовую на лед в виски. Надо бы им сказать, чтобы не клали лед в виски. Пусть лед приносят отдельно. Тогда сможешь знать, сколько там виски, и случайно не налить слишком много содовой. Надо бы купить бутылку виски и сказать им принести лед и содовую. Это самый разумный путь. Хорошее виски - это очень приятно. Это была одна из приятных частей жизни. - О чем ты думаешь, милый? - О виски. - Что о виски? - О том, как оно приятно. Кэтрин сделала гримасу. - Понятно, - сказала она. * * * Мы прожили в этом отеле три недели. Это было неплохо: ресторан был всегда пустым, и очень часто мы ели вечерами в нашей комнате. Мы гуляли по городу и на трамвае спускались в Угин, где бродили у озера. Погода стала довольно теплой, и это было похоже на весну. Мы хотели вернуться в горы, но весенняя погода простояла всего несколько дней, а потом снова пришла холодная промозглая сырость. Кэтрин покупала в городе необходимые вещи для ребенка. Я ходил в гимнастический зал заниматься боксом для моциона. Обычно я ходил туда утром, пока Кэтрин оставалась лежать в кровати. В дни фальшивой весны было очень приятно, побоксировав и приняв душ, идти по улице с запахом весны в воздухе, останавливаться в кафе, сидеть там, смотреть на людей и читать газету, и пить вермут, потом идти в отель и обедать с Кэтрин. Преподаватель бокса в гимнастическом зале носил усы и был очень точен и резок уже дойдя до изнеможения, если вы начинали позже его. Но мне было приятно в зале. Здесь были хороший воздух и свет, и я упорно работал, прыгая со скакалкой, боксируя с тенью, делая упражнения для брюшного пресса на полу в полосе солнечного света, льющегося из открытого окна, и иногда пугая преподавателя, когда мы боксировали. Сначала я не мог боксировать с тенью перед длинным узким зеркалом, потому что было странно видеть перед собой боксирующего бородатого мужчину. Но потом меня это только смешило. Я хотел сбрить бороду, когда начал заниматься боксом, но Кэтрин не разрешила мне это сделать. Иногда мы с Кэтрин выезжали кататься в экипаже. Когда дни были приятными, ехать было славно, и мы нашли два хороших места, куда могли ездить поесть. Кэтрин теперь не ходила далеко, и я любил ездить с ней по окрестным дорогам. Когда стояла хорошая погода, мы замечательно проводили время, но у нас никогда не было плохих дней. Мы знали, что ребенок был теперь совсем близко, и от этого у нас обоих было та-


27 кое чувство, как будто что-то торопит нас, и мы не могли потерять ни одного часа, чтобы не быть вместе. Глава 41 Однажды утром я проснулся около трех часов, услышав, как Кэтрин ворочается в постели. - У тебя все в порядке, Кэт? - У меня боли, милый. - Постоянно? - Нет, не очень. - Если они будут регулярно, мы поедем в госпиталь. Я был очень сонным и лег спать. Немного спустя я проснулся снова. - Может быть, лучше позвать доктора, - сказала Кэтрин. - Я думаю, это началось. Я пошел к телефону и позвал доктора. - Как часто приходят боли? - спросил он. - Каждые четверть часа. - Тогда вам надо ехать в больницу, - сказал он. - Я оденусь и приеду тоже. Я повесил трубку, потом снял ее и позвонил в гараж рядом со станцией, чтобы прислали такси. В трубке долго никто не отвечал. В конце концов какой-то мужчина обещал тотчас прислать машину. Кэтрин одевалась. В ее сумке было уже упаковано все, что могло потребоваться в госпитале ей и ребенку. Выйдя в коридор, я позвонил лифтеру. Никто не отвечал. Внизу не было никого, кроме ночного сторожа. Я сам поднялся в лифте, внес в него сумку Кэтрин, она вошла, и мы двинулись. Ночной сторож открыл нам дверь, и мы сели на каменные плиты рядом со ступеньками парадного входа, ожидая такси. Ночь была ясная и звездная. Кэтрин была очень взволнованна. - Я так рада, что это началось, - сказала она. - Теперь совсем скоро все кончится. - Ты хорошая храбрая девочка. - Я не боюсь. Я хочу, чтобы такси все-таки приехало. Мы услышали, как оно приближается по улице и увидели его фары. Оно развернулось на дороге, я помог Кэтрин войти, а водитель положил сумку на переднее сиденье. - Едем в больницу, - сказал я. Мы въехали на мостовую и стали подниматься в гору. Приехав, мы вошли в больницу, и я нес багаж. За столом была женщина, которая записала в книгу имя и фамилию Кэтрин, возраст, адрес, родственников и религию. Кэтрин сказала, что она не религиозна, и женщина поставила прочерк против этого слова. Она назвалась как Кэтрин Генри. - Я провожу вас в вашу комнату, - сказала женщина. Мы поднялись в лифте. Она остановила его, мы вышли и пошли за ней по коридору. Кэтрин сжимала мою руку. - Вот эта комната, - сказала женщина. - Вам лучше

раздеться и лечь в постель. Вот здесь ночная сорочка для вас. Я вышел и сел в кресло в коридоре. - Теперь можете войти, - сказала из-за двери женщина. Кэтрин лежала на узкой кровати в простой сорочке с прямоугольным вырезом, которая казалась сделанной из грубой простыни. Она улыбнулась мне. - У меня теперь прекрасные схватки, - сказала она. Женщина держала ее запястье и сверяла схватки по часам. - Эта была сильнее, - сказала Кэтрин. Я видел это по ее лицу. - Где врач? - спросил я женщину. - Он спит внизу. Он будет здесь при необходимости. - Теперь я должна что-то сделать мадам, - сказала сестра. - Будьте добры, выйдите еще раз. Я вышел в коридор. Это был голый коридор с двумя окнами и закрытыми дверями по обеим сторонам. Пахло больницей. Я сидел на стуле, глядел в пол и молился за Кэтрин. - Вы можете войти, - сказала сестра. Я вошел. - Хелло, милый, - сказала Кэтрин. - Как ты? - Они приходят теперь очень часто. Ее лицо исказилось. Потом она улыбнулась. - Эта была настоящей. Сестра, вы не подложите опять мне руку под спину? - Если это вам помогает, - сказала сестра. - Ты уходи, милый, - сказала Кэтрин. - Иди что-нибудь поешь. Сестра сказала, что это может быть очень долго. - Первые роды всегда затягиваются, - сказала сестра. - Пожалуйста, иди и что-нибудь поешь, - сказала Кэтрин. - Я в самом деле в порядке. - Я побуду некоторое время, - сказал я. Схватки теперь приходили регулярно, потом стали ослабевать. Кэтрин была очень возбуждена. Когда боль была сильной, она называла схватку хорошей. Когда они стали затихать, она была разочарована и смущена. - Ты уходи, милый, - сказала она. - При тебе я чувствую себя скованно. - Ее лицо исказилось. - Так. Эта была лучше. Я так хочу быть хорошей женой и родить безо всяких глупостей. Пожалуйста, иди позавтракай, милый, а потом приходи. Я не буду без тебя скучать. У меня есть замечательная сестра. - У вас достаточно времени на завтрак, - сказала медсестра. - Тогда я пойду. Пока, дорогая. - Пока, - сказала Кэтрин. - Позавтракай как следует и за меня. - Где здесь можно позавтракать? - спросил я медсестру. - Вниз по улице есть кафе рядом с площадью, сказала она. - Оно должно быть сейчас открыто.


28 Снаружи начинало светлеть. Я прошел пустой улицей к кафе. В его окне горел свет. Я вошел и остановился у оцинкованной стойки, и пожилой мужчина подал мне стакан белого вина и бриош. Бриош был вчерашним. Я съел его, макая в вино, а потом выпил стакан кофе. - Что вы делаете в такой час? - спросил старик. - Моя жена рожает в больнице. - Так-так. Желаю удачи. - Дайте еще стакан вина. Он налил из бутылки, наклонив ее так, что немного вина пролилось на цинк стойки. Я выпил этот стакан, заплатил и вышел. Вдоль улицы стояли ведра с отбросами в ожидании мусорщика. Собака обнюхивала одно из ведер. - Что ты хочешь? - спросил я и заглянул в ведро, чтобы узнать, не могу ли я вытащить что-нибудь для нее; но там не было ничего, кроме кофейной гущи, пыли и нескольких увядших цветков. - Ничего здесь нет, пес, - сказал я. Собака перешла на другую сторону улицы. Я поднялся по больничным ступеням на этаж, где лежала Кэтрин, и прошел коридором к ее комнате. Я постучал в дверь. Никто не отвечал. Я открыл дверь: комната была пуста, если не считать сумки Кэтрин на стуле и ее ночной рубашки, висящей на крючке, вбитом в стену. Я вышел и пошел по коридору в поисках кого-нибудь. Я нашел медсестру. - Где мадам Генри? - Леди только что отправили в родильную. - Где это? - Я вам покажу. Она провела меня в конец коридора. Дверь родильной была приоткрыта. Я мог видеть Кэтрин, лежащую на столе и накрытую простыней. С одной стороны была медсестра, доктор стоял с другой стороны стола около каких-то цилиндров. Доктор держал в руке резиновую маску, прикрепленную к трубке. - Я дам вам халат, и вы сможете войти, - сказала сестра. - Идите, пожалуйста, сюда. Она надела на меня белый халат и заколола его у ворота булавкой. - Теперь можете войти, - сказала она. Я вошел в комнату. - Привет, милый, - сдавленным голосом сказала Кэтрин. - Я далеко не продвинулась. - Вы мистер Генри? - спросил врач. - Да. Как наши дела, доктор? - Все идет очень хорошо, - сказал он. - Мы перешли сюда, чтобы можно было давать обезболивающий газ. - Дайте его сейчас, - сказала Кэтрин. Врач положил ей на лицо резиновую маску, повернул диск, и я увидел, как дыхание Кэтрин стало глубже и быстрее. Потом она оттолкнула маску. Доктор закрыл кран. - Эта была не очень большой. Недавно одна была Альманах “Саксагань” № 34 2016

очень сильной. Доктор сделал мне так, что я будто бы ушла. Правда, доктор? - У нее был странный голос. Он повысился на слове “доктор”. Врач улыбнулся. - Дайте его опять, - сказала Кэтрин. Она плотно прижала к лицу маску и быстро задышала. Я услышал ее слабый стон. Потом она оттолкнула маску и улыбнулась. - Эта была больше, - сказала она. - Эта была очень сильной. Не беспокойся, милый. Уходи. Позавтракай второй раз. - Я останусь, - сказал я. * * * Мы пришли в госпиталь около трех утра. В полдень Кэтрин все еще была в родильной. Схватки ослабли снова. Теперь она выглядела очень усталой, но она все еще бодрилась. - Я ни на что не способна, милый, - сказала она. Мне так горько. Я думала, что смогу это очень легко. Теперь - еще одна, - она протянула руку за маской и прижала ее к лицу. Доктор повернул диск и следил за ней. Немного спустя схватка кончилась. - Эта небольшая, - сказала Кэтрин. Она улыбнулась. - Я глупею от газа. Это так чудесно. - Мы возьмем его немного домой, - сказал я. - Она приходит, - быстро сказала Кэтрин. Врач повернул диск и посмотрел на часы. - Какой сейчас интервал? - спросил я. - Около минуты. - Вы не завтракали? - Сейчас поем что-нибудь на скорую руку, - сказал он. - Вам нужно что-нибудь поесть, - сказала Кэтрин. Извините, что я так долго. Мой муж не сможет давать мне газ? - Если хотите, - сказал доктор. - Повернете это до цифры два. - Хорошо, сказал я. На диске была метка, до которой нужно поворачивать ручку. - Я хочу это еще, - сказала Кэтрин. Она сильно прижала маску к лицу. Я повернул диск до цифры два, и когда Кэтрин сняла маску, прикрыл газ. Врач поступил очень хорошо, позволив мне хоть что-то делать. - Теперь ты это делаешь, милый? - спросила Кэтрин. Она погладила меня по запястью. - Конечно. - Ты такой милый. - Она была немного пьяна от газа. - Я поем в соседней комнате, - сказал врач. - Зовите меня в любой момент. Немного спустя я увидел, как он поел, лег и закурил сигарету. Кэтрин казалась еще более усталой. - Ты думаешь, я когда-нибудь рожу этого ребенка? - спросила она. - Конечно. - Я стараюсь, как только могу. Я толкаю, но оно


29 уходит. Опять это. Дай это мне. В два часа я вышел и пошел поесть. В кафе было несколько человек, на столах были чашки с кофе и рюмки с вином. Я сел за стол. - Могу я что-нибудь поесть? - спросил я официанта. - Завтрак уже кончился. - Дайте что-нибудь, что у вас есть всегда. - Вы можете взять кислую капусту. - Дайте кислой капусты и пива. - Стакан или кружку? - Стакан светлого. Официант принес тарелку капусты с ломтиком ветчины и сосиской сверху; капуста была пропитана винным соусом. Я ел и пил пиво. Я был очень голоден. Я посмотрел на людей, сидящих за столиками кафе. За одним столом играли в карты. Двое за другим столом разговаривали и курили. Кафе было полно дыма. За цинковой стойкой, где я завтракал, теперь было трое: пожилой мужчина, полная женщина в черном платье, которая сидела за прилавком и следила за тем, как обслуживаются столы, и мальчик в фартуке. Я думал о том, сколько детей у этой женщины и как она их любит. Покончив с капустой, я возвратился в госпиталь. Улица теперь была чиста. Мусорные ведра были убраны. День был облачным, но сквозь облака пробивалось солнце. Я поднялся в лифте, вышел на этаже, где была Кэтрин и прошел в комнату, где оставил свой халат. Я нашел его и заколол воротник булавкой у шеи. Я посмотрелся в зеркало и увидел, что я похож на бородатого шарлатана. Я прошел коридором в родильную. Дверь была закрыта, и я постучал. Никто не ответил, поэтому я повернул ручку и вошел. Врач сидел у постели Кэтрин. Медсестра что-то делала в другом конце комнаты. - Здесь ваш муж, - сказал врач. - Ах, милый, у меня самый прекрасный врач, - сказала Кэтрин очень странным голосом. - Он рассказал мне чудесный анекдот, а когда боль стала слишком сильной, он сделал так, что я ушла. Он замечательный. Вы прекрасный, доктор. - Ты запьянела, - сказал я. - Я знаю, - сказала Кэтрин. - Но ты лучше не говори об этом. - Потом: - Дайте его мне. Дайте его мне. Она вцепилась в маску, быстро и прерывисто дыша; в респираторе что-то щелкало. Потом она сделала длинный выдох, врач протянул левую руку и снял с ее лица маску. - Эта была очень большой, - сказала Кэтрин. Ее голос был очень странным. - Теперь я не должна умереть, милый. Я прошла через то, когда могла умереть. Ты рад? - Не возвращайся туда снова. - Не буду. Хотя я не боюсь этого. Я не умру, милый. - Вы не сделаете подобной глупости, - сказал врач. - Вы не умрете и не покинете своего мужа.

- О, нет. Я не умру. Я не должна умереть. Умирать глупо. Она приходит. Дайте его мне. После схватки доктор сказал: “Вам надо выйти на несколько минут, мистер Генри. Я сделаю обследование.” - Он хочет посмотреть, насколько я продвинулась, - сказала Кэтрин. - Потом ты можешь вернуться, милый. Правда, доктор? - Да, - сказал врач. - Я скажу, когда он может вернуться. Я вышел за дверь и прошел по коридору в комнату, куда должны были привезти Кэтрин и ребенка. Я сел на стул и оглядел комнату. В кармане плаща лежала газета, которую я купил за завтраком, и я стал ее читать. Снаружи начинало темнеть, и я включил свет. Немного спустя я выключил свет и смотрел, как входит в комнату темнота. Я волновался, почему меня не зовет врач. Может, это лучше, что я ушел. Наверное, он хотел, чтобы пока меня там не было. Я посмотрел на часы. Если он не позовет меня через десять минут, то я сам туда вернусь. Бедная, бедная, милая Кэт. И это та цена, которую приходится платить за то, что спишь вдвоем. Конец западни. То, что получают люди за любовь. Слава Богу, что есть газ. Как же все выглядело, когда его не было? Однажды начав, попадаешь в жернова. Кэтрин легко перенесла беременность. Ей не было плохо: даже когда она болела. У нее не было неудобств до самого конца. И теперь все же началось. Никогда не проскочишь просто так. Черта с два! И все было бы тем же самым, будь мы женаты хоть пятьдесят раз. А если она умрет? Она не умрет. Теперь люди не умирают от родов. Но об этом думают все мужья. Да, но если она умрет? Она не умрет. Все самое трудное позади. Первые роды всегда затягиваются. Просто это трудное время. Потом мы будем об этом вспоминать, и Кэтрин скажет, что это и вправду было трудно. Но если она умрет? Она не может умереть. Да, но если она умрет? Говорю тебе, она не умрет. Не будь дураком. Просто это трудный момент. Это природа придумала такой ад. Это первые роды, когда почти у всех трудности. Да, но если она умрет? Она ведь может умереть. Почему она должна умереть? Какой смысл будет в этой смерти? Просто рождается ребенок, последствие ночей в Милане. Он приносит с собой страх, а потом рождается, и тогда ты заботишься о нем и, может быть, начинаешь любить. Но если она умрет? Нет. С ней будет все в порядке. Но если она умрет? Она не может умереть. Но если умрет? Эй, а как насчет этого? Что если она умрет? В комнату вошел врач. - Как там, доктор? - Не движется, - сказал он. - Что вы имеете в виду? - Только это. Я ее обследовал..., - он рассказал о результатах обследования. - Потом я стал ждать. Но это не продвигается.


30 - Что вы посоветуете? - Есть только два пути. Или щипцы, от которых могут быть разрывы и, кроме того, опасные последствия ребенку и роженице. Или кесарево сечение. - А это опасно? Что если она умрет? - Опасность не больше, чем при обычных родах. - Вы можете это сделать сами? - Да. Мне нужен час времени, чтобы все приготовить и вызвать людей, которые мне нужны. Может быть, немного меньше. - Что вы думаете? - Думаю, это нужно делать. Будь это моя жена, я сделал бы именно это. - Какие могут быть последствия? - Никаких. Останется только шрам. - А если попадет инфекция? - Эта опасность меньше, чем при родах с помощью щипцов. - А если просто ждать и ничего не делать? - В конце концов все равно нужно будет что-то делать. Миссис Генри уже потеряла много сил. Чем скорее ее оперировать, тем ей будет легче. - Тогда оперируйте как можно скорее, - сказал я. - Я пойду дам инструкции. Я вошел в родильную. Рядом с Кэтрин, лежащей на столе под простыней, стояла сестра. Кэтрин была очень бледной и усталой. - Ты разрешил ему это делать? - спросила она. - Да. - Отлично. Теперь все это кончится через час. Я больше не могу, милый. Я ухожу по частям. Пожалуйста, дайте это мне. Это не срабатывает. О, это не срабатывает! - Вдыхай глубже. - Я вдыхаю. Это все равно не срабатывает. Это не срабатывает! - Дайте другой баллон, - сказал я медсестре. - Это новый баллон. - Я просто дурочка, милый, - сказала Кэтрин. - Но это больше не помогает. - Она заплакала. - Я так хотела этого ребенка, и чтобы не делать никому неприятностей. Я все делала, и все идет к концу, и это не работает. Милый, это больше не работает. Я готова умереть, только бы это все кончилось. Пожалуйста, милый, сделай так, чтобы все кончилось. Она приходит. О-о-о! - Она дышала, рыдая в маске. - Это не помогает. Это не помогает. Это не помогает. Не обращай на меня внимания, милый. Пожалуйста, не плачь. Я уже ухожу частями. Мой бедный милый. Я тебя так люблю, и я постараюсь снова. Я буду стараться все время. Они не могут мне дать что-нибудь? Если бы они могли мне дать хоть что-нибудь! - Я сделаю так, что это поможет. Я включу газ на всю. - Дай мне это сейчас. Я повернул диск до упора, и когда она стала дыАльманах “Саксагань” № 34 2016

шать тяжело и глубоко, ее рука отпустила маску. Я закрыл газ и снял маску. Она вернулась очень издалека. - Это было славно, милый. Ты так добр ко мне. - Будь храброй, потому что я не могу делать так все время. Это может тебя убить. - Я больше не могу быть храброй, милый. Я вся разбита. Они сломали меня. Теперь я это знаю. - Через это проходят все. - Но это ужасно. Они просто мучают вас, пока не сломят. - Через час это кончится. - Как это славно! Я ведь не умру, милый? - Нет. Я обещаю, что не умрешь. - Потому что я не хочу умереть и оставить тебя, но я так устала от всего этого, и я чувствую, что, наверное, умру. - Глупость. Все так чувствуют. - Иногда я знаю, что я умру. - Нет. Этого не будет. - Но если это вдруг случится? - Я тебе этого не позволю. - Дай мне быстрее это. Дай мне! Потом снова: - Я не умру. Я не позволю себе умереть. - Конечно, не позволишь. - Ты останешься со мной? - Но не буду этого видеть. - Да, только оставайся здесь. - Конечно. Я буду здесь все время. - Ты так добр ко мне. Дай мне это. Дай мне как можно больше. Это не срабатывает! Я повернул диск до цифры три, потом до цифры четыре. Я хотел, чтобы врач вернулся как можно скорее. Я боялся цифр, которые больше двух. * * * Наконец пришел новый врач с двумя сестрами, и они переложили Кэтрин на носилки с колесиками. Мы двинулись по коридору и въехали в лифт, где все сгрудились у стены, чтобы освободить им место; потом вверх, потом дверь открылась, и мы выехали из лифта в коридор и по коридору на резиновых колесиках в операционную. Я не узнал доктора в колпаке и маске. Здесь был другой врач и множество сестер. - Они должны мне дать что-нибудь, - сказала Кэтрин. - Они должны дать мне что-нибудь. Пожалуйста, доктор, дайте мне столько, чтобы стало хоть немного легче. Один из врачей положил маску ей на лицо, и я смотрел в открытую дверь и видел яркий маленький амфитеатр операционной. - Вы можете войти вон в ту дверь и подождать там, - сказала мне сестра. Здесь были скамьи позади барьера, из-за которого виден был белый стол и лампы. Я посмотрел на Кэтрин. На ее лице была маска, и


31 теперь она была спокойной. Они повезли носилки вперед. Я повернулся и вышел в коридор. Двое сестер торопливо прошли ко входу на галерею. - Это кесарево сечение, - сказала одна из них. Они собираются делать кесарево сечение. Другая засмеялась. - Мы как раз вовремя. Разве это не везение? Они вошли в дверь, которая вела на галерею. Другая сестра шла по коридору. Она тоже спешила. - Входите сюда. Входите. - Сказала она. - Я подожду снаружи. Она быстро вошла. Я пошел вдоль коридора. Мне было страшно входить. Я посмотрел в окно. На улице было темно, но в свете, падающем из окна, я мог видеть дождь. Я вошел в комнату в дальнем конце коридора и стал рассматривать ярлыки на бутылках в стеклянном шкафу. Потом я вышел и стоял в опустевшем коридоре, и смотрел на дверь, ведущую в операционную. В сопровождении медсестры вышел врач. Он чтото держал обеими руками, и это что-то было похоже на только что освежеванного кролика. Он торопливо прошел с этим через коридор и вошел в какую-то дверь. Я подошел к двери, в которую он вошел, и увидел, как они что-то делают с новорожденным. Доктор поднял его так, чтобы я мог его видеть. Он поднял его за ноги и шлепнул. - С ним все в порядке? - В порядке. Около пяти кило. У меня не было к нему никаких чувств. Мне не казалось, что он имеет какое-то отношение ко мне. Я не чувствовал себя отцом. - Вы не горды своим сыном? - спросила медсестра. Они обмыли его и теперь заворачивали во что-то. Я видел маленькое темное лицо и темную ладонь, но я не видел, чтобы он двигался и не слышал его крика. Врач снова что-то сделал с ним. Он выглядел озабоченным. - Нет, - сказал я. - Он почти убил свою мать. - Бедный малыш не виноват. Вы ведь хотели мальчика? - Нет, - сказал я. Доктор все еще был занят с ним. Он держал его за ноги и шлепал. Я не стал ждать, что будет дальше. Я вышел в коридор. Теперь я мог войти и посмотреть. Я прошел через дверь на галерею. Сестры, сидящие у барьера, сделали мне знак спуститься к ним. Я покачал головой. Я мог достаточно увидеть и со своего места. Я подумал, что Кэтрин умерла. Она казалась мертвой. Ее лицо было серым с той стороны, которая была мне видна. Ниже, под лампой, врач зашивал очень длинную, с толстыми краями, раздвинутую пинцетом рану. Другой врач в маске давал наркоз. Две медсестры в масках держали инструменты. Это на-

поминало рисунок об инквизиции. Я знал, что, если я присмотрюсь, я увижу все, но я был рад, что я этого не вижу. Я думаю, я не смог бы смотреть, как они режут, но я смотрел, как края раны смыкались в широкий возвышающийся рубец под быстрыми и на вид искусными стежками, напоминавшими работу сапожника, и я был рад. Когда рана закрылась, я вышел и снова начал ходить взад и вперед по коридору. Немного погодя вышел врач. - Как она? - С ней все в порядке. Вы видели? Он выглядел усталым. - Я видел, как вы шили. Разрез выглядел очень длинным. - Вы так думаете? - Да. Этот шрам сгладится со временем? - О, да. Некоторое время спустя они выкатили носилки и очень быстро повезли их коридором к лифту. Я пошел рядом. Кэтрин стонала. Внизу они положили ее на кровать в ее комнате. Я сел на стул в ногах ее кровати. В комнате была сестра. Я поднялся и встал у кровати. В комнате было темно. Кэтрин приподняла руку. “Привет, милый”, - сказала она. Ее голос был очень слабым и усталым. - Хэлло, любимая. - Какой это был ребенок? - Т-с-с, не разговаривайте, - сказала сестра. - Мальчик. Длинный, толстый и темный. - С ним все в порядке? - Да, - сказал я. - С ним все прекрасно. Я увидел, что медсестра странно смотрит на меня. - Я ужасно устала, - сказала Кэтрин. - И все болит, как в аду. Ты в порядке, милый? - Со мной все прекрасно. Не разговаривай. - Ты был так добр ко мне. О, милый, как ужасно болит. На кого он похож? - Он похож на ободранного кролика со сморщенным стариковским лицом. - Вам лучше выйти, - сказала медсестра. - Мадам Генри нельзя разговаривать. - Я побуду за дверью, - сказал я. - Пойди что-нибудь поешь. - Нет. Я буду рядом. - Я поцеловал Кэтрин. Она была очень серой, слабой и усталой. - Могу я попросить вас? - сказал я сестре. Она вышла со мной в коридор. Я отошел в сторону от двери. - Что с ребенком? - спросил я. - Вы разве не знаете? - Нет. - Он мертв. - Он умер? - Они не смогли вызвать дыхание. Пуповина обмоталась вокруг шеи. - Значит, он мертв.


32 - Да. Такая жалость. Такой прекрасный большой мальчик. Я думала, вы знаете. - Нет, - сказал я. - Я думаю, вам лучше вернуться к мадам. Я сел на стул перед столом, сбоку которого были нанизаны на проволоку отчеты медсестер, и посмотрел в окно. Я ничего не мог видеть в темноте кроме дождя, падающего в свете окна. Значит, это было так. Ребенок был мертв. Вот почему врач выглядел так устало. Но зачем тогда они делали все это с ним там, в комнате? Наверно, рассчитывали, что вернется дыхание. Я был не религиозен, но я знал, что его нужно окрестить. Но если он никогда и не дышал? Он не дышал. Он никогда не был жив. За исключением того, когда был в Кэтрин. Я часто чувствовал, как он брыкался. Но в последнюю неделю - нет. Может, он все время задыхался. Бедное маленькое дитя. Я хотел, чтобы на его месте был я. Нет, не хотел. Хотя тогда бы и не пришлось пройти через эти смерти. Теперь Кэтрин умрет. Этим все кончается. Вашей смертью. Вы даже не знаете, зачем все это. Нет времени узнать. Они просто бросают вас в жизнь и говорят правила, и в первый же раз, когда застают врасплох, они убивают вас. Или убьют просто так, как Аймо. Или заразят сифилисом, как Ринальди. Но в конце концов все равно убьют. На это ты можешь положиться. Стой и жди, и тебя убьют. Однажды на привале я положил в костер полено, на котором было полно муравьев. Когда оно загорелось, муравьи бросились к центру, где был огонь; потом повернули назад и побежали к концу. Когда на конце их стало слишком много, они начали валиться в огонь. Некоторые выбирались с обгорелыми и сплющенными телами, и уползали, не зная, куда они ползут. Но большинство из них ползло к огню, а потом назад, скапливаясь на холодном конце, а потом падало в огонь. Я помню, подумал тогда, что таким будет конец света, и что это великолепный шанс для меня стать мессией, если я вытащу из огня полено и положу его туда, где муравьи смогут спуститься на землю. Но я не сделал ничего, только выплеснул на полено воду из оловянной кружки, чтобы освободить ее и налить туда виски. Я думаю, вода на горящем полене только ошпарила муравьев. А теперь я сидел в коридоре и ждал, что мне скажут о состоянии Кэтрин. Медсестра все не выходила, и в конце концов я подошел к двери, очень осторожно приоткрыл ее и посмотрел внутрь. Сначала я ничего не видел, так как в коридоре был яркий свет, а в палате стояла темнота. Потом я увидел сестру, сидящую у кровати и голову Кэтрин на подушке, и всю ее, такую плоскую под простыней. Сестра приложила палец к губам, потом встала и подошла к двери. - Как она? - спросил я. - С ней все в порядке, - сказала сестра. - Сходите поужинайте, а потом возвращайтесь, если хотите. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Я прошел коридором, спустился по ступенькам, вышел из госпиталя и пошел темной улицей к кафе. Внутри был яркий свет и много людей. Я не видел свободных мест, но ко мне подошел официант, помог снять мокрое пальто и показал на свободный стул рядом со стариком, который пил пиво и читал вечернюю газету. Я сел и спросил официанта, какое сегодня дежурное блюдо. - Тушеная телятина - но она кончилась. - Могу я чего-нибудь поесть? - Яичницу с ветчиной, яйца с сыром или капусту. - Капусту я уже ел в полдень, - сказал я. - Верно, - сказал он. - Верно. Капусту вы уже ели в полдень. Это был мужчина средних лет с лысиной, на которую были зачесаны волосы. У него было доброе лицо. - Что вы хотите? Яичницу с ветчиной или яйца с сыром? - Яичницу с ветчиной, - сказал я. - И пиво. - Маленькую? - Да, - сказал я. - Я помню, - сказал он. - Вы заказывали маленькую в полдень. Я ел яйца и ветчину, и пил пиво. Яйца и ветчина были в круглом блюде: ветчина на дне, а яичница сверху. Яичница была очень горячей, и я отпил пива, чтобы охладить во рту. Я был голоден и заказал официанту еще порцию. Я выпил несколько стаканов пива. Я ни о чем не думал, только читал газету, которая была в руках у мужчины напротив.Там было о прорыве британского фронта. Когда он заметил, что я читаю обратную сторону его газеты, он свернул ее. Я подумал, что надо бы попросить газету у официанта, но не мог сосредоточиться ни на чем. В кафе было жарко, и воздух был спертым. Многие из людей за столиками знали друг друга. Некоторые играли в карты. Официанты были заняты переносом напитков из бара на столы. Вошли двое и не смогли найти свободных мест. Они стояли напротив моего стола. Я заказал еще пива. Я еще не был готов уйти. Было еще слишком рано возвращаться в больницу. Я старался не думать и быть совершенно спокойным. Мужчины стояли рядом, но никто не вставал, и они ушли. Я выпил еще пива. Теперь на столе передо мной была уже стопка блюдец. Старик напротив меня снял очки, положил их в футляр, сложил газету, положил ее в карман и теперь сидел с рюмкой ликера в руке и смотрел по сторонам. Внезапно я почувствовал, что должен возвращаться. Я позвал официанта, заплатил по счету, одел плащ и шляпу и вышел за дверь. Я шел в госпиталь сквозь дождь. Поднявшись, я встретил в коридоре сестру. - Я только что звонила вам в отель, - сказала она. У меня внутри что-то оборвалось. - Что случилось?


33 - У миссис Генри было кровотечение. - Могу я войти? - Нет. Пока нет. У нее сейчас доктор. - Это опасно? - Это очень опасно. - Сестра вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Я сел у двери в коридоре. Внутри меня все было пусто. Я ни о чем не думал. Я не мог думать. Я знал, что она умирает, и я молился, чтобы этого не случилось. Не дай ей умереть. Господи, пожалуйста, не дай ей умереть. Я буду делать для тебя все, если не дашь ей умереть. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дорогой Господи, не дай ей умереть. Дорогой Господи, не дай ей умереть. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не дай ей умереть. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы она не умирала. Я буду делать все, что ты скажешь, если не дашь ей умереть. Ты взял ребенка, но не дай ей умереть. Ты был прав, только не дай ей умереть. Пожалуйста, пожалуйста, дорогой Господи, не дай ей умереть. Медсестра открыла дверь и поманила меня пальцем. Я последовал за ней в комнату. Кэтрин не оглянулась, когда я вошел. Я подошел к ее кровати. Врач стоял здесь же, напротив. Кэтрин посмотрела на меня и улыбнулась. Я склонился над кроватью и заплакал. - Бедный милый, - очень тихо сказала Кэтрин. Ее лицо было серым. - Все будет в порядке, Кэт, - сказал я. - С тобой все будет в порядке. - Я умру, - сказала она. Потом подождала и добавила: “Я ненавижу это”. Я взял ее за руку. - Не прикасайся ко мне, - сказала она. Я отпустил ее руку. Она улыбнулась: - Бедный милый. Прикасайся ко мне всегда, когда ты захочешь. - Все будет в порядке, Кэт. Я знаю, что все будет в порядке. - Я думала написать тебе письмо, если что-нибудь случится, но так и не написала. - Хочешь, я позову священника или кого-нибудь, кого ты хочешь видеть? - Только тебя, - сказала она. Потом немного позже: - Мне не страшно. Просто я это ненавижу. - Вам нельзя разговаривать так много, - сказал врач. - Хорошо, - сказала Кэтрин. - Хочешь, чтобы я сделал что-нибудь, Кэт? Может, что-нибудь принести? Кэтрин улыбнулась: “Нет”. - Потом немного позднее: “Ты не будешь делать наши вещи с другой девушкой? Или говорить ей тех наших слов?” - Никогда. - Хотя я хочу, чтобы у тебя были девушки. - Они мне не нужны. - Вы слишком много разговариваете, - сказал врач. - Мистеру Генри придется выйти. Позднее он может

вернуться. Вы не собираетесь умирать. Вы должны быть разумнее. - Хорошо, - сказала Кэтрин. - Я буду приходить и оставаться с тобой ночами. - Она сказала это с большим трудом. - Пожалуйста, выйдите из палаты, - сказал врач. Вам нельзя разговаривать. - Кэтрин подморгнула мне, ее лицо было серым. - Я буду снаружи, - сказал я. - Не расстраивайся, милый, - сказала Кэтрин. - Я нисколько этого не боюсь. Это просто грязный фокус. - Моя дорогая храбрая милая. Я ждал за дверью в коридоре. Я ждал долго. Из двери вышла сестра и подошла ко мне. - Я боюсь, миссис Генри очень плохо, - сказала она. - Я за нее боюсь. - Она умерла? - Нет. Но она без сознания. Кажется, одно кровотечение следовало за другим. Они не могли их остановить. Я вошел в комнату и стоял рядом с Кэтрин, пока она не умерла. Она так и не пришла в сознание, и все это заняло не много времени. Выйдя в коридор из палаты, я спросил врача: - Мне нужно еще что-нибудь делать сегодня ночью? - Нет. Здесь теперь нечего делать. Может быть, я провожу вас в гостиницу? - Спасибо, нет. Пока я хочу побыть здесь. - Я знаю, что мне нечего сказать вам. Я хочу сказать... - Не надо, - сказал я. - Здесь не о чем говорить. - Спокойной ночи, - сказал он. - Может, я все-таки провожу вас в гостиницу? - Спасибо, нет. - Это был единственный путь, - сказал он. - Операция доказала... - Я не хочу об этом говорить, - сказал я. - Я бы хотел проводить вас в гостиницу. - Спасибо, нет. Он ушел по коридору. Я подошел к двери в комнату. - Пока вам нельзя входить, - сказала одна из медсестер. - Можно, - сказал я. - Вам еще нельзя. - Уйдите отсюда, - сказал я. - И вторая тоже. Но потом, когда я выгнал их и закрыл дверь, и выключил свет, все это стало ни к чему. Это было все равно, что прощаться с памятником. Тогда я вышел из палаты, покинул больницу и возвратился в гостиницу под дождем.


34

Лана АЛЕКСАНДРОВА

У моїм волоссі Засина зоря. Ранок. Море. Осінь. Хвилі. Всесвіт. Я. *** Напиши, що у тебе все добре. Напиши мені через дощі. Закотилося сонце за обрій У моїй неспокійній душі. Чомусь туга настала раптова, А вночі стало серце боліти. Напиши мені тільки три слова: “В мене добре все. Будемо жити!”

*** Коли скінчаться всі слова, Коли все сказане здійсниться, Я замовчу: таке бува... То буде наша таємниця. Мовчати разом – то для нас Є найінтимніша розмова. Хай Всесвіт призупинить час, Бо то – сердець лунає мова! *** Я тебе усе життя чекала, Я жила без тебе, як могла. Доля інших щедро дарувала – Зичила я їм твої слова... Посивіли скроні. Не чекаю, Тільки раз тобі принесла квіти. Павутинням душу заплітає: Я навчилася без тебе жити...

*** Стати б для тебе піснею, І дарувать наснагу В спеку водою прісною, Щоб вгамувати спрагу, Краплею дощовою, Що освіжить в жарінь, Стежкою лісовою, Словом<ключем «Амінь...» Зіркою би яскравою Падати у твій слід, Вранішньою загравою, Що сповіщає схід, Крапельками туману Після нічної зливи... Я чим завгодно стану! – Лиш би ти був щасливий. *** Я відкинусь у кріслі і очі закрию: “Де ти?” Я пройду за тобою, мов тінь. Я ступатиму тихо. З незнайомцями поряд у натовпі буду іти, Стану крилами янгола, що укривають від лиха.

*** Лебеді над морем. Ноги у піску. Чорне та червоне У собі несу.

Я ласкатиму дотиком вітру обличчя твоє, Я собою легені наповню твої, наче киснем, Буду поруч з тобою, бо подумки там, де ти є – Хочу бути уперто... Бажання зухвало<навмисне?

Думка полетіла. Зупинись! Стривай! Все, як я хотіла: Вересневий рай.

Через милі дощів, океану і простір зірок Перепон не існує: я їх прибираю коханням. Ти впізнаєш мене поміж тисячі різних жінок, Ти відчуєш мене: я – твоя, перша – й сама остання.

Альманах “Саксагань” № 34 2016


35

Євгенія БОГДАН

Навчається у 6-му класі Криворізького науковотехнічного металургійного ліцею №81. Їй десять років. Вона дуже любить своїх рідних, вчителів, друзів, залюбки береться за будь-які доручені справи. А ще дівчинка любить танцювати, займається цим з п’ятирічного віку в хореографічному колективі «Краплини сонця». Захоплюється англійською мовою, мріє навчатися за кордоном. Свою першу казку написала у третьому класі для свого меншого братика Миколки. Так і пішло: побачить або почує щось цікаве та незвичне – і одразу ж – за ручку... Так було і того разу, коли Женя у місті Скадовську побувала в «будинку Навпаки». Її він так здивував та вразив, що дівчинка тут же придумала казку про хлопчика Юрчика та країну Навпаки.

В КРАЇНІ НАВПАКИ Казка Десь на Закарпатті, біля озера Синєвір, попід лісом притулилося маленьке село. Тут від самого народження і жив хлопчик Юрко. Жив він з матою, татом, бабусею та дідусем. На вигляд був звичайнісіньким, але так здавалося лише на перший погляд. Бо полюбляв він робити все навпаки. Одягне вранці сорочку навиворіт, бабуся каже: – Юрасю, ти неправильно одягнувся! Переодягнись, любий! – І так зійде! Просить мати: – Сину, будь ласка, полий квіти! Він махне рукою: – І так виростуть! Хай дощу чекають, - і помчить до озера з хлопцями бавитись. Попрохає дідусь яблука в саду визбирати, а хлопець листям їх позакидає:

– Немає що, діду, збирати, птахи порозтягали! Бачать батьки, що син росте у них ледарем та брехуном і, як то кажуть, за вусом не веде. Якось, повечерявши, зібралися на сімейні збори. Думають, гадають, що з Юрком робити. Тим часом мимо їхньої хати проходила відьма Шарма, яка нещодавно прокинулася від трьохсотлітнього сну, і їй дуже кортіло комусь напакостить. Почувши розмову, вона аж застрибала на місці: – Разель, двазель, трисель, бузель, – прошепотіла відьма, перекрутилася на правому підборі, плеснула у долоні і пропала. Але зникла вона не сама, а прихопивши всіх Юркових родичів. Вранці прокинувся Юрчик. Вийшов на подвір’я – немає нікого. – Мамо, тату! – погукав хлопчик. У відповідь - тиша. Не на жарт злякався Юрко: – Бабуню, дідусю! Це не смішно! Де ви всі? ледве стримуючи сльози, кричав він. Але ніхто йому так і не відповів. Швидко одягнувшись, помчав до сусідки, баби Шури, - може, вона знає, куди всі поділися. Але не встиг добігти і до кінця вулиці, як перед самим його носом з кущів малини вийшов маленький дідок. Юрко ледве встиг зупинитися, щоб не збити його з ніг. Старий був маленького зросту, опирався на велику палицю. Його довга зелена борода тягнулася по землі. На ньому були напіводягнені червоні шаровари, синя сорочка з безліччю латок, одягнута навиворіт, а голову прикрашав величезний жовтий ковпак, який постійно сповзав йому на очі. Взутий був дуже кумедно: шкарпетки були натягнуті на чоботи. Юрко оторопів: – Ви хто? – Доброго дня, Юрчику! – привітався дід. Хлопець ледве не зомлів: – Звідки ви мене знаєте? – А тебе всі знають у нашому королівстві. – В якому ще королівстві? – «Шиворіт-Навиворіт» називається. Ти ж любиш не слухатися батьків? Робиш все навпаки? Юрко почервонів: – Я більше не бу-у-ду-у! – А більше й не треба! Ти вже все зробив, аби втратити свою родину. – Де, де мої батьки? – закричав хлопець і хотів ухопити діда за бороду, але чомусь провалився крізь нього і впав у калюжу.


36 – Батьки? - продовжував дідок, мов нічого й не трапилося з Юрком. - Твоїх батьків забрала відьма Шарма, правителька королівства Шиворіт-Навиворіт, і через три дні зробить з них статуї, щоби прикрасити свій палац. – Ким прикрасити? Бабусею? Дідусем? Мамою з татом? – заплакав Юрко. - Дідусю, дідуню, любий, шановний, підкажи, як їх знайти! Що треба зробити, щоб їх повернути? – Добре! - змилувався дідок. - Іди додому, а коли стемніє, підеш до лісу, там знайдеш великий камінь - він і вкаже тобі шлях. Знайдеш королівство Шарми, відгадаєш ї ї три загадки - тоді й забереш своїх рідних. Якщо не відгадаєш, то залишишся і сам там назавжди. Але пам’ятай: ти йдеш до королівства Шиворіт-Навиворіт, де все роблять навпаки. Хлопець хотів подякувати, та старий така само раптово зник, як і з’явився. «Шиворіт-Навиворіт, відьма... - плентаючись додому, роздумував Юрчик. – Шиворіт-Навиворіт... Навиворіт-Шиворіт...» – Зрозуміло, – вигукнув, – треба робити все навпаки! Якщо старий сказав іти до лісу, коли почне темніти, значить, я піду, коли тільки почне сонце сходити. Зібравши в торбинку трохи їжі, хлопець улігся спати. А на світанку відправився до лісу. Зайшовши в гущавину і пройшовши декілька метрів, побачив величезний камінь, який ніби виріс ізпід землі. На ньому було написано: «дазан ясйадляго онйітсоп і дерепв мяччлибо діхс ан иді тірививан – тіривиш автсвілорок од итипартоп бощ». Хлопець замислився: «А-а-а, зрозумів! Треба читати навпаки!». І знову почав читати: «Щоб потрапити до королівства Шиворіт-Навиворіт, іди на схід обличчям вперед і постійно озирайся назад.» Ага, якщо написано «на схід» – іду на захід, «обличчям вперед» – отже, ітиму спиною вперед, в ніякому разі не обертаюсть! - вирішив хлопець. Юрко став спиною на захід, пішов задом наперед. Страшно було ступати невідомо куди, кортіло озирнутися. Але хлопець вперто йшов і йшов. Скільки часу минуло, не знав ніхто. Раптом хлопець вперся спиною у щось велике і холодне. Помацавши руками, він зрозумів, що це мур. Озирнувся, а перед ним - фортеця. Ворота відчинилися самі собою. Хлопець опинився в саду. Оглянувся навкруги і розсміявся: Альманах “Саксагань” № 34 2016

дерева росли догори корінням, по небу літали риби, а у ставку пурхали птахи. Яблука росли на грядці, а помідори й огірки звисали з дерев. Собаки і коти ходили на передніх лапах. І сама фортеця стояла догори дригом - на даху! Раптом відчинилося вікно, і хлопця, ніби пилососом, затягло всередину. У великій гарній залі сиділа королева Шарма, а біля трону стояли рідні Юрка, до половини вже перетворені на статуї. – О, хто до нас завітав! - зраділа Шарма. – Що ти, Юрчику, тут забув? – Я за рідними прийшов! – пробурмотів хлопець. – Скучив, мабуть? – Дуже! - відповів, не соромлячись, Юрчик. – Ти знаєш мої правила? – Знаю! - сміливо вигукнув хлопець. – Ну добре, тоді слухай першу загадку: «Це літак безкрилий, а коли з крилами, то не працює». Юрко швидко переклав загадку: «Хоч не літак, а крилатий. Без крил не може працювати». – Знаю, знаю! – це вітряк. Відьма аж підскочила від здивування: – Правильно! Слухай другу загадку: «Удень гуляє, а вночі спить. Квадратні очі має, серед дня не бачить». Не встигла відьма закінчити, а Юрко їй у відповідь: – Сова, сова! Уночі літає, Вдень спочиває, Має круглі очі, Бачить серед ночі. Шарлі від люті аж ногами затупотіла: – Ну гаразд, розумнику! Ось тобі остання загадка: Дуже я потрібна всім І дорослим, і малим. Всіх я розуму учу, А завжди сама мовчу. – Книга! - вимовив Юрко. - Не надуриш ти мене, не на-ду-риш! Не треба тут нічого міняти, переставляти. Не тре-ба! І тільки-но він це вимовив, як раптом все зникло: і замок, і відьма, і чудернацький сад. А під деревом сиділи мама, тато, дідусь з бабусею. Вся родина, весела і щаслива, повернулася додому. А Юрко став слухняним хлопчиком, завжди все робив, як треба, і більше ніколи не обманював нікого.


37

Коротка зустріч – Короткая встреча

Наталія ГУЗНАК

Михайло АЛЬОХІН

ХАНДРА Я так стомилась! – остогидло все. Я спокою бажаю! Хочу тиші, І не тривожитись, що завтра принесе, – Лиш радісні писати хочу вірші!

БАСТИЛІЯ Героям Революції Гідності присвячується Бастилія – останній рубікон У боротьбі за рівність і братерство. Тримається безсмертний батальйон, Полишивши ілюзії буденства. Невпинний рух і гуркіт канонад, Плач матерів, агонія нестерпна: Свобода, як коштовніша з принад, І вічна пам’ять… вічна і безсмертна. Спинився час… окриленим назавжди, Нескорений зійшов на ешафот, Поки «царі» поважні і продажні В руках тримають золото<клейнод. Як лютий грім, ударили гармати, Кров розлилась, наповнився Дніпро: З жорстокістю звірячою ламати Сьогодні будуть мужності ребро. Мов Ахіллесова п’ята – моя свобода, А гордість, честь – повік моє ім’я. Життя для мене – це винагорода, Для вас, сліпців, – то рухи навмання. Поміж рабів рабами ми зростемо, І серед дурнів мудреців нема. Моя Вітчизна схожа на Палермо: Грабунко<вбивча мовчазна чума. Лютує злість. Розірвана шинель: Чиїсь пройшли свинцеві наскрізь кулі. Я насмерть став за правди цитадель, Допоки ще куватимуть зозулі! Останній бій, останній день і подих: Це братський дім – могила й Вавілон. Моє життя – це мій безсмертний подвиг, Моя війна й останній рубікон…

Стомилась думати, за що купити хліб, І де нарешті вже знайти роботу. Стомилась відбиватися від бід – Розправить хочу крила для польоту!.. Тпру! стій! – щось не туди несе мене. Рознюнялася, наче те дівчисько! Це лиш хандра, і зараз це мине... Душа, ти чуєш, як весна вже близько? * * * Ви помічали, як минають дні? За роком рік біжить – не наздогнати. Летить так час, й дорослій вже мені Так хочеться в дитинстві побувати! Там все інакше: пахне молоком, Бабуня смажить запашні млинці, Я граюся з її рудим котом, І пташка щастя у моїй руці. Там килим споришевий у саду, Медові груші, найсмачніші в світі, І я росистим споришем бреду – Збираю стиглі сливи соковиті... Ви помічали, як минають дні? Як не старайся – їх не наздогнати. Хай хоч у спогадах солодких – а мені Ще хочеться в дитинстві побувати...


38

Людмила БЕЗРУКАВА вчитель СШ №122 ПЕРШЕ КОХАННЯ І знову мобільний мовчить, Хоч вкотре беру його в руки. Дзвінок? Ні, здалося на мить. А серце так ниє від муки! Зостались лиш спогади жить Та фото, де ми ще закохані... Я сильна – не буду тужить! Та котяться сльози непрохані... Нагнав вітер сизих хмарок, І дощик заплакав зворушено. Не видно на небі зірок. Стежинки сніжком ледь притрушені. Та сонце в небесну блакить, Я вірю, підніметься зрання, Душа заживе, відболить… Таке воно, перше кохання. * * * В танці кружляє сніг, Сріблом землю вкриває, Тулиться ніжно до ніг, – Тебе лиш поряд немає. Ось і зима прийшла. «До побачення!» – скажемо осені. Здається, я спокій знайшла, Ти в серці став гостем непроханим...

Людмила САЄНКО бібліотекар ліцею №81 ЯКБИ БОГ ЗАПИТАВ... Якби Бог запитав: «Що тобі Потрібно найбільше у світі?» – Я б сказала: «Здоров’я усім, А найперше – малесеньким дітям». – Якщо дам тобі гроші, срібло – Чи ти будеш, людино, щаслива? – Ні, мій Боже, не хочу цього, – Краще буду здорова й вродлива. – Якщо дам тобі владу і трон, Їсти й пити усе, що бажаєш, – Альманах “Саксагань” № 34 2016

Чи не згубиш ти душу свою? Чи поділишся з бідним, що маєш? – Ні, не влада потрібна мені, – Я без неї в житті обійдуся. Чиста совість, Всевишній, моя! – Хлібом<сіллю завжди поділюся. Попрошу в Тебе, Боже, одне: Між людьми на землі розуміння. Хай же славиться ім’я Твоє! І пошли, Боже, людям прозріння! НАЙСВЯТІША ВІРА Люблю тебе, мій Кривий Ріг, Твої недоспані світанки, Все, що в минулому було, Й життя нового чисті гранки. Біда, чи радість, – все навпіл В тобі ділилось споконвіку. Дасть Бог, сучасний переділ Тобі не укоротить віку. Нові боги й поводирі... «Не сотвори собі кумира!» Рукам своїм, землі повір – То буде найсвятіша віра!

Вікторія ВОРОХ 11<класниця ліцею №81 ОСІНЬ Дерева молоді – в зажурі серед двору, І золотий листок кружляє ніжний вальс. Він, мов іскринка, тихо впав додолу І запалив вогонь у кожному із нас. Легенький вітерець хмарини колисає, І сонце грає у моїх очах. Цей вітер просто нас попереджає Про морозець, що буде по ночах. Яка ж чарівна осінь! Ти нас заворожила, Тебе ми дуже просим: «Не покидай нас, мила!»


39

Кукиль Н. А. Заведующая музеем-квартирой, искусствовед

УКРАЇНСЬКА РАПСОДІЯ МАЙСТРА Так называется новая выставка живописных работ заслуженного художника Украины, лауреата государственной премии им. Т. Шевченко Григория Ивановича Синицы, открывшаяся в мае этого года в музее-квартире художника по адресу: пр. Гагарина 13, кв.18. Открытие выставки приурочено к 20-летию со дня смерти художника и связано с циклом мероприятий, посвящённых этой дате. Одно из самых важных – реконструкция и ремонт помещения музеяквартиры. Посетителей сегодня встречают светлые просторные залы с прекрасной экспозицией картин, дополненные уникальными скульптурами ученика Г. Синицы Николая Раджабова. Картины, представленные на выставке, также уникальны. Они доставлены в Кривой Рог из Киева, из Дирекции художественных выставок Украины, где хранятся по воле автора многие годы. Жители нашего города впервые могут познакомиться с работами мастера, созданными в Киеве в 1940- 50-х годах. Это наиболее ранние картины из художественного наследия Г. Синицы, практически неизвестные знатокам и любителям его творчества. Выставку живописных работ составляют пейзажи, натюрморты, портреты. Круг тем чрезвычайно обширен: это и историческая тематика, и темы современности, и психологически проникновенное постижение образа человека в портретном творчестве. Картины военного времени 1940-х годов отличает скупая цветовая гамма, но с богатейшим разнообразием тональных оттенков. Картины «Хмари» (1945), «Пейзаж» (1940-і роки), «Автопортрет. Я в роки окупації» (1942) проникнуты чувством одиночества и душевного холода. Работы 1950-х годов наполнены радостью мирной жизни, надеждой на счастливое будущее: «Золоті ворота», «Осінні думи». Их изобразительный язык стал ярче, чаще используются локальные цвета. Картины «Міський етюд» (1957), «Мелодії минулого» (1955) отмечены поисками новых композиционных форм для более выразительного воплощения художественных обра-

зов современности. Художник находит в неприметных окраинах Киева живописные, полные красоты и очарования виды: «На Куренівці» (1956), «Подільський закуток»(1955), «Стара Гончарка» (1960-ті роки). Из далёкого прошлого времён Киевской Руси пришли сюжеты картин «Шлях із варяг в греки» (1958), «Ескіз Боян» (1950-ті роки), напоминая о величии и славе наших предков. Монументальное полотно «Скам’янілий час» (1968) воплощает в образе Кирилловской церкви – исторического памятника ХІІ века сосредоточение духовных и культурных ценностей, созданных украинским народом. Натюрморты художника «До свята» (1956), «Раки» (1960) – это своеобразный гимн изобилию и плодородию родной природы. Настоящим украшением выставки являются портреты, и прежде всего - автопортреты. На «Автопортрете» 1940-х годов мы видим открытое миру вдохновенное лицо художника-творца, исполненное дерзновенных замыслов и уверенности в своих силах. На другом автопортрете, «Я в роки окупації» (1942), лицо автора выходит из глубины тёмного фона, недоверчиво и с чувством пережитых утрат глядя на зрителя. Написанные в академической манере, портреты восхищают глубиной постижения образа, высоким мастерством исполнения. «Портрет дружини» (1949) – прекрасный пример творческого преломления классических традиций в творчестве художника. Красивая молодая женщина полулежит на кресле с высокой спинкой, напоминая графические портреты И. Репина, а композиция поясного портрета, в котором тонко написанное лицо контрастирует с глухим тёмным платьем, украшенное кружевным воротником, возвращает нас к традиционному испанскому портрету ХVII века. Посетителей выставки ждут новые открытия и встречи с прекрасным. Она продолжит свою работу до конца этого года. Любители живописи и поклонники творчества Г. Синицы смогут в будущем познакомиться с новыми экспонатами отдельных выставок, посвящённых портретному искусству мастера, его пейзажному творчеству и др. Выставка живописных картин Г. Синицы 1940-1950-х гг. «Українська рапсодія майстра» в музее-квартире художника по адресу: пр. Гагарина 13, кв. 18 ждёт своих посетителей.


40

Юлія ШОВКУН

ВІТАЮСЯ ІЗ СОНЦЕМ Простягаю долоню – промінчик тримаю: я вітаюся з сонцем, я – сонце вітаю! У зелених листочках прожилки пульсують. Заспіваю їм пісню! – вони все почують. Десь у небі високім пташина тріпоче, ми із нею – мов сестри: до співу охочі. Там струмочок дзюркоче, там – квітка ясніє... Я примружую очі – і серденько мліє. Бо у Божому світі так гарно і мило! – все для вас є тут, люди, щоб жити щасливо.

* * * Бабуся хвора, не встає: втомилась. Худенькі руки на грудях лежать... Усе життя трудилась і молилась – Тепер вже час настав і спочивать. Бабуся не встає. Бабуся хвора. Тихесенько у ліжечку лежить. Не їсть нічого вже від позавчора, Не їсть нічого, тільки хоче пить. «Чого це ви, чого? Ось подивіться, Як розпустилась молода листва! Бабусю, люба, нумо усміхніться! Бабусю, ви не плачете, бува? Приїдуть, може, діти, чи онуки, А ви – у ліжку... Щось воно не те. Хіба й малих не візьмете на руки? Бабусю, щось ви довго лежите... Альманах “Саксагань” № 34 2016

Он ластівочка знову завітала До стріхи вашої: уже весна... А вчора так любесенько співала, Неначе вас вітала тут вона.» Лежить тихенько: якось та вже буде... Усе важливе сказане давно. Тривожно в хаті. Наче камінь в грудях. Скорбота зазирає у вікно... Бабуся хвора... Знову вечір ляже, Легенько сон повіки огорне. «Бабусю, я люблю вас, – ще хтось скаже. Бабусю, ви хоч чуєте мене?..»

ГРУША Кремезна груша, як стара людина. У пальцях розчепірених – роки. Побачили всього вони, й не дивно, – Старенькі руки і старі гілки. Кремезна груша...Тихий спомин ляже: Твоя духмяність, молодість моя... Ну хто тепер, крім нас, уже розкаже Про те, як тут жила колись сім’я? Кремезна груша ця була ще юна, Якийсь малий тоненький пагінець, Коли велася тут багатострунно Мелодія між люблячих сердець... Пливуть роки, відходять у нетлінність Оті прості і любі імена, – Бо є в житті така закономірність. Та груша не лишається одна. Маленькі пальці з часом знов торкнуться Старих гілок, які розквітнуть знов, І очі знову тепло усміхнуться До груші тої, а в очах – любов.

* * * Я укрив би тебе руками, Захистив би від всіх сум’ять, – Та далеко ти, і між нами – Сотні років, які не здолать.


41 Я твої загрубілі руки Поцілунками б оживив – Та занадто тривалі розлуки, І здолать їх не маю я сил.

Я ж не можу нічого зробити І кричу лиш крізь товщу віків: «Ти сама тепер мусиш жити Так, як я з тобою хотів!»

Мостів спалю, либонь, чимало, Хоч хмари все ж не розведу... Мені б у весну та у літо, Де шелест трав і спів пташок, До ранніх зорь, росою вмитих, І перших вивчених книжок, Де невгамовний плескіт моря – Немов путівка у життя, Де ще немає сліз і горя, І віриш ще у майбуття, Де ненаписані поеми, Здається, з’являться іще, Вирішуються всі проблеми, Й життя повільніше тече...

* * * Відпусти поводи колісниці, Розметай на всі боки свій жаль, – Буде сниться, усе буде сниться. Та сьогодні не в тому печаль.

СОЛОМІЯ О, ці вуста, ці погляди, ці руки, Розкуті і цнотливі водночас, Твій стан, і мелодійні ніжні звуки, – Танок, котрий до глибини потряс!

Не у тому, що небо плаксиве Свій неспокій тобі віддає, Бо воно, хоч холодне і сиве, Все ж чекає на сонце своє.

Ти, як вогонь, примхлива, Соломіє, В тобі – життя, і пристрасть, і жага... Проси усе, що хочеш. Вмієш, вмієш Причарувати, юна і нага!..

І не в тому печаль, не у тому, Що найкращі минули роки, – Ти цінуй їх удачу і втому, Бо не будеш ти жити віки.

І іншого вже не чекали дива, Та раптом з вуст зірвалися слова: «Коли я вам так добре догодила – Хай буде тут Іванова глава!»

Не сумуй же, біда і не в тому, Що не знає хтось ім’я твоє. Може, хтось і згадає потому, – Запитай, чи воно в тебе є.

...Чи відала тоді, що просиш ти Себе гріху у жертву принести?

І будинок твоєї мрії Біля моря я б збудував, – Та про все це всього лиш мрію: Хтось без нас там уже побував.

Все складніше, а може, й простіше: Десь та істина дійсно лежить. Не втішай себе тим, чим не втішиш, – Постарайся лиш менше грішить.

НЕ КЛИЧТЕ МЕНЕ У ОСІНЬ Мене прошу не звати в осінь, В холодний дощ і мокрий сніг, Коли бікіні вже не носять І не побачиш босих ніг, – До неї й так прийду недбало, До неї я і так прийду.

НЕ ВІР ЗЛОМУ В мозок – шість тисяч вольт! Може, ти зараз шукаєш «Кольт»... Тільки ти більше ніколи цього не роби! Встань! І далі – іди. Іди! Встань і іди знову. Знай, що на світі багато такого, заради чого варто далі було б іти. Знай, що людина ти! А ти – знову... Не вір нікому такому злому,


42 хто не цінує життя! Це все маячня – усі наші проблеми, окрім дилеми: бути – не бути, жити – не жити... Ти не смієш гріха чинити і мусиш жити! Бо ти – Боже дитя. Не вір ніколи злому! Ти ще побачиш, як сонце зійде, ти ще відчуєш – весна іде. Ти ще почуєш – на виднокрузі друзі гукають: «Де ти, де?» Ще все прийде! – Тільки не вір злому.

ПЛАКАЛА ЖІНКА Плакала жінка... Пустими сльозами: Сльози жіночі – неначе вода. Нащо їй плакать? Скажу поміж нами: жінка негарна і немолода. Плакала жінка – це замість молитви! Що після цього ми скажемо їй? Все їй в житті – мов по лезу бритви, їй – і не гарній, і не молодій. Їй би поплакати, хоч без діла, їй би уранці умитись слізьми, їй би на волю, – бо тісно їй в стінах! – вдома, у гостях і поміж людьми. Все їй не йметься, життям нарікає, мов недозріле якесь маля, все чогось хоче – немов не знає: жити не може інакше земля... Що ти шукаєш у цім виднокрузі? Чом не приймаєш відомий стандарт? Ти хоч скажи: може, є в тебе друзі? Музики хочеш і в січні – троянд?.. Плакала жінка: хотілось їй плакать. Може, за тим, що колись не прийшло? Їй не було, може, з ким побалакать? А десь за вікном все мело, мело... Альманах “Саксагань” № 34 2016

МУЗИКА НАД МІСТОМ Пливе над містом музика органа, оригінально тут вона звучить, будиночків маленьких панораму та музика органа веселить. Тут ніби полинаєш в дивний вирій думок, історій, спогадів і мрій: Франко тут кроками дороги міряв і музику органа розумів. Із Батьківщиною тут хтось прощався, – ще й досі тут живуть його сліди, – та серцем знов до неї повертався, щоб з нею залишитись назавжди. Звучить органа музика, лунає, про вічність щось нагадує вона, сміється, плаче, хвилею зринає, і котиться над Самбором луна. * * * Не спіши від зими відцуратись, Не кажи, що вона навісна, Що приємніше в сонці купатись, Як прийде вже весела весна. Хай все так, я тобі не перечу, Бо й сама вже чекаю ті дні, Як прокинуться гнізда лелечі, Заясніє смарагд на сосні. Як усе заквітує навколо, Розіллється уздовж і ушир, І господар поквапиться в поле, – Все це буде, все буде, повір! Та сьогодні, у лютім морозі І у самому серці зими, Ще далекі і зливи і грози, Ще зимові дарунки прийми. Придивись до куща й деревини (Тут же соки цілющі лились!) І тієї малої стежини, Де босоніж стрибали колись. А тепер все це сонно біліє, Спочиває у мареві снів


43 І напевно тихенько радіє, Що мороз спочивати велів. Набирається сили природа, Набирається соків земля. Ще недовго пробуде негода, – Десь весна вже крокує здаля.

МАРІЯ-МАГДАЛИНА Ти довго йшла, душа твоя тремтіла, А очі все вдивлялися в пітьму. О, як ти палко, пристрасно хотіла Вклонитися єдиному – Йому! Блукала, мов сновида, серед ночі, Розхристана і боса, серце – птах. І плакали колись безстидні очі, І теплилась молитва на вустах. Вже не було сум’яття: випав жереб. Не зволікаєш, лиш передихнеш – І знову до мети. І тільки череп Подивиться услід тобі, – ідеш. Несеш тягар старих своїх провин, Бо знаєш, що простить лиш Він один.

ДУША ПОЕЗІЇ Пунктирний слід в далекім небі, Пунктирний слід від літака... Вчимось літати при потребі, Та не стає крилом рука. То лиш машина. Ловить око Її легкий сріблястий вид, А небо манить... Стиль високий Воно тримає з давніх літ. Десь там, у тих захмарних сферах, Живе поезії душа, А в наших цих земних аферах Усе лукавлять і грішать... Займеться ранок, вечір ляже, Роса на квітці затремтить... Давайте спробуємо разом Поближче теж до неба жить!

* * * Ви чули музику осіннього листа, Коли він тихо до землі зринає? Нехай вона наївна і проста, Хай тихо і безхитрісно лунає, Та в простоті цій вища мудрість є: Вона ж і нам натхнення додає...

* * * Ти не мрій про кохання: воно – як диковинний птах. Ти не мрій про кохання: воно – не синиця в руках. Ти не мрій про кохання, казкам легковажним не вір, Ти не мрій про кохання: Воно – як наляканий звір. Ти не мрій про кохання і серце своє бережи, Стережися усіх потаємних, манливих і тихих стежин, Бо десь там причаїлось і ловить цікавих воно... Ти не мрій про кохання, допоки воно не прийшло! Ти не мрій про кохання, яке безтурботно ще спить: Як зустрінеш його ти, то серце тоді заболить. А проте... Не лякайся його, і його не губи. Ти не мрій про кохання, а вірно і щиро люби!

ТРОЯНДА В КРИШТАЛЕВІЙ ВАЗІ Троянду – в кришталеву вазу... Щось небуденне в цьому є, Що ніби аж п’янить щоразу! Щось потаємне, щось своє, Щось дуже тихе і сердечне, Що хатнім дихає теплом. При ньому сварки недоречні, І сам ти світишся добром.


44 Троянду – в кришталеву вазу. Естетику у кожен дім! – Щоб кожен це збагнув відразу І краще ближніх розумів: Безсилі чвари і погрози, Де сяють квіти на столі... В кришталь – троянди, ружі, рози, – Хай буде тиша на землі!

* * * О, пані Осінь! О, пані Осінь! Чому Ви стали такі сумні? Невже Вам сумно з моїх запросин? Колись Ви раді були мені... Колись ми з Вами брели полями, І був нам любий той вогкий шлях... Невже кохання спливло дощами? Немає усміху на вустах... Колись кружляли ми із вітрами, Коли були іще дні ясні... Нам не вдалося уникнуть драми? Скажіть хоч, друзі ми ще чи ні? Хоча і літо було між нами (Чому ж не бачитись з ним мені?), – Хай знову линуть веселі гами! І все ж: чому Ви такі сумні?

МОЛІТЬСЯ! Моліться, моліться, моліться, Допоки ще сонечко сяє, Моліться, моліться, моліться, Аж поки душа не відтає... Моліться, поки садовища Вкриваються листом і цвітом. Моліться, моліться хоч ви ще! Моліться зимою і літом! Моліться, як, може, в дорозі Вас ніч і негода застане. Моліться, моліться, моліться, Аж поки зоря не настане! Моліться, як зграї пташині Сюди не захочуть вертатись, – Альманах “Саксагань” № 34 2016

Бо гірко і сумно тут нині, – І диво тоді може статись. Моліться, о сиві і юні! Моліться, о, браття і други! – Молитва поможе Вкраїні, Врятує ї ї від наруги. * * * Я в билинах, у думах, у свіжому вітрі, У степах, в ковилах, у росі, Я десь там, де ще люди бувають привітні. Я сьогодні не там, де усі! Я не там, де у розкошах гине сумління, Де грубіють не руки – серця, Де не вміють любити, вмирає надія, І зникає усмішка з лиця. Я десь там, де ратай у безмежному полі – Як володар держави стоїть, Де і матір шанують, і хліба доволі, Де не брешуть, раз Бог не велить. Десь далеко – у спогадах, снах чи у мріях, Де по морю пливуть кораблі, Де і другу радіють, і брату радіють, І не гублять своєї землі. А на цій, на стражденній, де лиху роздолля, Так невтішно й безрадісно жить... Та немає без неї ні щастя, ні долі, – І не можу ї ї не любить!

ПРИМОРСЬКЕ МІСТО Просякнуте сонцем, просолене бризом, продуте вітрами уздовж і ушир, ти раптом коштовним південним сюрпризом до ніг припадаєш, як лагідний звір. Тебе не збагнеш, не пізнаєш відразу, – приховуєш справжні ти чари свої: то планером линеш, то чуєшся джазом, то мрієш за обрій в прозорій імлі... Своїм таланом ти завдячуєш морю, і різним буваєш, як море одне: то тихим і ніжним, то строгим і грізним, як паща на тебе чиясь посягне...


45 У нетрях дворів причаїлись видіння, десь поряд із Пушкіним Бабель стоїть... І так неповторно в лункім нетерпінні рахують бруківки відлуння століть! О, місто яскраве, дзвінке і строкате! Колись ти вплелося у долю мою, твої сторінки я вже вмію читати – та все ж в здивуванні ось знову стою. ЮНІЙ У сукні вечірній ти тиха і строга, У сукні вечірній ти майже свята. І станом струнка ти, і личком пригожа, І личить тобі ця дівоча цнота. Ти стримуєш перші душі поривання, Ще чисті твої почуття і думки... Зостанься ж такою! відкинь всі вагання, Не варті уваги чутки і плітки! Не варті уваги всі хмари і грози, Політики, ціни, зіркове життя... Зостанься собою, будь тиха і строга – І Бог усміхнеться до тебе, дитя.

* * * Листи... На пам’ять? Ці шматки паперу Були колись важливими тобі. Було усе, як вперше, й ти напевно Їх берегла у серці. Далебі... Але минали дні, минали роки, – І що лишилося? Одні слова? Когось немає, той – забув... Нівроку! Бо пам’ять ще лишилася жива. Бо ті слова, і почуття, і мрії, Які шматки паперу стережуть, Були твоїм життям. В них – всі надії, З якими вирушала ти у путь. У них матусині слова прощальні. Хіба тоді ти відала про це? Тепер вже знаєш – то було востаннє, Бо зморшки вкрили вже твоє лице. І що б там не було – листи і роки Були колись, напевно, недарма.

В них почуття були завжди високі – Тепер лиш згадуєш, чого нема. * * * Радій, поки радіється! – Нічого не вернеш. І мрій, поки ще мріється, Поки іще живеш. Як буде вічне колесо На зиму повертать, Ти вийди на околицю, Щоб там її стрічать. А там побачиш осінь ти – До неї пригорнись І в очі тихі, лагідні Привітно подивись. Для неї ніжну пісеньку Привітно заспівай, Думки ї ї нерадісні Любесенько розрай. І знову вийде сонечко, І стихне вітровій... Радій, поки радіється! І поки мрієш – мрій! ДВОЄ І КОХАННЯ До картини Марка Шагала Ті двоє линули над світом, немов птахи, немов птахи. А десь внизу гуляли діти, і кривулялися дахи, хтось просо товк у темній ступі, а ще хтось лагодив рояль, – вони ж трималися за руки і так летіли в світлу даль. Хтось вірив у перестороги, що ніби люди не злетять, що лиш по тверді ходять ноги (ще й досі це кругом твердять!), – а їм все байдуже! Бо нині вони звільнились від оков: хоч ніби люди і безкрилі – їх в небо підняла любов!


46 Вона зцілила й освятила Ті грішні їх іх земні тіла, Вона дала серцям їх крила. Вона ж до зір їх підняла! ПРЕКРАСНА ПРИЙШЛА Вона прийшла із глибини століть. Мов ідеал – ї ї краса нетлінна! Прекрасна, ніби світанкова мить: цариця, і жона, і Ехнатону – рівна! Чоло відкрите сонцю і вітрам. А ці вуста? а ці глибокі очі? А стан її?.. Цей гордовитий стан! І все у ній – щось ніжне і пророче. Що фараон в душі її читав? Чи знав він, що Вона його обрала? Чи знав, коли свій скіпетр підіймав, про що Вона іще з дитинства знала? Любов і вірність – то великий труд, і у любові завжди двоє – рівні. Любов не терпить зрад, оман і пут, усі ці капості для неї – безнадійні. Любов і підняла її на п’єдестал, адже прийшла на всі віки – завчасно. Але краса ї ї – не в звабі чар, бо в неї і душа прекрасна. О, Нефертіті! Ти прийшла сюди, у світ оцей жорстокий і зрадливий, немов ковток цілющої води. Прекрасна, ти прийшла, як диво! А він... Він був лиш фараон. Всього лиш чоловік, мужчина... І він минув, минув, неначе сон: Не зрозумів, що ти така – єдина! Прости йому! – тобі ж ціни нема, А тих розлучниць... Їх – силенна сила. А знаєш, люба, ти і не одна! – Лаура буде, Ольга, Жозефіна... Прекрасна, ти прийшла із глибини століть, і вішать носа – статус не велить! Альманах “Саксагань” № 34 2016

* * * Прийшла зима... І знову так неждано, Неначе гостя з міста у село. Свою роботу знає бездоганно: Он стільки снігу всюди намело! А ми чекали: може, ще минеться! А може, часом, обмине хоч раз... Та ні, красуні цій усе не йметься, Не може, бачте, не прийти до нас! Збиралась довго, все шляхи вивчала, Куди приїхати і як прийти, А потім раптом – раз! – і завітала! Вже й не проїхати, і не пройти... Усе навколо знову біле-біле, Як чистий аркуш для нових віршів! І спить під снігом поле заніміле, І вже так скоро до весняних днів...

* * * О, дайте ще хоч трохи липня! – Хай літом дише кожна мить, Хай щастям сяють теплі вікна, А в небі – сонце і блакить. Нехай хмарки пливуть по небу, Сріблясто-білі і пухкі: нема їм спокою, бо треба збирати воду вздовж ріки. Нехай поля й зелені луки, І пишні квіти у садках, Усе, що роблять щедрі руки, І все, чим літній день пропах, Усе, що мило так ясніє, Що так буяє у степах – Жагу життя ізнов навіє І медом стане на вустах.


47 «Україна моя квітуча» Летом в ДК «Овация» состоялась торжественная концертная программа, посвященная шестому Криворожскому городскому литературному конкурсу «УКРАЇНА МОЯ КВІТУЧА», проводимому при поддержке народного депутата Украины Павлова Константина Юрьевича. Были подведены итоги конкурса. Прошла презентация сборника «ВЕСНА ТВОРЧОСТІ», в который вошли произведения победителей. Редакция альманаха «Саксагань» знакомит своих читателей с авторами, чьи работы заняли первые места на конкурсе.


48 «Україна моя квітуча»

Галина БЛИЗНЕНКО Гран-при конкурса

Я СТО ЛЕТ НЕ ПИШУ… Осторожно! Не лезь к моему «шалашу», Нарушая тетради глагольную гладь! Я сто лет как совсем ничего не пишу, Разучившись давно безотчетливо лгать. Осторожно! Не видишь – чужой «монастырь»?! Смотрит кованый ангел с чугунных ворот. Я сто лет как сожгла за собою мосты, Разучившись при этом отыскивать брод. Осторожно, прошу, не вспугни тишину, Обрывая глициний громоздкую гроздь. Я так долго латала латунью луну, В бархат неба вбивая зазубренный гвоздь. Осторожно, не трогай изгибы локтей Сонных крыш, скоро будет, как видишь, светать. Не мути моих окон лимонный коктейль. Я сто лет как совсем разучилась летать… ИЩИТЕ МЕНЯ (ФЛЕЙТА) «Я Вас не забыла и Вас не забуду Во веки веков…» М. Цветаева. Сминая собою тоску перекрёстков И бред фонарей, Прозрачные призраки в пепельных блёстках Бегут вдоль аллей И тают во тьме, источая истому. Альманах “Саксагань” № 34 2016


49 Не веря себе, Вы вскоре внезапно уйдёте из дому Навстречу судьбе. Туда, где гуляют лиловые ливни В излучине лун, Где так безнадежно-печально-наивно Смятение струн. Где снятся ночами тоскующей верфи В морях корабли, Идущие в гавань… Вы слухам не верьте – Поверьте любви!.. Ищите меня, позабытую Богом, В пространстве ином — В пристанище падших, заблудших, убогих, — За каждым углом... Забытая флейта в футляре из кожи Доверилась снам, И вместе со мною тоскует, быть может, По вашим губам…

Ты приходил ко мне – как тать, Стоял – едва живой, А я пыталась разливать По окнам сумрак свой. Коптил огарочек свечи, И дождь всё лил, и лил, А ты шептал: «Сафо, молчи…», И пёс в ногах скулил. Благоухал в горшке люпин. Склоняясь над строфой, Ты умолял: «Сафо, люби! Люби меня, Сафо!» И я впадала в странный сон, Не оттолкнув руки, А ты входил как Соломон В живую плоть реки.

САФО Ты океаном был, а я... А я была рекой. И смешивалась грусть моя С небесною тоской.

А ты алкал: «Сафо, кричи! Кричи, как дикий гром!» И выла сукою в ночи Сирена за окном.

Я понимала рыбью речь, Я принимала боль. И уходила вдаль стеречь Весенний водополь.

Сжимались яростно уста Недоброю молвой, А вязкий привкус воровства Витал над головой…

Сменялись лето и зима, Сменялись день и век, А я, сходившая с ума, Топтала талый снег.

Вставали птицы на крыло, Отчаявшись взлететь, И билась веткой о стекло Берёзовая плеть.

Ты называл меня Сафо, Отчаянно грешил, – Паяц с повадкой комильфо, Суконкою души

Река крутила жернова, Рука писала стих, И таяли, как лёд, слова: «Прости, Сафо, прости...»

Стирающий с кривых зеркал Проклятье прошлых лет. О, как умело ты мне лгал, Развратник и поэт!

ГОРОД, ИЗДЁРГАННЫЙ ГОРЕЧЬЮ СМОГА Это проклятье твоё, мой издёрганный город Горечью смога, где тускло горят фонари. Что же ты прячешь лицо своё в поднятый ворот Красно-рубиновых крыш и молчишь? Говори… Хочешь, начнём разговор на листочке бумаги?

Когда на Ведьминой горе Свистел безумный рак – Я твой отмаливала грех, В себя вбирая мрак…


50 Пусть даже дождь за окном не захочет стихать… Ветер ладонью, наполненной холодом влаги, Гладит листву и кочует по строфам стиха. Город стал очень похож на промокшую книгу, – Улицы строк расплылись под рукою дождя. Словно обложку, тумана густого ковригу, Ночь прошивает тесьмой, и спокойно глядят В грязный пергамент дорог мутноватые бельма. Город уснул, утонув в межсезонье огней. Жизнь не рифмую… и крашу по чёрному белым, Чтоб за палитрой окна становилось ясней.

Мой певчий, не тебя ль на пьедестал Я возносила трепетно, с величьем? Извылась, извелась, изнемогла, Отголосила стылыми стихами... Скребётся в дверь игольчатая мгла Забытыми, глухими голосами. ОСЕННИЙ МАРАФОН Стоят в дыму облезлые дворы, А осень за окном впадает в кому. Сбегаю, словно девочка, из дому, Не изменяя правила игры, Придуманной не мной. Грустит трава, Похожая на стиранную простынь, И, наплевав на чувства и на осень, Спешит в депо хромающий трамвай.

Мечется в чашке кусочек случайного счастья, Вышепты призраков плавно плывут. Скулежи Сонных собак не мешают ночному причастью Странных теней, а вокруг ни души… ни души…

* * * Объявлены осенние бега… Стучится клён в окно когтистой лапой, А в комнате автопортрет Дега С картины мне помахивает шляпой, Спасая от докучливых гостей, Входящих, по привычке, в дом без стука, С улыбкою клонированных кукол И скрытых под одёжкою страстей.

МОЙ ПЕВЧИЙ А. О.

* * * Смешалось всё: «сегодня» и «вчера», Эпистолы, как сэндвичи на завтрак, Набоков и Дю Гар по вечерам, И куча дел, оставленных на завтра, Из толстых ниток, связанный крючком, Цветастый плед, лежащий на диване, И даже с катарактовым зрачком Слепой фонарь, затерянный в тумане.

Мой воин, мой поэт, мой добрый шут, В твою ли честь наполнены бокалы? Я слышу, как торжественно несут Твой щит к воротам призрачной Волгалы – Под вздорный бред безудержной молвы, Под крики обескрыленных Валькирий. Не ты ли, не терявший головы, Склонялся перед именем «Вергилий»? Мой рыцарь, трубадур, я не лгала, Расписывая краской яркой фрески. Мне чудилось в разбитых зеркалах Твоё лицо в уродливом гротеске, Мне чудилась чадящая свеча Луны в тяжёлом воздухе прогорклом – Когда неодолимая печаль Ночами перехватывала горло. Ушёл... не долюбил... не долетал... В тебе всегда жила пернатость птичья. Альманах “Саксагань” № 34 2016

* * * Скупая скука скомканных секунд Кромсает тишь разнузданно и грубо, И звёзды ночь безжалостно секут… Блестит луна, как вымытое блюдо В моём буфете. Дальние огни, Похожие на оргии вакханок, Снуют во тьме… и кажется, что дни Сползают за последний полустанок.


51 «Україна моя квітуча»

Глава первая

Григорий ТУРЕНКО Гран-при в номинации «мастер пера»

Мы в детстве не стыдились наравне Ни хаты под соломой, ни Артека. Мы верили, что все у нас в стране Устроено для блага человека. И, храмы златоглавые круша, Мы отирали пот с чела устало, В безбожное грядущее спеша, Как будто нас там только не хватало.

ЛОДОЧНИК (Поэма) Сыну Ярославу Вступление Еще не снег ложится на виски, А только пух роняет бабье лето. Нет, что ни говори, а для тоски Есть тьма причин весомее, чем эта. Грядет октябрь, туманами дыша, Все позже, все мучительней светает. Тяжелым камнем падает душа С последним криком пролетевшей стаи. Стою столбом у берега реки, Что нас в далеком детстве привечала, Совсем не так, как прежде, высоки Ступеньки постаревшего причала. И мир давно мне кажется другим, С которым мы по-доброму не сладим. Все шире расползаются круги, Все призрачней их след на водной глади. На мой причал другие пацаны Несут свои сомненья и невзгоды, Не чувствуя ни боли, ни вины За бесталанно прожитые годы...

Те годы, где святыня – мавзолей, Где сладок гром походных барабанов, Сидят в болящей памяти моей, Как в гордом сердце – финский нож жиганов. А мне все чаще снится поутру Кинжальный звук побудочного горна. И если я, заслушавшись, помру – Пусть будет смерть легка и непритворна! Быть может, так же умер мой сосед, Уставший от земного беспредела. Душе его – взлетающей – вослед Ничья душа с тоской не поглядела. Лежал он смирно, вроде бы уснул, Вины своей невольной виноватей. И стон его предсмертный утонул В казенном скрипе панцирных кроватей. Лежал он, одинокий, как свеча, На смертном ложе неказисто-хрупком, Как будто путь свой жизненный венчал Последним героическим поступком. Он не позвал дежурную сестру, Пугая смерть баском совсем не старым. И в морг его неспешно по двору Несли вперед ногами санитары. Нелёгок груз с похмелья. Оттого Покойного обматерили оба... А хоронили всем селом его, И председатель речь держал у гроба.


52 И бабы голосили невпопад, Напуганные грохотом салюта. И закидали в пять больших лопат Могилу споро, весело и люто.

В дни праздников, начистив ордена, Горевшие, как свечи пред иконой, Просиживал он в чайной допоздна – Не в нашей затрапезной, а в районной.

И пионеры поклялись на ней, Что память о герое будет вечной. И холмик набросали из камней, Увенчанный звездой пятиконечной.

Мешая со «Столичною» мускат, За столиком укромным под навесом Сидел до той поры, пока закат Не вытянется в ленточку над лесом.

Глава вторая

Потом грустил под ивою густой Близ Вечного огня в центральном сквере, А на ночь при вокзале на постой Просился к сторожихе бабе Вере.

Каким он был? Да знал ли я его, Хоть много лет мы были с ним знакомы? Поверить в мудрость сердца своего, Как верят в достоверность аксиомы? Пожалуй. И начну с того тогда, Что все его заглазно звали Батя. Он был в летах, но нес свои года, Гвардейскую осанку не горбатя. Поджарый, невысокий, весь седой, Казавшийся мне тайным полубогом. С приросшей к резким скулам бородой, С лицом, местами тронутым ожогом. Горел он в танке трижды за войну: Под Курском, в Белоруссии и в Польше. Сам говорил, что знает старшину, Горевшего на раз всего-то больше. В округе никому ни брат, ни сват, От вдовых баб не принимавший жалость, – Уж очень гордый. Сам и виноват В бобыльной доле! – так у нас считалось. И то сказать, а можно и не то... Зимою, бережась от непогоды, Шинель всегда носил он. А пальто Так и не справил, в лучшие-то годы. Завел бы поновей, да вот вопрос: Отыщется ли где-нибудь такая? А в эту он душой и телом врос, Нелестным пересудам потакая.

Альманах “Саксагань” № 34 2016

Наутро, потоптавшись у ларька И выпив на дорогу кружку пива, Шагал домой походкой комполка, Порой переходя на шаг комдива. Глава третья Судьба его поделена войной (Расхожий образ у плохих поэтов): Начав ее со шпалою одной, Закончил со звездой меж двух просветов. Негусто, брат, за годы под огнем, Другой легко в полковники бы вышел. Но дело, разумеется, не в нем, А в тех, кто был, как говорят, повыше. Он, в муть прицела видевший Рейхстаг И пивший воду Одера из каски, Три ордена носил: два на винтах, А третий, как шутил он – на подвязке. Горел под Курском и в Днепре тонул, Под Минском ранен, в Кракове контужен, Но на Звезду героя не тянул И в должности был обойден к тому же. Однажды после боя, сгоряча, Он высказал, что думает, комбригу, Похожему на сельского врача, Как кукиш с портупеею – на фигу. Был с выдержкой мужик. Прищурив глаз, Тот молча посмотрел на именные... Но отомстил комбату, и не раз, Подписывая списки наградные.


53 Вот и радей солдатской прямоте, Коль на груди и на плечах не густо, Хоть воевал не хуже ты, чем те, Отлитые поштучно в бронзе бюстов... Их идолами сделала война: Живых и мертвых, целых и увечных. Но главное – Победа, а она Дороже звезд, нагрудных и наплечных. Ведь славы, как ни тщись, ее деля, На всех, как крови Божьей, не хватает! Но все Верховный видит из Кремля, И все на ус прокуренный мотает. Не зря ему дана такая власть, Что с именем его мы смерть встречали, И пили за него, и пели всласть, – Ну, как не петь, коль выпили вначале? А ведь не так крепка была броня, Как пел Крючков в картине «Трактористы». А кто в Сибирь ученых загонял? Кто расстрелял поэтов голосистых? Нет, Сталин был, конечно, ни при чем. Но душу мысль царапала порою: Зачем к отцу, убиту кулачьем, Голодный год отправил мать с сестрою? Зачем рассудку здравому назло Вмерзали в землю люди в поле голом? Где столько комсостава полегло До финской и Хасана с Халхин-Голом? Зря маршалов он смертью наказал, А вражеские планы не разведал... Но «Наше дело правое» сказал, А кто за Правду, с тем всегда Победа.

Ведь ты же им не мальчик для битья – Стучаться в чью-то голову пустую! Но сапоги сияют на носках, И галифе разглажено без складок... Порядок, словно в танковых войсках! А в танковых войсках всегда порядок. Сними – носить не время ордена, – Оно придет, дождись его со всеми. Начать другую жизнь (хоть жизнь одна) – Как новую главу начать в поэме. Ну что ж, начнем. Ты – жить свое, а я Когда-нибудь сложу поэму эту. И только Бог обоим нам судья, Майору отставному и поэту. Куда идти? Конечно же, туда, Где в землю проросли твои коренья. Неблизок путь – но это не беда: Дотопаешь ко дню благодаренья. Стучишься к ней и видишь – не ждала, Женой другому ставшая невеста. И пусть девчат не хуже – полсела, В солдатском сердце не сыскать им места. Не выпал фарт семейного житья, – Тяни, как мерин, лямку холостую. Но если ты не мальчик для битья – Считай, что тянешь рыбку золотую. Ах, эти швы от штопки на чулках, Ваш жалкий вид мужскому сердцу сладок... Порядок – словно в танковых войсках! А в танковых войсках всегда порядок.

Глава четвертая

Работалось ему то вкривь, то вкось Везде, куда б его ни назначали. В конце концов, назначить довелось Смотрителем на лодочном причале.

Погибших по-солдатски помянув, Отхекались оставшиеся: живы... О чем ты призадумался, вздохнув? Как дальше жить планируешь, служивый?

На вверенном объекте без труда Порядочки завел он, как в уставе. Все лодки под замком держал всегда, И кобеля Валета к ним приставил.

Нашлась в приказе нужная статья – Списали по контузии вчистую.

В амбаре барском маленький чулан На личный кошт отделал кабинетом


54 И печь сложил. И стал ему желан Тот скромный офис и зимой, и летом.

Дремал с берданкой сторож у костра И две его приблудные дворняги.

Забив под нижней полкой два гвоздя, На третий за веревочку повесил Парадную иконопись Вождя. С утра взглянул – до ночи бодр и весел.

Потом дед долго в чувство приходил, Почтительно поругиваясь с Батей, Когда тот стражу верную будил, Дубинку подыскав посуковатей.

Имел свое сужденье обо всем, Что оставалось только подивиться. Был в спорах убедительно весом, Как бьющая врага передовица.

Но сколь ни длится лето, сколь порой Ни бесконечна осень золотая, Зима приходит, слякотью сырой Во все пазы и щели прорастая.

Всегда знал меру с дозами питья, Мог отодвинуть чарку непустую. Член партии – не мальчик для битья, А он ценил анкетную «шестую». Был докой в именитых коньяках, Но никогда не выпадал в осадок... Порядок – словно в танковых войсках! А в танковых войсках всегда порядок. Все гуще седина на голове, Как будто бы снежком запорошило. А мысль, что разберутся там, в Москве, Свербит, как в неприличном месте шило. Решат по правде, что там им решать! Дадут ему законные награды И будут, как героя, приглашать На майские победные парады. Глава пятая Речной затон. В вечерней полумгле Вдоль пирса, словно в очередь у кассы С мечтой о заработанном рубле, Выстраивались шлюпки и баркасы.

Зима у нас – лишь видимость зимы: Снежок и дождик сеют вперемежку. К морозам непривычны вовсе мы, Грязь по уши – Крещению в насмешку. В такие дни забот хозяйских кладь Не в тягость Бате. С полки отдаленной Он доставал заветную тетрадь И отдавался страсти затаенной. Писал стихи «о тех, что не смогли До майской даты дошагать с живыми, Чьи души стерегут покой земли Бессменными, как вечность, часовыми». Писал, «какой безмерною ценой Оплачена солдатская отвага, Что каждый шаг был в чью-то жизнь длиной На всем пути от Волги до рейхстага». Стихи не отличались мастерством, Хромали рифмы, путались размеры. Сам автор, не считая баловством, Считал их разновидностью химеры. Неброские, они казались мне Исполненными скорби всенародной, До срока созревая в глубине Моей души, как в почве плодородной.

Артельщики из ближнего села Вдоль берега развешивали сети. Глухая ночь их чутко стерегла, Сухими возвращая на рассвете.

И пусть немного тех корявых строк Рассеянная память сохранила, Я знаю, что хранят их где-то впрок Надежные советские чернила.

Назойливо жужжала мошкара, Цеплялись пеной волны за коряги,

Я верю, что отыщется их след В каком-нибудь хозяйственном закуте.

Альманах “Саксагань” № 34 2016


55 И через сто, и через триста лет Те строки не утратят главной сути. В свои костры другие пацаны Не бросят их, в бумажный шарик скомкав: В тех строчках к постижению войны Записан код нехитрый для потомков.

«Україна моя квітуча»

Феликс МАМУТ Победитель в номинации «мастер пера»

Они войдут в их электронный быт, Их новому мышленью не в убыток, – Пусть знают, что «Никто не позабыт!» И верят, что «Ничто не позабыто!»

* * * Ну, вот и все. Я начинал с того, Чем и закончу, вроде эпилога: Мы не стыдились детства своего И не просили лучшего у Бога. Прекрасные, как песня, времена, Высокие, как солнце в небе, цели. Была у нас Великая страна, И мы ее любили, как умели. А хают наше время неспроста, – Чтоб предков уронить в глазах потомков. И спешно строят храмы в честь Христа Из новых исторических обломков. Лукав был большевистский домострой, Его неверья черви подтачали... Стыжусь, что оказался мой герой В конце судьбы на лодочном причале. Он пил свои победные сто грамм И не желал «Баварского» от пуза. К его стопам не мог прилипнуть срам Последствий беловежского конфуза. А нас, коль мы в паскудстве наших дней Не сберегли достоинство Державы, Простят ли наши внуки – им видней. Но деды – не простят. И будут правы! 1995 г.

БАБИЙ ЯР (Поэма) Светлой памяти моих родственников, погибших в Бабьем Яру, посвящается.

Введение Фашизма на земле не смыть пятно, и к памяти взывает нас оно. Набатом - Холокоста трупный смрад и миллионный счет людских утрат. Все, кто ушел, к былому не вернутся, и их сердца в сей жизни не забьются. Вы прокляты - на ком лежит вина, что боль утрат испили мы до дна. Вас судит боль заочно и стоглазо, и даже тех, кто ходит ненаказан. За все злодейства и за все грехи вам утром смерть вещают петухи. * * * В безбрежности теряется тропа от той войны, в которой черепа ушедших в вечность не нашли могилы. И где иных казнили - не узнать,


56 а боль утрат поныне не унять, хотя и сгинули нацистские гориллы. Для многих тысяч – лишь одна плита. Притихшие, оглохшие места тревожит эхо позабытой песни... Евреи снова в жертвенном огне, пройти дорогу эту надо мне, чтоб в памяти те ужасы воскресли. Народ-стадалец, твой горючий хлеб я ел с тобой. От горя я ослеп. Я разучился в человечность верить. Боль Холокоста многим не понять, увы, ее нельзя стереть, отнять, и никакою мерой не измерить. Двадцатый век, в нем многолико зло, и тем, кто выжил, просто повезло. Со зло творившими мы тоже вроде «квиты». Но совесть говорит мне: не туши горячий свет обугленной души, – Ведь в мире есть еще антисемиты! Глава 1 Янтарное пиво да пенная грива, в подвалах баварских вскрываются бочки. Громилы куражатся, это не диво, «Майн кампфа» цитируя мерзкие строчки. Под звуки фанфар зверь, на трон возведенный, и нету простоя Хароновой лодке. Хрустальная ночь и Рейхстаг опаленный, а пиво все льется в луженые глотки. Взрывается мир. Бурно пенится пиво. Война начинается жутким прологом. Рыдая, развалины смотрят тоскливо, как беженцев толпы бредут по дорогам. Еще Бухенвальд и Майданек в проекте, еще не дымится зловеще Треблинка, но путча пивного лихие прожекты над Польшей растерзанной крутят пластинки. И вопли, и стоны, и крики вокруг. А пиво рекою все льется и льется. Не все еще знают, что немец - не друг, Альманах “Саксагань” № 34 2016

и думают: «Может быть, все обойдется». «Еврейский вопрос» - Сатана им упился. Войною кровавой развязаны руки, и если ты в доме еврейском родился тебе уготованы страшные муки. * * * Кто войну пережил, тому видится снова воочию, как тевтонским вторженьем разорван был мирный наш сон. Сотни тысяч стволов, раскалившись июньскою ночью, наносили удар по заставам, неся им урон. Сквозь пожары и дым обозначил оскал «Барбаросса». Дикий зверь, как бандит, вероломно ворвался в наш дом. Окропили траву в это утро кровавые росы. Приняв смерть, шли в бессмертье все те, кто сразился с врагом. Самолеты бомбили и Брест, и Одессу, и Киев. Корчась в болях развалин, натужно стонала земля. Наползали зловещие свастики, тени косые, на селенья, все руша и мощной бронею гремя. Проиграл свой дебют безоглядно диктатор усатый, но ему не впервой миллионов считать черепа. В приграничных боях, отступая, сражались солдаты, землю, что оставляли, давила фашистов пята. Тут, в степях Украины, где к осени блекнет кустарник, их, с винтовкой в атаку ходивших, косило огнем; и над их черепами растет одиноко татарник, и горит по ночам фиолетовым тусклым огнем. Как застывшая кровь, тот колючий цветок фиолетов,


57 словно полная чаша багровым вином, до краев. Пионерские горны уже не будили рассветов. Грохотала вокруг канонада упорных боев. В сентябре Левитан по стране объявил: «Сдали Киев». Комиссаров с евреями немцы пускали «в расход», На восток устремлялись фашистские клинья стальные, а плененным в боях уготован был страшный исход. Глава 2 Сентябрь переваливал к исходу, а воздух был прозрачен, невесом. Скупой язык оперативных сводок гласил, что Киев взят уже врагом. Висели над Днепром мостов останки, а по Крещатику, чеканя шаг, прошла пехота, а за нею танки. В квартиры и дома врывался враг. Звенел уже тревожный плач ребенка, взрывал виски посуды битой звон. Неслись проклятья грабившим вдогонку. Была то явь, а не кошмарный сон. Но вздыбилась земля вдруг от ударов. Взорвался день и превратился в ночь. Метались немцы в пламени пожаров и из развалин убегали прочь. Рождались слухи, всюду злобу сея, и разносились крики воронья: «Крещатик взорван! Дело рук евреев! – и нет им ни пощады, ни житья!» И поползла по Киеву тревога. Приказ: «Евреям собираться в путь». Куда их приведет эта дорога? Приклады гонят - не передохнуть. И, темными предчувствиями мучаясь, они бредут. У всех один вопрос: «Куда ведут, какая ждет нас участь?» Вдали сереет кладбища откос.

А по бокам – фашисты, полицаи. Нигде не скрыться и не повернуть. Сквозь ненависть течет река людская, за оцепленьем – злобных взглядов стая, – хоть нет крестов, но на Голгофу путь. * * * Евреев торопят фашистские гады, а сбоку все взгляды, все взгляды, все взгляды... И скорбные взгляды, и злобные взгляды, ехидные взгляды, обидные взгляды, свирепые взгляды, нелепые взгляды, разящие взгляды, молящие взгляды. Поток все течет. Кто-то крикнул: «Не надо!» А сбоку все взгляды, все взгляды, все взгляды... Жестокие взгляды, свирепые взгляды, печальные взгляды, прощальные взгляды. Не знают они, что их те же приклады погонят, как скот, и не будет пощады. Погонят в Германию... К Бабьему Яру. Евреи идут, чтоб принять вражью кару. Глава 3 В истории еврейства казней много, и ныне страх – как тошнота во рту. ... Слепая спотыкается дорога, она упрется в смерти темноту. Вот Бабий Яр. Повсюду оцепленье. Сереет постепенно бирюза, и по рядам ползет оцепененье, от страха расширяются глаза. Все вещи – в кучу, и приказ – раздеться,


58 и – к Яру. Начинается исход: по спинам – палки, никуда не деться, и безоружных косит пулемет. Их гонят, гонят, гонят, гонят, гонят, через бугры и рытвины, туда, где в ужасе земля натужно стонет, рекою льется кровь, а не вода. И в эту бездну медленно и глухо срываются и падают тела. Песок им будет нынче вместо пуха, кого смерть за собою увела. Поодаль полицаи и солдаты штыками колют маленьких детей. Над стариком глумятся супостаты, кастет по голове: «Умри, еврей!» Вон изверги насилуют девчонок, затем их добивают тесаком, вот в Бабий Яр летит грудной ребенок, раввина убивают топором... Уходит день. Яр полнится телами. ОУНовцы кричат: «Умрiть, жиди!» Сиона дети, я навеки с вами, и палачам не миновать беды. И кровь людская по песку струится. Из груды тел протянута рука. Всем палачам, как Божия десница, как Божий перст, проклятье на века. Тут тысячи со смертью обвенчались: портной, учитель, врач и брадобрей... Средь груды тел набухший кровью талес. Прими их души, Боже, поскорей. Тут только ветер говорит: «Замучен под Киевом невинный Твой народ». И где-то стон тягуч и однозвучен теряется среди днепровских вод. * * * Над Бабьим Яром небо бирюзой горит. А я иду сегодня на свиданье туда, где плачут не простой слезой, но золотыми звездами страданья. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Иду на встречу с братом и сестрой, туда, где боль людская поневоле становится больней мне личной боли, где сотни тысяч обрели покой. Я с ними шел в пучину страшной бездны, через войны кровавый ураган, и ров пугал своей стеной отвесной, вдали стонал от горя океан. Тот стон, как нож, по сердцу полоснул, как будто гром по голове ударил, как будто молний огненные твари обдали грудь и задушили гул. Боль ширилась и распирала грудь, та, что голут пронзает постоянно, и в сердце мне вопила неустанно: «Пожалуйста, об этом не забудь!» Набатным звоном в уши – не забудь! Проклятием фашистам – не забудь! Живущим, в назиданье, – не забудь! Как заклинанье - выживи и будь! Глава 4 Черных дней оккупации Киев вовек не забудет. У безумства фашистского нету духовных преград. Вдовьи слезы горючие воспоминания будят. Тополя над погибшими в скорбном молчаньи стоят. Их вели на расстрел. Точно их по часам убивали, украинцев и русских, армян, молдаван и цыган. Над их трупами вороны, каркая тошно, летали. Над обрывами яра весь кровью покрылся бурьян. Чтобы скрыть преступленья кострами, уложены трупы, и останки убитых сожрет ненасытный огонь. Серый пепел покроет песчаного яра уступы, разнося по окрестностям Киева страшную вонь.


59 В воду спрятать концы никогда никому не удастся. Иудейскую кровь тут с славянской смешала война. Оккупантам за все совершенное ими воздастся. Вокруг Бабьего Яра возникнет молчанья стена. * * * Слоистые ползучие туманы по заводям днепровским залегли. После войны залечивались раны, евреям смерть маячила вдали. Анафеме предав космополитов, уже текли потоки лживых фраз, чесались кулаки антисемитов. «Отца народов» ждали лишь приказ. Но гром ударил. Изверг канул в Лету. На нет тихонько изошел ГУЛАГ. Отбой был дан кровавому навету. Тирана прах покинул саркофаг. * * * Но что это? Железных труб оскал и клокот пульпы, льющейся на кости. То Бабий Яр отстойником вдруг стал. Бездушие пришло к погибшим в гости. Пришло оно в забвении войны, в забвении кровавой, страшной драмы. Вновь рушились святилища и храмы, не чувствуя пред павшими вины. От гнева мертвых рухнула плотина. Вода неслась экспрессом под откос, людей и город поглощала глина, а пульпы вал накатывался, рос. Он клокотал, что все имеет цену, что пред ушедшими мы все в долгу, и что в грядущем ждут нас перемены, и предрекал Чернобыля беду. А Бабий Яр в забвении лежал, хотя попал он в свитки Яд-Вашема. Но Бог свой перст карающий поднял, и им была приречена Система.

* * * Над Бабьим Яром памятников нет, над ним шумит асфальтная дорога. И телецентр очень много лет антенной-пальцем в небо тычет строго. Но если кто рукой песок там тронет, то зашумят тревожно тополя, и он услышит, как натужно стонет и корчится в рыданиях земля. Вовек не миновать нам Божьей кары, и постоянно чувствовать страданья, не находя в поступках оправданья, покуда в душах правит Бабий Яр. Эпилог Тирания надменна безмерною злобой своею. Чужда ей человечность, но светоч любви не погас. И злобой захлебнется, кто в душах неверие сеет это прошлая жизнь нам уже утверждала не раз. Кто Победу ковал, вписан ныне в легенды и мифы. Смерть поправший Солдат себе славу по праву снискал. Чрез препятствия лжи и цинизма подводные рифы пришла правда о тех, кто гонимых от смерти спасал. Реки слез пролились, образуя громадное море. Погибали народы, но жизнь остается жива. Через сердце мое ты прошло, повоенное горе, – книга скорби не всех убиенных хранит имена. Смотрят с неба в упор немигающе-яркие звезды. Как укор они тем, кто стремится посеять пожар. «Будьте бдительны, люди!» Цените свободу как воздух! – Чтоб Сизифовым камнем не стал никогда Бабий Яр.


60 Хронологическая таблица событий, связанных с Бабьим Яром.

19.09.1941 г. - Германские войска вошли в г. Киев. 20.09 - 24.09.1941 г. - Центр города потрясли мощные взрывы. Была разрушена крепость, где размещался один из штабов немецкой армии, комендатура и другие здания на Крещатике. Погибло много немецких солдат и офицеров, а также мирных жителей. 26.09.1941 г. - В Киеве состоялось секретное совещание, в котором участвовал военный губернатор города генерал Эбергард и высшие чины СС. Решено свалить вину за взрывы на киевских евреев и покарать их смертной казнью. 29 - 30.09.1941 г. - В Бабьем Яру было расстреляно около 70 тыс. евреев. С 01.10.1941 г. по 01.10.1943г. - Фашистами расстреливались в Бабьем Яру: цыгане, военнопленные, партизаны, мирные жители г. Киева - всего около 100 тыс. человек. 12.08.1942 г. - Расстреляны в Бабьем Яру футболисты киевского «Динамо». Август 1941 г. - Подразделение 105-А под командованием офицера СС Баумана начало сжигать трупы погибших в Бабьем Яру. 29.09.1943 г. - Побег заключенных из концлагеря Бабий Яр, свидетелей сжигания трупов. Январь 1945 г. - В журнале «Новый мир» опубликовано стихотворение И. Эренбурга «Бабий Яр». Март 1946 г. - В журнале «Октябрь» опубликована поэма Л. Озерова «Бабий Яр». 1946 – 1953 гг. - Разгул государственного антисемитизма в СССР, подготовка к депортации евреев в Сибирь. 1957 г. - За симфонию «Бабий Яр» композитор Д. Клебанов был зачислен в буржуазные националисты, а поэта С. ГоловативАльманах “Саксагань” № 34 2016

ского за поэму «Авраам» обвинили в ненависти к советскому народу и оскорблении русских и украинцев. 1957 г. - Принято решение о создании в Бабьем Яру пульпохранилища. 13.03.1961 г. - Прорвало плотину пульпохранилища, и массы полужидкой глины, песка, смешанные с человеческими останками, обрушились на лежащий в низине пригород Киева, неся смерть и разрушения. 19.09.1961 г. - В «Литературной газете» впервые опубликовано стихотворение Е. Евтушенко «Бабий Яр». Декабрь 1962 г. - Впервые звучит «Тринадцатая симфония» Д. Шостаковича, в которой стихотворение «Бабий Яр» Е. Евтушенко переложено на музыку. 1968 г. - Журнал «Юность» опубликовал документальную повесть А. Кузнецова «Бабий Яр». 29.09 1966 г. - 25-я годовщина страшной катастрофы отмечена митингом в Бабьем Яру. На митинге выступили писатели Н. Некрасов и И. Дзюба, которые заклеймили антисемитизм. 1968 г.- За выступление на траурном митинге в Бабьем Яру был арестован Б. Кочубинский. 1963 – 1970 гг. - Прокладка через Бабий Яр автомагистрали и строительство на его территории телецентра. 1976 г. - Вблизи Бабьего Яра установлен памятник, ни в композиции, ни в надписи которого не упоминается массовое уничтожение евреев. 1991 г. - В Бабьем Яру установлен памятный знак «Менора». Август 2001 г. - Покаяние о прощении Папы Римского Иоанна Павла ІІ у памятного знака «Менора» за злодеяния, творимые католиками по отношению к евреям.

Май - сентябрь 2001г.


61 «Україна моя квітуча»

Светлана ЗАХАРОВА Победитель в номинации «мастер пера»

и крик птиц, любование звездным небом?.. Думается, мы найдем общий язык с собеседником и вместе попытаемся разобраться в том, что такое успех и почему в жизни ничего нельзя откладывать на потом. Дарит ли искусство душе покой и свободу? Что значит для собеседника возвращение памятью в прошлое - далекое и близкое, важно ли прикосновение к судьбам людей, которые так или иначе влияли и сегодня влияют на творчество? Поговорим о “Саксагани” и о тех, кого Вы печатаете в альманахе - Всегда ли Вам удается своими раздумьями на первой странице альманаха сказать то, о чем задумывалось сказать? Ваша любимая тема разговора с читателем?

ПОРТРЕТЫ Андрей Дюка - главный редактор литературно-художественного и публицистического альманаха “Саксагань”. Известно, что жизненный опыт - творческий тем более - так просто не передается, каждый самостоятельно усваивает уроки жизни. Однако человеку пишущему, в хорошем смысле этого слова - неспокойному, погруженному в стихию времени, всегда интересно знать, чем живут люди - люди мира искусства, какие планы вынашивают, от чего получают творческое удовлетворение, какие беседы любят вести с людьми, которые “отзываются” на темы книжных новинок, театра, художественных полотен, открытий в сфере музыки, журнальных публикаций. “Мода” на хорошую литературу и беседу о ней никогда не проходила. Даже если современная литература навевает скуку, и говорить вроде как не о чем. Мы решили побеседовать с Андреем Дюка на литературную тему. Бесспорно, интервью ограничено “пространством” и “временем” (Виктор Розов), не коснется таких вопросов, как - часто ли приходится скулить от того, что жизнь кажется к тебе несправедливой, часто ли, памятуя о бесцельности времени, откладывать на завтра хорошую книгу, беседу с близкими, встречу с друзьями, слушание пения

- На мой взгляд, страница главного редактора должна плавно готовить читателя к материалам, публикуемым в альманахе. Поэтому мысли, “о чем” писать или “про что” говорить, приходят в процессе подготовки очередного номера. Хотя не всегда. Бывает, что-то навязчиво гложет, просится на свободу - и как раз “врывается” в редакционную статью. А полностью ли удается сказать то, что задумал? Конечно, нет. Чаще всего я веду диалог с самим собой, а разве себе что-то можно доказать? С собой споришь. Поэтому изначальный замысел в процессе такой беседы может быть изменен. Любимая тема - жизнь, ее смысл. Мы все росли на определенных ценностях, как семейных, так и общественных. Но все течет, все изменяется. Меня всегда интересовали вечные понятия, и когда я таковые нахожу, стараюсь поделиться ими с читателями. - Что испытываете в душе - пустоту, удовлетворение, сожаление, радость, - когда очередной номер “Саксагани” готов к выпуску и все сомнения позади? - Я работаю в редакции уже двадцать пять лет. Сначала, когда выходили первые номера, испытывал чувство эйфории, а сейчас - это работа. Смотришь, что нужно подать иначе, какой материал больше заинтересовал читателя. Ви-


62 дишь ошибки, пытаешься их исправить и по возможности не повторять. Знаете, если спросить у летчика, за плечами которого более двадцати лет работы: “Нравится ли тебе летать?” вряд ли он просто ответит: “Да”. Сначала посмотрит с недоумением, ведь для него жизнь - полет. - Вы абсолютно уверены в том, что именно то, что Вы включили в номер, нужно сейчас читателю? А впрочем - какой он, читатель, на Ваш взгляд? - Абсолютно уверен? Это вряд ли. Нельзя быть в чем-то абсолютно уверенным. Тем более, что номера формируются из материалов, приходящих в редакцию. И читатель разный, никогда не угодишь всем. На мой взгляд, тот, кто взял в руки “Саксагань” и прочитал хотя бы один рассказ или стихотворение, когда-нибудь вновь поинтересуется: “А что там нового в “Саксагани”? Она еще выходит?” Я не верю, что сейчас найдется много людей, постоянно читающих. В нынешнем потоке жизни умудряешься выкроить часок-другой на чтение, а в основном - суета. Читают в транспорте, глотая рывками куски, как воздух в беге на короткую дистанцию. Читатель сегодня - случайный прохожий, забредший “на огонек”. Удивить его чем-то сложно, он - в своих мыслях, а вот отвлечь, вырвать из круга обреченности и безысходности - вот вам и сверхзадача. - Вы ощущаете себя критиком хоть в какойто мере, - ведь Вы все же главный редактор? По мнению Сомерсета Моэма , крупного английского писателя ХХ века, “критика - сугубо личное дело, и ничего плохого в том нет, если критик - значительная личность (...) Его задача направлять, оценивать, указывать новые творческие пути”. Прокомментируйте коротко, для чего нужна критика сегодня, если никто никого давно не слышит. - Я стараюсь не быть критиком. Причина - в относительности правоты. Конечно, есть некие незыблемые моменты творчества, но их мало. Есть очень много материалов, как прозы, так и поэзии, которые можно печатать, а можно и нет. Ремесленно они неплохо слеплены, но... Вы же сами понимаете. Все умеют писать, сейчас крайАльманах “Саксагань” № 34 2016

не мало совершенно безграмотных людей. Но нарисовать буквы, составить из них слова, соединить в предложения - это не рассказ. А даже если и рассказ - совсем не обязательно, что он “возьмет за душу”. Многим просто не объяснишь, что твой рассказ слаб, потому что в нем не хватает... Вот именно, чего же не хватает? Дыхания, жизни и так далее. Кто это понимает, тому уже ничего не нужно объяснять. Для чего нужна критика? Знаете, сейчас критика очень часто заменяется критиканством. Вот это не нужно совсем. А критика нужна профессиональная: подсказать автору, если есть неточный образ, размытый, или характер главного героя не читается, или... Да их множество, этих “или”! На мой взгляд работать с автором нужно индивидуально, не вынося его слабости на обсуждение: есть большая вероятность, что все сведется к критиканству. - Может быть, громко заявляю о талантах, но удается ли их открывать? Кого Вы “явили” литературному Криворожью в последние 3-4 года? - Удается. На мой взгляд, это Валерий Паук, Антон Мостовой, Павел Кучер. Я называю самых ярких, были и другие. Вопросы о творчестве, “о времени и о себе” - Вы ревностно относитесь к чужому писательскому таланту? - Нет. Я с радостью поддерживаю талантливых авторов. - У Вас есть записная книжка для умных мыслей, которые следует обдумать потом и которые могут пригодиться в дальнейшей творческой работе? - Была. Последние записи я в ней делал, когда вернулся из армии, мне тогда было двадцать. Я даже не знаю, где она сейчас. Все мысли - в голове. Все замыслы. Когда-то я записывал темы, мысли на листах бумаги и бросал их в письменный стол, а когда стал перебирать, перечитывать, то почти ничего не вспомнил, что именно я хотел этим сказать. Обрывки отпущенных ощущений, ничего более. Я перестал это делать.


63 - А. Пушкин, написав своего “Годунова”, воскликнул: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!” А. Блок, в несколько дней создав поэму “Двенадцать”, заявил, точнее, записал в своем творческом дневнике: “Сегодня я гений”. Что говорите Вы себе, о чем думаете, когда работа завершена? - Я вспоминаю слова моего отца Анатолия Липицкого, он всегда мне говорил: “Если можешь не писать - не пиши”. Безусловно, есть то, что я написать должен, как главный редактор, как журналист. Это работа, и к ней относишься просто: сделал - хорошо. А творчество - совсем другое. То, что тебе стучит, колет, болит. И это иногда ощущаешь вполне физически. Выдал на лист, причесал, поправил, перечитал, понравилось - выдохнул с облегчением. - Помните у В. Маяковского: “Профессор, снимите очки-велосипед! Я сам расскажу о времени и о себе”? Что Вы расскажете о себе потомкам? - А вы думаете, им будет интересен мой рассказ “о себе”? И что значит: “О себе”? О своем творчестве? Я говорю об этом в рассказах и повестях. О личной жизни? Мне совсем не хочется ее выставлять на обсуждение общественности. Мы ведь разные, одни - в жизни и совсем другие - в том, что создаем. Соединив эти пути вряд ли получишь подлинный портрет автора, человека. - Французский поэт, писатель, критик Жюль Ренар в “Дневнике” утверждает: “Ничто не важно, поскольку литературу можно делать изо всего”. Из чего Вы делаете свои произведения и размышления на первой странице “Саксагани”? - Я опять вернусь к диалогу со своим отцом. Как-то он мне сказал: “Есть всего две темы: жизни и смерти; вопрос не в том, о чем ты пишешь, а - как”. Полностью с этим согласен. При кажущемся обилии тем, форм, стилей определяющей степенью таланта является непохожесть на ранее созданное, индивидуальность автора, и чем ярче она, тем талантливей тот, кто пишет, рисует, сочиняет музыку. Из чего лично я создаю

свои произведения? Да из всего. Я много раз на спор писал рассказ на заданную тему за пятнадцать минут. Вы знаете, получалось. - “При свете дня всевозможные глупые мысли в голову уже не лезут” - есть такое суждение. Когда пишете Вы? Днем? Ночью? За столом? В дороге? - Раньше - только ночью. Мне казалось, что я охраняю ее, все бодрствуют - а я пишу. Помните, у Франца Кафки эссе “Ночью”: “Погрузиться в ночь, как порою, опустив голову, погружаешься в мысли, - вот так быть всем существом погруженным в ночь... Отчего же ты бодрствуешь? Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен.” Но это раньше, сейчас приходится писать в любое свободное время суток. Пишу за столом, набирая на клавиатуре компьютера. Нет времени на рукописи. - В. Маяковский утверждал, что не надо заниматься “выделыванием поэтических зажигалок”, “надо браться за перо, когда нет иного способа говорить, кроме стиха”. Вы согласны с поэтом? Когда Вам хочется говорить стихом? Помнится, в “Саксагани” лет 5-6 назад публиковалась Ваша поэтическая подборка. - На первый вопрос уже отвечал словами отца: “Если можешь не писать - не пиши”. Это применимо не только к стихам, но и ко всему творчеству. А стихи я пишу, когда не могу эмоционально вложиться в прозу, это бывает крайне редко. - Хотя бы раз возникла у Вас мысль написать биографию своего отца? Память о творческих людях, их жизнь, деяния, творения, по мнению Андре Моруа, помогают потомкам обрести уверенность в своих возможностях. Писатель, эссеист, своего рода философ, он призывал создавать великим людям “храмы памяти” и сам возводил их - своими книгами. Что думаете Вы по поводу этого суждения? - Думаю, что он по-своему прав. Важно только, чтобы создающий храм был сам достойным творцом, дабы не оказался храм избушкой вет-


64 хой. Я писал об отце и о маме отдельные очерки, рассказы. Замыслы есть замахнуться и на большую форму, но, видно, еще не время. Судьба моих родителей интересна даже, как соединение несоединимого. Они были такими разными, и они были такими близкими... Словом, описывая судьбу и жизнь отца невозможно рядом не поставить маму, - она его хранила, перебегая вслед за ним по всей, ранее необъятной, стране. Но описывать эту жизнь нужно бережно и осторожно, чтобы верно передать всю глубину отношений, притом не внешних - это просто, а внутренних, настоящих, искренних. - Важно ли для Вас чужое, пусть и не профессиональное, мнение о мыслях, высказанных в колонке редактора? Только честно. - Скажу, что важно - солгу, скажу нет - тоже не совсем правда. В любом случае, думаете, я поменяю свои мысли после чьих-то суждений или замечаний? Это ведь мои мысли. Меня интересует созвучие с теми, кто читает, понимают ли меня. Получается ли раздвинуть рамки сознания читателя и заманить в тайну ощущений и предощущений, в свой мир, где границ просто не существует. Помочь оказаться в пространстве вне времени, застыть на мгновение, задержаться в моем мире. А затем не забывать увиденное. А в идеале - поменяться. Это уже сверхзадача. -Как человек творческий, Вы дружите с сомнением? - Я с ним давно живу бок-о-бок. - В “Саксагани” все чаще появляются Ваши публикации-воспоминания. Одному из собеседников Ахматовой в последние годы ее жизни запомнились слова о том, что “для поэта единственное, что имеет смысл - это прошлое, а более всего - детство. Все поэты стараются воспроизвести свое детство...” Дорогие сердцу воспоминания незабвенного времени? О чем еще не написали? - Возвращаешься в детство не для того, чтобы тосковать или грустить, я говорю лично о себе, разумеется, а для того, чтобы почерпнуть оттуда любви и искренности, еще себя, настояАльманах “Саксагань” № 34 2016

щего, не обтесанного жерновами времени. Это своего рода подпитка для дальнейшего пути. О чем еще не написал? В первую очередь о родителях, я уже об этом говорил. - Созидание... создание литературы... Как рождается замысел, каковы жизненные впечатления, внутренние переживания, как велико желание обрести истину? - Путь к истине и есть самоцель творчества. Познавая, ощущая, ты учишься создавать, творить, это уже мыслеформа, сродни алхимии. Полунаука - пулуфилософия. Истина манит своей незыблемостью и постоянством. Иногда кажется, вот, уже нащупал, поймал ее, - но нет, всего лишь очередной этап на пути. На мой взгляд, этот путь вечен, в чем и прелесть его. - Бывают ли у Вас дни “безработицы души”? Чувствуете, как в этот период уходит время? Когда “душа нема” - как выходите из творческого кризиса? - Нет, не бывает, моя душа - трудяга, каких свет не видывал. Она никогда не молчит. Я иногда глохну от ее криков и стонов. Иногда хочется, чтобы потише себя вела, но куда там! - орет во все горло (ежели у нее такое имеется), аж слов не разобрать, сплошные стенания. Вот тогда и не пишу, слушаю ее нытье. Но, успокоившись, она начинает говорить внятно, и я снова могу что-то делать. - Фридрих Ницше, немецкий философ второй половины XIX века, изрек: “Правдивый человек в конце концов приходит к пониманию того, что он всегда лжет”. Что Вы думаете по этому поводу? Полагаю, что с мнением философа не согласитесь. Вопрос главный: легко ли говорить правду своим собратьям по перу? - Вы ошибаетесь. Я полностью согласен с Фридрихом Ницше в данном изречении. Тут важно понять, что есть ложь. Например, все знают, что человек обладает ассоциативным мышлением, используя для анализа причино-следственную связь. Следовательно, то, чего он никогда не видел, создать своим воображением просто не может. Почему же тогда ставят под


65 сомнение существование других измерений, иных форм жизни? Читая фантастику, фэнтези, мистику, мы каждый раз сталкиваемся с доказательством существования чего-то помимо человеческой расы. Зачем же создавать целую науку УФОлогию, чтобы доказать очевидное? Не проще ли найти все отгадки в самом человеке? Но тогда все миропонимание перевернется с ног на голову (в нашем разумении, естественно). Поэтому все лгут - от светил науки до простых жителей Земли, ищут там, где никогда не найдут, проходя мимо стопроцентных доказательств. Я - не исключение, я лгу самому себе, успокаиваю себя ложью, взращиваю ее в себе, чтобы обрести покой и постоянство. Ведь таких понятий в природе не существует. Собратьям по перу? Знаете, моя бабушка говорила: “Правду, конечно, говорить надо, но не всегда. Например, если ты видишь человека с одной ногой, ты же не побежишь к нему кричать: эй, слышишь, у тебя ноги не хватает! Вот так и в жизни: некоторую правду стоит придержать при себе”. Я полностью согласен со своей бабушкой. Не всегда правда так необходима, иногда стоит солгать, тем более, что все про себя и так все знают: все ощущения, понимания существуют на уровне подсознания. Просто человек крайне редко может принять настоящее.

Это не все вопросы, которые хотелось бы задать Андрею Дюка. (Помня о “пространстве” и “времени”, останавливаюсь.) Несмотря ни на что, могу утвердить, что разговор состоялся. И очень хочется верить, что читатель интервью ощутил свою причастность к чужой напряженной внутренней жизни, а “приложив руку” к страницам жизни главного редактора - уж точно - почувствовал теплоту и “биение крови”.

«Україна моя квітуча»

Станіслав ГЛАДАР Учасник Великої Вітчизняної війни Номинация: патриотическая

ВИПАДКОВА ЗУСТРІЧ Над містом вставав світанок. Пахло гаром. Горіла станційна будівля. Маленький круглий начальник станції - здавалося, штовхнеш його, і він покотиться, як колобок - бігав, метушився навколо бійців, безпорадно жестикулюючи. Але на нього не звертали уваги. Пронесли поранених. Хтось лаявся в лихоманці, потім замовк, і раптом, зриваючи пов’язку з очей, закричав: «Нічого не бачу, Іване! Нічого не бачу! Де ти, Іване, чому мовчиш?» І, знесилений, опустився на ноші. Дах будівлі прогорів і звалився, розкидавши навкруги тучі іскор і чорного, задушливого диму. Десь в іншій частині міста загриміли поодинокі гарматні постріли, і все замовкло. І раптом у тиші, що настала, повисли звуки рояля. Бійці здивовано підняли догори голови. Хтось грав популярне до війни танго «Бризки шампанського». Притулившись до тумби з оголошеннями, несподівано заплакав старий вусатий солдат. Мелодія танго мчала з розбитої бомбуванням сірої будівлі. І він пішов назустріч, розштовхуючи присутніх тут бійців. Музика кликала його все вище і вище. На зруйнованих сходах він вже біг, з хрускотом давлячи штукатурку солдатськими чобітьми. На останньому поверсі темними западинами зяяли віконні отвори, вітер з шелестінням розносив по підлозі чиїсь сімейні фотографії, обривки якихось паперів. У кутку уцілілої кімнати за роялем сидів худорлявий молодий боєць. Однією рукою він грав, а інша лежала на перев’язі. - Вася! Синку! - скрикнув старий солдат. Юнак, що сидів за роялем у потертій, вицвілій гімнастерці, здригнувся і здивовано обернувся. Подив на його обличчі в той же час змінився радістю. - Батьку! На весь голос закричав він і, накульгуючи, кинувся назустріч. Вони міцно обнялися і поцілувалися. Батько відступив на крок, намагаючись розгледіти сина трохи краще. - Що ж це, синку, адже нам похоронна приходила... Так все всередині і обірвалося, як твоє улюблене танго почув, ледве сили знайшов збігти нагору. А пам’ятаєш, як ти його грав на випускному шкільному вечорі? Всі танцювали. Скільки було радості і щастя на молодих обличчях!


66 - Дуже все добре пішло, батько. Таке не забувається! - Стривай-но, а що це в тебе з рукою? - Дурниці, це скоро пройде, - солдат обережно поворушив пальцями. - Нічого, синку, скоро війні кінець, і зустрінемося ми вже вдома! - Батько, ти мені скажи, будь ласка, як там моя наречена, Галя? Де вона? Що з нею? Щось я жодного разу не отримував від неї звістку. - З твоєї Галею, синку, трапилося прикре, непередбачене непорозуміння. Як тільки ти пішов на фронт, прийшла Галя до нас жити, дуже мати їй рада була, - батько проковтнув тугий клубок, який підійшов до горла. - А потім німці прийшли... Розумієш, випадково потрапила Галина в облаву... Всіх, кого вони захопили в той раз, до Німеччини відправили. - Але ти кріпися, синку, будемо сподіватися, що з твоєю Галею нічого не трапиться, і вона після війни повернеться додому! У центрі міста знову загриміли гарматні постріли. У дворі відчайдушно сигналила машина. - Це за мною, - сказав син. Вони зійшли розбитими сходами. Біля під’їзду його чекав громіздкий “ЗІС”. Батько і син обійнялись. Гулко вдарив до дна кузова річ-мішок. Машина різко взяла з місця. - Син? - запитав хтось із стоячих поруч солдатів. - Так, - відповів батько, не обертаючись. Ось така у нас трапилася з ним випадкова зустріч. Він дивився услід машині доти, поки вона не зникла за поворотом. Холодний студений вітер розносив по місту запах пороху. Високо над головою гуділи літаки - то летіли на захід радянські бомбардувальники... І БУЛИ САЛЮТИ Олександр Сергійович, вже не молодий, тихий, скромний і мовчазний чоловік, відправився на початку травня за місто, щоб ненадовго винайняти собі дачу. Їхав-їхав, потім нарешті зійшов з автобуса в одному із заміських сіл і довго бродив, відлякуючи власним виглядом сільських пишногрудих господинь. А потім, втомлений, розбитий від свіжого весняного повітря, яке налинуло на нього, набрів на самій околиці села на маленький похилений будиночок, і, вже ні на що не сподіваючись, постукав. Двері відчинила ще не дуже стара жінка і відразу так привітно, по-домашньому посміхнулася, що Олександр Сергійович осмілів і сказав досить довгу для нього фразу: - Здрастуйте, щодо дачки... Ось уже дві години ходжу по вашому селу - і все ніяк, - і додав: - Мені б Альманах “Саксагань” № 34 2016

власну кімнату на місяць, один я зовсім, хочеться відпочити від міської суєти. - Заходьте, - сказала жінка, - відпочиньте трохи, а я зараз. І вона заметушилася, заклопоталася, накриваючи на стіл, одночасно справляючись, звідки він, і про його ім’я-по батькові, - Олександр Сергійович не відразу навіть зрозумів, що це йому накривають стіл, а зрозумівши, страшно зніяковів, засовався на стільці, сказав: - Що ви, не буду я! Не треба! І він став ввічливо пояснювати, що снідав, ситий, що взагалі їсть помалу і рідко. Господиня, не перебиваючи, згідно кивала, і все так само привітно усміхалася, роблячи свою справу. Олександр Сергійович і не помітив, як з’явилися біля нього тарілки з гарячим супом і паруючою картоплею. Тут же на столі опинилася і чвертка горілки. Він хотів було знову заперечити, сказати, що не п’є, але махнув тільки рукою і підняв чарку: - Ну, коли так... Давайте вже тоді разом. За Перемогу і за вас - хорошу людину. Господиня, погодившись, мабуть, що людина вона дійсно хороша, цокнулася і жваво випила. - Звуть мене Варвара Григорівна, - повідомила вона, і Олександр Сергійович зрозумів, що про це він повинен був сам запитати, і вона виправляє його недогадливість і незручність... - Кімнатку я вам здам он ту, сусідню. Про оплату не турбуйтесь, домовимося, – і, трохи пригорнувшись до його руки, сказала: - Їжте, милий, не соромтеся... Чи то від випитої чарки, чи то від цього незвичного для Олександра Сергійовича дотику ї ї рук, стало раптом надзвичайно радісно і тепло на душі і трохи шкода себе та самотньо прожитого життя. - Холостяк, - несподівано дзвінким голосом сказав Олександр Сергійович. - Не пощастило мені в житті... А ви що ж, Варвара Григорівна? Жінка важко зітхнула і сказала: - А я й заміж вийти встигла, і сина народити, і поховати обох. - Війна? - Вона. Вона, проклята... Вони випили ще по чарці, і Олександр Сергійович задумався. Він згадував. Згадував про важкі свої роки, про війну, і спочатку несміливо, а потім все більш розпалюючись, став розповідати: - Ох, як ми воювали! - говорив Олександр Сергійович, блідий і з сяючими очима. - Гірко, відчайдушно, насмерть... Сьорбнув же я горя, натерпівся страху і болю від ран. Зате вже, коли йшли в атаку «за Батьківщину», ні одна куля мене не брала!


67 Варвара Григорівна встала, склавши руки пожіночому, погойдувала головою, голосила, і це ї ї підтакування, тихе захоплення ним надихало Олександра Сергійовича, і він все говорив і говорив, ніби хотів виговоритися за все життя. - Ну і били ми їх під кінець! Вгризалися в чужі, чорні міста так, що ніяка сила не могла нас зупинити! Потім - чули по радіо салют в нашу честь. І ще було багато салютів. Ось так-то, люба Варвара Григорівна, - сказав він ласкаво-повчально, багато довелося мені пережити і побачити на віку. Він хотів було розділити те, що залишилося на денці пляшки, між чарками, але вона відсунула свою: - Досить. Я зараз збігаю ненадовго до подруги. Вона тут недалеко живе. Прийду - чайку вам зігрію, а ви поки відпочивайте. Варвара Григорівна знову засвітилася, закрутилася по кімнаті, накинула на себе старенький, з підробленими плечима, жакет, і Олександр Сергійович почув, як щось слабо брякнуло. Він підняв очі і помітив на жакеті три медалі. Олександр Сергійович встав, потоптався навіщось на місці, запитав, кивнувши на нагороди: - Ваші, чи як? - А чиї ж іще! Звичайно, мої, - з гордістю сказала господиня, трясучи відрами. - Так-так... У яких же краях, на якому фронті вито воювали, дорога Варвара Григорівна? - Та ні, Олександр Сергійович, воювати я не воювала, на фронті теж не бувала. Ці медалі я отримала за доблесну працю у Великій Вітчизняній війні за токарним верстатом - сказала вона і підтюпцем побігла до хвіртки. Олександр Сергійович мовчки сидів за столом. ПЕРЕПОЛОХ Молодий представницький чоловік з’явився в цеху після обіду. Одягнений він був у нову брезентову спецівку, білосніжну сорочку з метеликом, а голову вінчав капелюх з хвацько заломленими полями. Незнайомець першим ділом зайшов на слюсарну дільницю, заглянув у кожен куток. Покрутив руків’я лещат, переходячи від одного верстата до іншого, про щось запитуючи робітників. Тут щось не те, зметикував бригадир слюсарів. І дав команду своїм робочим після зміни якомога ретельніше прибрати верстати. На другий день «капелюх», так охрестили свого незнайомця робітники, знову з’явився в цеху. Він пішов на механічну дільницю, спробував піднятися по пожежній драбині, але, мабуть, передумав. Ця підозріла поведінка незнайомця не вкрилася від пильного старшо-

го майстра, і він кулею кинувся до начальника цеху Умнова. - Та-а-ак, - протягнув начальник, вислухавши старшого майстра. - Справді, тут щось не те... Через кілька хвилин всі інженерно-технічні працівники цеху були в зборі. - Хто знає нового начальника відділу техніки безпеки? - обвівши очима присутніх, запитав Умнов. Того, виявилося, ніхто не знав. Але от з місця піднявся плановик, дідок Соколенко. - Ходить чутка, - пропищав він, - новий начальник з техніки безпеки - колишній працівник главку, дуже строгий, не інакше, як він і є... - Ось попрацюй з такими кадрами, - гнівно блимнувши очима, промовив Умнов, - Запроторять за грати ні за що, ні за понюх тютюну. Ось ти, Соколенко, знав, а мовчав, - Умнов подивився на плановика. Соколенко зіщулився, втягнув голову в плечі і мовчки утупився очима в підлогу. - За грати, може, й не запроторять, а преміальні плакали, - зауважив заступник начальника. - Ось що. Зараз же кинути все до біса і зайнятися наведенням порядку в цеху: вичистити від бруду і всякого непотрібного мотлоху всі закутки, вимити вікна, перевірити електропроводку, видати робітникам захисні засоби і все інше, - розпорядився начальник цеху. І в цеху почався такий переполох, що штурм наприкінці місяця, коли план горить і за всіма статтями, був ніщо в порівнянні з цим авралом. До кінця дня верстати та верстаки сяяли, як начищені господинею каструлі. Усюди панували порядок і чистота. Майстер Пінчук не був присутній на нараді у начальника. У цей час він був у завкомі і тепер мирно розмовляв із «капелюхом» і дивувався, як міг за один день так перетворитися цех. Побачивши Пінчука з молодим незнайомцем, Умнов наважився підійти до них. - Здрастуйте, - мило посміхаючись і улесливо нахиливши голову в бік молодої людини з «метеликом», співучо промовив він. - Знайомтесь, - сказав майстер. Умнов простягнув руку. - Наш новий слюсар, Валерій Чисгов, - представив незнайомця Пінчук. Рука начальника цеху повисла в повітрі. Від несподіванки він сплюнув на вичищену підлогу і покрокував у свій кабінет.


68 «Україна моя квітуча»

Игорь МОСУНОВ I место Категория “взрослые” номинация: проза

ПОДАРОК К РОЖДЕСТВУ (история создания комедии Н. В. Гоголя «Ревизор») из цикла «Тайная история русской литературы» Перечитывая последние письма Н. В. Гоголя, я невольно ловил себя на мысли, сколь ценными могут быть воспоминания непосредственного участника событий против воспоминаний человека постороннего и несведущего в сути освещаемого вопроса. Таким несведущим и представился мне Владимир Александрович Соллогуб (1813-1882) – русский писатель средней руки, ничем особенным не прославившийся и ничего значительного в литературе не добившийся. Именно он в своих воспоминаниях извратил историю о том, как возник замысел гениальной комедии Гоголя «Ревизор». В. А. Соллогуб выдумал случай, якобы имевший место в городе Устюжне Новгородской губернии. Будто бы произошел этот случай с А. С. Пушкиным, которого приняли за чиновника из столицы, а известный писатель воспользовался этим положением и обобрал всё городское начальство. Но, одним суждено рассказывать небылицы, перекручивать факты и запутывать историков и литературоведов, добиваясь дешевой и быстрой популярности, а другим – нести тяжкий груз правды, веры в историческую справедливость, в светлые и чистые идеалы. Я пишу эти строки спустя сто семьдесят восемь лет после описываемых событий. Как и тогда, на календаре декабрь, и близится Рождество (по старому стилю). Я надеюсь, что последние письма Н. В. Гоголя когда-нибудь будут опубликованы…

Альманах “Саксагань” № 34 2016

Зима 1835 года выдалась в России снежной и суровой. Дворники не успевали расчищать дороги от снега. Поутру, еще бодрые и веселые, принимались за работу с охоткой, а ближе к обеду, уставшие и взопревшие, крыли этот снег по матушке. Все больше щурились от снежной белизны, да все чаще курили, чтобы передохнуть. Им хотелось закрыться в дворницкой, напиться водки и лечь спать. А снег все валил и валил… Александр Сергеевич Пушкин проснулся утром 24 декабря, потянулся и сел на кровать. Он уставился в окно и стал смотреть на падающий снег. Поежился, почесал ногу, набросил на плечи одеяло и стал бесцельно ходить по комнате. Александр Сергеевич был в подавленном настроении. Всему виной был вчерашний карточный проигрыш на приеме у генерал-губернатора Спицына. … Ужин был превосходен. Танцы, вино, шампанское, снова танцы. Дамы строили глазки, и с самым пристойным видом шептали ему на ушко всякие непристойности. Потом заявился какой-то новый обер-полицмейстер и всем стало весело. Петлин, что ли? Он определенно был похож на Пушкина, и их стали путать. Дамы начали строить глазки Петлину, а его супруга, дородная женщина с хищными глазами, отвела Пушкина за колонну и стала расспрашивать, куда он спрятал деньги, полученные с купца Коровина позавчера. Писатель еле вырвался и убежал в другой зал. Дамы взяли обер-полицмейстера в оборот и стали над ним подшучивать. Обступили его и просили почитать стихи о любви, обещая поцелуй от каждой дамы. Смущенный Петлин что-то читал невпопад и глупо улыбался, покуда разгневанная жена не растолкала дам и не съездила ему по физиономии, обозвав бабником и волокитой. Потом потащила за колонну учинять допрос. В соседнем зале мужчины играли в вист. Пушкин походил между столами, успокоился и тоже сел играть. Поначалу ему и майору Попову, с которым он играл в паре, везло. Они с майором то и дело многозначительно переглядывались и перемигивались. Однако после выигранных четырех партий фортуна отвернулась от них. Пушкин с партнером начисто проигрались и остались без копейки. Александр Сергеевич подошел к окну и открыл его. «Никак, завтра Рождество?» - крикнул


69 он дворнику. «Так и есть» - крикнул дворник в ответ и перекрестился. Потом добавил: «Ты бы, барин, дал мне рупь к празднику». Пушкин сразу спрятался и закрыл окно. «Где же я тебе возьму этот рупь? - подумал он. Жене, что ли, написать? Уж десять дней, как ушла». Походив еще немного по квартире, Александр Сергеевич сел за стол и написал письмо: «Здравствуй, любезная душа моя, Наталья Николаевна. Вот уж десять дней, как мы в разлуке. У меня все хорошо. Только вот вчера проигрался в карты. Давай мириться. Наша Мурка третьего дня родила котят. Приходи смотреть. Твой Пушкин». «Если даже не захочет мириться, то на котят точно придет посмотреть» - рассудил писатель, встал и подошел к окну. Дворник поставил лопату в снег и курил, притопывая и похлопывая руками. - Кузьма! – позвал Пушкин. Из соседней комнаты вышел слуга. «Чего изволите?» «Снеси письмо Наталье Николаевне да зайди в лавку, возьми чего-нибудь поесть». «Письмо снесу, а в лавку не пойду – не даст хозяин». «Это еще почему?» «Рождество ведь завтра, за деньги все разберут, в долг отпускать нужды нет». Александр Сергеевич задумался. «Ладно, ступай к Наталье Николаевне». Прежде чем уйти, Кузьма попросил рупь к празднику, но Пушкин отвернулся и сделал вид, что не расслышал просьбы. Слуга ушел. Александр Сергеевич еще немного походил по комнате, постоял у окна, поглядел на дворника, вздохнул и решил сам отправиться в лавку. Чтобы не встречаться с дворником, вышел через черный ход. Увязая по колено в снегу, выбрался на расчищенную дорогу, обтрусил одежду и зашагал в лавку. В лавке купца Михеева народу было видимо-невидимо. Рождественский пост заканчивался, и люди покупали все, чего желала их душа. Гуси, утки, свинина, сало – все шло нарасхват. Слуги только успевали подносить. Пушкин встал в очередь. Из кладовой вышел сам Михеев и сурово посмотрел на посетителей. Взгляд его остановился на Пушкине. Лицо купца сразу же расплылось в улыбке. Обогнув стойку, он быстрым шагом направился к писателю. - Господин Петлин! Ваше высокопревосходительство! Какой дорогой гость! Да что же вы

здесь стоите? идемте прямо в кладовую, идемте! Пушкин не успел ничего ответить, как купец Михеев ловко подхватил его под руку и повел за прилавок: - Да я вас сам и обслужу, тотчас же, - хозяин ловко орудовал ножом, услужливо улыбаясь Петлину (Пушкину), отрезая самые лучшие, самые жирные куски свинины, баранины, ветчины и сыра. Потом зачерпнул прямо из бочонка соленых грибочков, из другого бочонка – огурчиков. «А семгушки свеженькой?» Пушкин оторопело кивнул. Михеев отрезал семги. Потом бережно достал из-под стола две бутылки настойки красного цвета, аккуратно завернул их в чистые тряпки и поставил в сумку обер-полицмейстера (Пушкина). «Малиновая, - пояснил он, - жена сама делала. Для себя берег, но для вас ничего не жалко». «Петлин, значит, - смекнул Александр Сергеевич, - этот купец, выходит, тоже меня с ним спутал». «Живее! – крикнул Пушкин - Я тороплюсь!» «Конечно, конечно, Ваше высокопревосходительство, сей момент». Хозяин торопливо складывал продукты в сумку. Одной сумки оказалось мало, и он дал еще свою. «И жене материи на платье!» - распорядился Александр Сергеевич. «А как же!» - воскликнул Михеев и побежал в другую кладовую. «Самой лучшей!» - крикнул ему вслед Пушкин. Запыхавшийся хозяин притащил два рулона материи, завернул их в бумагу и уложил во вторую сумку. После того, как все было сложено, Михеев взял сумки и потащил их к выходу. «Поставь на улице у входа, мой слуга заберет». «Будет исполнено, Ваше высокопревосходительство». Хозяин пропустил «обер-полицмейстера» вперед, вынес сумки на улицу, поставил и, кланяясь и улыбаясь, попятился назад в лавку. «Всегда к вашим услугам, господин Петлин, заходите, будем рады». Пушкин вздохнул. Брать извозчика не было денег, а представляться обер-полицмейстером не было смысла: извозчик не поверит. Вот если бы на нем был мундир… Но мундира не было, и Александру Сергеевичу пришлось взять тяжелые сумки и тащить их самому. Вспоминая происшествие в лавке и улыбаясь, Пушкин, забыв про черный ход, двинул через парадный. Да встретился нос к носу с дворником. Дворник посмотрел на полные сумки продуктов и покачал головой. «Эх, барин, сколь-


70 ко накупил провизии, вон, еле тащишь, а для меня рупь пожалел». Александр Сергеевич хотел что-то ответить, но дворник отошел, демонстративно отвернулся и закурил. Пушкин с сумками поплелся на второй этаж. «Видал, как надо в лавку ходить? Видал?» кричал он слуге. «– А ты говорил – не дадут! Как узнали, что перед ними сам Александр Сергеевич Пушкин, так все и забегали». Кузьма только глазами хлопал. «Отнеси да разбери!» - приказал писатель слуге. «Там господин Гоголь пришли» - Кузьма указал глазами на комнату, взял сумки и понес их в кухню. «Ты чего расшумелся, Сашка?» - спросил Гоголь, выходя в переднюю. «Здравствуй, Николаша! Дай я тебя обниму и поцелую». Писатели обнялись, поцеловались и прошли в комнату. «Какой забавный случай со мной произошел, начал рассказывать Пушкин, - обхохочешься». «А я вот, Сашка, хотел тебя о чем попросить: научи меня писать стихи» - вставил Гоголь. «Да что стихи! – воскликнул Пушкин. - Тут целую пьесу можно придумать! Комедию! Ты послушай! Вчера отправился я к генерал-губернатору Спицыну…» И Александр Сергеевич со всеми подробностями пересказал Гоголю события вчерашнего и сегодняшнего дня. Николай Васильевич слушал с интересом, время от времени делая пометки в записной книжке. По окончании рассказа встал и взволнованно заходил по комнате. «Ты прав, Сашка! Тут такое можно развернуть! Тут…» «А что, если представить, что в некий захолустный городишко приезжает мелкий чиновник…» - начал Александр Сергеевич. «Который проигрался в карты…» - подхватил Николай Васильевич, указывая пальцем на Пушкина. «А его принимают за важное официальное лицо, которого ждут с инспекцией…» - продолжил Пушкин. Писатели живо обсуждали подробности будущей пьесы и не заметили, как стемнело. «Это тебе мой подарок к Рождеству» - объявил Александр Сергеевич, провожая Гоголя. «Что и говорить, царский подарок, от души тебе благодарен, Сашка. Мне не терпится взяться за эту пьесу, руки так и чешутся» - ответил Гоголь. Приятели обнялись и попрощались. Довольный Николай Васильевич принял от слуги шубу Альманах “Саксагань” № 34 2016

и шляпу и дал тому рубль. «На вот тебе, братец, рупь к празднику». «Премного благодарен» просиял Кузьма. На улице дворник закончил убирать снег и чистил лопату. Гоголь подошел к дворнику и спросил: «Как звать-то тебя?» «Митрофаном» ответил тот. «Вот тебе, Митрофан, от меня рупь. Завтра ведь Рождество». «Благодарствуйте, барин». Счастливый дворник тотчас же пошел в дворницкую, поставил лопату и отправился в лавку за водкой и закуской. Наталья Николаевна Гончарова, прочитав письмо супруга, вздохнула и улыбнулась. «Хитер же ты, Александр Сергеевич, - подумала она, - на котят страсть как охота поглядеть. Пойду, пожалуй». Собралась, да по дороге зашла в лавку, купила всего самого вкусного и изысканного, не забыв про шампанское и клико: Пушкин все-таки! … Город засыпал. Но не спал Николай Васильевич Гоголь. В предвкушении новой пьесы он пришел домой крайне возбужденный и радостный. Зажег свечи, по обыкновению выпил чаю, согрелся, сел за письменный стол и вывел на чистом листе бумаги: «Ревизор» (комедия). В голове у него уже проступали очертания главных действующих лиц, их характеры, речь, привычки. Не спали Александр Сергеевич Пушкин с Натальей Гончаровой. От жарких поцелуев и объятий горели глаза, а свечи были потушены. Наталья Николаевна, конечно же, простила его и в этот раз. Не спал слуга Кузьма. Он тайком отрезал кусок ветчины и семги, принесенных из лавки хозяином, и, осторожно ступая по лестнице, спускался в дворницкую: нехорошо идти в гости с пустыми руками! А дворник Митрофан уже растопил печку, раскладывал на столе картошку, огурцы, жаркое и разливал водку, потирая руки и предвкушая ее приятный вкус, обильную еду и добрые застольные разговоры. Спали только кошка Мурка с котятами. А за окнами, не переставая, валил снег…


71 «Україна моя квітуча»

Антон МОСТОВОЙ I место Категория “взрослые” номинация: проза

С ДЕВЯТИ НОЛЬ-НОЛЬ Не успел Вова Коржаков трагически погибнуть под колёсами грузовика, как его что-то отвлекло. - Уже второй за месяц. Ну кто пропустил? Охамели там, что ли? Куда его девать? – сокрушался голос в темноте. - Подожди, - отвечал второй голос в той же темноте. – Нормально всё будет. Пристроим. - Пристроим. Как же. Потом опять без премии? Или выгонят вообще. Пристроим, - возмущался голос. – Чего он тут вообще лежит? Стульев мало? - Да подожди, - второй голос приблизился, и стало ясно, что сопровождается он дыханием. Тяжёлым послеобеденным дыханием. – Мужчина, поднимайтесь! Мужчина! Что-то звонко хлопнуло Вову Коржакова по щеке. - Мужчина! Я к вам обращаюсь! – и хлопнуло ещё раз. Тут бы Вова, конечно, встал и возмутился, если бы не был уверен, что минуты две назад умер. А покойникам – само собой – полагалось лежать спокойно и с достоинством. Даже если ноги им размололо в кашу, которую проволокло за грузовиком метров пять. - Мужчина! Вставайте! Хватит! – теперь уже не хлопнуло, а по-настоящему шлёпнуло. - Водой побрызгать? – предложил первый го-

лос. – Или за ухо ущипни. - Сам его щипай, - окатило Вову очередной волной дыхания. Обед явно был запит чашкой кофе под сигарету. И хорошо, если одну. – Да что ж такое! Поднимайся, ты! Что ж с тобой делать? В голосе звучало неподдельное отчаяние, и Вова Коржаков, человек при жизни отзывчивый, открыл глаза, чтобы посочувствовать. - Ты смотри! – обрадовался голос. – Давайте мы вас поднимем, - как и положено, взгляд застилала мутная пелена, всё дрожало и расплывалось, но за плечо уже ухватились крепкие руки, рывком подняли тело Вовы, удержали и усадили на что-то мягкое. - Водички попейте, и моргайте, моргайте, сейчас прояснится, - в пальцы ткнулось твёрдое ребро стакана. Вова послушно моргнул, и та самая мутная пелена немедленно пропала. Захотелось проснуться. Вместо этого Вова Коржаков выпил тёплой воды и спросил: - Я в больнице? - Ну, частично - да, - сказал тот самый, недавно пообедавший. Высокий, крепкий, ручищи огромные. Застиранный белый халат прямо трещит на плечах. – То есть телесно. Сейчас уточним. - Пятая горбольница, политравма, - послышалось из угла. – Третья палата, первая койка. - А когда меня выпишут? – Вова чувствовал себя вполне здоровым, на удивление ничего не болело, - но докторам видней. - Не выпишут, а выдадут. Вскрытие через два часа после обхода, - стакан вывалился из пальцев, живот скрутило судорогой, а в глазах снова помутилось. Живой. Значит, живой. А авария? Всё-таки сон, или бред, или галлюцинация. Живой и в больнице. А теперь эти двое хотят убить его после обхода. Зачем? Да какая разница?! - Ну-ну! Тихо, тихо, - укоризненно сказал голос. – Со всеми бывает, ну, ну, чего вы, ну? Вова Коржаков зажмурился, задержал дыхание и поднялся со стула. Немного пошатывало – но ничего, бывало и хуже. Главное – внезапность. Врезать им по морде, пока не ожидают, и бежать. Отравили чем-то, а теперь хотят вскрытие сделать! Врачи-убийцы, почки на продажу, проснуться дома в ванной со льдом, – неужели всё это правда? - Резать меня, гады? – он замолотил руками по воздуху в надежде зацепить хоть кого-то. – Убийцы! Органов моих захотели?! – левая рука на что-то наткнулась, и Вова ударил в то же место правой.


72 - Его что, напрямую отправили? – завопили из угла. – Переключай его, переключай! – и мира не стало. Был тоннель. И стал свет. И стал он, Вова Коржаков, и впереди у него был свет, а вокруг – тоннель. И сила подхватила Вову, и понесла вперёд, к свету, и мягкий голос ветра шептал: «Всё закончилось, Вова, всё позади». И пришло понимание и лёгкая грусть. И вернулась память, и вся жизнь послушно прошла перед глазами. Без сожалений, страха, без боли смотрел Вова на своё рождение и смерть. «Трагическую гибель», - шепнул в уши ветер. - Готов уже? – спросил знакомый голос, и тоннель закончился в странном кабинете. Здесь Вова уже был. Три деревянных стола, заваленных бумажными папками, вдоль стены старые кресла, под ногами замызганный коврик со следами потухших окурков, на подоконнике – престарелый фикус, чашка с отбитой ручкой и пепельница. - Вы ангелы? – немного смущаясь, спросил Вова у тех, кого он раньше принял за врачей. Каким же глупым он был, сколько же в нём осталось тревог и забот. Как прочно вцепился в него бренный мир. Но всё позади, как сказал ветер в тоннеле. Всё прошло, и остались лишь двое мужчин, похожих, как близнецы, в тесных халатах, головы гладко выбриты, а в глазах светится неземная доброта. Оба стоят, торжественно выпрямившись, и улыбаются ему, Вове. - Куда там! - махнул рукой один из них. – Вы присаживайтесь пока, - и подал пример, протиснувшись за дальний стол. Вова обернулся в поисках стула и замер. Позади него скромный кабинет вытягивался, удлинялся, и не думая заканчиваться. Стены искривлялись, пол уходил кудато вниз, а вместо потолка сияло яркое синее небо. Перед Вовой раскрывалась настоящая бесконечность, взгляд терялся в ней, следуя причудливым изгибам стен, становившихся колоннами, и замирал, наталкиваясь на бесчисленные толпы людей, огромные шевелящиеся массы, которые послушно приближались, распадаясь на лица. - Присаживайтесь, говорю, - от прикосновения крепкой руки к плечу Вова вздрогнул и послушно опустился на стул. - Это рай? – слова пришлось выдавливать из пересохшего горла. Увиденная бесконечность подавляла. Перед ней хотелось преклоняться, если бы не было так страшно. Альманах “Саксагань” № 34 2016

- Поморгайте, поможет, - сказал человек из-за стола и обратился к напарнику. - Водички предложи, чего стоишь! Пальцы снова ощутили твёрдые грани стакана. - Давайте начнём, Владимир? – пока Коржаков пил, второй человек уселся на заскрипевшее кресло и закинул ногу на ногу. – Это не рай. - И, услышав испуганный всхлип, тут же продолжил: - И не ад, не бойтесь. Вам вообще уже не положено бояться. - А что мне делать? – спросил Вова, отчаянно моргая. - Ну, положено смириться со своей участью, задумчиво донеслось из-за стола. – И принять посмертие как бы. - Я готов, - выдохнул Вова и даже перестал моргать. Сейчас он казался себе храбрым и сильным. - Хорошо-хорошо, - заверили его. – Вот давайте мы сейчас и обсудим, к чему именно вы готовы. - Обсудим? – переспросил Вова и робко улыбнулся. Снова холодный ужас скрутил живот короткой судорогой. Хотят обсудить. Подготовить. Неужели теперь, после смерти, его ждёт что-то настолько ужасное, настолько жуткое, настолько… - Владимир, Владимир, - донеслось откуда-то издалека. – Вы чего? Владимир! - Нормально всё, - сглотнул подступивший ком тошноты Вова Коржаков. В ушах шумело, сердце отчаянно колотилось, но он старался держаться уверенно. - Вы не бойтесь, вам ничего плохого не сделают, - сказали из-за стола. – Мы же наоборот, мы хотим вас получше устроить. Не бойтесь. - Хорошо, - Вове очень хотелось верить. И ещё больше – не бояться. - Давайте знакомиться, - предложили ему. – Я – Омрын, слышали, наверное? - Нет, - пожал плечами Коржаков. Чего-чего, а этого имени он точно не слышал. - Жаль. А вот это, рядом с вами, – Атанали. Мой сотрудник. - Вова, - сказал Вова и поёжился. – В смысле, очень приятно. - Приятно, - улыбнулся Атанали. Это же не имя, это собачья кличка. Хотя им тут, конечно, видней, как называться. – Вы, Вова, попали сюда, потому что вы уникальный человек. Один на много миллионов.


73 Коржаков невольно приосанился. Вот оно. Начинается! А ведь он всегда знал, всю жизнь. С самого детства был уверен, что особенный и талантливый, просто никто не разглядел его талант вовремя, не вложил денег, не дал возможности проявиться, или же, наоборот, разглядел, но побоялся связываться. Но теперь-то, теперь ему всё воздастся! Здесь должно быть по справедливости. - И уникальность ваша в том, что сортировочная служба не знает, куда вас распределить. Извиняемся, - продолжал Атанали, с каждым словом всё больше вгоняя Вову в краску, потому что смотрел с таким сочувствием, как будто прочитал самодовольные мысли и теперь тщательно подбирал слова, чтобы сгладить неловкость положения. - А? Какая служба? – переспросил Коржаков на всякий случай. - Сортировочная, - рявкнул Омрын из-за своего стола, но тут же смягчился и продолжил плаксивым голосом. – Вот вы умерли, да? Осознали, простились, так сказать, приняли, или там смирились – не знаю. А потом надо же вас куда-то определять на постоянное… - А с этим трудности, - ласково заглянул в глаза Атанали. - Почему? – затравленно поинтересовался Вова, избегая участливого взгляда. - Это вам видней, - ответил Омрын и потянулся за пухлой папкой, лежавшей на самом краешке стола. – Вот куда вас направлять? Прошло несколько секунд, прежде чем Вова понял, что вопрос этот далеко не риторический. Человек в белом халате действительно интересовался, куда отправить умершего Коржакова. И мало того – терпеливо ждал ответа, поглядывая поверх исписанных мелким почерком листов, рассыпавшихся по столешнице. - Ну, не знаю. - А кто же тут может знать? Куда и всех, наверное. - Кого – всех? – переспросил Омрын. - Нас, – замялся Вова Коржаков. – Всех. Не знаю. Русских. - В том-то и дело, что все направляются в разные места, - развёл руками Атанали. – Здесь у нас другой принцип. Да вот смотрите, - и кабинет задрожал, выворачиваясь в бесконечность. В ушах свистнул тугой порыв ветра, рванулись навстречу лица, проступающие сквозь прозрачный хвост гигантской кометы, и Вова увидел десяток рогатых карликов, деловито тащивших

измождённого мужчину к озеру, заполненному лавой. Земля под ногами у процессии кровоточила, а в чёрном небе ярко светились два красных глаза. - Вот это вот, например, русские в аду, - шепнул ветер. Совсем рядом, лениво помахивая еловой ветвью, к пушистым облачкам взлетал закутанный в простыню толстячок. Свободной рукой он прижимал к круглому боку арфу и одновременно пытался целомудренно прикрыть волосатые ноги. - Вот это русские в раю, - сказал ветер голосом Омрына, и кабинет вернулся на место. – А ещё есть Правь, Навь, немного в Джанне, даже в Эдеме вроде были, надо уточнить, - идеально выбритая голова склонилась над бумагами. - Не надо, - попросил Вова. Он только теперь сумел это выговорить, хотя начал, как только увидел адское озеро. - У нас тут каждый получает то, чего заслуживает, понимаете? – Атанали подался всем телом вперёд. – Кто во что верил или не верил, к чему готовился, чего ждал или, там, боялся. - А я? – спросил Вова. - А во что вы верили? – Омрын положил перед собой чистый лист и занёс над ним шариковую ручку. - В бога. Наверное, - подумав, ответил Коржаков. - В какого? – ласково, но настойчиво спросил Омрын. - Ну, в бога, он же один у вас, - ручка упала на столешницу, покатилась и замерла, уткнувшись в ближайшую стопку исписанных листов. - У нас тут много богов, Вова, - терпеливо сказал Атанали, пока его напарник, поджав губы, сердито сопел, растирая виски с видом донельзя утомлённого человека. – Много богов, много людей. Каждый ведь верит во что-то, нельзя их разочаровывать, понимаешь? Во что верил, то и получает, понимаешь? За веру надо награждать, понимаешь? – Вова понял только, что надо кивать в ответ, иначе эта речь никогда не закончится. – Так в какого бога ты верил? Коржаков сосредоточился, даже глаза прищурил, вспоминая. - В христианского, - выпалил на одном дыхании, словно двоечник на уроке. - Да? – тоскливо осведомился Омрын из-за своего стола. – Что-то не вижу, - и похлопал рукой по выпотрошенной папке, выставившей


74 напоказ бумажные внутренности. – Ни причастия, ни исповеди не отмечено. Крещён, конечно, но у вас это вроде как традиция, никто не спрашивал. Молитв не знал, в церковь не ходил, и так далее, и так далее, - бормотание прервалось тяжёлым вздохом. – Не верили вы в бога, Владимир. - Может, причастим по-быстрому? – в руках у Атанали появилась толстая книга в кожаном переплёте. – А? - Да нельзя уже, - после долгой паузы ответил Омрын. – Скандал будет. - Тогда, может, к буддистам? – и Вова Коржаков услышал тихую птичью трель, руки погрузились в журчащий ручей, а воздух наполнился сладким дымом. Такое впечатление, что попал в магазин подарков с восточным уклоном. - Ты его ещё в перерождения загони, пусть ещё пару раз вернётся, - скептические интонации вымели остатки тягучего спокойствия и вернули на мягкий скрипучий стул. – Были бы вы атеистом, было бы проще, - книга в руках Атанали превратилась в язык пламени и исчезла. – А ведь сами говорите – в бога верили. - А атеистам у вас что? – заинтересовался Вова. Он, если честно, насчёт бога немного преувеличил. - Ничего интересного, - пожал плечами Атанали. – Забвение. Покой. Ну, или просто ничто, как получится. С этой стороны вас приткнуть тоже не выйдет, Владимир. - Почему это? – спросил Коржаков. – Сами говорили, что не молился и... это, причастие там, в церковь не ходил... - Атеизм, Владимир, это убеждение, - наставительно произнёс Омрын. – Убеждения у нас тут заменяют веру. Вполне успешно, - и снова уткнулся в бумаги. – А вы, я вот смотрю, ни в чём убеждены не были. При жизни. Вова поник. А ведь действительно не был! Иногда, под рюмочку или пяточку задумывался, конечно, мол, а что там на самом деле, как оно будет, в случае чего? Но не больше. Разговоров на эту тему не вёл, да и не с кем было, даже канал на телевизоре переключал, если вдруг начиналась передача про загробный мир или очередной древний Египет с Атлантидой. - Может, по виду деятельности определим? – Атанали поднялся, подошёл к напарнику и взял со стола изрядно помятый листок. – Вы где работали? - В офисе, - Вове захотелось и самому посмотреть, что эти двое так усердно разглядыАльманах “Саксагань” № 34 2016

вают, но он, как всегда, не к месту заробел и передумал. - Не, тут тоже глухо, - Омрын в сердцах ударил по столу рукой, к которой тут же прилип тонкий, как папиросная бумага, лист. – Менеджер, два выходных в неделю, без перспектив, но с кредитом. Тишина. Жизнью не наслаждался, не тяготился, к силам не взывал, так что и тут не выйдет. - Вредные привычки? – профессиональным тоном осведомился Атанали и чуть не подпрыгнул на месте. – Вот же! – сунул под нос напарнику листок, потряс и сердечно улыбнулся Вове. – Выпивали? - Ну, как все, - пожал плечами Коржаков. - Это хорошо! – порадовался за него Атанали. – Это просто замечательно, что как все! – и кабинет повернулся, стулья закружились хмельным хороводом, к горлу подкатила тошнота, а на языке появился лёгкий пивной привкус. Вова обнаружил себя сидящим на длинной деревянной скамье за грубо сколоченным из толстых досок столом. Сам воздух казался пропитанным алкоголем и потом многих тысяч тел. Коржакова грубо хлопнули по спине, толкнули в правый бок, чуть не сбив на мягкий земляной пол. Возле лица промелькнуло что-то похожее на женскую грудь, но толком рассмотреть не удалось. Кто-то захохотал, шумно рыгнул, в руках сама собой оказалась огромная глиняная кружка, и густая пивная пена потекла по рукам. - Володька? – вдруг послышалось сзади. – Коржаков? Ты?! Вова обернулся и обомлел. - Дядя Витя? – переспросил на всякий случай, но сам уже понял, что не обознался. Дворовой алкаш, при жизни стрелявший у рано начавшего курить Коржакова сигареты, уже распихивал толпу, пробираясь поближе к скамье. - Сейчас мужиков позову! – радостно заявил он, похлопав старого знакомого по спине. – Гдето они тут были. Ты смотри, Володька, теперь мы погуляем, а? Тут наших – пол Вальхаллы. Мы этих рыжих, знаешь, как? – дядя Витя показал обкусанный синий кулак. – Всех их тут! Вчера, слышишь, этого, Траина, слышишь, вчетвером еле осилили. Я его – скамьёй по затылку, а он стоит, скотина. Пить вообще не умеют, гады. Эх, как я рад тебя видеть, Володька! - он снова полез обниматься. – Сейчас мужиков найду, познакомлю, выпьем толком, расскажешь, что там творится, а? Посидим, поговорим! Володька!


75 Вова Коржаков закрыл глаза и что было сил завопил: - Я не хочу! Не хочу! – и был тоннель. И стал свет. И стал он, Вова Коржаков, и впереди у него был свет, а вокруг – тоннель. И сила подхватила Вову, и понесла вперёд, к свету, и мягкий голос ветра шептал: «Ожидайте». А потом вокруг появился знакомый кабинет, и Атанали, пожав плечами, уронил листок на пол: - А он не хочет! - Не хочу, - Вова до сих пор ощущал пьяные объятия и густой запах перегара. – Не надо, пожалуйста. - Как теперь, так не надо, - ехидно прищурился Омрын. – А как при жизни, так что? На что заработал, то и получай, понятно? Работать надо над посмертием, работать было. Или думать. Хотя бы иногда. - Да нельзя его в Вальхаллу, - вдруг сказал Атанали. – Он же не по убеждениям пьянствовал, а со скуки. За компанию. Да и помер не в бою, вообще-то, но там сейчас это отменили, помоему. - А куда можно? – Омрын схватился за ворот халата, оттянул, как будто тот мешал дышать. – Куда тебя такого девать, а? Сортировщики, гады, вечно нам неликвид спихивают. А у нас план, Вова, понимаешь? План. И из-за тебя… - тут он наконец-то увидел многозначительно поднятый палец, которым Атанали размеренно покачивал в такт, видимо, собственным мыслям. - Выпивал со скуки. Можно сказать, чтобы развеять хандру, а значит, веселился. Можно сказать, изгонял вином болезни душевные и телесные. В кругу прекрасных юных дев и мудрые вёл речи… Вот, возьми, там за проезд требуют. На ладонь Вове Коржакову шлёпнулось чтото маленькое и круглое. Он скосил глаза и едва успел заметить жёлтый блеск, как пол кабинета дёрнулся, вокруг потемнело, стены растворились во внезапной полутьме, а возле правой ноги отчётливо плеснуло. Запахло сыростью и тиной. Что-то огромное бескомпромиссно схватило Вову за воротник, приподняло, вытащило из вспотевшей ладони полновесную золотую монету и, злорадно захохотав, подбросило обмякшее тело в воздух. Приземления Вова Коржаков не заметил. Просто вдруг оказался лежащим на сухом песке. Всё вокруг было серым и полупрозрачным, словно тени в дыму. Заметив рядом какое-то движение, Вова поднялся, отряхнул брюки и двинул-

ся вперёд – выяснять. Идти оказалось очень сложно. Мешал сам воздух, сопротивляясь любому движению. А оглянувшись, захотелось закричать со страху – сразу за спиной начиналась широкая река, вода в которой была абсолютно чёрной. Десяток-другой панических рывков – и стало намного легче. Вова, двигаясь огромными прыжками, кинулся вперёд, туда, где вроде бы видел странный силуэт. Вроде как огромный купол с маленькими лапками. Отсюда не разглядеть. Так он пробежал навскидку километра полтора, но не добился ничего, кроме хрипов и сбитого дыхания. Чёрная вода плескалась там же, где и в начале забега, а вдалеке так же маячило чтото странное. На уши внезапно надавила абсолютная, звенящая тишина. Сверху, забиваясь в ноздри, посыпалось что-то горелое. Приступ мучительной жажды заставил схватиться за горло. Не выдержав мучений, Вова Коржаков в отчаянии упал на песок и закричал: - Не могу! Не надо! Не могу! И был тоннель. И стал свет. И голос ласково шептал в уши: «Ваша смерть очень важна для нас. Ожидайте». - А он не может, - почти ласково сказал Омрын, когда Вова появился в хорошо знакомом кабинете. - Казённые деньги тратить может, а догнать черепаху не может. - Там никто не может, - Атанали скомкал очередной листок бумаги и торопливо сунул его в нижний ящик стола. – Надо было хотя бы водички на дорожку попить, такой больше нигде нет, может, вернётесь? - спросил он так ласково, что Вова едва не согласился. Но быстро взял себя в руки и покачал головой. - А давайте вас в эти запишем, - вдруг гнусно ухмыльнулся Атанали, - В упыри и вурдалаки. А? - А туда очередь, - сверился с очередным листом Омрын. – Лет на пятьсот. Атанали не сдавался, лоб его прорезали крупные морщины, глаза превратились в узкие щёлочки: - В духи предков не возьмут, детей ты, Вова, не оставил, а значит, значит, - и улыбнулся торжествующе. – Значит, запишем мы тебя в призраки. Привидением будешь. Стонать, цепями греметь, народ пугать. Всё, решили. Сейчас найдём, где тебя поселить, и разбежались. - Да где, - Омрын развеселился до того, что встал из-за стола. – Где он жил, там и поселим. Вы где проживали, Владимир?


76 - Да я на съёмных, вообще-то, - признался Коржаков. – С восемнадцати лет. - В принципе, идея о призраке ему понравилась. Захотелось тут же на пробу рассмеяться замогильным голосом. – Последний раз на той неделе переехал, к другу. - Вы хоть где-то жили больше года? – снова уселся за стол Омрын. - Нет, по-моему, - Вова пожал плечами. - А в офисе, в офисе, вы же там работали, выкрикнул Атанали в последнем приступе надежды. – Люди-то вас помнят, а? Вы же рядом с ними трудились. За них зацепимся. Вова замялся: - Да у нас текучка, отделы меняются, народ новый постоянно, - он махнул рукой. – Пришлиушли. Петьку в сентябре уволили, он из старых, а так ни с кем и не общался. - Тогда вот вам ручка, вот бумага, - Атанали подал искомое. – И пишите. - Что писать? – угрюмо уставился на чистый лист Вова. А ведь он уже почти почувствовал себя призраком, успел насладиться тем страхом, который мог бы вселять в души. - Отказ пишите, - прервал его мечты плаксивый голос. – Мол, я, такой-то такой-то, Владимир Степанович Коржаков, дата рождения, дата смерти, отказываюсь от посмертия, претензий не имею… - Так, не дави на клиента, - вдруг сказал кто-то таким властным тоном, что всем присутствующим захотелось тут же перестать и на всякий случай извиниться. – Работать надо нормально, а не искать отговорки, ясно? – через один стул от Вовы сидел человек, не видимый до этой минуты. И говорил он уверенно, смотрел прямо, одежду носил странную, из мягкой синевато-серой ткани, но довольно изящную и по виду очень дорогую. - Развели здесь писанину, - человек повёл плечами, и бумага вырвалась из рук Вовы Коржакова. – Куда вы это потом денете? На стенку повесите? А человека, умники, человека куда? В шкаф поставите? Или в форточку, чтоб ветром сдуло? А? Атанали с Омрыном молча сокрушались, принимая заслуженное порицание начальника. А кем ещё мог быть этот человек с таким властным блеском в глазах, что окружающие тут же начинали осознавать свою несостоятельность и немедленно приступали со всей готовностью к исправлению допущенных ошибок? Альманах “Саксагань” № 34 2016

- Вопрос сейчас решим. А вам за такую самодеятельность в следующий раз порежу все выходные. Ясно? – еле заметный кивок, и наметившаяся было буря улеглась. – Теперь ты, Владимир. Сам видишь, дело с тобой непростое, но мы к нему подход найдём, - и столько уверенности было в этих словах, что Вова понял – найдём. Вот прямо сейчас. – Работник ты был ответственный, взысканий нет, особо не опаздывал, на хорошем счету, а у нас – сам видишь, кто трудится. - Атанали и Омрын снова послушно потупились. – Так что нечего тебя туда-сюда тыкать, оставайся у нас в отделе, будем штат расширять, а то давно пора. Вова Коржаков покраснел, смущённый комплиментами. При жизни он мечтал услышать в свой адрес подобные слова, но как-то не заладилось. То ли руководство попадалось без понятия, то ли случая не подворачивалось. Поэтому теперь, стараясь не выдать волнения, спросил: - А что надо делать? – на что начальник, уже поднявшийся со своего кресла, махнул рукой: - Как везде. Отчёты, посчитать кое-чего, раз в месяц – таблицы по заполнению прибывших пофамильно, ну и сортировочному хвост накрутить, если что. Так что приступай. С завтрашнего дня, в девять чтоб – как штык. Вот эти двое тебя введут в курс, покажут, что и как, где жить, спать и прочее. У нас хорошо, - он улыбнулся напоследок. – Два выходных, отпуск, – как положено. Ну, давай, приступай, Владимир, - и исчез, ступив за порог кабинета, растворился в бесконечности, смешался с множеством лиц, выдавленных на её поверхности. - Я бы выбрал Вальхаллу, - усмехнулся Омрын, возвращаясь за стол. - Да, сотрудничек, не повезло тебе, - протянул огромную ладонь Атанали. – И стоило ради такого умирать? То есть жить? В общем, ты понял. Вова Коржаков вздохнул, ответил на рукопожатие и, уже прикидывая, куда можно переставить стол, негромко спросил: - А ты сам-то, сам как здесь оказался?


77 «Україна моя квітуча»

Геннадий КРАШЕНИННИКОВ I место Категория “взрослые” номинация: поэзия

КОНЕЦ СЕДЬМОГО ДНЯ Среди подвижных светлых пятен Воздушный вихрь увлёк нас ввысь, Скрываясь в шорохе объятий И ниспадающей листвы… И не было ни «до», ни «после» – Стремительный полёт в «сейчас» Прорезал солнечную осень, Теплом пронизывая нас… Меж двух делений циферблата, В сегменте между двух секунд, Одно звено в цепи «когда-то» Дозволилось нам разомкнуть… Тугая плоскость мирозданья Взметнула в стороны края… И осенью прозрачно-ранней Дышал конец Седьмого Дня.

ВОКЗАЛ Под стать подельникам-злодеям Прощались на полусловах… И свет, к исходу дня слабея, Лучами исполосовал Вокзал и, преломляясь в стёклах,

Бросался под ноги и нёс Заката красные потёки Блестящим ободам колёс… Лилово-серые фигуры, Сливаясь, разрывались вновь… Как никогда, глядели хмуро Гирлянды скорых поездов. Темнело… Ипостась разлуки – Зыбь сумерек – в ночную гладь Дрожащие спустила руки И, погрузившись, растеклась… И тихо ткнувшись в сумрак вязкий, – Как вниз, без посторонних сил, По наледи скользят салазки, – Состав по рельсам заскользил.

СВОБОДА Вот моё – ВСЁ – светит дырами… Воздух рассёк – из тверди – вырытый… В ушах рок-н-ролл – изъясняюсь жестами; По небу, расплесканному под ногами, – шествую… Подобных себе – рабов – взглядом меряю… Кресты – золотые, а вера – серая… Небесные брызги летят из-под обуви — В дозволенных дозах – свободу – пробую… Удобнее жить, когда воля – дутая — Все – хороши, только бесы – путают… Картой расплылось вино десертное… Придётся опять джинсы в стирку – жертвовать… В червя сомнения градус мутирует — Просватать бы душу – повыгодней – сирую, Раз уж свобода – косая и – грязная… А по асфальту – небо – размазано…


78

СЕДЬМАЯ (М. И. Цветаевой) « – Ты, стол накрывший на шесть – душ, Меня не посадивший – с краю» М.И. Цветаева Шесть – за столом, одна – в дверях… Минута истекла, другая… Я оступаюсь, впопыхах По тёмной лестнице взбегая… Но, к счастью, медлят затворить – Полоска света сумрак режет… Рывок – и золотая нить Разверзлась вширь под тихий скрежет. Недоумение. Молчат. Я выгляжу, должно быть, дико… Дрожит на сквозняке свеча, Неяркие бросая блики… Дыхание перевожу; Без слов, рассеянно киваю… « – Ты, стол накрывший на шесть – душ, Меня не посадивший с краю» – Который раз уже подряд Шептала память мне на ухо… Впотьмах её встречаю взгляд, Собравшись, наконец-то, с духом. Кровь прилила волной густой К вискам, от рук и ног отхлынув… Я пошатнулся… В мыслях: «Стой!» – Стою… но на исходе силы… Ах, как же взгляд её тяжёл! – Сжимается до боли сердце… Глоток… – За Вами я пришёл… Не откажите… – Где мне деться?.. Глаза теплеют… – Что ж, пойдём… Причин не вижу для протеста. – За нашим праздничным столом Пустует только Ваше место, – Уверенней произношу. В мгновение волною зыбкой – Души неуловимый шум – Скользнула по губам улыбка…

Альманах “Саксагань” № 34 2016

… К ГОРЕ… (АЙ-ПЕТРИ) В рассветной мути светло-чёрной мы ехали к Горе… Шершавый плац немого моря за окнами серел. Гул тишины – густой и страшный – располагал к хандре… Дрожало море стылой кашей… мы ехали к Горе… Петляла по горбам дорога – посередине гор… Мы ехали к Горе потрогать заоблачный забор. Внизу поверхность моря стлалась брусчатой мостовой. Бесцветным заревом на скалах свет брезжил неживой. Мы ехали к Горе – светало – край неба тускло тлел. Над нами нависали валом громады горных тел. День – с темнотой всё жарче споря, как плод пунцовый зрел… Листом рифлёной стали море мерцало на заре. Огромной тучи сизый ворох Горы вершину грел; гора, возлёгшая на Гору, сползала по Горе… Лоснилась каменная кожа над пеной облаков. Сочился бархат осторожно в салон через стекло; сентябрьским теплом – сусальным – уж солнцу не обжечь… Корона скалилась зубцами, как частоколом – Сечь… Зарделось всё румянцем хрупким – куда ни посмотреть – восход оранжевые руки протягивал к Горе…


79 «Україна моя квітуча»

Евгений ПАНТЕЛО I место Категория “взрослые” номинация: поэзия

Пронзаю плоть я жалом смертоносным, И, как бумагу, мышцы разрывая, В момент вскрываю грудь, легко и просто, А вот и сердце – цель моя прямая. Я бью наверняка, мной правят черти, Я не приемлю жалких компромиссов, Я фатум, рок, судьба, я ангел смерти, Я мастер непредвиденных сюрпризов. Пусть в этой жизни всякое бывало, Но смерть десертом подают на блюде. Ведь я, по сути, лишь кусок металла, Меня же пулей сотворили люди. КРИВОРОЖСКИЕ ТИХИЕ ДВОРИКИ Утро стелется дымкой туманною, И бредут полусонные дворники, И манят нас такие желанные Криворожские тихие дворики. Хрусткой корочкой выпечки утренней Разрумянились свежие булочки. Птичий гомон молитвой заутренней Пробудит криворожские улочки.

Я ПУЛЯ Я в гильзу завальцованная пуля, И цель моя оправдывает средства, Я злая, смертоносная пилюля От всех болезней, в том числе и сердца. Черства я к человеческим страданьям, Ни возраст мне, ни пол, ни род не важен, И, вопреки бесплодным ожиданьям, Я цель найду, – поверьте, гнев мой страшен. Взведён курок, вошёл патрон в патронник, И палец на крючке напрягся быстро. Прицел застыл, и варварский исконник Нажал на спуск, и тут же грянул выстрел.

Пахнет горечью мёда душистого Бирючина соцветием пенистым. Блики раннего солнца искристого Разливаются дождиком перистым. Там, в тени, притаилась скамеечка Под раскидистой ивой плакучею, И течёт безмятежное времечко Для влюблённых судьбой неминучею. И сметают с пустым безразличием День вчерашний усталые дворники, И с таким неподдельным величием Просыпаются тихие дворики.

И из ствола в безудержном вращеньи Я устремлюсь в неведомые дали, И – вот оно, прекрасное мгновенье, Но не для тех, в кого меня послали.

ДОЛГИНЦЕВСКИЙ ШАНСОН А у подъезда суета И просто жизнь обычная, Да пролетает иногда Словечко неприличное.

Полёт куражит, и пьянит свобода, Раскалена о воздух оболочка. Мишень видна, – а вот и место входа, Для цели обозначенная точка.

Полощет ветер простыню, Как парус бригантины, И засыхает на корню Столетняя рябина.


80 Промчалась мимо детвора Весёлою ватагой И растворилась во дворах, В подвалах и канавах.

Он так далёк от соловьиной трели, Щегольский вид ну явно не по нём! Но здесь он знает все углы и щели, И только здесь его родимый дом.

И дремлет маленький Андрей В коляске под балконом, А мама кормит голубей Раскрошенным батоном.

Настанет осень. С выросшим потомством На юг сбегут щеглы и соловьи, Но с гордостью, достойной благородства, Останутся бродяги-воробьи.

Стучат костяшки домино По вздувшейся фанере, – Бушуют страсти, как в кино, Среди пенсионеров.

И вот меня переполняют чувства, И сердце преисполнено любви. Шедевры криворожского искусства: Пусть красные, но – наши воробьи!

Собрались люди за углом У местной поликлиники, И рассуждают о земном Прагматики и циники.

Я верю, будет город мой прекрасный И процветать, и радовать людей, – Пока живёт – и непременно красный! – Тот самый криворожский воробей.

На бан отправилась братва – Тереть дела серьёзные. Бредут угрюмо, не спеша, Сантехники тверёзые.

БОМЖ Облезлый кот и старая помойка. Гоняет ветер мятую бумажку. И грязный бомж с серьёзным видом стоика В теньке читает старую «Домашку».

Кипит насыщенная жизнь Во двориках Долгинцево. Здесь, что ни слово – афоризм, По сути и неистово. И треплет ветер тут и там Столетнюю рябину. Кому – к станку, кому – на бан... – Такая вот картина.

Плешивый пёс зализывает раны, И невдомёк ему, что осень скоро, Вот только бомж с немыслимой отрадой Глядит на жизнь без страха и укора. И мир вокруг напитан пресным бытом, Кончая праздник мусорным пакетом, А на лице, усталом и небритом, Застыла тень удушливого лета.

ОДА КРИВОРОЖСКОМУ ВОРОБЬЮ О райской птице мы слагаем оды, И в песнях славим белых журавлей, А мне по духу ближе беспородный Наш красный криворожский воробей.

Его мирок бесхитростен и тонок, И прост, как правда, сказанная громко, Его пожитки – всё, что пять котомок, Да с плеч чужих в заплатах одежонка.

И красный он совсем не от природы, Далёк он от партийной левизны, А пылью гематитовой породы Пропитан он до самой глубины.

И, дочитав засаленную прессу, Он разделил засохший хлебный мякиш С котом облезлым – дворовым повесой, И псом плешивым – жалким, что заплачешь.

Щегол фасонит опереньем ярким, Да трель выводит звонкий соловей, Фазан слывёт гусаром страстным, жарким, – И как-то прост наш местный воробей.

И вот живут в союзе нерушимом, Бумажкой грязной странствуя по свету, Облезлый кот и старый пёс плешивый, И грязный бомж, читающий газету.

Альманах “Саксагань” № 34 2016


81 «Україна моя квітуча»

Валерий ПАУК I место Категория “взрослые” номинация: поэзия

* * * Пора бы привыкнуть, что в нас, повсеместно, летят пересуды, как пули шальные;  насколько хорош ты – тебе лишь известно, насколько ты плох – знают все остальные. 2016

* * * Я смел под фокусами луп и грузом слов, что портят солод, не потому что я так глуп, а потому что я так молод. 2016

* * * Что наши дети – счастье или муки?.. (о будущем глаголить тяжело), и только внуки, только наши внуки – грядущее, которое пришло. 2016

* * * То свет, то каменный мешок, то безупречно, то фатально; не может всё быть хорошо – должно быть, что-то гениально. 2016

* * * Надежды – вдрызг, все зубы в порошок…, дорога вдаль от вздоха до подвоха, как будет плохо – знаю хорошо, как хорошо бывает – представляю плохо. 2016

* * * Человеки – то львы, то сороки, кто-то в свинстве свином – соловей; мне страшны не людские пороки, я страшусь идеальных людей 2016

* * * Для решения всякого дела, мне достаточно пары приправ: бабе, я говорю – похудела, мужику говорю, что он прав. 2016

* * * Все те, кто оседлал вершины склонов, себя, назвав отцами государства, поменьше принимали бы законов, а больше принимали бы лекарства. 2016

* * * С реальностью играют люди в прятки. Негоже быль ни хилым, ни убогим,  И все-таки не прятать недостатки –  достоинство  присущее  не многим.  2016

* * * Уж если облик твой местами покосился, тут, что ни скажешь – отраженье лет и зим, но если в зеркале ты, вдруг, не отразился, сие не значит то, что ты неотразим. 2016


82

* * * Длинна ли жизнь, иль, даже, коротка, в ней два пути – петля или виток, и если ты ушел не «с молотка», то значит, ты пойдешь под молоток.

* * * Чтоб красок ярких валуны, не били в темя сплошь – живи цветами той страны,  в которой ты живёшь.

2016

2015

* * * Вина не высохнет с годами, с вином не выпьется вина; оплату мы находим сами, расплата нас найдет сама.

* * * Истлеет совесть без признаний. Иссякнет разум без идей. Для духа, высшим из терзаний, есть безразличие людей.

2016

* * * Дороги вверх, до пошлого, просты…, закон гласит, признания касательно, коль признан хочешь быть, то знай, что ты – издохнуть должен. (Это обязательно). 2016

* * * Пунктиров, точек череда…, но в жизни есть особый штрих: мечты все сбудутся тогда, когда купить ты сможешь их. 2016-03-22

* * * Обильно-блаженны, при всем – балагуры, в единстве злодеи и судьи, но люди, прилипшие к сфере культуры – не все, столь, культурные люди. 2016

* * * Тому природа продуктивна, что наш не вечен организм, но в сим любая жизнь наивна, покуда жив идиотизм. 2016

* * * Не будут высоким у жизни баллы, покуда под разливами свинца, из мрака тла всплывают идеалы, и в это «тло» мы верим до конца? 2016

Альманах “Саксагань” № 34 2016

2015-09-01

* * * Любовь… Привычка…. Как ни назови, но я лишь ту, вовеки не покину, которая, устав от слов любви, с годами не убьет во мне мужчину. 2015-08-27

* * * Скажу, сынок, о взрослой жизни, вкратце, тебе об этом вряд ли скажет мать: от зла, в пути, не стоит откупаться, но, а добро придется покупать. 2015-08-25

* * * Не будь, сынок, отца сильнее, не вешай лишнего на грудь. Ты будь на лишний вздох вольнее и чуть удачливее будь. 2015-08-21

* * * Ищу себя давно не в обществе фригидном, поющем о любви в бесправья кружевах. И вижу красоту не в блеске очевидном, а в, тщательно не мной, уложенных дровах. 2015-08-14

* * * Если смог на твоем пути, если боль нестерпимо жрет, если страшно вперед идти,


83

значит нужно бежать вперед. 2015-05-04

* * * Вконец ошалев от мышей кутерьмы, (судьбу сквозь решетку мусоля), я жадно стремлюсь из оседлой тюрьмы, в тюрьму под названием воля. 2015-03-31

* * * Кто бы, как ни учил, где бы –  осторожность, не есть робость: можно с болью упасть в небо, можно смело взлететь  в пропасть. 2014-08-24

* * * Мне сейчас по стерне, через час – напролом. Забываюсь во снах, но крещусь наяву. Годы хлещут меня чёрно-белым крылом, не за то, что я жив, а за то, что живу.

* * * Советов вечная бравада – любого общества – костяк; все точно знают, как не надо, а кто же скажет надо как?!

2014-11-06

2014-08-01

* * * Подать себя умело – суть женского главенства, а все изъяны тела – то, звенья совершенства.

* * * Мы все победою больны, и грезим в мира предвкушении, не осознав, что суть войны, в её не скором завершении.

2014-10-23

2014-07-10

* * * Невзрачна – это не клеймо. Всё в милых женщинах на диво. И слово «женщина» само, в своей гармонии красиво.

* * * Рушь вперёд по отцовским зарубкам, а собьёшься – окстись и погодь, чтоб, к твоим прикоснувшись поступкам, не испачкал ладони Господь.

2014-10-23

2014-06-01

* * * За грузной рутиной придёт благодать. Увязнет в былом – суматоха. Я будущим грежу, но должен сказать, что в прошлом не всё было плохо.

* * * Спешу вперёд, не корча недотрогу, «касаясь» постулата одного: чтоб меньше уступать другим дорогу – иду по «главной». Только и всего.

2014-09-26

2014-04-09

* * * Мне жизнь представлялась, со звоном монет – надёжной тропою земной. Я сдуру орал, что Всевышнего нет, а он соглашался со мной. 2014-09-24

* * * Чтоб общество, не вякая, дышало, не зарясь на верховную заначку, народу нужно выдать вдоволь сала, и все права на белую горячку. 2013-12-15


84

* * * И сколько бы о пользе ни кричали, не вились посошком на посошке – спиртное кружит голову – вначале, в конце – нещадно лупит по башке. 2013-12-06

* * * Меня не щадили нигде, и никто. И путь мой не столь романтичен. Но глупости я благодарен за то, что я для неё безразличен. 2013-11-28

* * * Вопрос стоит не о насущном хлебе,– хочу понять бессмыслиц череду, коль браки заключаются на небе, зачем тогда рожать детей в аду. 2013-12-05

* * * У всех в судьбе бывает опечатка. Она шипит и вьется злобой дня. Но нет полезней в жизни отпечатка, чем тот, что от отцовского ремня. 2013-11-29

* * * По кругу всё – то дыры, то заплатки. Осознан путь, но тошно иногда: достоинства – не значит жить в достатке, достаток же – достоинство всегда. 2013-12-04

* * * У тупости нет наций и полов. Возможно, ей припишется предвзятость – не многих отличает от козлов, безрогость, безкопытость, безлохматость. 2013-11-27

* * * Бродил и в трубах медных, и в огне, и в браге плавал, и травился зельем, но истина не кроется в вине, она приходит с утренним похмельем. 2013-12-03

* * * В любви я реалист, в миру – прозаик, от мозга до заношенных портков. Пока я молод был – писал про заек. теперь, по части большей, про коров. 2013-12-01

* * * Лучи поэзии, как терпкое вино, бодрят рассудок и уносят моментально. Всё гениальное прочитано давно, а непрочитанное – вовсе гениально. 2013-11-30

* * * Не кормил я волков, толку. То, что в лес убегут, знаю. Нынче новый формат волка, не уйдёт – приведёт стаю. 2013-11-30 Альманах “Саксагань” № 34 2016

* * * Мне бы ангелом стать, да вершить чистотой, и растить благоденствия сад. Я бы многих не мучил мирской суетой – прямиком отправлял бы их в ад. 25 ноября 2013

* * * От нас текут ручьи талантов. Мозги становятся сухими. Я ненавижу эмигрантов, лишь потому, что я не с ними. 24 ноября 2013

* * * Узлами вьётся нашей жизни нить; в ней много правил и о них не скажешь вкратце, но, ненависть несложно заслужить, а чтоб завидовали – нужно постараться. 22 ноября 2013


85 «Україна моя квітуча»

Анастасія ВДОВІЧЕНКО I місце Категорія «творча молодь» номінація: проза

ЛЕЛЕКИ Летять лелеки. Свіжі, білі та такі легкі. Вони неначе володарі усього синього неба. Мабуть, вони - найщасливіші створіння сьогодення. Їм нема чого турбуватись про завтрашній день, нема за чим сумувати у минулому. Летять лелеки. Під ними лани, гори й поля. Десь у схилі заховалося невелике селище. Білосніжні хати з вицвілою соломою на даху, невисокі дерева, рідкі стежки і старий паркан із побитими глечиками на ньому. Пахне пряними квітами і сіном. У селі тихо: всі працюють у полі. А від блакитної, розписаної червоними мальвами хатини, відходить дівчина. Вона з’являється непомітно, і тому лелекам здається, що вийшла дівчина із самих гір, випірнула із кришталевої води, зародилася у повітрі. Статна, чорнява, з алими губами і темними, широко відкритими очима, які виразно підкреслюють тонкі брови. У чорному густому волоссі, неначе кров – розквітає мак. У дівчини витончена талія, широкі стегна і білосніжна шкіра. Легкою, невимушеною ходою іде вона все далі від села, ближче до поля з пшеницею та квітами. Дівчина прово-

дить тонкими пальцями по колоссях пшениці, заплющує очі і вдихає повітря на повні груди. Усміхнувшись сама собі, вона знімає з себе сукню, представши вся, без прикрас, перед самою природою. Летять лелеки. Дівчина, переступивши через сукню, ступає босими ногами по теплій, рідній землі. Трава слухняно схиляється перед її ступнями, вітер ніжно обдуває витончене тіло, сонце пригріває округлі плечі. Природня та свідома, вона є досконалим творінням самого Бога. І тіло, і душа її чисті і невинні. Вона, як сама квітка, розквітає, наповнена силами рідної землі. Летять лелеки. Насувались хмари, важкі, суворі хмари. З-за горизонту почувся тупіт сотні нелюдських створінь. Уся земля тривожно затряслася, пшениця зашепотіла, і гори, попереджаючи, застогнали. Із заходу показалось військо. Чорні, з червоними шапками, похмурими очима, на диявольських конях, насувались вони – носії смерті зі своїми блискучими ятаганами. З іншого боку зі свистом, вигуками, у білих рубахах, розмахуючи шаблями, поспішали у бій козаки. Дівчина злякано зупинилась посеред двох вогнів, очі суворо і з жахом дивилися на чорне військо. Дві хмари ненависті зійшлись у єдиній битві. Дзвін заліза, лайки, стогони, накази, нескінченний тупіт незліченних коней злилися воєдино. Дівчина стояла всередині бійні і, заплющивши очі, молилась, ніхто навколо не помічав її. До спини дівчини прилинув козак. Біла, вишита мамою сорочка була заюшена кров’ю. Вуста стиснуті, у руці міцно тримається шабля. Дівчина спиною відчувала його тепло і часте, таке живе дихання. Диявольський меч увійшов козакові точно у серце. Вуста прошепотіли: «Во ім’я Отця, Сина і…» Свіжа кров тонким струменем лилася по голому тілу дівчини. Козак впав до її ніг - зігрівати страждальну землю своїм теплом. Очі дівчини сяяли ненавистю. Вона продовжила свій шлях, та вже, торкаючись руками пшениці, лише збирала кров із мертвого колосся. Світлі люди у білих вишиванках падали перед нею, порубані ворожим мечем. Тон-


86

кий запах квітів змінив різкий запах смерті. Не в силах більше терпіти, дівчина зупинилась. З очей її лились сльози, краплями крові падали на чорну землю, проростаючи свіжим маком. Летять лелеки. З-поміж чорно-світлого пекла виходить Він. Світлий Чоловік із довгим, кучерявим волоссям. Він не роздивляється бійню, не дивиться на падаючі трупи. Його світла сукня не забруднена кров’ю. Він тримає у руці великий щит із намальованим хрестом і меч. Воєвода небесних сил впевненими кроками іде до дівчини, і його також ніхто не помічає. Вона ж вмивається сльозами і вся тремтить від ненависті і сильного болю. Чоловік підходить до неї. Могутньою рукою Воєвода витирає сльози і, привітно посміхаючись, дивиться їй у самі очі. Якась надприродна сила і спокій надходять від Чоловіка. Він дістає довгу вишиванку, обережно одягає її на дівчину і підперезує червоним поясом. Воєвода небесних сил міцно стискає її руку у своїй і вказує шлях – вихід із цього пекла. - Що б не сталося, з останніх сил іди тільки вперед, – єдині слова, що почула дівчина протягом усього свого життя. Піднявши голову, вона сміливо рушила шляхом, вказаним Чоловіком. Позаду неї всихала кров. Цвіли поля, працювали люди. Лунали вибухи гармат, тремтіла земля під танками. Дівчину постійно намагалися збити зі шляху, чорні ворони скубли її чарівне волосся, вогонь намагався з’їсти її ніжне тіло, колючі реп’яхи постійно норовили відірвати шмат вишиванки. Але, які б тортури не чекали її попереду, вона точно знала, що вже ніколи на схилить голову і ні за яких обставин не зійде зі шляху, вказаного Світлим Чоловіком. Летять лелеки. Іде ланами дівчина, і ім’я їй – Україна.

Альманах “Саксагань” № 34 2016

«Україна моя квітуча»

Світлана ПЛАХТІЙ I місце Категорія «творча молодь» номінація: проза

ЗВЕРТАННЯ ДО ОСЕНІ Я колись загадала бажання в своїх трепетно-ніжних думках. Говорили тоді про кохання і про те, як прекрасно у снах. Я колись зажадала в долонях своїх рук потримати хмарину. А мені відказали “Не можна! Іди звідси, наївна дитино!” (Фролова В.) Мар’янка чекала дива вже більше двох років. Той останній осінній ранок вона запам’ятала дуже добре. Він ніби назавжди закарбувався у пам’яті. П’ятий день народження: веселі батьки, багато гостей, ведмедик, якого щойно подарувала хрещена. Начебто усе чудово. - Давайте привітаємо малечу! - так радісно викрикнула мама, наче й не здогадувалась, що буде далі. Хоча - ні, вона, як ніхто, знала, що відбуватиметься. Все давно вже було відомо. Ірина намагалася посміхнутися попри весь біль, але обличчя такого рідного колись чоловіка не давало спокою. Вона спостерігала за ним все свято, ловила кожен жест, кожний погляд на годинник або телефон. Це був кінець. Такий банальний і такий очікуваний. «Я йду від тебе» або «Я тебе більше не кохаю» чи просто «Ти мені не потрібна». Все буде залежати від того, наскільки він жорстокий, але жінка вже знала обраний варіант. Залишилося просто трішечки почекати. - За батьків! - пролунав веселий тост тітки Наді. Гості підтримали ідею, але раптом все обірвалося. На очах у десятьох людей, включаючи маленьку донечку, він сердито промовив останні слова: - Припиніть цей цирк, чуєте? Це все безглуздо! Ми розлучаємося! Того дня він назавжди зник з її життя, просто зібрав речі: декілька сорочок, пропахлих ароматом парфумів іншої, гігієнічні засоби і новенький смартфон. - До побачення! - викрикнув, останній раз


87 споглядаючи на малечу. - Мамо, а куди татко подівся? - розгублено запитала Мар’янка. Проте дорослі промовчали. Наступного ранку дівчинка навіть не наважилася запитати, що трапилося. Вона просто зробила деякі висновки. Слова перетворювалися на речення, ті, у свою чергу, на невеличкі тексти, які потім розповідалися уявній подрузі. Життя продовжувалося, хоч і без того самого чоловіка, якого Мар’яна продовжувала шукати у вікнах проїжджаючих повз неї машин. Вона вже здалася, хоча й продовжувала вірити. - Можливо, татко потрапив у полон до Снігової королеви? - запитала колись в однокласниці. - Тоді чому він навіть не шукає тебе? - пролунала репліка Оксани. - Тому, що він не може! Йому до серця потрапив шматочок чарівного дзеркала, і він забув нас з мамою. - Шматки типу «чарівного» дзеркала тут ні до чого! - відповів грубий голос однокласника Колі. Йому байдуже. Він забув тебе, розумієш? Ти ніхто у його житті, лише слід на одній зі сторінок паспорта. - Це неправда! - ображено викрикнула дівчина. Вона покинула класну кімнату і стала десь у кінці шкільного коридору, прокручуючи у голові щойно почуті слова. - Ти нормальний - таке говорити? - викрикнула Оксана. - Вона ж образиться! - Ну, не знаю. Мені мама так казала, я ж не образився! Дівчина покрутила пальцем коло скроні і вибігла на пошуки подруги. - Гей, не слухай його, чуєш? Він же дурень! - А раптом він казав правду? - Він - хлопець. А вони всі брешуть. Заспокійливі обійми кращої подруги - і начебто все нормально. Але трапляється момент, і все йде під три чорти. Після третього уроку до класу зайшли батьки, аби забрати малечу додому. Мар’янка спостерігала за сяючими обличчями однокласників, а сама сиділа осторонь, адже цього дня її ніхто не зустрічав. Раптом серед натовпу дівчина впізнала досить знайоме обличчя. Це був він. Сумнівів не залишалося. Вона вже хотіла викрикнути «Татку, я тут», але потім побачила кращу подругу, яка щодуху бігла до чоловіка; той закружляв її, тримаючи на руках, і лише іноді поглядав на Мар’яну. Він також її впізнав, але промовчав, адже тепер мав нову доньку: гарнішу, розумнішу, охайнішу, і так далі за списком. Це був удар у саме серце. * * * Вона повернулася додому, залізла під стіл і стала писати листа. Десь чула, що це допомагає. «Леді-Осінь, зроби мені подарунок. Він зовсім

маленький, але це так важливо для мене! Я дуже прошу тебе подарувати мені справжнього батька. Я хочу, щоб він любив мене і зустрічав після школи. Благаю тебе, виконай моє прохання, і я обіцяю, що слухатимуся його і навіть дозволю гратися з моїми іграшками!» Мар’янка запакувала лист до конверта і вирішила якось віднести його на пошту. Жовтенька скринька стояла зовсім близько, і треба було просто вийти з дому. Поки бабуся готувала вечерю, дідусь дивився футбол, а мама працювала, дівчинка швидко вийшла з будинку (нібито погуляти) і підбігла до скрині. - Здійснись, будь ласка, моє найзаповітніше бажання! Маленькі рученятка простяглися до місця, куди треба кидати листи, але дівчинка була замалою, аби дістати туди. І все б закінчилося надто швидко, якби не чийсь голос за спиною: - Тобі допомогти? Вона обернулася і зосередила погляд на кремезному чорнявому чоловікові, що, немов стіна, загородив осіннє сонечко. З-поміж засвічених гілок дерев він здавався таким високим і мужнім, що дівчинка навіть не вірила своїм очам. Він точно зможе відправити листа! - Мені потрібно закинути конверт ось сюди, відповіла Мар’яна, паралельно показуючи, що, куди і як. - Добре, давай. Чоловік взяв до рук листа і кинув його до скрині. - Що-небудь ще? - Ні, дякую, - щасливо відповіла дівчина. - А якщо не секрет, кому ти писала? - Це секрет, але тобі я скажу. Я писала осені. Вона повинна допомогти мені знайти тата. - Він загубився? - Справжній батько мене не любить, я хочу іншого. - Але ж ти не можеш знайти заміну людині. - Нас завжди заміняють іншими. Він знайшов собі нову доньку, то чому я не можу знайти нового батька? - Якась ти надто розумна для такої маленької дівчинки. - І таке є, - вона посміхнулася. - А як тебе звати? Він посміхнувся у відповідь, присів навпочіпки і взяв маленьку ручку у свою. - Олександр, дуже приємно. А тебе? - А я Мар’яна. - Ну, що, Мар’яна, не бажаєш розповісти мені, що в тебе трапилося? - Я вже все розповіла, а зараз… мені додому треба. До побачення. - Бувай. Олександр допоміг дівчинці дістатися будинку, а


88 потім повернувся до скрині. Великими зусиллями йому вдалося забрати листа до себе. Повернувшись додому, він ретельно перечитав його декілька разів і наступного дня відповів: «Люба Мар’янко! Мені дуже шкода, що твій татко більше не з тобою, але ти сильна дівчинка і маєш змиритися. На жаль, я не в силах дістати тобі нового батька, адже не можна просто замінити людину на іншу, проте я дуже сподіваюся, що ти не будеш дуже сумувати і у будь-якому випадку слухатимешся маму. Я, у свою чергу, хочу зробити тобі невеличкий подарунок. У цьому кошику лежить ведмедик, який розвеселить тебе у сумну годину і стане тобі справжнім другом. Цілую у щічку, Осінь» Мар’яна довго не могла повірити власним очам, коли тримала у руках білого ведмедика. Вона пригорнула його до себе і чимдуж побігла до рідних, кричачи дорогою: - Мамо, мені осінь друга подарувала!

МІСЯЧНА СОНАТА «В чотири роки дитина, проживши лише день без батьківської турботи, почуває себе покинутою. У вісім вона переймається проблемами у школі та про батьків згадує лише тоді, коли намагається спокутувати провину. В дванадцять стає батьківською гордістю лише для того, аби отримати нову річ у подарунок. В шістнадцять переймається стосунками з протилежною статтю і про батьків не згадує взагалі. І лише в двадцять (тридцять, сорок), залишившись самотньою, забувши про матеріальні речі, вона стає на коліна перед тими, хто колись подарував їй життя, якщо має такий шанс. Людина, особа, істота. Надзвичайно багато сенсу криється в цих словах. Надзвичайно. Багато. Болю. Її поглинає самотність і відчуття невиконаних справ. Вона ЛЮбить і дивиться на світ інакше. Вона ДИвна, але саме цією рисою так приваблює інших. Вона неймовірна і НАдзвичайна. Л. Ю. Д. И. Н. А. Істота чи машина?» Аліна перегорнула сторінку журналу, не дочитавши й половини статті про надможливості людини та її психологічний стан при цьому. Вона намагалася згадати, коли востаннє дзвонила батькам і проводила з ними вихідні. Це аж ніяк не входить до переліку надможливих речей, але в той час, коли вона останній раз розмовляла з татом, почувала себе так, ніби ось-ось кожна клітинка її тіла вибухне, і це буде остання розмова батька з донькою. А Альманах “Саксагань” № 34 2016

найжахливіше те, що вона з нетерпінням чекала миті, коли зможе покласти слухавку. Ніби розмовляти дійсно більше нема про що, і слова, які залишаться останніми, є цілком правильними. Дівчина ввімкнула нову пісню відомого рокгурту на всю гучність і насолоджувалася тотальною відмінністю цієї мелодії від «Місячної сонати». Рок, такий не схожий на інші стилі музики, а тим паче, на класику, подобався їй набагато більше, ніж нудні композиції Бетховена. «Як добре, що ти зараз десь в Австрії, а я в покинутому Богом місці, дихаю дешевими цигарками, віддаю душу першомуліпшому та слухаю музику, яку ти, мабуть, не зміг би витримати й декількох секунд! Та знаєш, живи там зі своєю Джульєттою1 і пиши для неї далі, а я теж хочу посміхатися, а не грати твої безглузді твори! Я теж хочу трохи щастя! Воно, безсумнівно, для кожного різне. Так, як і місячне світло над Фірвальдштетським озером2, щастя кожен бачить по-своєму. Ти прагнеш бути почутим, а я - загорнутися в обійми якогось молодика і забути все, що так ятрить душу.» * * * - Сідай за інструмент і припини дурити, дитино. Це знадобиться тобі в житті навіть більше, ніж математика. Жоден хлопець не покохає тебе, якщо ти не навчишся грати на піаніно. 1994 рік. Однокімнатна квартира у руїнах якогось міста. Навіть у цьому ящику є місце для великого інструмента, який переходить з покоління в покоління у татовій родині. І все для того, аби маленька Аліна колись змогла порадувати батьків майстерним виконанням композицій Бетховена. - Це - неймовірна, дивовижна, надзвичайна людина. «Він був художником, але також і людиною, людиною у вищому сенсі цього слова... Про нього можна сказати, як ні про кого іншого: він здійснив велике, в ньому не було нічого поганого3.» Малеча сідала за інструмент зі слізьми на очах і вставала на самому початку великої сімейної сварки. - А все це ти винна! Ну, чого ти так на мене дивишся? Ти не хотіла вчити її. І її ненависть до музики – саме від тебе, – промовляв тато так гучно, що малеча з руденькими косичками стояла і мовчки слухала. Вона чекала маминої відповіді, але та не промовила ні слова. Саме тоді, восьмирічною дівчинкою, маючи проблеми з уроками музики, Аліна вперше зненавиділа Бетховена й також вперше загубила близькість у стосунках з батьками. Версія науково-популярної статті справджувалася.


89 * * * - Що за незграбне створіння? Ти ні на що не спроможна! Ти – не моя донька! 1998 рік. Будучи дванадцятирічним підлітком, Аліна намагалася довершено зіграти «Місячну сонату», аби потім отримати у подарунок новенькі джинси. Але щойно доторкнувшись до клавіш, вона затремтіла і була неспроможна грати далі. Незважаючи на всі старання, роки тренувань і таткові крики, дівчина провалилася. Намагання виконати щось для своєї вигоди і ненависть до батьків. 2002 рік. Перша справжня закоханість і перша болісна розлука, адже «він тобі не пара, якщо не вміє грати на музичних інструментах. В нашій сім’ї всі музиканти, а людина з поганими генами нам не потрібна». На цей раз тотальна ненависть особисто до батька і перша поразка у коханні. Десять років потому. Пляшка горілки на роялі, серце, яке разів п’ять заклеювали скотчем, все та сама ненависть до батька й тепер вже цілковита байдужість до матері. Але це вже позаду. Зараз є лише вона і рояль. Її пальці та його клавіші. Її впевненість і його «смуга перешкод». - А знаєш, Людвігу, ти зламав мені життя, але ця соната – для тебе. Я з тих, хто не здається і, дивлячись в очі смерті, робить те, чого не вистачало мужності зробити все життя. Я ненавиджу тебе, Людвігу, але йду до тебе. Через музику, через цю кляту «Місячну сонату». Зустрічай мене, бісів геній! – прокричала Аліна і розпочала відеозйомку. Десять хвилин – і справу зроблено. Нехай не геніально, але, вибачайте, як є. Дівчина дрібним почерком вивела на конверті послання до тата, і в той же день разом із диском відправила це до батьківського будинку. Одна лише кнопка «Play» – і чарівна місячна мелодія розлилася вулицями міста, нашіптуючи щось деревам, квітам, людям. Весь світ говорив про геніальність жінки, яка зіграла «Місячну сонату» краще, ніж сам автор, але ніхто навіть не здогадувався про те, як у маленькій квартирці, запиваючи горе алкоголем, помирала душа восьмирічної дівчинки.

1 Мова йде про 18-річну Джульєтту Гвіччарді, якій Бетховен давав уроки музики в 1801 році. Композитор був закоханий в юну графиню і навіть хотів одружитися з нею. Саме їй була присвячена «Місячна соната» 2 Музичний критик Людвіг Рельштаб в 1832 році, вже після смерті автора, прозвав першу частину сонати «місячною», порівнявши її з «місячним світлом над Фірвальдштетським озером» 3 Під час похорон Бетховена(26 березня 1827 року) ці слова промовив поет Франц Грильпарцер

«Україна моя квітуча»

Діана ЛІСІЧКІНА I місце Категорія «творча молодь» номінація: проза

ЛЮБИЙ ДІДУ МОРОЗЕ! Я, напевно, надто доросла, щоб писати тобі листи. Та мені зовсім не хочеться про це думати. Мені хочеться уявити, що, коли я на мить закрию очі, щось зміниться, нарешті здійсниться загадане під бій курантів бажання. Але цього не станеться, бо я не дозволю собі закрити очі - в пітьмі вогонь горить ще яскравіше, торкаючись чистим полум’ям всього того, що так легко може згоріти, не перетворюючись на попіл. В моїй руці тільки тремтітиме перо, поки свіча малює тіні на білизні паперу... Мені чомусь так хочеться розповісти тобі про світ, який створила я сама! Він живе. Він живий. Десь там, у глибинах моєї фантазії, світить його сонце, височіє безкрайньою далиною його небо, - він дихає. А я відчуваю його пульс. Мені іноді стає лячно, коли я осягаю, що він так схожий на наш. Ті ж самі метушливі вулиці, квадрати будинків, на які так приємно дивитися з висоти, розкреслений крейдою асфальт… Та все ж... В цім небі ніколи не лунали постріли гармат; ці люди ніколи не проливали чужу кров, їх вуста ніколи не вкривалися схожою на павутиння памороззю брехні. Ти скажеш мені, що так не буває. Що щось в моєму досконалому світі не схоже на правду, що він не має шансів на існування. Та я буду тобі суперечити, я буду відстоювати свій маленький Всесвіт, бо я - його Творець. Бо я не маю права його покинути, забути, дозволити зникнути, залишивши собі тільки туманну згадку про щось таке рідне, таке гірко-солодке... Мені здається, що я навіть бачу те, як ти всміхаєшся, як кажеш щось про те, що я ще всетаки дитина. Так, дитина. Хіба це не означає, що мені дозволяється вірити, що мені дозволяється поки не вбивати в собі мрію? Хіба це не дає мені свободу обирати казку, а не реальність? До речі, про казку. Я зовсім забула зазначити, що в моєму маленькому світі люди мають крила. Їм так


90 подобається відштовхуватись від землі, залишаючи на ній кайдани власних буднів, падати в небо, де переплітається в одне ціле щось далеке, що мариться нам у снах щоночі, а також щось таке невимовно близьке, що тріпоче, палає всередині, дає відчути ту чистоту, яка знімає камені з плечей, стирає рани з долонь... «Це надто схоже на янголів», - скажеш мені ти, вдумливо вглядаючись в сиву від снігу далину. Так, на янголів. Що, скажи на милість, нам залишилося від янголів? Згадки в старих книжках, фрески в церквах, малюнки з німбами та білоперим каскадом? Нам нічого не залишилося. Ми, наче покинуті батьками діти, штовхаємось ліктями у суцільному натовпі, шукаючи чи вихід, чи їх обличчя, чи простягнуті до нас руки... Нічого про янголів. Нічого. І щось глибоко в мені благає залишитись тут, в моєму вигаданому світі, де всі люди відчувають себе щасливими. І це не мара, не фантом, не ілюзія. Я зробила їх такими, відпустила, дозволила бути вільними. Адже щастя - це прагнення кожної людини, чи не так? Ця світла мерехтлива ейфорія, коли відчуваєш крила метеликів на зап’ястку, а в очах наче навічно поселилось дитинство, його іскри і зірочки... Я справжня егоїстка. Я хочу, щоб усі-усі люди були щасливими. Так нікому й на думку не спаде зробити мені боляче. І я лишаюсь. Даю себе умовити, щоб ще хоч мить прожити там, де мої вуста полином пектимуть від правди - а я сміятимусь; де по шкірі битиме холодна завіса зливи - а я радітиму; де мої антрацитово-чорні крила шарпатиме вітер - а я дякуватиму за те, що це в мене нікому не відібрати. Я прокидаюсь кожного ранку з болючим бажанням повернутися в той, мій власний світ, веселкові спалахи якого і досі ще живуть на моїх віях, горять феєрверками у моїй голові. Та перед очима тільки пухнасті сніжинки за вікном, які під акорди свого власного зимового вальсу пухкими хмаринками грації сідають на землю, на обвиті сіткою інею гілки, на дахи, на дитячі рукавички... І я розумію, що сьогодні знову слухатиму свою улюблену радіохвилю - безмежну тишу. Я не стану тебе просити про те, щоб ти дав мені шанс лишитися у моїх мріях, або щоб мої сни стали реальністю, чи чимось схожим на неї. Тільки одне, дідусю. Пообіцяй подумати про крила... З любов’ю, Діана Альманах “Саксагань” № 34 2016

«Україна моя квітуча»

Поліна ЧЕВЕРДАК I місце Категорія «творча молодь» номінація: поезія

ЯК ТИ? Пробач, моя люба, я того не хотіла, Щоб з тебе виймали душу, твоє щоб краяли тіло, Щоб шкіру твою ніжну, м’яку і білу Зухвало топтали, різали і палили. Ти завжди була така впевнена і красива. В очах твоїх сонце палало, а в серці - сила. А зараз - ти дуже втомлена й зовсім сива. Пробач, моя мила. Якби ж я лише уміла Забрати увесь цей жах, щоб тобі не боліло, Щоб ти не страждала, й так тобі не пекло, Забрати цей відчай, зраду, брехню і зло! Якби я лиш знала, кому цілувати руки Й благати кого! Я день би і ніч молила, Щоб вони відступились, полегшили твої муки. Я б тебе підняла, умила, Розчесала б твоє волосся. Вибач. Тяжко тобі довелося. Залишилось ще трохи, мила. Протримайся ще трохи, мила. * * * Чим глибші очі, тим легше у них тонути. Чим більша любов, тим важче її нести. В цьому не винна я та не винен ти, Як і в тім, що зазвичай найцінніші листи Не доходять до адресата. Так, чим більша втрата, Тим менше надій повернути її, відшукати В обіймах охолодженої кімнати, В поцілунках застуджених вулиць, Вологих проспектів. Найважче втрачати тому, Хто тримати вмів. І мовчать найскладніше, Коли маєш вдосталь слів. * * * І ранком холодним, і в нічку глухую Я буду іти за тобою. Я мовчки і сліпо з тобою мандрую, Щоб вмити святою росою, Твою щоб притримати зброю. Якщо заблукаєш у темряві злісній,


91 Я місяць ясний попрохаю, Щоб він освітив тобі шлях і люб’язно Провів до твого дивокраю. Якщо синє море бажатиме човен Віддати твій грому і шторму, Я з вітром домовлюсь, щоб він захистив тебе Й цілим привів додому. Тебе зачарую, тебе захищу я І шлях простелю до неба, Якщо я хоч раз лиш від тебе почую, Що це тобі й справді треба. ДО МУЗИ Ти вибухаєш щоранку криками, Зовсім не маєш жалю і спокою. Й по ребрах ступаючи черевиками, Доводиш, що вмієш бути жорстокою. Ти в інтернеті, по телевізору, Ти за вікном, у книжках, на вулицях. Ти, така звична моєму зору, Стукаєш в двері або у вилиці. Тебе – Білу, руду, прозору – Я зустрічаю на кожнім вокзалі, В аудиторіях, В коридорах, На прапорах, На шпалерах, На шторах, На зборах, У кожнім великім залі. Тебе зустрічатиму і надалі. Прошу, поговори зі мною, Стань на хвилину такою простою, Дай написати твоїми словами, Дай написати про тебе! Книжками Дай тебе виштовхнути на волю. Заговори лиш, і я дозволю Бути тобі на папері. Й може Це комусь трошечки допоможе. РАНКОВИЙ Мій дивний сон, тебе я прошу: стань живим, Розквітни на вологім склі о шостій ранку. Тоді ще ніч, не злякана ніким, Гріє долоні об гарячу філіжанку. Мій дивний сон, наповни день своїм теплом! Твої герої - то найкращі люди, І під легким нічним твоїм крилом В реальності нехай їм добре буде. Це місто уночі гарніш за всіх. Ці ліхтарі вночі горять ясніш за зорі. Я так гадаю: мріяти - не гріх. Гріх - залишати сни в нічній коморі.

«Україна моя квітуча»

Павел КУЧЕР I место Категория “Творческая юность” номинация: проза

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РОДИЛСЯ ДВАЖДЫ Рассказ 6 июня 1973 года в штате Калифорния Алекс Роббертсон сдавал экзамены. – Берите билет! – сказал учитель. Алекс взял билет и прочитал задание. – Путёвка в СССР? – неуверенно спросил Алекс. – Я же их языка не знаю! – Успокойтесь! – произнёс учитель. – Вы пробудете там двадцать дней. За это время выучите! – Это как? – ничего не понимая, спросил Алекс. – Потом узнаете! – учитель не стал объяснять, как возможно выучить язык за столь короткий срок. – Я не отстану от Вас, пока вы не скажете, как я его там выучу! – занервничал Алекс. – Просто запоминайте их слова и обращайте внимание, что они обозначают, – вот и всё! – учителю пришлось приоткрыть тайну. – Кстати, вот деньги! – и он дал Алексу 100 долларов. – Это на покупку всяких вещей, которые вам понадобятся. Только не пустите их на ветер. Хорошо?


92 – Хорошо, – сверля билет взглядом, произнёс Алекс. Алекс взял билет, деньги и направился к дому. Он поднялся по лестнице и позвонил в дверь. Открыли ему родители. Под весёлое пение младшей сестры Алекс зашёл в квартиру. – Ну, как прошёл экзамен? – сразу же пристали к нему родители. – Нормально, – ответил Алекс. – Какой билет выпал? – спросил отец. – Путёвка в СССР, – ответил Алекс. – Отличная страна! – радостно сказала мать, подходя к окну. – Там твой дедушка учился, – заметил отец. – И бабушка, – отвернувшись от окна, сказала мать. Алекс достал путёвку из портфеля, прочитал адрес: «СССР, Москва, ул. Волхвов, дом 43, квартира 19» и положил её в тумбочку. – Возьмём с собой, когда полетим, – повернувшись в сторону родителей, сказал он. – А когда вылетаем? – спросил отец. – Завтра, – ответил Алекс, глядя отцу в глаза, словно в них было что-то особенное. – Только не забудьте! – и лёг на диван, взяв первую попавшуюся под руку книгу. Родители пошли готовить обед, а Алекс всё это время читал «Три мушкетёра». Через несколько часов родители приготовили Алексу и его сестре Эмме гороховый суп и макароны с колбасой. – Алекс! Эмма! –крикнула мать. – Обед готов! Садитесь за стол. – Как назло, на самом интересном месте! – отвлёкшись от чтения, Алекс пошёл на кухню. Вместе с Эммой и родителями Алекс съел всё, что ему было необходимо съесть. Спустя несколько минут он переоделся и вышел на улицу в попытках найти одноклассников. Но, к сожалению, он не встретил никого из них и, расстроившись, вернулся домой. Ужин как раз был уже готов. Без настроения и аппетита он съел бутерброд. Через некоторое время Алекс со своей семьёй направились в магазин, чтобы купить всё необходимое для жизни в другом доме. Кполуночи всё было готово. И вместо того, чтобы поспать, они забрали путёвку и поехали в аэропорт. Отец заметил, что Эмма вздрагивает, и лицо у неё было взволнованным от страха. – Что, никогда на самолётах не летала? – Альманах “Саксагань” № 34 2016

улыбнувшись в сторону Эммы, спросил он. – Нет, – ответила Эмма. – Я боюсь высоты. И вы оба это прекрасно знаете. – Успокойся! – ответил отец. – Ты не выпадешь из самолёта, ничего не случится. Не бойся. После этих слов Эмма справилась со своим страхом. Во всяком случае, перестала дрожать. Вскоре они добрались до аэропорта. После тридцатиминутной очереди Алекс и его семья прошли на посадку и сели в самолёт, где им сразу же предложили ужин. Все, кроме Эммы, наотрез отказались, а Эмма согласилась, потому что совсем не наелась дома, и ей дали печенье с апельсиновым соком. Эмма съела печенье и выпила сок буквально мгновенно. Тем временем Алекс и его родители откинули спинки кресел и решили поспать. – Алекс, – Эмма тихо разбудила брата. – Печенье хочешь? – Нет, не хочу, – спросонья ответил Алекс. – Я и так сытый, с меня уже довольно закусок. – Ну, как хочешь, – сказала Эмма, обиженно посмотрев на брата. – Мама, – продолжала Эмма. – Хочешь печенья? – Нет, – перевалившись на другой бок, ответила мать. Взгляд Эммы стал ещё более обиженным, и с только что утраченным настроением она умостилась спать. В 8:00 их разбудил женский голос: – Уважаемые пассажиры!.. Голос был настолько громким, что Алекс едва не оглох. Его резко бросило в дрожь. Но постепенно он приходил в себя, страх медленно исчезал. – Ты не забыл адрес, написанный на путёвке? – спросил отец. – Нет, не забыл, – протёрши глаза, сказал Алекс. – Москва, улица Волхвов, дом 43, квартира 19. – Ты уверен? – судя по интонации матери, она была сильно взволнована. – Да, – Алекс наконец-то пришёл в себя. – Мы в Москве! – услышала семья голос из другого конца салона. – Выходите из самолёта и любуйтесь невероятными красотами Советского Союза! Алекс встал с кресла и резко почувствовал головокружение.


93 – Давайте, пошли, пошли! – поправив плед, лежащий на сидении, закричал Алекс. – Чего вы ждёте? Вперёд! Алекс двинулся к выходу из самолета первым. – Идёмте! – обернувшись в сторону родителей, сказал он. – Времени не так много! Алекс ступил на трап, и головокружение резко сменилось скрытой радостью. Родители аккуратно вышли из самолёта, стараясь не уронить приобретённые во время полета сувениры, а Эмма быстро побежала по ступенькам. Как понял Алекс, радость охватила не только его, но и других людей. Оглядевшись, увидел, что находится в обычном московском аэропорту. Проходящие мимо люди казались ангелами. Он прекрасно понимал, что они говорили, и, как ему казалось, полностью выучил русский язык. От особенно яркого солнца улыбки у них словно светились. Так же, как и Алекс, они оглядывались по сторонам. Москва казалась Алексу раем. – Пойдём, – медленно произнёс он, разглядывая великолепный пейзаж. – Пойдём за мной. Они пошли по длинной дороге и увидели множество тротуаров и других дорог, мимо шли люди, проезжали автомобили. – Вот это да! – постоянно оглядываясь по сторонам, говорил Алекс. – Мы попали в рай! Через полчаса они нашли такси. – Постойте, шеф! – крикнул Алекс. – Нам нужно кое-куда приехать! Таксист остановил автомобиль, и в него сразу же залез Алекс, а за ним – вся его семья, положив перед этим в багажник всё приобретённое в самолете. – Куда вам надо? – спросил водитель, немного странно взглянув на Алекса. – Улица Волхвов, – быстро произнёс Алекс. – Как скажешь, брат, – усмехнувшись, сказал таксист. – Я вас даже без колёс отвезу! – и поехал в указанном направлении. – Закурить есть? – Мы не курим, – ответил Алекс. – Так и знал, что вы это скажете, – со вздохом ответил таксист. – Почти все, кого я куда-либо отвозил, говорили мне то же самое. Через 40 минут таксист привёз Алекса и его семью на улицу Волхвов. – Выходите! – припарковав машину на стоянке, сказал таксист. – Мы приехали!

Только Алекс открыл дверцу, таксист сразу же сказал: – Стоп! Где рубль? – У нас доллары, – ответил Алекс. – Мы только что из Америки. – Ясно, – сказал таксист. – Давайте мне… хотя бы три доллара. За то, что я вас всех сюда привёз. Алекс дал таксисту три доллара. – Он привез нас туда, куда надо! – посмотрев на табличку с адресом, висящую на стене здания, сказал Алекс. – Пошли в подъезд! Без единого звука семья Алекса зашагала с вещами в подъезд, а затем – на третий этаж. Там они нашли квартиру с номером 19. Туда они и зашли. В квартире их поприветствовала девушка и показала, как тут всё устроено. Родители принялись обустраиваться, а Алекс пошёл с Эммой на улицу. Через час они вернулись. Зайдя в спальню, Эмма замерла возле окна. Вид на город, как всегда, вдохновлял всех родственников Алекса. Новый дом, хоть и не привычный, впечатлял своей красотой. Здесь хотелось жить вечно. Но насладиться такой красотой помешали сильный голод и жажда. Родители Алекса достали из пакета хлеб, сыр, колбасу и кетчуп. Все съели по три бутерброда и выпили воды, так как чаю не было. В гостиной стоял телевизор, на который сразу же после завтрака обратил внимание Алекс. – Интересно, что по ящику показывают, – медленно произнёс он. – Эмма! Пошли! Тут коечто интересное! По телевизору шла «Утренняя почта», которая не понравилась Алексу, но почему-то безумно увлекла Эмму. И она с удовольствием стала её смотреть. А Алекс взял книгу «Три мушкетёра» и принялся читать с той страницы, на которой остановился в Сан-Франциско. Но успел прочитать всего двадцать пять страниц, как родители уже позвали обедать. Обед был подан в столовой. Суп с горохом. Его любила вся семья. Съели всё вмиг. «Время пролетало особенно быстро, намного быстрее, чем в Сан-Франциско. А значит, и годы пройдут быстрее. И я умру быстрее» – думал Алекс, возвращаясь в квартиру. – Который час? –спросил Алекс у проходящего мимо мужика. – Четырнадцать тридцать шесть, – посмотрев


94 на наручные часы, ответил мужик и пошёл дальше. «Я не ошибся» – прокрутилось в голове у Алекса. Но чуть позже, когда он вошёл в квартиру, ему это даже понравилось. После этого его стали тревожить другие вещи. К примеру, почему он и все остальные, кто находился в столовой, ели суп с горохом, который он ел и в СанФранциско? Почему он пил чай точно с таким же вкусом, как в Сан-Франциско? Почему все столы были покрыты той же скатертью, что и в старой квартире Алекса – в Сан-Франциско?.. Но вскоре это всё забылось. Стараясь не обращать внимание на странности, Алекс взял книгу и стал спокойно читать. Книга словно не заканчивалась, а родители вновь звали Алекса. Алекс даже не заметил, что просидел за книгой три часа. Родители Алекса достали из пакета три яйца, пошли на кухню и стали жарить их, разбив над сковородкой. Все поужинали и через полчаса пошли спать, но к Алексу пришла бессонница. Что-то словно мешало ему спать. Он чувствовал необыкновенную бодрость, которой не чувствовал никогда в жизни. Вдруг кто-то постучал в дверь. – Кто там?! – разбудив давно заснувшую семью, крикнул Алекс. – Бесплатная доставка самого качественного телевизора во всей стране! – донёсся громкий голос за дверью. Алекс пошёл открывать дверь, но даже не подозревал, что там его ждала смерть. Он открыл дверь и увидел дуло пистолета, направленное прямо в лоб. Пистолет выстрелил, и Алекс упал на пол. Кровь залила порог и коридор, а убийца засмеялся и скрылся во тьме длинного коридора. Родители смотрели на труп Алекса и рыдали. «Что будет, когда Эмма узнает, что Алекс умер?» - думали родители. – Я клянусь, что убью его!!! – захлёбываясь от рыданий, кричала мать Алекса. – Давай выберемся из этой проклятой страны! – посмотрев в сторону матери Алекса, сказал отец. В этот же день в одном из роддомов Лос-Анджелеса родился Николас Андерсон с родимым пятном на лбу. Пятно было в том самом месте, куда Алексу попала пуля. В отличие от других новорождённых детей, он плакал как-то по-особенному. Он пытался что-то сказать, но у него Альманах “Саксагань” № 34 2016

ничего не получалось. Что это значит? Перерождение? Продолжение? Или что? После рождения его увезли домой и закутали в полотенце. Николас потихоньку переставал плакать. Он осмотрелся и понял, что это совершенно незнакомый город, что его здесь никогда не было. В голове Николаса всплывали воспоминания. Родной дом в Сан-Франциско. Он помнил его наизусть. Он попытался запомнить каждый уголок и закоулок нового дома, но получалось это у него очень плохо. Он лишь лежал и вспоминал свою прошлую жизнь… * * * Спустя пять лет, когда он научился разговаривать, он позвал своих родителей в спальню. – Сейчас приду! – крикнул отец, а мать, словно со скоростью света, примчалась к Николасу. – Что, сынок? – нежным голосом спросила она. – Я хочу, чтобы сюда пришёл отец, – твердил Николас. – Тогда поговорим. Спустя минуту отец пришёл к Николасу в спальню. – Что хотел, Ник? – спросил отец. – Присядь рядом с мамой, – сказал Николас. Отец сел на кровать напротив матери и стал слушать Николаса. – Сейчас, без всяких шуток, без всяких сказок, я бы хотел с вами поговорить очень серьёзно, – стал рассказывать Николас. – Я хочу рассказать вам о своей предыдущей жизни. Поклянитесь мне Господом, что вы будете верить каждому моему слову! – Клянусь! – вместе произнесли мать и отец. – В общем, в предыдущей жизни я был Алексом Роббертсоном, я жил в Сан-Франциско, у меня была младшая сестра Эмма. Ей сейчас 15 лет. А в момент моей смерти ей было 10. Началось всё с того, что 6 июня я сдал экзамены. Из билетов мне выпала путёвка в СССР, где я и умер. – Кажется, правду говорит, – произнесла мать. – Если бы он это придумал, у него были бы свои страны, свои миры, свои правила… – А я о чём? – сказал Николас, обернувшись в сторону матери. – Изначально все говорили, что это прекраснейшая страна в мире, что это настоящий рай! Когда мы прилетели (это было к утру), сонные, нихрена не видя, покинули са-


95 молёт. Действительно, страна казалась раем! Окружающие люди казались ангелами! Мужики в рубашках и джинсах, бабы в футболках или майках, и в юбках в клетку, или какой-нибудь другой расцветки. Одно потрясение! Я, бродя по улицам этой страны, всё время хотел выкрикнуть во всю глотку: «Это рай!». Лишь хотел. И страна лишь казалась мне раем. В ту ночь меня убил какой-то идиот. Он развёл меня на лучший телевизор в мире. Когда я открыл дверь, он застрелил меня. И теперь я понимаю – этот рай оказался адом! Я не хочу туда возвращаться! Эта страна убила меня! И моих родителей, наверно, тоже, и, боюсь, даже Эмму, не дай Бог! Я ненавижу эту проклятую страну! И буду ненавидеть её до самой смерти! Эта страна принесла мучения моим родителям на всю их оставшуюся жизнь! И наверняка Эмме тоже! Я даже помню адрес того дома, где меня убили, город помню… – И что за город? – спросил безумно заинтересованный отец. – Москва! – медленно, но очень чётко ответил Николас. – Улица Волхвов, дом 43, квартира 19. Я наизусть помню этот адрес! Я никогда больше не поеду ни в этот дом, ни в эту страну, хоть меня даже будут насильно заставлять! Не буду и всё! – Да я понял уже! – с немного весёлым, и в то же время напуганным выражением лица ответил отец. – Так вы мне верите? – вновь спросил Николас. – Естественно, верим, – сказала мать. – Отлично, – ответил ей Николас. – Потому что от того, верите ли вы мне или нет, может зависеть вся моя судьба в дальнейшем. – В каком-то плане я даже понимаю суть жизни человека, – неожиданно стал говорить Николас. – Человек рождается, умирает, снова перерождается, снова умирает, и так по кругу. Может быть, наша жизнь – лишь игра, и нами ктото управляет, и после каждой смерти одного из героев этой игры существо хочет снова играть за одного из таких, снова видеть жизнь с ранних лет, снова поступать в школу, снова находить работу, снова выходить на пенсию, и, в конце концов, снова умирать… – Я с тобой согласен, – сказал отец и стал смотреть в окно, словно пытаясь вспомнить

свою прошлую жизнь, но ему это никак не удавалось. Мать тоже решила вспомнить свою прошлую жизнь, но и у неё ничего не получилось. – А ты прав, Ник, – обернувшись в сторону Николаса и задумавшись о жизни, сказала мать. – Жизнь проходит так быстро, что и глазом не моргнёшь, как тебе уже двадцать семь лет… В голове Николаса вновь стали проплывать воспоминания из прошлой жизни. – За что? – рассуждал он вслух. – За что вы меня убили? Что я вам сделал? Чем я вам не угодил? Я просто хотел насладиться красотами вашей страны! Неужели просто так? Неужели вы так хотели, чтобы я вновь поступил в школу, которую я только закончил? – на его лице читались грусть и непонимание. – Я не хочу больше поступать в школу! Я не хочу больше получать двойки! Я просто хочу пожить нормально, подышать свежим воздухом, но эта возможность появится у меня только через сто лет! – И, подойдя к отцу, неожиданно сказал: – Есть идея, – в его голове сразу же всплыли имя и фамилия убийцы. Он не знал, настоящее ли это имя или нет, но очень хотел сказать его отцу: – Виктор Крестьянов! Человек, убивший меня в прошлой жизни! Запомни это имя! Оно может стать важным! План такой: мы едем в СССР и говорим это имя милиции. После этого говорим адрес, где я жил на тот момент, и найдём «мой» труп на одном из московских кладбищ. Согласен? – Это очень опасно, – сказал отец. – Тебя могут снова убить! – Я больше не боюсь смерти, – твердил Николас. – Главное – чтобы этого недочеловека посадили в тюрьму. Остальное – пустяки. –Я тебя прекрасно понимаю, – ответил отец, – но ты слишком молод. Тебя не поймут. Тем более в Советском Союзе это никогда не будет понято. Его жители. Они никогда не поверят тебе. У них совершенно другие мышления и цели в жизни. – Зато я назову имя убийцы, и его всё равно посадят в тюрьму, – сказал Николас. – Пусть они и не поверят мне, но главное не это. Главное – сказать им об этом. Если не поверят, это уже их дело, а если поверят – то это только к лучшему. Ну что? По рукам? – Ты слишком молод, – повторил отец. – Тебе нужно подрасти, чтобы отправиться туда.


96 –Ты меня неправильно понимаешь, – ответил Николас. – Чем быстрее я скажу имя убийцы людям из советской милиции, тем быстрее его посадят, и тем лучше это будет для самой страны. И вообще, с чего ты взял, что я слишком молод? Общим счётом мне уже 24 года. Я лишь в другом облике. Понятие «возраст» и «молодость» слишком условны. – Знаешь? – выражение лица отца резко изменилось. – В каком-то плане я с тобой согласен, но тебе вряд ли поверят там. – Меня никогда не поймут и здесь, – сказал Николас. – Люди вообще разучились друг друга понимать. Только вы понимаете меня, лишь потому, что родили. Наверное, для вас это может звучать оскорбительно, но не сказать это вам будет довольно глупо: хоть вы и мои родители по паспорту, но своими родителями я вас назвать не могу – мои настоящие родители сейчас в Сан-Франциско, если их не убили в Москве. Я, наверно, никогда не буду считать вас родителями. Простите за такие слова. Правда, не хотел вам это говорить, но другого выхода у меня нет – мне нужно как можно скорее встретиться с настоящими родителями. – Понимаю тебя, сынок, понимаю, – проговорил отец. – Но всё равно, побудь пока здесь, в безопасности, где тебе все будут верить, а какнибудь потом мы с тобой туда отправимся, и ты им всё скажешь. – Да, похоже, зря я вам это рассказал, – вздохнул Николас, – Вы же теперь будете ко мне… – Нет, вовсе не зря, – вдруг резко обернулась мать. – И почему же не зря? – спросил Николас. Ответа не последовало. * * * Через два года Николас поступил в школу. Едва он зашёл в первый класс, его сразу же поприветствовала учительница: – Привет, мой юный друг! Поздравляю тебя с поступлением в первый класс! Ура!!! – и весь класс похлопал в ладоши. – Как тебя зовут? – Николас Андерсон, – ответил Николас. – Сокращённо – Ник. Но мне нужно кое-что Вам рассказать. Кое-что очень важное, но Вы мне никогда не поверите. Вам не хватит ума, чтобы сделать это. – Ник, ты чего? – взволнованным голосом спросила учительница. Альманах “Саксагань” № 34 2016

– Я сейчас очень серьёзно, – напряжённым голосом ответил Николас. – Что ты хочешь сказать? – спросила учительница. – Я хочу рассказать о своей предыдущей жизни, – стал рассказывать Николас. – В предыдущей жизни я был Алексом Роббертсоном. Шестого июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года я сдал экзамены. Мне было необходимо выбрать билет. Досталась путёвка в СССР. На следующий же день, купив всё необходимое, мы отправились туда. На путёвке был адрес – Москва, улица Волхвов, дом 43, квартира 19. Придя в указанный дом, мы обустроили квартиру и стали жить в ней. Казалось бы, всё шикарно, платишь намного меньше, чем здесь, делаешь всё, что хочешь, – полная свобода действий! Мне казалось, что я попал в рай. Лишь казалось. Когда наступила ночь, в нашу квартиру кто-то постучал. Я открыл дверь и тут же получил пулю в лоб. Я отлично всё это помню! И, наверное, никогда не забуду. У меня была младшая сестра Эмма, ей на тот момент было 10 лет, а сейчас уже 17. А что, если тот же тип убил и её, и моих родителей? Как только я об этом начинаю думать, сразу же сердце начинает болеть, – и лицо Николаса заметно погрустнело. – Что ты за чушь несёшь? – раздался голос из-за одной из парт. – Это не чушь! – крикнул Николас. – У тебя просто не хватает ума, чтобы поверить во всё это! И вообще – верить или нет – решай сам! Я никому ничего доказывать не буду! – Я тебе верю, – медленно, но очень точно сказала учительница. – Я наизусть знаю все предметы, мне, по сути, не надо учиться. – Хорошо, я тебя проверю, – сказала учительница. – Сколько будет два плюс два умножить на два? – Шесть, – ответил Николас. – А почему шесть? – спросила учительница. – Как почему? – ответил Николас. – Дважды два – четыре и плюс два – получается шесть! – Но сначала же два плюс два, а потом умножить! – учительница стала проверять Николаса дальше. – Потому что сначала идёт умножение и деление, а только потом сложение и вычитание! – ответил Николас.


97 – Ну, ты просто поразил меня! – с какой-то скрытой радостью сказала учительница. – Ты убедил меня, и доказал, что родился дважды! Поздравляю! В школу и институт можешь не ходить! – Серьёзно? – удивился Николас. – Естественно! – воскликнула учительница. – Ты можешь делать всё, что угодно, до восемнадцати лет! – Вот это да! – обрадовался Николас. – Эй, я тоже так хочу! – послышался голос с задней парты. – Если бы ты помнил наизусть свою предыдущую жизнь, которой у тебя наверняка не было, то с тобой бы поступили точно так же! – выходя из класса, сказал Николас. От необыкновенной радости Николас с улыбкой бежал домой. Дойдя до своего номера, он постучал в дверь. – Кто там? – услышал Николас голос матери. – Это я, Ник! – ответил он. – Откройте! Отец открыл дверь Николасу и сразу же заметил, что он необыкновенно рад. – Чему ты так радуешься? – спросил он. – Потому что сегодня самый лучший праздник за всю историю человечества! – воскликнул Николас. – Можете смело поздравлять меня! До восемнадцати лет я могу абсолютно ничего не делать! – Кто это сказал? – спросила мать. – Учительница, – ответил Николас. – Она так сказала потому, что я правильно ответил на пару вопросов. Она поверила, что я родился дважды и в то, что я отлично помню свою прошлую жизнь. – Тогда поздравляю! – сказал отец. – Спасибо, – с такой же радостью ответил Николас. – Может, хоть теперь ты согласишься полететь со мной в СССР? – Нет, ты ещё слишком мал, – ответил отец. – Ты издеваешься?! – радость Николаса стала медленно рассеиваться. – Мне нужно попасть туда! – Я сказал – значит, сиди дома! – грубым голосом крикнул отец. – Да мне плевать на твои слова! – выкрикнул Николас. – Как ты смеешь поднимать голос на родного отца?! – заорала мать. – Как смею – так смею! – таким же громким

голосом ответил Николас. – И вообще, ты мне не мать! И он мне не отец! И мне вообще плевать на все ваши слова!!! Идите вы нафиг! Мать сразу же ударила Николаса по лицу. В ответ Николас кинул в неё табурет. Мать заплакала, а отец подошёл к нему и попытался ударить, но Николас схватил его за руку и толкнул. Отец отлетел в сторону, но больше не пытался бить Николаса, а попробовал успокоить мать. – Успокойся, – говорил он. – Не плачь. Все будет хорошо, никуда он не денется. Он будет жить с нами. В этот момент Николас клал всё необходимое в папин чемодан, который нашёл в его спальне. Но одного чемодана не хватило, и он использовал свой школьный портфель, выкинув оттуда все учебники и тетради. Затем переоделся, взял запасные ключи и вышел из дома. А отец всё ещё успокаивал мать. Спустя двадцать минут Николас нашёл аэропорт и всю зарплату отца потратил на путёвку в СССР. Тем временем отец только закончил успокаивать мать. – Я пойду и поговорю с Ником,– сказал он. – Может, он сейчас поймёт, что слишком молод. Я на это надеюсь. – Я тоже, – ответила мать. – Я подожду здесь. Когда доделаю любимый салат Ника, то позову вас обоих. – Хорошо, – ответил отец и пошёл в комнату Николаса. Его он там не нашёл. Обыскал всю квартиру, но нигде его не нашёл. – Ника нет дома, – дрожа от страха, сказал отец. – Что значит «нет дома»? – не поняла мать. – В прямом смысле!!! – от бессилия заорал отец. Мать отвлеклась от салата и вместе с отцом пошла в комнату Ника. – А ты заглядывал под кровать? – Нет, – ответил отец. – Ник не мог взять и уйти, – сказала мать. – Он должен быть где-то здесь. Наверно, он спрятался. Отец посмотрел под кровать и увидел… записку. Взяв в руки записку, он пошёл на кухню. – Что это? – спросила мать. – Записка Ника, – ответил отец. – Что там написано? – заинтересовалась мать. – Прочти ты, я занята.


98 – Вы достали меня со своим «ты слишком мал, ты слишком мал», – стал читать отец. – Я уже не могу ждать, я лечу в СССР. Мне нужно как можно скорее встретиться со своими настоящими родителями, и я надеюсь, что в ближайшем времени я забуду про вас навсегда. До свидания, «мама и папа»! Обо мне можете и не думать! – Это всё? – спросила мать. – Да, – ответил отец. – Если это правда, то мне лучше повеситься. – Успокойся ты, – ответила мать. – Мы ещё обязательно поговорим с ним. – Это неправда, – вздохнул отец. – Его просто убьют. Я в этом уверен на все сто процентов. Я хотел доказать, что в таком раннем возрасте его никто не поймёт, особенно в Союзе. Там его могут убить за такие слова. – Давай просто подождём, – спокойным голосом ответила мать. – Сколько времени мы его будем ждать? – дыша ртом, говорил отец. – Десять лет? Двадцать? Тридцать? Сорок? – Хоть сто, – ответила мать. – Я тебе обещаю, что мы увидим его. – Главное – верить, – прошептал отец, – главное – верить… * * * Самолёт Николаса уже покинул США и направлялся к Москве. Николас чувствовал себя как-то особенно. – Который час? – спросил он у одного из пассажиров. – Половина десятого, – ответил тот. – Тогда всё шикарно! – усмехнулся Николас. – Ты откуда, кстати? – Из Сан-Франциско, – ответил пассажир. – Ты, возможно, посчитаешь меня за психа, но в своей предыдущей жизни я там жил, – сказал Николас. – Я знаю, мне про тебя твоя учительница рассказывала, – ответил ему пассажир. – Ты родился дважды, и в своей прошлой жизни ты был Алексом Роббертсоном. – Она что, всем, кому не лень, обо мне рассказывает? – недоумевал Николас. – Возможно, – ответил пассажир. – Да уж… – вздохнул Николас. – У некоторых людей начинает ехать крыша… – А почему ты летишь без родителей? – заинАльманах “Саксагань” № 34 2016

тересовался пассажир. – Они не захотели, – сказал Николас. – Короче, план такой: мы высаживаемся в аэропорту, идём в ближайшее здание милиции и докладываем об убийстве некоего Алекса Роббертсона, и говорим, что это сделал Виктор Крестьянов. – Откуда ты знаешь его имя? – перебил Николаса пассажир. – Лучше не буду на этот вопрос отвечать, – сказал Николас. – Военная тайна, да? – с подделанным смехом произнёс пассажир. – Что-то вроде того, – ответил Николас. – Кстати, как тебя зовут? – Меня зовут Питер, – ответил пассажир. – А тебя Ник, да? – Да, – ответил Николас. – И ты совсем запутал меня. Короче, мы говорим, что некоего Алекса Роббертсона убил Виктор Крестьянов на улице Волхвов, в доме сорок три, квартира девятнадцать. Можно ещё сказать, что это произошло в семьдесят третьем году, и убийцу до сих пор не поймали. Только мы не должны подавать виду, что мы из Америки, что я Ник Андерсон, а ты – Питер, фамилии твоей не знаю. Мы придумаем себе русские имена и фамилии, чтобы нас посчитали за своих. Ну что? По рукам? – По рукам, – ответил Питер и дал «пять» Николасу. – Имена лучше придумать прямо сейчас, но они обязательно должны быть русскими, – напомнил Николас. – Давай я буду Васей, а ты – Мишей. Так устроит? – Вполне себе устроит, – ответил Питер. * * * Тем временем в Лос-Анджелесе родители Николаса никак не могут успокоиться. Отец всё так же злится на Николаса, а мать всё так же убеждает его, что Ник ещё придёт. Отец всё же решается позвонить в полицию. – Короче, это кранты! – вытирая пот со лба, наконец произнёс отец. – Я звоню в полицию. Мать пошла в гостиную, и отец позвонил. Что удивительно, трубку подняли почти сразу. – Алло! – раздался женский голос в трубке. –Это полиция? – неуверенно спросил отец Николаса. – Да, – ответила женщина. – Что Вы хотели? – Понимаете, мой сын сбежал, и даже запис-


99 ку после себя оставил! – говорил отец и трясся от страха. – Ваш сын – Николас Андерсон? – спросила женщина. – Да, а откуда Вы знаете? – ответил отец. – Ваш сын сейчас летит в Москву! – сказала женщина. Отец положил трубку и сказал: – Если он больше не вернётся, то это катастрофа… – Надо было следить за ним, а не меня утешать, – ответила мать. – Я бы и сама привела себя в порядок. – Вот именно, – понял отец. – Я хочу как-нибудь проснуться и увидеть рядом Ника. Это будет лучший день в моей жизни. * * * Самолет почти долетел до Москвы. Дожидаясь момента, когда он приземлится в аэропорту, Николас и Питер попросили у стюардессы обед. Через 5 минут Ник с Питером опустошили тарелки, так как были очень голодны. Дообедав, Николас и Питер сели на свои пассажирские кресла и вновь стали ждать приземления. – Ты помнишь план? – спросил Ник у Питера, чтобы удостовериться, что Питер всё помнит. – Да, помню, – медленно ответил Питер. – Идём в милицию и говорим о Викторе Крестьянове, убившем Алекса Роббертсона семь лет назад. Вот только адреса не помню. – Улица Волхвов, дом сорок три, квартира девятнадцать, – напомнил Николас. – Имена помнишь? – Ты Вася, а я Миша, – ответил Питер. – Не обязательно называть друг друга так в самолёте, – сказал Николас. – Мы будем так называть после посадки, а пока можем называть друг друга настоящими именами. – Как скажешь, Ник! – ответил Питер. – Отлично, – с радостным выражением лица сказал Николас. – Главное – не вздумай забыть, иначе ты всю мою жизнь снова перековеркаешь. – Да понял уже! – подтвердил Питер. Через десять минут самолёт приземлился в том же самом аэропорту, что и в прошлой жизни Ника. – Давай, пошли! – говорил Николас. – Это наш шанс! Питер молча вышел из самолёта и проследо-

вал за Ником. – Делай, что говорю, – обернувшись, сказал Николас. – А я что делаю? – крикнул Питер. – Не отставай! – сказал Николас. – Стараюсь, как могу! – ответил Питер. Питер бежал за Ником к отделу милиции, который довольно далеко находился. И идти пешком было трудно, они потихоньку уставали. Но к счастью скоро нашли автомобиль, на который никто не обращал внимания. – Давай-ка угоним его! – родилась идея у Николаса. – А мы в тюрягу не сядем? – взволновался Питер. – Нет, на нас сейчас никто не обращает внимания, – ответил Николас. – Главное – не подавать виду, пусть все считают нас за своих. И давай будем скрывать возраст, тогда всё будет пучком. Договорились? – Но мне же пятнадцать! – заявил Питер. – Всё равно будем, – ответил Николас. – А ты водить умеешь? – спросил Питер. – Кое-как умею, – ответил Николас. Николас положил в багажник чемодан отца и школьный портфель и сел за руль, а Питер – на правое сиденье. Николас соблюдал правила дорожного движения, ведь их он отлично помнил. Проехав десяток улиц, Ник смог добраться до здания милиции. – А если у нас спросят возраст, что мы скажем? – снова взволновался Питер. – Я скажу, как есть, – ответил Николас. – Скажу, что мне – семь, а тебе – двадцать три. Хорошо? – Хорошо, – ответил Питер. Питер и Николас вышли из машины и направились к зданию милиции. – Открывай, – сказал Николас. Питер открыл дверь и вместе с Николасом зашёл в здание милиции. – Приветствую, Ник! – сказал милиционер. – Чего? – проговорил Питер, дрожа от страха. – И ты? – указывая пальцем на Питера, сказал милиционер. – Питер Арктикмен? – Чего?! – страх Питера усиливался с каждой секундой. – Ник… Андерсон? – показав пальцем на Николаса, произнёс милиционер. – Человек, который родился дважды? – Откуда Вы знаете?! – спросил Николас.


100 – Спокойно, мистер Андерсон! – сказал ми- всегда будут любить тебя, будут ждать тебя. лиционер. – Вы пришли рассказать о преступ– Вы только сейчас одумались? – послышаллении, которое было совершено семь лет назад ся голос Алекса. Питер и Ник посмотрели вверх на улице Волхвов, в доме сорок три, квартира и увидели привидение Алекса. – Вы только сейдевятнадцать? час поняли, что вы натворили? Вы – советские – Так Вы всё это время знали об этом и мол- твари, не имеющие сердца! И вы только сейчас чали?! – Николас так же дрожал от страха. – Так такое говорите? Я не могу понять вашей логикакого хрена Вы не действуете? ки! Вы сначала просто так убиваете людей, а – Знаете что, мистер Андерсон? – воскликнул потом жалеете об этом! Выигрыш путёвки в милиционер. – Я знал об этом ещё семь лет на- СССР был худшим, что когда-либо случалось в зад, и узнал об этом, как только ты умер. Ска- моей жизни! Из-за неё я теперь на этом долбазать тебе тайну? – и засмеялся. – Виктор Крес- ном кладбище! тьянов – это я! И это я убил тебя! – и засмеялся – Погоди! – крикнул Питер. – Мы из Америки ещё сильнее. прилетели сюда, чтобы отомстить тому подонПитер выхватил пистолет и выстрелил мили- ку, который убил тебя! ционеру в лоб, в то место, куда тот выстрелил – Откуда вы знаете, кто меня убил?! – грубым Алексу. голосом говорило привидение Алекса. – Всё, тварь подохла, – вытирая пот со лба и – Я знаю, кто тебя убил, ибо в предыдущей дыша ртом, сказал Питер. – Мы отомстили это- жизни я был тобой, и могу пересказать всю му подонку. Теперь надо выбраться отсюда. твою жизнь! – отозвался Николас. – И имя убийПитер взял патроны от пистолета и положил цы всплыло в моей голове, когда я пересказал их в карман. твою жизнь своим родителям! Оказывается, – Пойдём, – сказал он. – Повидаемся с твои- этот человек работал в милиции! И, возможно, ми родителями из Лос-Анджелеса. Они не на- это было заказное убийство, иначе он бы не стоящие родители. стал просто так тебя убивать… – А как же моя могила? – стал говорить Ни– И как, мать твою, его звали? – перебило колас. – Мне нужно узнать по поводу Алекса – Николаса привидение. моей предыдущей жизни! А как же мои родите– Виктор Крестьянов, – очень чётко ответил ли? Настоящие родители? Николас. – Совсем забыл, – ответил Питер. – Но они Привидение Алекса засмеялось и испариже уехали, если не умерли здесь! лось. А Николас и Питер стали дальше бродить – Вот поэтому я и хочу остаться, – ответил по кладбищу, пытаясь найти там могилы родиНиколас. – Я должен найти свою могилу на од- телей Алекса. Но, к счастью, они их так и не наном из кладбищ, и заодно поискать могилу сво- шли. их родителей. – Раз могил нет – они живы! – обрадовался – Давай вместе поищем, – немного поразмыс- Николас. лив, сказал Питер. – Всё равно времени свобод– У тебя какое-то идиотское мышление, – отного – хоть отбавляй! ветил Питер. – Отличная идея! – согласился Николас. – Почему? – резко обернулся Николас. Николас сел за руль недавно угнанной ма– Если мы их здесь не нашли, значит, найдём шины, а Питер – на правое сиденье. Через де- на другом кладбище: а вдруг тела никто не хосять минут Николас нашёл кладбище. ронил, а просто оставил гнить прямо в доме… – – Смотри-ка, – сказал он Питеру. – Кресты проговорил Питер. стоят. Похоже, мы там, где нужно, – и вместе с – Нет, я не думаю, что советский народ так Питером вышли из машины. безжалостен к иностранцам, – ответил Николас. Свою могилу Николас нашёл почти сразу – – Во всём этом дерьме должен быть все же каона была выше остальных. На ней было напи- кой-то смысл, ибо просто так милиция не убисано по-русски: «Алекс Роббертсон. 1954- вала бы меня. Я предлагаю пойти в ту самую 1973». Питер прочитал надпись и сказал: квартиру, где я жил в прошлой жизни. Она не– Светлой тебе памяти, Алекс. Твои родители далеко. Альманах “Саксагань” № 34 2016


101 – Пойти?! – голос Питера резко повысился. – – Надо было в небо смотреть, – сказал ПиТы издеваешься? До той квартиры минимум тер. – Я не виноват, что в прошлой жизни ты двадцать километров! получал двойки по географии. – Ну, оговорился, бывает, – сказал Николас. – Сидя в этой машине, увидеть небо практи– Значит, поехать. Какая разница? Давай, са- чески невозможно, – ответил Николас. – Знадись в машину. ешь? Есть идея. Вон, видишь? – и показал паль– Как скажешь, – тихо ответил Питер и сел цем на проезжающий мимо автомобиль, из кона правое сидение угнанной машины. торого вскоре вышел высокий мужик и забыл Николас ещё раз обошёл кладбище, но мо- взять ключи. – Давай угоним этот автомобиль! гилы «своих» родителей не нашёл. Это его об– Отличная идея… – согласился Питер. – Тольрадовало, и он сел за руль. Проехал три улицы ко вот промокать неохота, пусть всего жалких и резко остановил автомобиль, обернувшись в пару метров, но всё же… – и Питер открыл барсторону Питера. дачок. – Смотри-ка! – и достал оттуда зонт. – Что такое? – Питер больше удивился, чем – Вот это нам повезло! – обрадовался Никоиспугался, – об этом говорило его выражение лас. лица. – А тут ещё один есть! – ответил Питер и дос– Ты в курсе, что меня могут заметить? – тре- тал ещё один зонт. – Выходим! вожным голосом сказал Николас. – Я не хочу, Питер и Николас раскрыли зонты и выбежачтобы все видели меня за рулём, ибо они сразу ли из автомобиля. вызовут милицию. Давай, ты поведёшь маши– Постой! – крикнул Николас. – В багажнике ну, а? же лежит одежда, еда, вода… – Так я же водить не умею! – ответил Питер. – – Ник, это не так важно, как просто выжить, Я не хочу врезаться в первый же столб. блин! – ответил Питер. – Здесь адский мороз! – Лучше врезаться в первый же столб, чем все Адский ураган! Адский ливень, от которого будут видеть первоклассника за рулём, – с ух- даже наши зонты скоро перестанут спасать! Мы мылкой сказал Николас. –Просто не хочу, что- в рубашках и джинсах, а сейчас примерно два бы нас обоих посадили в тюрьму. градуса тепла! – Нас скорее в психиатрическую больницу Николас, несмотря на «адский мороз» и «адотвезут, чем в тюрьму, – ответил Питер. – Ладно, ский ураган» (от «адского ливня» его ещё спадоверюсь тебе, – и Ник сел на заднее сидение, сал зонт), всё равно взял из багажника чемоа Питер – за руль, и повёл машину. дан и портфель, положил его в багажник той Управлять автомобилем для Питера оказа- машины, которую они собирались угнать и, заклось проще простого. После того, как Питер про- рыв зонт, вместе с Питером сел в машину. ехал четырнадцать километров, бензин закон– Он даже ключи взять забыл! – посмотрел чился. Питер на Николаса, включил дворники и завёл – Ну как назло, мать твою! – выругался Пи- двигатель. тер. – В самый неподходящий момент кончилПитер стал ехать на «новой» машине. Силься бензин! Вот и сказочке конец! ный дождь не был для него помехой. – Успокойся, – сказал Николас. – Давай пеш– Что-то мне холодно, – сказал Николас. ком! До этой квартиры всего пару километров – Ах, да, тут же есть обогреватель, – сказал осталось! Питер и включил печку. Через несколько секунд после этих слов на– Во, уже теплее, – произнёс Николас. чался дождь. Через десять минут они доехали до улицы – Офигенная идея, дружище! – посмотрел Волхвов. Питер в сторону Ника. – Давай, выйди из ма– Это она, – сказал Николас и, показывая шины и постой пару минут под таким жёстким пальцем на дом сорок три, сказал: – А это дом ливнем! под номером сорок три. Припаркуйся где-ни– Ты думаешь, я знал, что сейчас пойдёт будь здесь. дождь? – ответил Николас. – Я же не Бог, чтобы Питер припарковался на стоянке, вместе с знать будущее! Николасом раскрыли зонт и вышли из машины.


102 – Здесь уже теплее, – сказал Питер и пошёл в всё, как было. Сначала мы с Ником встретились подъезд. в самолёте, где и познакомились. Когда призем– Неужели добрались? – обрадовался Нико- лились в московском аэропорту, вместе вышли лас. из самолёта, нашли автомобиль, который води– Так какая квартира? – спросил Питер. тель забыл закрыть, и угнали его. На нём мы – Девятнадцатая, – напомнил Николас. приехали в милицию, где и нашли этого мерзавОн вместе с Питером поднялся на лифте на ца. Когда мы… третий этаж, а затем – в квартиру номер девят– Откуда вы знали, что это был именно он? – надцать. Первым же делом Питер постучал в перебил его Алекс. дверь. – Он сам сказал, – ответил Питер. – Он ска– Кто там? – раздался безумно знакомый зал, что знал об этом все семь лет с момента Николасу голос. убийства, а потом показал своё истинное лицо. – Почтальон прислал телеграмму! – крикнул Тогда я не выдержал, выхватил пистолет и высПитер. трелил ему в лоб. – Господи боже! – сказал тот же голос. – Сей– Вы меня вообще слушаете?! – голос Алекса час открою! заметно повысился. – Я только что сказал – этоЧерез несколько минут дверь в квартиру под го подонка должен был убить я!!! номером девятнадцать открылась, и Питер с – Почему?! – голос Питера тоже заметно поНиколасом вошли. высился. – Тебя воскресили только сегодня! А – Так что Вы за телеграмму прислали, и кто он мог до этого времени совершить ещё миллиэтот мальчик? – показывая пальцем на Нико- он убийств, и ничего ему за это не будет, ибо на ласа, сказал… Алекс!!! него государство возлагало очень большие на– Почему ты жив? – Николас сразу набросил- дежды! Государство считало, что этот недоумок, ся на Алекса с вопросами. таким образом, только спасает его, убивая ни в – А почему это вас так сильно интересует? – чём не повинных людей! А на самом деле он ответил Алекс. только уничтожал его. – Но ты же умер! – испугался Николас. – Повторяю для глухих – его должен был – А почему сразу на «ты»? – спросил Алекс. убить я! – вновь произнёс Алекс. –А вы не име– Потому что я был тобой в предыдущей жиз- ли права совать в это свой нос! Теперь моя ни! – ответил Николас. – Я могу её тебе пере- жизнь бессмысленна! Мне больше нечего десказать целиком и полностью! Я отлично по- лать на этой планете! мню, как получил пулю в лоб! – Если бы Бог хотел, чтобы именно ты убил – Меня воскресил сам Господь Бог, чтобы я эту тварь, он бы воскресил тебя ещё семь лет убил этого мерзавца, – стал говорить Алекс. – И назад! – сказал Николас. – А если он просто соего должен был убить я! Я, а не вы! Вы не име- здал меня, отлично помнящего свою прошлую ли права совать в это свой нос! жизнь – твою, кстати, то это должно что-то озна– Так откуда мы знали?! – спросил Питер. – чать. И если он воскресил тебя, скорее всего, Николас является перерождением тебя же! И только после того момента, когда Питер убил поэтому мы вместе с «тобой» отомстили, иска- Крестьянова, то это значит только одно – он ли могилы «своих» родителей, только в другом чего-то хотел от меня. облике! – Хорошо, мой юный друг, я тебе поверю, – – Что-то я вам не верю! – грубым голосом ска- ответил Алекс. зал Алекс. – Прекрасно, – на лице Питера проскочила – И как мне это доказать? – спросил Нико- улыбка. лас. – А что с твоими родителями? – наконец-то – А никак, – ответил Алекс. – Про мою жизнь вспомнил Николас. вам, наверно, рассказал, как вы говорите, Вик– Они в Сан-Франциско, – ответил Алекс. тор Крестьянов. – Так почему мы не можем полететь туда пря– Нет, Виктор Крестьянов является челове- мо сейчас? – занервничал Питер. ком, убившим тебя, – сказал Питер. – Расскажу – Погода нелётная, – ответил Алекс. Альманах “Саксагань” № 34 2016


103 – И сколько ждать, когда закончатся дождь и – Мы переждём грозу и смотаемся отсюда ураган? – сел на кровать давно уставший Нико- куда подальше, – ответил Николас. – Короче, лас. план такой: сначала мы летим в Лос-Анджелес – Ты телевизор не смотрел, – сказал Алекс. – и убиваем моих новых родителей… Ливень будет идти ещё час, а ураган должен за– Постой, почему сразу так жестоко? – спрокончиться через полчаса. Подождать, я думаю, сил Алекс. вам не лень. Или я ошибаюсь? – Чтобы не беспокоились за меня, – ответил – Нет, не ошибаешься, – вздохнул Питер и сел Николас, допив чай. – Потом мы летим в Санвозле Николаса. Франциско и живём у твоих родителей до ста– Что делать будем? – спросил Алекс. рости лет, или же, если захотим, куда-нибудь – Давай поговорим о чём-нибудь, – предло- переселяемся. Вы согласны? Поднимите руку, жил Николас. – И притащи чай, потому что мы кто согласен. очень хотим пить! Алекс и Николас подняли руку, а Питер не – Как скажешь! – согласился Алекс и пошёл стал. в другую комнату. – А что такое, Питер? – спросил Николас. – Довольно быстро нашли общий язык, – го– У меня есть свои дела, свои друзья… – отвеворил Питер с такой интонацией, будто разга- тил Питер. дал все тайны вселенной и говорит о них всему – А родители? – спросил Алекс. миру. – Всё как-то само по себе получилось. – А родители попали в автокатастрофу, – от– А ты, кстати, прав, – во взгляде Николаса ветил Питер. – Оба скончались на месте. было что-то особенное. – Сожалею, – сказал Алекс. – Так что, ты с – Так, о чём трындим, ребята? – пришёл Алекс нами? с тремя чашками чаю на подносе. – Ладно, с вами, если твои родители не будут – А зачем на подносе? – спросил Питер. против. – У меня нет третьей руки, – ответил Алекс и – А с чего это ты взял, что они будут против? поставил поднос на стол. – спросил Алекс. – Давай поговорим о твоих родителях, – пред– На это есть миллионы причин, – ответил ложил Николас. – Ты не знаешь точное место, Питер. – Если они не захотят, чтобы я с ними где они сейчас живут? – и сделал глоток. жил, я буду жить с подругой, Анжелой. – Они там, где жили до путёвки, – отпивая, – А кто это такая? – заинтересовался Алекс. ответил Алекс. – Одноклассница, – ответил Питер. – Всего – Я думаю, что ты со мной согласишься, если на год моложе. Мы с ней дружили ещё в пятом я скажу, что это и мои родители, – сказал Нико- классе. Потом мы уже конкретно друг друга полас и сделал несколько маленьких глотков уже любили, даже чуть до флирта не дошло, пока остывающего чаю. родители не запретили встречаться. – Да, я соглашаюсь с тобой, – ответил Алекс. – А почему они запретили встречаться? – – Если всё, что ты сказал мне, является прав- спросил безумно заинтересованный Алекс. дой, то да, вот только я тебе всё никак доверить– Она любит потусить по клубам, а это не ся не могу… нравилось родителям, – ответил Питер. – Они – Ничего, как-нибудь согласишься, – усмех- считали, что она там пьёт алкогольные напитнулся Николас. ки, хотя кроме всяких коктейлей и фрукто– Вполне может быть, – всё так же попивая вых соков она ничего не пила, тем более, алчай, сказал Алекс. – Раз уж мы затронули такую коголь разрешено употреблять только с двадтему, то почему бы нам не познакомиться? Я – цати одного года, не думаю, чтобы она употАлекс. ребляла... – Я и без того знал, – ответил Питер, допивая – Понимаю тебя, – сказал Алекс. уже остывший чай. – Я Питер, а этот мальчик, – Но я всё равно женюсь на ней, – продолчто сидит возле меня, – Николас. жил Питер. – Даже несмотря на то, что родите– Ясно с вами, – сказал Алекс. – Так что бу- ли её ненавидят. В конце концов, это моя жизнь, дем дальше делать? и я сам сделаю этот выбор.


104 – Так зачем ты вообще сюда летел? – спро- Похоже, это надолго. Давайте пешком! сил Николас. Николас плюнул в лицо обиженной женщи– Отец выиграл путёвку в лотерее, – ответил не и побежал вслед за Алексом и Питером, стаПитер. – Мы всей семьёй должны были туда от- раясь не обращать внимания на женщину, коправиться, но, к сожалению, выбрался только я. торая уже стала что-то ему кричать. – Печально, – посмотрел Николас на задум–Долго нам ещё идти? – стараясь бежать как чивое лицо Питера. – И да, кстати, совсем за- можно быстрее, спросил Николас. был упомянуть, что теперь моими злейшими – Километров десять, – ответил Алекс, вытиврагами являются мои новые родители. И мне рая пот со лба. как-никак нужна ваша помощь. – Много, – расстроился Николас, но, увидев – Да что там нужно? – сказал Питер. – Просто неподалёку такси, сразу закричал: – Такси!!! застрелить их, и всё. Оружие у нас есть! Вот и Таксист остановился перед Николасом. убьём их! – Куда вас отвезти? – спросил таксист. – Никогда в своей жизни ещё не совершал и – В ближайший аэропорт, притом как можно даже не лицезрел, как кто-то кого-то убивает, – быстрее, – сказал Питер. сказал Алекс. – Но, как говорится, всё бывает в – Как скажешь, – согласился таксист. первый раз! Такси направилось к аэропорту, до которого – Понимаю, – вздохнул Николас, но в его оставалось пятнадцать километров. Николас вздохе выражалось что-то особенное. постоянно смотрел назад, проверял, нет ли там Спустя полчаса ливень и ураган прошли, сол- той женщины, которой он от злости плюнул в нце вновь согревало страну. Алекс, Николас и лицо. Её не было, но это не успокоило Николаса. Питер вышли из дома, сели в недавно угнанную – Почему ты постоянно смотришь назад? – машину и поехали. За руль сел Алекс, Питер – спросил Питер. на правое сидение, а Николас – на заднее. Ни– Сам знаешь, – ответил Николас. колас смотрел на окружающий мир и размыш– Та баба, что ли? – спросил Питер. – Ты дулял о смысле жизни. Глядя на здания, он срав- маешь, она бегает со скоростью автомобиля? – нивал их с размышлениями великих филосо- и засмеялся. фов, а их материал – с великими цитатами из– Нет, я смотрю, чтобы вдруг, если я её увижу, вестных людей. Его это забавляло. Как ему ка- и она вооружена, сообщить об этом вам, – отвезалось, он мог это делать вечно. Когда они про- тил Николас. ехали полпути, то Николас заметил безумно зна– А с чего ты взял, что какая-то безобидная комую женщину. женщина может быть вооружена? – спросил – Посмотри-ка, – показал на неё пальцем Питер. Николас. – Довольно знакомая рожа. – Потому что это Советский Союз, – ответил – Не обращай внимания на этих людей, – ска- Николас. – Здесь возможно всё. зал Алекс. – В них нет ни грамма души. – Тебя чем-то не устраивает эта страна? – – Вообще-то я всё слышу, – сказала женщи- спросил таксист. на безумно знакомым для Алекса и Николаса – Всем, – ответил Николас. – Начиная с закоголосом. нов – заканчивая людьми. – Голос знакомый, – сказал Николас и вышел – За такие слова полагается расстрел, – скаиз машины. – Знаешь, что? Я ненавижу эту стра- зал таксист. ну за то, что она убила того человека, что сей– Да мне по барабану, – ответил Николас. – час сидит за рулём, – показывая пальцем на Мы уже сваливаем отсюда. Алекса. – Его воскресили, он снова жив, и, сла– Куда? – спросил таксист. ва Богу, мы сейчас свалим отсюда и никогда не – А тебя волнует, куда? – ответил Николас. увидим твою поганую рожу!!! – и, сев в машину: – Нет, мне просто стало интересно, – сказал – Алекс, заводи мотор, и побыстрее! таксист. – Не могу! – Алекс стал волноваться. – Бен– Понятно, – ответил Николас. – А расстрезин кончился! ливать ни в чём не повинных людей тебе инте– Опять двадцать пять! – выругался Питер. – ресно?! Альманах “Саксагань” № 34 2016


105 – Успокойся, ты, – сказал таксист. – Тем бо– Всё стало ещё хуже, – сказал Алекс. – Так, лее, я никого не убиваю, убивает правительство, парни. Это наш шанс. Пойдём, утащим парашюа я в это вовсе не вмешиваюсь. ты по-тихому. – Врёшь, падла! – сказал Питер. – Ты не слы– Сколько? – спросил Николас. шал про Алекса Роббертсона, которого убили – Три, – ответил Алекс. – Нас же трое. просто так? Ещё скажи, что ты об этом нихрена Алекс встал с пассажирского кресла, а вмесне знал! А то, что вскоре я лично выяснил, что те с ним и Николас с Питером. Они пошли в баэто сделал милиционер, мать твою?! Просто так гажное отделение и взяли три парашюта. Никубил человека! то на них не обратил внимания. – Успокойтесь, ребята, – произнёс таксист. – – Всё по плану, – сказал Алекс и стал ждать, Я довезу вас до аэропорта, и вы полетите на когда откроют дверь. своём самолёте туда, куда только захотите. ПроЧерез десять минут двигатели выключились, сто успокойтесь. Хорошо? и вновь раздалась тревога. Все пассажиры в Алекс вздохнул и обернулся в сторону Ника панике бежали в багажное отделение, а затем и Питера, словно попытался что-то сказать. Че- выпрыгивали из самолёта. Алекс, Николас и рез двадцать минут таксист довёз Алекса, Пи- Питер сделали это первыми. И, как ни странно, тера и Николаса до аэропорта. Те выбежали от- приземлились в Лос-Анджелесе. Остальные пастуда, Николас сунул кассиру двадцать долларов сажиры приземлялись рядом с ними и бежали и взял билеты в Лос-Анджелес на троих. Затем в разные стороны. Затем оттуда выпрыгнули они вошли в самолёт. Через определённое вре- солдаты, вооружённые автоматом Калашникомя самолет взлетел. Все пассажиры смотрели в ва. иллюминаторы. Кроме облаков, там больше – На землю, уроды! – крикнул один из них. ничего нельзя было увидеть. Питер мгновенно достал пистолет из карма– Что-то как-то скучно, – зевнул Питер. на и выпустил всю обойму в отряд. Все солдаты – А мне нормально, – обернувшись в сторону упали и умерли. Питера, сказал Николас. – Алекс, подбирай автомат! – крикнул он и – Да что там тебе? – сказал Питер. – Ты же стал бежать. – И патроны подбери! балдеешь от неба в иллюминаторе. А мне это Алекс подобрал автомат и несколько обойм, небо не приносит никакой радости, никаких а затем догнал Питера с Николасом. Те бежали удивлений, я видел это небо миллион раз. Ни- не в квартиру Николаса, а туда, куда глаза глячего хорошего в нём нет, это лишь часть про- дят. Им не было так важно добраться до его кварстранства, часть атмосферы. тиры, им было куда важнее удрать от советского – У каждого человека свое мышление, – ска- отряда, который преследовал их всю дорогу. зал Алекс. – Одному что-то нравится, а другой – Мы уничтожили только один отряд, – скаэто ненавидит. зал Питер. – Они будут мстить. Их невозможно – Согласен, – ответил Николас. победить. Нам нужно либо спрятаться, либо сбеСпустя несколько часов самолёт долетел до жать как можно дальше. Давай затеряемся в Лос-Анджелеса, однако до ближайшего аэро- толпе. За мной! порта было далеко. Топливо в самолёте кончаИ Питер вместе с Николасом и Алексом блалось. Алекс об этом знал. гополучно скрылись от отряда. – Если вдруг двигатели откажут, сразу прыга– Есть! – обрадовался Питер. – Теперь всё ещё ем с парашютом, – сказал он. – Всем понятно? сложнее – надо найти квартиру Николаса. Ник, – А откуда у нас может взяться парашют? – веди нас! спросил Николас. – Вообще-то мы и так прямо возле моего – В багажном отделении, – ответил Алекс. – дома. Слева мой дом! – сказал Николас и повёл Так что беспокоиться нам незачем. Алекса и Питера в свою квартиру. Когда они – Внимание! – донёсся женский голос и заз- добрались до двери в квартиру, к ним тут же вучала сирена. – Топливо на исходе! Мы долго пришли советские солдаты. не пролетим! Как только топливо кончится, сра– Мы не виноваты! – сказал Питер. – Виной зу берите парашют и прыгайте скорее! всему этому послужил знаете, кто?


106 – Ну, и кто же? – держа Питера на прицеле здесь. Родители Алекса верили и Николасу, и автомата, спросил один из солдат. Питеру. Они разрешили Питеру пожить у них – Виктор Крестьянов, – ответил Питер. – Че- пару лет, а Николасу – жить вместе с ними. Николовек, убивший Алекса, обычного американца. лас безумно обрадовался, но вдруг всё вокруг Он сделал это просто так. И вся страна считала, испарилось, и он… проснулся и протёр глаза. что он приведёт её к успеху, убивая ни в чём не – И это был сон?! – тревожно сказал Никоповинных людей. лас. – Ну за что?! Мне не нужна такая жизнь! За – Кстати, это правда! – опустив автомат, ска- чтоооооооооо?! Что я сделал не так?! зал солдат. – Этот кусок дерьма не жалел нико– Что случилось, Ник? – спросила его мать. го. Он убивал людей просто так. – И, повернув– Ничего, – ответил Николас. – Просто иногшись в сторону Питера. – Правильно сделали, да бывают такие сны, которые кажутся реальчто грохнули этого ублюдка! Так ему и надо! ностью, когда ты переживаешь за своих друзей. После этого отряд покинул здание, а Нико- Но, когда ты просыпаешься и понимаешь, что лас, всё время тащивший чемодан и школьный это всё сон, хочется покончить с собой. портфель, достал из кармана ключ и открыл Каждый раз, когда родители Николаса кудадверь. то уходили, его квартиру посещали призраки – Это моя квартира, – сказал он. – Если услы- Алекса и Питера. шите шаги, стреляйте без предупреждения. – Всё хорошо, – говорили они. – Всё хорошо. После этих слов родители Николаса побежа- Мы всегда с тобой. Помни нас, и мы всегда були в прихожую. дем здесь. – Ник! – побежали они к Николасу, но не усЭти слова каждый раз успокаивали Николапели добежать, как Алекс выпустил в них всю са. обойму. – То есть, это был не сон? – с недопонимани– Мы справились, – сказал Алекс, вытирая ем спросил он. пот со лба. – Можем ехать домой. – Знаешь, друг? – сказал призрак Алекса. – – На чём? – спросил Питер. Такие понятия, как сны, мысли, усталость, суще– Закажем такси, – ответил Алекс и вместе с ствуют только на Земле, а за её пределами это Николасом и Питером покинул здание в поис- выглядит довольно смешно и нелепо. ках машины. – Я с тобой согласен, – кивнул Питер, и, поНа удивление, такси приехало довольно бы- вернувшись в сторону Алекса: – И кстати, как стро. там этот Крестьянов? – Шеф! – крикнул Алекс. – Постойте! Подве– Он недавно умер! – ответил Алекс. зите нас! – Это прекрасно! – обрадовался Николас. – Как скажете, молодой человек! – ответил Говорить о Советском Союзе им не хотелось, таксист. – Куда вас? а про Виктора Крестьянова они вскоре забы– В Сан-Франциско! – ответил Алекс. ли. Николас вообще забыл, что он был Алексом – Я так далеко не езжу! – сказал таксист. семь лет назад, и считал его просто другом. Ни– Давай, мы заплатим тебе сто долларов! колас понял, что в Советском Союзе нет ничего – Тогда без вопросов! – ответил таксист. – плохого. Он понимал, что законы, устроенные Залезайте в машину! там, лишь делали людей нормальными. И он Алекс дал деньги таксисту, и его с Питером и планирует ещё не раз посетить эту страну, чтоНиколасом довезли до Сан-Франциско. бы извиниться перед теми, кого он обидел, а – Это же моя улица! – воскликнул Алекс – Я также просто пожить там пару десятков лет, ведь дома! Ура! Это свершилось! это лишь страна. Это лишь регион. Все вместе выбежали из такси и побежали в квартиру Алекса. Алекс позвонил в дверь. Открыли ему почти моментально. Родители поприветствовали и обняли его. Никто не спрашивал, откуда у него оружие. Затем зашли Питер и Николас. Они сразу же рассказали, почему они Альманах “Саксагань” № 34 2016


107 «Україна моя квітуча» переріс в образу та справжній конфлікт. Гаврюша, знаючи, що півник любить пшонну кашу, попрохав бабусю Катрусю зварити її та запросив півника на обід. Кіт поставив тарілку на стіл і, поки півень Назар ЛОСЮК збирався покуштувати, швиденько ту кашу I місце категорія «творча юність» під’їв. Білявинка не показав своєї образи та номінація: проза запросив і собі Гаврюшу на вечерю. Кіт погодився. Він подумав, що зможе добре поласувати у півника. Білявинка теж звернувся ІСТОРІЯ ПАПІРЦЯ до бабусі з проханням відварити молодої Ця пригода трапилася у понеділок. Андрійко картопельки. Бабусю вже нічого не могло з друзями зробив паперового кораблика. здивувати. Вона відварила картоплю, густенько Хлопці пустили його плавати у найбільшу посипала кропом та поставила на стіл у високій калюжу, яка утворилася після дощу. каструлі. Один хлопчик, якого звали Мишко, сказав: Ось Гаврюша завітав на смачний запах «Хлопці, давайте заберемо цей кораблик картоплі. Півник знай собі дзьобає картоплю, додому!». а котик не може її дістати, тому що каструля Але хлопці не погодилися, а Андрійко висока та вузенька. відповів: «Та навіщо він нам, зробимо іншого!». Голодний котик пішов від півника. Він Ось і так буває. вирішив більше не товаришувати з Білявинкою. А коли калюжа висохла, то дівчатка, які Білявинка теж не шукав зустрічі з котиком, поверталися зі школи, побачили кораблик та хоча і сумував за ним. вирішили переробити його на маленький Бабуся всю цю ситуацію розуміла, і ось літачок. Вони пофарбували папірець у рудий одного разу порадила котику вибачитися перед колір, а потім склали з нього маленького півником, тому що це ж була його ідея з їжею. літачка та назвали «Рудий лис». І Білявинка почував себе незручно, адже і він «Лиса» запустили у небо, і він закричав від поводив себе нечемно зі своїм другом. радості: «Я лечу! Лечу! Дивіться, я лечу!» Друзі вибачились один перед одним, і з того А потім почав падати та приземлився на кущ часу жили дружно. шипшини. Дівчатка дістали його та вирішили То й справді, як сказала бабуся Катруся: кожного дня запускати високо в небо. «Між друзями повинні бути мир, злагода та Папірець-літачок був щасливий. Ось так порозуміння!» закінчилася ця історія.

КОТИК І ПІВНИК (казка на новий лад) Моя бабуся Катруся мешкає у власному будиночку. Він дуже затишний: на подвір’ї багато квітів, а у садочку ростуть фруктові дерева. На всьому “хазяйстві” у бабусі є кіт Гаврюша, півник Білявинка та десяток курей. Кіт та півник дуже гарно товаришували. Бувало, ходить Білявинка по городу, дзьобає черв’ячків, а Гаврюша біля нього бігає, ловить мушок, метеликів. І ладять друзі між собою дуже добре. В казках ще не таке буває. Але ось одного разу наші друзі добряче посварилися. І привід був дуже серйозний,

МОЄ ЖИТТЯ Добрий день! Давайте знайомитися. Мене звати Бім, тому що я біле мишеня. Коли я ще жив у зоомагазині, у мене було троє братиків – сірих мишенят. Але всі люди, які заходили до магазину, звертали увагу тільки на мене, тому що я був біленький. В клітці мені жилось не дуже весело. Ну побігаєш, пограєшся з братиками - і все! Немає простору фантазії. Я – мишеня творче! Мені б щось вигадувати, мати в житті екстрім, – і ось… Одного дня біля нашої клітки зупинилася сім’я: мама, тато і хлопчик. Вони купили мене, і в мене почалося нове життя і нові пригоди. Я дуже подружився з хлопчиком, якого


108 звали Назар. Я всюди був з ним: і в ліжку спали забратися в нього. Лінощі довго відмовлялися, разом, і уроки вчили, і телевізор переглядали. а я їх вмовляв, говорячи, що ми йдемо в похід, Особливо мені подобалося з Назаром робити на свіже повітря, треба хоча б трохи змінити уроки. Він розкладав підручники, брав зошит, обстановку. Ось так, хитрощами, я змусив чернетку, ручку, а біля мене клав олівець, і лінощі поселитися у ранці. процес йшов. Коли вся справа була закінчена, я взяв Я надгризав олівець, а Назар довго думав, а ранець, а він виявився важкуватим, та потім в зошиті писав якісь палички. І ось уроки попрямував з ним до річки, що знаходилась на закінчено, ми йдемо обідати, а потім у нас кінці нашої вулиці. Розмахнувшись, я кинув перегляд телепередач. Обід проходив дуже ранець щонайдалі у воду. Ранець довго вдало: Назар мені дає і шматок сиру, і крихітки підскакував у воді, а потім пішов на дно, а разом м’яса. Я все дуже охайно їм. з ним зникли і мої лінощі. І ось ми на дивані: футбол! Це цікава гра, і Зранку я встав радісним та бадьорим. коли хтось із великих людей забиває м’яча у «Мамо! Що тобі допомогти?!» - було моє перше ворота, ми кричимо: «Гол!!!» Тобто кричить запитання. Мама лагідно посміхнулась, Назар, а я тихенько попискую. Ось так погладила мене по голові та промовила: проходять мої дні. Я дуже задоволений своїм «Петрику! Ти дійсно став дорослим, тому що життям: навчаюся, граюся, відпочиваю і зовсім позбувся своїх друзів-лінощів!» не жалкую за зоомагазином. Так! Тепер я впевнений, що моє життя І нарешті я знайшов свого найкращого друга набуває зовсім іншого сенсу. – Назара. Він хоча і не мишеня, але мене розуміє і любить. А що ще треба? ПРИГОДИ МАЛЕНЬКОГО КРОКОДИЛА МОЇ «ДРУЗІ» Ця пригода відбулася не дуже давно… Ми з (бувальщина) мамою та татом пішли до зоопарку та Добрий день! Я Петрик. Всі говорять, що я зупинилися біля клітки, де жив маленький дуже хороший! Мені це приємно, але в мене є крокодил Митя. Таке ім’я було написано на своя таємниця, про яку я можу розповісти. табличці. Справа в тому, що з віднедавна у мене з’явилися Митя дуже смішно стукав своїм хвостом. Він мої власні друзі – лінощі. Вони заполонили всю нам дуже сподобався. А потім ми пішли додому. кімнату, а ще поселилися в одязі, а головне – А вранці, коли ми з мамою пішли до школи, чомусь вирішили, що і голова моя теж належить то побачили на дорозі розгубленого Митю. їм. Просто неподобство якесь! Я довго терпляче Його клітку забули закрити, і він вийшов з неї з ними жив, але всьому приходить кінець. та пішов до міста, де загубився. Ми взяли його А трапилось ось що: нам дали домашнє до себе, нагодували, а потім повернули до завдання написати твір на тему «Літо». Я взяв зоопарку. аркуш паперу, ручку і почав думати. І тількиЧерез рік ми знову пішли до зоопарку і но у мене з’явилися якісь ідеї, як лінощі почали побачили, що Митя дуже виріс. Він нас впізнав нашіптувати, що треба відпочити, що краще та почав стукати хвостом. Виявляється, він подивитися телевізор. І я, як той зомбі, з ними пам’ятав нас і те добро, що ми для нього погодився. зробили. Ось така пригода сталася зі мною та Іншого разу хлопці позвали на вулицю грати моїм другом - крокодилом Митею. Я зрозумів, у піжмурки, а лінощі вже шепотіли біля вух: що дружба – це головне! «Залишайся вдома, тут прохолодно, а надворі спека!» Я відмовився, і друзі на мене образились. Після цього випадку я зрозумів, що треба щось робити. Через декілька днів знайшов під ліжком старий ранець та попрохав всіх лінощів Альманах “Саксагань” № 34 2016


109 «Україна моя квітуча»

Светлана КУЧЕР I место Категория “Творческая юность” номинация: поэзия

ИНОПЛАНЕТЯНИН У меня есть тайный друг! Он живет на чердаке. Говорит смешное «Ке» На непонятном языке… У него кривые ножки И на лбу смешные рожки. Но не смейтесь вы над ним, Хоть слегка он нелюдим.

МОЙ ДОМ Весна и лето, Осень и зима… Мой дом, запрятавшись в деревья, Хранит меня.

Мой друг – пилот С далеких звезд, Его сломался звездолет. Он ждет теперь на чердаке, Когда за ним корабль придет. Но ждать ему – аж целый год.

От холодов, От зла, И от дождей занудных, Тревожных, грозовых...

Что делать? Он сидит и ждет, А время медленно идет.

И словно в корабле, Плыву по жизни я, Уверенная в том, Что дом хранит меня.

Но – тсс! Ведь это тайна! Не говорите никому! Ведь если он узнает Сбежит к соседу моему.

ЗАГАДКА У опушки за березой Виден чей-то рыжий хвост. Ой, теперь из-за кусточка Вылез любопытный нос! Самый хитрый зверь в лесу. Ты узнаешь в нем… (лису)


110 «Україна моя квітуча»

Ольга ПУЗІНА I місце категорія «початківці» номінація: поезія

Михайло КАЗЮЛІН I місце категорія «початківці» номінація: поезія

ЛЮБЛЮ ТЕБЕ, УКРАЇНО! Дощ іде, квітує злива, Зернятко лежить в ріллі, Це моя вже Україна Прокидається в землі. Вийду, стану на травичку, Посміхнусь у небеса, І з розбігу – у водичку, То - хмариночок роса. Я подумав ще хвилину: Між калюжок - небеса... Як люблю я Україну! Вся вона – одна краса. Вся вона – родюче поле, Пташок радісний заспів, Райдуг ціле синє море, Мудрість сивих прадідів. Я – маленький син країни, Тут мій дім, моя земля, Від калюжі до зернини: Я – її, вона – моя!

Альманах “Саксагань” № 34 2016

ЛЕГЕНДА ПРО КРИВИЙ РІГ Може, від початку літ дві чудові річки Плинуть в нашій стороні, мов брат і сестричка. Інгулець і Саксагань тут майже злилися. - Ох, і гарна місцина! Козак задивився. Кажуть, Рогом той козак звався запорізький. Та на той час відслужив службу він у війську. Чи то око втратив він, чи скалічив ногу, – От і стали його звати люди Кривим Рогом. Збудував собі оселю між річок у гаї, Подорожніх всіх у себе радо зустрічає. Завертали чумаки до Кривого Рога – Відпочити, пригоститись з важкої дороги. А ще, кажуть, збудував корчму при дорозі. Шанобливо Ріг стрічав гостей на порозі. Згодом виросло село, де оселя Рога... Так і зветься моє місто з тих пір Кривим Рогом.


111 Клавдия РУДЕНКО А ВДРУГ? Февраль. Зима. Мороз и снег. И беспробудно спят березы. Весна просилась на ночлег, Свои приберегая слезы. Укрыта белой пеленой, Трава во сне дремала тоже. Мне стало холодно одной В своем неразделенном ложе. И каждый раз перед весной Душа в волненьи замирает: А вдруг весеннею порой Ледник мой на душе растает! И кровь забьется горячей, И станут ясными рассветы, И сотни, тысячи лучей Весь мир своим согреют светом. ЕЛОЧКЕ Я главной елочке в лесу Свои игрушки принесу. Приду и тихо ей скажу: “Сейчас тебя я наряжу!” Чтобы пришли под Новый год Водить веселый хоровод Здесь, на лесной опушке, И птички, и зверушки. А ты, нарядна и стройна, Из всех подружек лишь одна Под звездным небосводом Командуй хороводом! СИРЕНЬ Прекраснее поры не знаю, Ведь ночь и день, На радость нам, благоухая, Цветет сирень. И на душе светло и ясно, Уходит тень. Наверно, все же не напрасно Люблю сирень!

Світлана РАЄЦЬКА вчитель української мови та літератури СШ №30

СПОВІДЬ БЕНТЕЖНОЇ ДУШІ Сьогодні вранці прокинулася з гострим відчуттям провини за невиконану роботу, яке лежить на душі важким тягарем. Відчинила вікно – кімната вмить наповнилася свіжим повітрям – останнім подихом зими... За буденними клопотами влігся вранішній неспокій. Настав вечір, а з ним думки почали сплітати чудернацьке мереживо. Я зрозуміла: життя не просто йде – воно невпинно летить. Ми багато плануємо, але не завжди і не все встигаємо. Та в наших планах, радощах, досягненнях, перемогах чомусь, як правило, є безліч різних людей... крім однієї, найголовнішої – мами. Ні, вона завжди, хоча і непомітно, присутня у нашому житті. А ми «летимо» до неї зі своїми проблемами, негараздами, смутком, болем, образою, бо знаємо: вона завжди підтримає, допоможе, підкаже, підбадьорить... Згадалось мамине: «Ось виростеш, доню, тоді зрозумієш...» Найпростіші слова, які мають глибокий зміст... І дійсно, непомітно минули роки: безтурботне дитинство, хвилююча юність, задумлива зрілість. І тепер вже я – мама улюбленої донечки, яка раз-по-раз автоматично повторює золоті слова рідної неньки. З материнством прийшло до мене усвідомлення глибини всіх слів, повчань, побажань... За вікном глибока ніч. Місяць та зорі привітно заглядають у моє вікно. Не можу заснути. До ранку ще надто далеко, а сказати мамі все, чим сповнена душа, хочеться зараз – негайно! Думки плутаються. Зателефонувати?.. Ні: можливо, мій нічний дзвінок змусить її хвилюватись. А їй не можна: серце. Щоб згаяти час, чекаючи довгоочікуваного ранку, сідаю писати листа. Без сумніву – незвичного, але найважливішого у житті. Адже в ньому хочеться подякувати за подароване життя, недоспані ночі, повсякденну турботу, постійне піклування, неосяжну любов, «життєве» виховання, повсякчасне розуміння, всепрощення... Провідавши маму, непомітно залишу цього листа на підвіконні. Знаю: вона перечитуватиме його знов і знов, неначе вперше, а я – запам’ятаю його зміст назавжди! Це буде маленька таємниця, яка зігріватиме наші серця.


112

Оксана ЖАРУН

Старшокласниця Криворізького науково-технічного металургійного ліцею №81– надзвичайно творча, допитлива й сонячна дівчина. Поруч із нею стає тепло й затишно, наче повертаєшся у дитинство. Оксана вміє бачити красиве у буденному, захоплюється ним, торкається найтонших струн душі, говорить про найважливіші людські почуття: любов до рідних і близьких, до природи і всього, що нас оточує. Всі, хто причастився до її перших літературних спроб, разом із юною авторкою готові повторювати: «Яке то щастя – жити й радіти кожній миті!»

ЩАСЛИВІ СПОГАДИ Короткі історії про найдорожче СПОГАД ПРО ЛІТО – Станція «Осінь». Шановні пасажири, просимо вийти з вагонів! Ось і закінчилася ще одна подорож у потязі «Щастя» по рейках літа. Сумно… Ми так швидко промчали, що не встигли вдосталь насолодитися теплими зоряними ночами та духмяними солодкими персиками: кусаєш – і магічний та запашний сік зволожує твої губи, тече по руках... Ми вже прощалися одне з одним. Давно вже витерли сльози м’якенькою хустинкою з тонким запахом м’яти. Настала осінь. Холоднішає, і ми кутаємо свої червоні носи в шарфи. Чай з підсохлим лимоном та гречаним медом був би доречним. А в очах – спогади. В голові все частіше прокручуєш кожен літній день. Пригадуються прогулянки після літнього дощу. Великий палець босої ноги занурюєш у скалки неба на землі. Прохолодно. Зрідка з’являється сонце, сірі хмари взяли його в полон. «Солдатики» перестали ховатися, вилізли зі своїх домівок і шикуються під старим поваленим тином. Літній чоловік веде свою, схожу на дозрілу квасолину, білу з рудими плямами корову на пасовисько. Очі в неї сумні, як дощове небо, але сповнені очікування чогось незвичайного. Дзвіночок на шиї, наперекір погоді, створює танцювальну мелодію, хочеться зірватися з місця й закружляти під кронами кленів та молодих дубів. До мелодії дзвоника долучається передзвін велосипеда: якась жіночка помчала до магазину, оминаючи калюжі, розкидані дощем по дорозі. Село живе своїми клопотами й думками. А я все йду. Так спокійно, тепло й добре на душі! Збираю квіти й заАльманах “Саксагань” № 34 2016

пашні трави. Раптом із василькових пелюсток покотилися сині сльози неба. Бузкова сукня промокла наскрізь. Та байдуже. Воно того варте. Тиша. Телефонний дзвінок повертає мене до реальності. За вікном гірко плаче жовтень. Дивно. Мабуть, лихоманка, чи наснилось... Піднімаю слухавку: «Привіт, минуле літо...» РІДНИЙ СПОГАД У хаті тепло та затишно. Долівка вкрита підсохлим, але все ще запашним різнотрав’ям. Стіни поклеєні шпалерами ніжного світло-золотого відтінку... Тут панує своє життя. Кожен має свій куточок і свою справу. Моя – досліджувати вміст старих шухляд, полиць, кошиків. Старий буфет береже святковий посуд, давно припорошений пилом. На ньому складено цілі хмарочоси пожовклих газет, що ховають новини часів бабусиної молодості. Якщо пильніше придивитися, то цей старигань схожий на кремезного чоловіка-сторожа, який знає чимало таємниць. На покуті потемнілі від часу образи пишаються своїми барвистими вишиваними рушниками. Старезна шафа, поточена шашелем, ховає за своїми дверцятами справжню вечірку: крепдешинові сукні на вішалках влаштували танці, а хустки й скатертини з простирадлами завзято їм аплодують. Вони так приємно пахнуть старизною і ніжним смаком пломбіру... Біля вікна стіл ховає у глибині своєї шухляди дідові цигарки, а старенький телевізор вигріває свої боки у сонячному промінні, що пробивається крізь прозорі фіранки вікон. Лише диван зберігає гордовитий спокій... Дивно: в кімнаті є диван, але всі сидять на стільцях. Це була загадка всіх стільців у цій хаті. Гості чи просто подорожні, які заглядали на подвір’я просто привітатися, забували про все на світі й сиділи до пізньої ночі. Бабусечка моя гостинна, добра й щедра душа, завжди чекає гостей. А вони особливо любили ласувати ї ї смачним борщем. Обожнюю дивитися, як вона готує, наче чарівниця чаклує над зіллям. Продукти всі звичайні: буряк, морква... Що ж це за секретний інгредієнт? Насправді вона й зараз чаклує. Все, останні штрихи: додає свіжої петрушки й закриває кришку великої «малірованої» каструлі, розмальованої суницями. Я знову не розгадала ї ї таємницю. Опустивши голову, побачила, як молода, тигрового окрасу кішечка вмивається. «Мабуть, будуть гості», промайнуло в голові. Бабуся вже поралася біля старого рукомийника, приводячи до ладу посуд. Чисті миски спочивали на білосніжному рушнику. Мабуть, бабуся забула про мене, завела ніжну пісню про кохання. Рушник промок, кожна ворсинка переповнилась вологою, зі столу потекли річки води – цілий водоспад! Злетіли птахи з вишитого рушника, зазеленіли береги. Час пускати кораблики. – Ожило, – засміялася я і помчала слідом за птахами. – Коли повернешся? – Коли знову замерзнуть ріки, коли знову настане зима...


113 ТЕПЛИЙ СПОГАД Осінь зовсім не схожа на осінь! Цього року, як ніколи, холодно. Небо похмуре й таке сіре, наче земля мокрим асфальтом перевернулася догори. І раптом... посипався сніг! Наша старенька яблуня й черешня ще не встигли скинути своє золоте листя, а зверху вже вдяглися в білі кожушки: так тепліше. Засніжило... Дороги, хати й поля вкрилися величезною ковдрою. Така блаженна тиша… Гріюся на кухні, тулячись до гарячої печі. Надягаю теплі валянки, але все ще відчуваю льодяний холод підлоги. Хата ще не прогрілась. Заскрипіли, відчиняючись, двері, і білою хмарою вкотився холод. Мабуть, і йому хочеться погрітися. Входить бабуся, припорошена снігом, вносить дрова із засохлої старої вишні. Повітря наповнюється вишневим ароматом. Пахне літом. Бабуся дістає запашні яблука: будемо пекти пиріг. Поки вона місила тісто, я гріла в руках яблуко й дивилася у вікно. Вітер посилився. Він бився в шибки, стукав гілками яблуні. Виноградна лоза шкряботілася об скло, просячись до теплої хати, що вже наповнилася ароматами горіхів, яблук та кориці. Я схопила шматок ще гарячого пирога і вибігла його студити на подвір’я. Сніжинки швидко танули на ньому, а вітер крав біленьку хмарку запаху і відносив ген аж за ворота. Натягнувши рукави вовняного светра на замерзлі руки, я підняла голову і закружляла разом зі сніжинками. Такий щасливий день! ЗІРКОВИЙ СПОГАД Літні вечори – найкращі. Велика розжарена куля ховається за обрій. Молоді вишні в нашому саду наповнюються кольорами недостиглих абрикос та диких черешень. Багаття розгорялося. Тонкі сухі гілки затріщали, намагаючись опиратися вогню. Навколо все стало чарівним, казковим. Зелена трава, гілки дерев, листя – все набуло помаранчево-червонястого відтінку. Вітер намагався дати волю іскоркам вогню. Я вмостилася під яблунею, заховавшись під гіллям, що аж вгнулося від ваги великих соковитих антонівок. Небо потемніло, посіявши в бездонній глибині зерна зірок. Мабуть, урожай буде щедрим: рясно посіяно. Кутаюсь у важку ковдру, жадібно ловлю тепло вогню. Слухаю, як десь там, біля ставка під вербами ведуть голосні дискусії жаби. Мабуть, я прагну такого спокою і гармонії. Багаття пригасає, а я очима вбираю небо. Матусяведмедиця грається зі своєю малою дитинкою. Цікаво, чому зоряне небо так схоже на великий шумний вокзал? По рейках Чумацького Шляху іде потяг «Кривий Ріг–Черкаси». Люди заходять і виходять. Одні вже приїхали, а інші сідають у свої вагони. Щасливої дороги! Падає зірка... розпочинається свято зорепаду... СВЯТКОВИЙ СПОГАД На вулиці зимно. Небо терпко-синє, всіяне холодними зірками. Величезний ліхтар місяця освітлює все навколо. Схудлі дерева щуляться від холоду. Лише білий сніг із радістю ловить холодне світло, блищить, переливається. Тишком-нишком декілька променів зазирають до самотнього вікна. Воно одне-однісіньке, як маячок, серед суцільної глухої темряви світиться. А там, в кутку, стояла

ялинова гілка, прикрашена цукерками, горішками та білосніжною ватою. Щось тихенько бурмотів телевізор. Дідусь сопів, заснувши на дивані. На кухні поралася бабуся. В печі потріскував вогонь. Біля груби в крісельці клубком скрутився котик. Дідусь називав його блакитним, бо шерсть його була кольору океанічної хвилі. А на червоній ватяній ковдрі сиділо двійко дівчаток-зірочок, зайнятих серйозною справою. Вони малювали святкові листівки, не помічаючи, що олівці падають і закочуються під ліжко. Уже на папері засніжило, ожили маленькі оленята зі срібними дзвіночками, Дід Мороз на санях везе подарунки. Дівчатка перешіптуються, сміються і ласують шоколадними цукерками. Навіть фантики оживають, розлітаючись метеликами по кімнаті. Казковий передріздвяний вечір... СПОГАД ПРО УМАНЬ Кожен має свій куточок, у якому йому тепло й затишно. Дивовижно, що тільки там людина, як бутон квітки навесні, розкривається і стає по-справжньому щасливою. Ми намагаємося час від часу повертатися в такі місця. Умань. Я буваю там часто, але проїздом. Автовокзал, очікування мого автобуса. Люблю гаяти час, спостерігаючи за галасливими студентами, які їдуть на канікули, за місцевими, що з якоїсь важливої причини опинилися на вокзалі, за працівниками в кіосках чи касирками, котрі продають квитки, за смішними пасажирами, які в поспіху намагаються не проґавити свій автобус... Уманський вокзал – це лише початок знайомства з містом. Зазвичай на цьому все й закінчувалось. А так хотілося покинути сумки за скрипучими дверцятами камери схову й вирушити в мандри містом! Яка ж вона, ця Умань? Одного разу я все-таки наважилась. Застрибнула в 14ий автобус і вмостилася біля вікна. Тут дивовижні люди, серед яких почуваєшся легко й невимушено. Неспішні розмови про сьогодення, хоча здається, що всі вони застрягли ще в минулому столітті. Щоранку йдуть на ярмарок продавати чи купувати малину, черешні, полуницю. Продають дорогі серцю «раритети», припорошені пилом. Важко розлучатися з минулим, а нічого не вдієш. Чоловіки надвечір збираються біля дешевих кафешок, «борються» зі своїми бідами... Сумно і смішно. А з вікон відкривається чудовий вид на архітектуру міста. Захоплено спостерігаю за старенькими будиночками з високими різьбленими дверима та ошатними балкончиками. Різнобарвні споруди не дають нудьгувати. На заході сонця місто стає дивовижним. Сонце, ніби акварельними фарбами, рожево-фіалковим розписало небо, будинки набули кольору персикового йогурту. І все це ожило у водяному дзеркалі. Умань притихла, але не заснула. Люди-сови вночі вилітають зі своїх домівок. На вулицях господарює молодь, веселощі й сміх. Щастя в очах: справжній український джаз у місті – останній день. Встигнути б насолодитися, порадіти! Годинник повертає до реальності. Сльози, прощання, автобус. Бувайте, мої нові знайомі! Прощавай місто! – ти полонило моє серце. Тут я почуваюся як вдома. Я знайшла свій затишний куточок.


114 шанси На кладовищі мрій»… «І правда, роздерта «Критика, обзор, презентация» навпіл, квилить, як сука, в якої злі люди забрали сліпих щенят». І «Роняє камінці, мов сльози, Обстріляний самотній дім…» І «Зґвалтована стогне Володимир СТЕЦЮК країна». Й «Здригається німа Савур-могила…» І вся журналіст, літератор, видавець земля «здригається… лякливо». І «Втомилось небо від імли»… З’ЄДНАТИ РОЗІРВАНЕ НАВПІЛ КОЛО І це вже реалії глобальної катастрофи, як у «ЗЕМНОГО КРУГООБІГУ ЛЮБОВІ» вимірі окремої людини, так і всього людства в Вийшла нова збірка поетеси цілому, що насувається на світ. А тому його бороІнни Доленник «Навпіл» нити йде кожен, хто може тримати зброю. Стає снайпером скрипаль, який вступає у «смертельно небезпечний джаз». В окопі навіть той, хто має вміння лише вірші писати, а бачить натомість одну кров… І хтось «…Поранений, блідий – аж білий, Дивився в темні небеса». Й «Розносить вітерець: «Героям сла…» Так приходить зрештою усвідомлення, що «Ми живемо тепер у часи героїв». «Зраджені та незрадливі», вони йдуть «по полю вічності». І жінка молиться за свого охоронця – «вогнекрилого воїна», який чатує на блок-посту ї ї душі… Її доля чекати на його повернення, зберігаючи тепло Світ, розколотий навпіл… Хай би в якому рідної оселі, адже «Хай там що, а єдине в світі вимірі – чи окремої людини, чи людської спільносвяте – родина». І вона чекає, подумки звертаюти загалом – дана констатація не діяла, вона несе чись до нього: «І відтоді я сплю у твоїй сорочці в собі однаково трагічний зміст. Ключовий обна твоїй подушці, П’ю вранішню каву виключно раз даної поетичної збірки Інни Доленник з твоєї чашки Й одночасно шукаю сліди твої у «Навпіл», яка виходить у справді розколотий фейсбуці…» Вона свято вірить у його поверненвійною світ, є уособленням як особистого, так і ня: «Ти вернешся – світло горить, подушка тепзагального, розділеного на «до» і «після», мир і ла, Чашка не вкрита сумного чекання пилом… війну, здобутки і втрати, радість і горе, щастя і Лише на календарі – нетрі моїх креслень, Лише нещастя. Саме тому й сама поетична книжка ніби янгол складає за спиною стомлені крила…». ділиться навпіл – на два абсолютно різні за Але якщо виникне потреба стати на його змістом і емоційною напругою розділи. місце, вона без вагань це зробить, узявши автоПерший розділ збірки має досить промовисту мат, «неначе дитину, бо конче потрібно тепер назву «Коло» – тобто коло мирного життя, особидітей боронити». І в цій борні вона буде непостих почуттів і прагнень ліричної героїні, коло подхитною, бо твердо знає, що разом із нею пліч-оружнє, родинне, товариське і світське, яке вона й пліч ітимуть дві красуні – Україна й воля, які намагається весь час гармонізувати й утримати. «лише сильнішають в борні». А відтак обов’язТому «Коло», в якому авторка з властивим їй філоково буде перемога, адже Україна має силу «здософським розумінням жіночої сутності показує бути волю», бо кожен з її дітей захисник їй і прижінку в її постійному прагненні нести любов і твобічник. Тому така ї ї в світі доля – «горіти й сяярити в ньому гармонію, – це і є «земний кругообіг ти, як літургійна свічка…» Отже, загоївши рани, любові…». Але живе в ньому й відчуття небезпеки: вона знову сплете свій магічний віночок, і розір«І світ мій, дивовижний і ясний, Що я його твориване навпіл коло знову з’єднається у життєдайла без утоми, Боявся тільки зради і брехні, Як діти ному плині відновленого «земного кругообігу гроз лякаються і грому». любові». Ця небезпека з’являється в другому розділі Принаймні в цьому переконана лірична герої«Навпіл», який дав назву і всій поетичній книжці, ня криворізької поетеси Інни Доленник, і їй чо– тобто розірваного навпіл кола. Де «Згаяні виють мусь хочеться вірити. Альманах “Саксагань” № 34 2016


115

Інна ДОЛЕННИК З розділу «КОЛО» РІЗДВО Дива гуляють по землі і не ховаються від ока: ось – бачиш? – письмена на склі, ось – чуєш? – кроки… Як завжди, в переддень Різдва рідня збирається до столу. І казка твориться нова навколо солодощів, різдвяних снів і візерунків на віконці… А ми насправді геть усі – дівчатка й хлопці. І на столі смачна кутя, і так щемким дитинством віє! Благословляє нас Дитя, дає надію… Надія й радість – на поріг. Чи допоможемо здійснити? То ж будьмо чистими, як сніг і діти.

* * * Ми народилися у найпершому березні, Нас цікавлять лише вись та глиб. Живемо – кожен на своєму березі, – Але інколи обертаємося на риб. В нас немає ні компасу, ані карти. Наша подорож більше ніж небезпечна: Ми дороги навіть не в змозі спитати, Бо ми ж риби… Рухаємось вздовж течій, Оминаємо рифи… Наші інстинкти – Назустріч одне одному по морю пливти. Відбиваючи плавниками сакральні ритми, Шукаємо навмання: тебе – я, мене – ти. Пливемо без відпочинку і безупину. Зрадники-хвилі наспівують колискову,

Лиш сонце шле промені на стомлені спини, І жваво сідлають нас вершники світанкові. Родичам з берега, видного ледве-ледве, Здається, що ми золоті вже, а не прості… Отак і творять з нічого казки та легенди Люди, які ніколи не ризикнуть плисти. Хтось зі хмаринки мружить старечі очі: «Знову вони? Блищать, наче два люстерка… Панове янголи, хто з вас колись напророчив, Що саме ці двоє цілеспрямовані й вперті? Благословенний час - з творіння радіти. Бачите? Щастя є. І воно – святе… Пливіть, мої прекрасні, прекрасні діти, – І ви обов’язково допливете»… ВІРШІ Ти знаєш? Вірші – острови… В них трав розмай і шепіт листя, Відлуння предковічних істин І замовляння, і камлання, й молитви… Ти знаєш? Вірші – острови… Їх бачать, наче уві сні, Крізь ночі, хвилі і тумани, Коли бушують океани В чужій лихій далечині. Їх ледве видно з корабля, Але ж вони і є земля…

КРУГООБІГ ЛЮБОВІ Таточку, це я, твоя пташка й квіточка, – Сукні, стрічки, а на ніч – казки яскраві… Раз – і стала сонцем з малої зірочки, Яка клубочком ховалась тобі під пахви.


116 Сьогодні покину я гніздечко родинне, Яке ти наповнив благами й вічними істинами. Я дім цей любитиму весь вік без упину, Але повертатимусь з власного вже обійстя. Я була тут принцесою. Скільки зібрав ти горошин Негараздів, дитячих бід з-під моєї перини… Ти найкращий, тату, ти в мене такий хороший, І немає такого в жодної в світі дитини. Твоя ніжність батьківська щедра, любов – цілюща, Тільки їх – як для мене одної – вже забагато. Ця розлука стає неминучою ще й тому, що Естафета любові повинна в житті тривати. Не сумуй… Я колись приведу сюди сина й донечку, Будуть руки сильні твої дітворою зайняті. Ти розкажеш, чому заходить і сходить сонечко, Ти полагодиш іграшки їхні й серця заплакані… І настане день, коли діти мої теж виростуть, Я їх теж відпущу – хай щасливі йдуть і здорові… Тільки так – долаючи час і великі відстані – Йде у вічність небесну земний кругообіг любові… *** Вітер – так собі проповідник, Міняє паству, як рукавички… А вони чекають – на Півночі й Півдні – Сосни, липи, берізки, вербички… Слухають, заплющивши очі, його есеї Про райські хащі, життя без печалі. Навіть медитують разом з сенсеєм, Він вводить їх в транс – і летить собі далі… Бачили таке? Бува, й вітру немає, А вони ледь хитаються, стрункі, красиві. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Мабуть, снять про прекрасні оті Гаваї. Наче ж так величає він рай беззимний? Навіщо ж ти, Вітер, задурив їм верхівки, Посіяв мрій зерня у благодатну землю? Тепер не влаштовує їх власна домівка, Подавай на блюдечку чудеса іноземні… А в самих не те що крила відсутні, Навіть ніг нема – іти помаленьку. Віра твоя, Вітер, для них незабутня, Але ж примарна, як воля для полонених… А вітер виє, танцює, сміється, крехче, Здіймається вище й вище, у самий вирій, Крутиться, сердиться і нарешті стає… смерчем – І я розумію, що нічого не знаю про мрії… НАДІЯ Мов кулю, вирізав надію. Така собі буденна річ. Ніж хірургічно чітко діяв. Був білий день, настала ніч. Все проти нас: і час, і доля… Та ти не викинув за ріг Надію-кулю, а поволі Перетворив на оберіг. Коли болить тобі нестерпно Й здається - бачиш пекла дно, До серця кулю тулиш вперто І зігрівається воно. Таке от незбагненне диво. І знов шепочеш ти: “Прости…” Лишилася моя надія Найкращою в твоїм житті. ВИБІР Послухай, може, я колись забуду… А не забуду – буду я німа – Як діамант шукала серед бруду. То був мій вибір. Визнаю сама. Я винна – я чекала на дзвінки. Я винна – рахувала дні розлуки. Як квіти, заплітала у вінки Побачення, освідчення, цілунки… І світ мій, дивовижний і ясний, Що я його творила без утоми,


117 Боявся тільки зради і брехні, Як діти гроз лякаються і грому. Як діти… А була вже не дитя І мала мову долі розуміти: Хтось має щастя в спадок, хтось – життя Кладе, щоб вийти на ясні орбіти... Так у трудах і потече воно, А труд виховує в людині гідність. Води не обертаю на вино, Але брехню і зраду – в правду й вірність – Навчилася, хоч довгим був той курс – Ламати голими руками кригу. Зате нічого більше не боюсь І дякую собі за власний вибір.

З розділу «НАВПІЛ» КРИМ Сукню кольору моря купую… На комірці Надтонких мережив біле пінне тремтіння, Навіть гудзики дещо схожі на камінці, А широкий поділ – то степ і долини Криму… Я купую сукню кольору синіх хвиль. Я волію знати тільки одне-єдине: Чом зі мною, коханий Крим, ти отак повівсь, – Наче зрадник, який покинув у злу годину? Все минеться, знаю… Є Майямі, Балі, І чекає будь-який екзотичний острів… Одягаю сукню, а серце моє болить, Наче я до нього тулю те кляте свідоцтво Про розлучення, та й воно – лише гра в слова. Повернувсь чоловік до сусідки – а в них дитина – То вона пожурила, поплакала… і прийняла. Хай там що, а єдине в світі святе – родина.

* * * А мати бійцям наказала відкрити труну… Її відмовляли, їй ліки давали і воду… Вона говорила: «Збирала його на війну –

Й до раю зберу, і ще раз помилуюсь на вроду…» Вона не зомліла, змінився лише її лик. Вона лише стала одразу, як хмара осіння. А потім поклала в труну вишиванку й рушник І гладила тіло скалічене милого сина. Вдивлялася в риси обличчя, порізи, синці – І наче воліла рукою мару відігнати… А потім сказали ми їй: «Вже прийшли панотці»,– Вона все одно не дозволила нам закривати. І більше ні слова не мовила вголос вона, Лиш губи тремтіли, напевне, в молитві за сина, А люди кругом шепотіли: «Страхіття… Війна…» І старились очі її і чоло щохвилини. Коли панотець говорив, що тепер лише Бог Вирішує – й треба молитися всім нам за брата, Вона підійшла і сказала: «Я буду за двох Молитись віднині – за сина свого і за ката». Ми всі оніміли: «Навіщо за ката? Чому?» Її попрохав панотець розтлумачити людям… «Бо в ката, напевне, є діти й дружина, тому Що кара не може торкнутися виключно Юди»… Коли вже ми їхали, нас провела до воріт… Хрестила по черзі, сльозам – ні кінця, ні упину, Що всі – говорила – віднині ми діти її І що зобов’язані жити за себе й за сина. Дала на дорогу нам їжі, води і вина, А ще в рушникові строкатім – хлібину із сіллю. Рушник вишивала для сина на долю вона, А в сина ніколи, ніколи не буде весілля… Ми їхали мовчки. Судомило душі й вуста,


118 Стояли в очицях згорьовані батько і мати… Ми думали всі про одне, та воліли мовчати: Земля українська не просто прекрасна – свята… * * * Чоловіки завжди мають важливі справи, Невідкладні справи із цілим світом. То вони скидають диктаторів кривавих, То будують мости, то творять новітні міти… Мусиш – їдь. Прощаємось. Від’їжджаєш… І відтоді я сплю у твоїй сорочці на твоїй подушці, П’ю вранішню каву виключно з твоєї чашки Й одночасно шукаю сліди твої у фейсбуці… А коли накриває сіра хвиля буденності, Я гребу чимдуж – і підкорюється стихія. Сила моя – у нашій з тобою єдності, А ти – вкритий моєї любові єпитрахиллю. Без неї навіть молитва – й та нежива, А з нею – усе важливо, усе можливо. Усі, які трапляються в світі, дива Родом саме з цього єдиного Дива… Ти повернешся – світло горить, подушка тепла, Чашка не вкрита сумного чекання пилом… Лише на календарі – нетрі моїх креслень, Лише янгол складає за спиною стомлені крила…

ДІАЛОГ У ШПИТАЛІ – Зрозумій, моя мила дівчинко, це війна… А вона затуляє очі – та сну нема, А вона відкриває очі – і бачить смерть, Що земну під шпиталем їхнім хитає твердь. А вона віднедавна плутає ніч і день, Бо немає вночі кохання, а вдень – пісень. Людям личить бачити вічність лише здаля… Альманах “Саксагань” № 34 2016

– А чому не б’ється під серцем моє маля? Панотець, скажіть, це біда моя чи вина? – Це війна, моя райська квіточко, це війна… – Замість серця в мені чорніє тепер діра. – Ти гори, монастирська свічечко, не згоряй… Він наспівував напівпошепки їй пісні, А вона тихенько відходила уві сні. Не у ті потрапляв він ноти - як для співця. Не в молитві плечі здригалися в панотця... Він узяв молитовник, сльози з обличчя стер І пішов до важкопоранених… волонтер…

МАЕСТРО Він був скрипаль, але тепер він снайпер, Один з найкращих снайперів у нас. Він точно знає час, коли вступати У цей смертельно небезпечний джаз. Він паузу тримає віртуозно, Він бачить ціль – і не тремтить рука. Ще й бавиться, хлопчисько несерйозний: «Заграю, – каже, – Баха ворогам». І грає так, що навіть пальці терпнуть Й стає на мить якусь непевним крок. Він вже напівоглух від цього пекла, Тонкий смичок змінивши на курок. Бувайте, зали всіх консерваторій, Аплодисменти, оксамит куліс, – Немає у житті, на жаль, повторів, Тут приспів не співається «на біс». Але лежить у таємничім схові Блокнот, де ноти – зірочки ясні… У хлопця навіть позивний – Бетховен. Такий от влучний віщий позивний... – То ким тепер ти будеш працювати? Ти ж мав такий вузький престижний фах.. А він – крізь сльози – сміх – і знову жарти: – Так… в тирі, де завжди лунає “бах”.


119

ВДЯЧНІСТЬ Ти, охоронець, ти, вогнекрилий воїне, Знаєш мови, жартуєш, читаєш вірші Та, потужно озброєний сонячним променем, Чатуєш на блок-посту моєї душі…

Володимир СЕРДЮК

На блок-посту душі - у сплетінні сонячнім Там, де печуться життя запашні хліби. Люди приходять з борошном і без борошна. Кожному є окраєць й кухоль води. Тільки вже зась сюди тим воронамворонам, Бестіям чорнокрилим з клеймом війни. Ти захистиш мене, мій відважний воїне, Пір’ячко їм попалиш в святій борні. Кажуть, що білі шати - вбрання для янголів. Може, і й так. Розумникам - їм видніш. Берці і камуфляж, і усмішка лагідна В тебе... І серце, палаюче у пітьмі. Ти захищаєш - світ щиросердно дякує. Книгу Буття гортає із нами Бог. Лиш подивися, юний і сивий янголе, Скільки у нас попереду сторінок...

УКРАЇНІ Нічого, ти відболієш, ти перебудеш, Загоїш рани, знову сплетеш віночок… І навіть цей підступний цілунок Юди Із вуст твоїх змиють мільйони синів та дочок. О, панно, ти маєш силу здобути волю, З нас кожен тут захисник тобі і прибічник. І ти переможеш. Така твоя в світі доля – Горіти й сяяти, як літургійна свічка…

Серія: Сила Хреста Животворного АНГЕЛ Вночі я боявся ранку. Десь незадовго до світанку перестає діяти знеболювальне, і пекельні муки почнуться спочатку. Чи вистачить сил покликати медсестричку, яка, напевне, спить сном праведників під дверима палати? Вона не зволікатиме: натреновані руки миттєво дістануть оту дорогоцінну ампулу, і через хвилинку відчую тепло рятівної ін’єкції. А потім почне відступати біль. На певний час закінчаться мої муки. Фізичні – закінчаться, та на зміну їм прийдуть інші., народженні усвідомленням того, що ти тепер – просто колода, назавжди позбавлена руху! Ще ти двадцятип’ятирічний – і вже нікому не потрібний оберемок м’яса, здатний лише скреготіти зубами, а більше – нінащо. Що з того, що лежиш в елітній палаті, що лікарі навколо тебе танцюють лебедине озеро, що вливають у тебе якісь особливі медичні лікарські суміші?! За гроші медицина й не на таке здатна. Наобіцяють, прогнуться, заспокоюватимуть – робитимуть що завгодно, аби тягли в їхні кишені зелені валютні папірці, та гріш ціна тій показушній увазі, бо ще жоден лікар у світі не підняв на ноги пацієнта з перебитим хребтом. Жоден лікар у світі! Тож слухаю щебетунів від медицини і дивуюсь: наскільки ж треба вміти так велеречиво брехати, ніби ситуація моя не така і критична! Не інакше, спеціальний курс з окозамилювання вивчали! Ні, не хочу я їх слухати, не хочу! Краще б допомогли мені цього світу спекатися. Від того б


120 усім відразу стало легше. Та це, розумію, не в їхніх двері авто пікне, сповіщаючи про включення, інтересах. Багатенький пацієнт в наш час доро- сигналізація – і я відчую запах парфумів білявгого вартий! Розумію, досить моїм рідним при- ки, тепло її пружного тіла. пинити валютні ін’єкції в лікарські кишені – і соІ знову дивуюсь: Я? Але ж я тут, нагорі, а там, лодкі брехні про моє можливе одужання тут же внизу, молода пара! І той парубок – не я. Тільки закінчаться. Не буде ні цієї елітної палати, ні го- чому ж так калатає моє серце, чому мене буктової в будь-яку хвилину на трудовий подвиг вально пронизує ніжність до цієї дівчини-білявмедсестрички – буде, в кращому випадку, чоти- ки, чому я знаю ї ї ім’я – найкраще з усіх відомих римісна палата з древніми ліжками, на які лиха мені імен? Нічого не розумію, нічого! Зате бачу, година уклала напівзабутих вчорашніх трударів, як перед самим входом в кафе хлопця і дівчину а нині нікому не потрібних інвалідів, за яких зупиняють троє. І відразу відчуваю шалений біль заплатити нікому. в спині. Лечу в темряві! Ой, боляче! Рятуй, медЗа вікном розпочинається червонохмар- сестричко, мене, рятуй, бо знову починається ний світанок. Кажуть, що червоні хмари –то на моє пекло! Коли, давай знову пігулки, тільки вітер. А втім, яка різниця, чи вітер, дощ, спека, допоможи! А краще – дай щось таке, щоб митхолод чи помірна погода! –в палаті кондиціонер тю перенестись туди, де немає ні радощів, ні слідкує за температурою, а за ці двері з палати горя! Убий мене, сестричко, молю тебе! я вже ніколи самостійно не вийду. І від усвідомНа губах – знайомий присмак пігулки. Як лення того знову починаються пекельні муки, я швидко вона діє! Стихає біль. І знову я лежу хриплю, буквально випльовую звуки, на які мед- колодою в остогидлій палаті. Боже, навіщо? сестричка кидається до мене, і голка шприца За дверима – кроки. Мабуть, лікар. Знову зазвично входить в моє тіло, а в губи вкладається веде свою утішну пісню. Краще б дав чогось, щоб якась з незрозумілим присмаком пігулка, через я відразу відкинув коні, тобто здох. От за це я б кілька хвилин після прийняття якої починаєть- йому з того світу дякував! ся мій політ. Я відірвусь від тіла і плавно полину Якось дивно шуміло у вухах. Здавалось, що крізь ці остогидлі палатні стіни, крізь перелив- це я чую звук пролітаючого високо в небі «Боінчасті гами кольорів і відчую себе щасливим в га» чи «Антея». І той звук заколисував. Якось польоті, бо там, далеко, залишилося моє зніве- підсвідомо закрились очі. Заснув. Враз відчув, чене тіло, здатне лише на муки. А зараз я лечу. що я в палаті не один, і відкрив очі. Поруч з Куди? І яке це має значення? Захочу – по- вікном, у стовпі сонячного проміння я побачив вернусь в минуле, побачу все, що збагну поба- силует людини. Дивної, як на перший погляд, чити, і ніщо мені не перешкодить. Я лечу. одягнутої в білий хітон, що спадав з плечей до Один за одним розкриваються файли жит- самих п’ят. За спиною крила. «Ангел - промайтя. І ніяк не второпаю: мого чи когось іншого? нув здогад. –Ну, нарешті закінчилося моє земне Ні, таки мого, бо ось цей чорний «Порше» - моя життя! Тепер уже не буде болю!» улюблена машина. Невже я за його кермом? Ангел мовчки вдивлявся прямо в вічі. І – Авжеж, бо ось цю коричневу шкірянку мені при- диво! Стрічка життя розкручувалася у моїй везли з Данії, і я її відразу уподобав. І «Вальтер» свідомості до найменших деталей. Мені неспо- аж занадто серйозний пістолет – теж мій. Руки дівано соромно ставало споглядати прожите, у звично тримають бублик керма, асфальтова якому було стільки поганого! Відчув себе непотстрічка дороги стрімко лягає під колеса. Тільки ребом. І стало незрозуміло: навіщо ж мене, лючому я знаю наперед, що буде далі? Може, цей дину, яка за неповні двадцять п’ять років завхлопець за кермом просто дуже схожий на дала іншим стільки лиха, що інший і за сто не мене? Бо я ось, нагорі! Плину, роздивляючись встиг би, відвідав він, світлий і безгрішний Анвсе довкола. Та найбільше – слідкую за собі под- гел! ібним. Отже, він – це не я. Мабуть, ангел читав мої думки, бо я почув: Знаю, цей чорний «Порше» поверне зараз - Бог дає кожному, навіть найбільшому праворуч, зупиниться біля входу в кафе, і струн- грішнику, можливість розкаятися і своїм подалька білявка привітно помахає рукою, ніби гово- шим життям виправити скоєне, заслужити спарячи: «я вже тут». Стиха клацнуть, зачиняючись, сіння. Це важко, навіть дуже важко. Але можлиАльманах “Саксагань” № 34 2016


121 во. Скористатися даним тобі шансом. Спробуй омий голос і дитинно зрадів: Ангел з’явився зножити праведно, творити добро. ву! - Творити добро?! Я ж лежача колода, пракЯ відчув: його поява, заспокійливий голос тично не людина! – скрикнув я. породжують моїй підсвідомості надію. Ангел же - Затям: кожному воздасться по вірі його, - дивився на мене великими спокійними очима, відповів Ангел. – Проси у Бога сили, щоб подола- у яких висвічувалася глибокість чистого неба ти лихо! Для Бога немає нічого неможливого! та ще щось незрозуміле, але від того незрозуміЯ відчув, як колихнулось повітря. То змахнув лого зникав біль, якось по-особливому билося кулаками мій несподіваний гість, залишивши серце, і народжувалось бажання вигукнути: мене не те що здивованим – ошелешеним таким «Боже, не відвертай від мене Ангела, не відвернесподіваним візитом. тай, Боже!» Дивно, чи не так? Ні, це не все мені присни- Бачиш, ти знову помиляєшся, - мовив Анлось, чого у снах не буває… гел. – Господь не відвертає нас від людини – А шкода, що це лише сон. люди самі своїми вчинками відступаються споЛедь скрипнули двері палати, і, обережно сту- чатку від ангелів, а далі – від Бога. Втім, я не паючи, зайшов лікар, а за ним – ще кілька в білих буду тлумачити тобі, що таке добро, а що – зло, халатах. і які сили стоять за останнім. Розберися сам. - Ось наш любий пацієнт! – пояснив мій ліпи- Для цього Бог і дав людині розум. Зумієш розіло своїм супутникам. –Дуже серйозна травма, братися, відрізнити зерно від полови, – дивись, зараз я покажу рентген, – але є шанс. Правда, і випросиш у Творця зцілення. Ще раз запам’яколеги? Мені доводилося зустрічатися з под- тай: для Бога немає неможливого! Додам: тобі ібними серйозними правилами. І переважна більше нічого перебувати у цій палаті. Отже, більшість пацієнтів вже ходить своїми ногами! думай! Розглядаючи знімки, супутники мого лікаря І знову змах крил, і Ангел розтанув у сонячствердно захитали головами, мовляв, є надія. А ному промінні. А я лежав, важко хапаючи тепле мені від тієї нещирості хотілося послати всіх весняне повітря, що вливалося через відкриту оцих білохалатників якомога далі! Та стримав- кватирку, і не міг прийти до тями. ся, сам не знаю, як. В тому, що Ангел – це не сон, я вже перекоРозсипаючись в побажаннях і рекомендаці- нався. Що ж тоді? Невже у мене в повному роях, медичні світила покинули палату. зумінні цього слова «дах поїхав?». Так і не дивА мій ліпило залишився. Коли за його супут- но. Ці знеболювальні ін’єкції кого завгодно з никами зачинилися двері, він таємничо прока- глузду зіб’ють. Отож треба терпіти. Така доля, зав: «Юначе, всі вони – професори медицини. нічого не поробиш. Столичні! Ледве вмовив їх прилетіти. ДомовивЛежав, спостерігаючи в чотирикутник вікна ся, що через пару тижнів вони вас знову відвіда- за білими хмаринками, що періодично проплиють. Надійтеся лише на позитивний результат! вали в небесній синяві, та ще за тим, як легеньНу, я пішов: справ по горло. Але після обіду обо- кий вітер похитує білоцвітну гілку якогось дев’язково зайду до вас! А медсестричка, як зав- рева, що росло під вікном моєї палати. І усвідомжди, за столиком напроти вашої палати! Коли лював: це все, що залишилося тобі, повному треба… інваліду, у цьому житті, з якого ти тепер навіть Боже, як він дратував мене своєю запопад- сам піти не зможеш! ливістю! Уявив, що мій «Вальтер» знову під руГіркий клубок відчаю стиснув горло. З очей кою. І я випускаю всю обойму у це занудливе рясно потекли сльози. Вперше за багато років обличчя. Та тут же зупиняю політ фантазії, бо я плакав. Плакав, як дитина, безутішно. І – о, навіщо стріляти? Він бреше, бо хоче грошей. І диво! – мені від того ставало легше, навіть попевін їх отримає. А от цікаво: якби мій батько не рек занімів. Здавалось, той потік сліз змивав з мав серйозної справи, не міг розкидатися «зе- мене весь негатив, якого було стільки за моє леними», – як би поводив себе цей лікар? Втім, безпутне життя! І враз промайнула думка: може, це і зрозуміло! з цього і починається очищення? А якщо так, то «Не судіть – і несудимі будете!» - почув я знай- десь там, попереду, обов’язково є доріжка, що


122 веде до спасіння. Обов’язково є! От тільки як її кати. То я піду, добре? знайти? Чому Ангел не підказав? Відчувалось, що в нашій багатоповерховій А втім – підказав. Чітко і зрозуміло: «Для Бога оселі вона почувається ніяково. Видно, дівчина немає неможливого.» Отже, ось вона, та стеж- звикла до так званих хрущовок, а тут параметка! ри інші. Нічого, оговтається. Яка то велика сила – надія, породжена вірою! - Може, щось принести? – запитала. Це я відчув, коли позбувся остогидлої палати. Таки - А що ти можеш принести? Втім, он там, сенаполіг, щоб мене забрали з лікарні. Хоч і зробити ред книг, – Біблія. Подай мені ї ї, будь ласка! це було дуже й дуже нелегко. Мати плакала, переДень збігав до вечора. На грудях у мене леконувала в необхідності бути під постійним медич- жала Біблія, а від неї струміло таке тепло! ним наглядом. Навіть плакала. Врешті-решт, втруІ рана зовсім не боліла. Кілька разів у мою тився батько: «Хоче – то заберемо додому. А ліка- кімнату заглядала Ліда. Та потреби в уколах, на рями забезпечу. Все буде як слід». ї ї здивування, не було. Мій батько – людина слова. До того ж не люПрийшов сон, несподіваний і напружений. бить, щоб йому перечили. Тож мене обережнень- Снилося таке… Ось я двома руками підтягуюсь, ко уклали на ноші і перевезли в наш будинок. учепившись за спинку ліжка. Спочатку не вихо- Тут мені буде краще, - переконував я матір. дить. Потім – трішки. Далі – ще. А навпроти, мов Та вона не переставала плакати. Бо тепер від вітру, один за одним опадають листки калензгасла її надія на те, що я колись повернуся сюди дарів. Опадуть ці – з’являється новий календар, своїми ногами. і знову – листопад... - Чого тобі, синку, хочеться? – запитувала разА я вже пробую вставати з ліжка. Падаю, мене по-раз. Та мені нічого не хотілося. Хіба що одно- підводить Ліда, і я знову намагаюсь… го – щоб залишили мене наодинці. А ось я стою, збираюся із силами, прошу у Мама, мамо! Яка ж ти у мене розумниця! Ти Господа допомоги «Не бійся!» – чую знайомий відчула моє бажання і навшпиньки вийшла з голос Ангела. – Хочеш ходити – не бійся падати! кімнати. Я закрив очі. Лежав, і думка «як бути Головне – вір, і Господь допоможе!» далі?» знову проростала – колюча-колюча, як А на ранок, прокинувшись, я зрозумів, що той гілка ожини! Причепиться – спробуй відірвати! сон –моє майбутнє. І що ті кілька календарів, з А вона тим часом свердлить свідомість. «Де ти?» яких опадали листки, – то роки моєї боротьби з –шепочуть мої губи. І чую у відповідь: «Я тут, по- хворобою, які я повинен пройти. Крізь біль. руч! Не впадай у відчай. Іди стежкою, про яку Відкидаючи зневіру. Щиро вірячи в те, що Бог сам здогадався!» допоможе, що для нього, як сказав Ангел, немає - Я тебе знову побачу? нічого неможливого. І я крізь все пройшов, як - Все в руках Божих! Та й хіба важливо, ба- би не було смертельно тяжко. Дістався знайочиш ти мене чи ні? Головне – чуєш. А я завжди мої лікарні. Лікар аж побілів від здивування: «Це поруч. Раніше ти мене не чув, так? він? Як же так? При такій травмі? Ні, це немож- Прости, Ангеле! – шепочу у відповідь. І чую: ливо!» «Бог простить». Та я відповів йому словами, почутими від АнЧерез годину в мою кімнату мама завела вже гела: «Для Бога немає неможливого!» знайому по лікарні медсестричку: - Синку, Ліда буде жити у нас. Доглядатиме тебе, уколи робитиме. Добре? Я ствердно кліпнув очима, мовляв, нехай живе: Мама вийшла, а Ліда – відразу за справу: - Болить? Будемо колотись? - Ні, не будемо поки що, бо не болить. Іди краще, влаштовуйся. Ти ж будеш жити в сусідній кімнаті, так? - У сусідній. Щось треба буде – досить поклиАльманах “Саксагань” № 34 2016


123

Наталія ВИСОЧИНСЬКА

Народилась в Києві. Дитинство пройшло між Києвом та Кривим Рогом, де мешкали бабуся і дідусь, улюблені дядько і тітка. Мальовничі береги Саксагані надихали на створення романтичних малюнків та народження рядків поезій. Навчалася в Києві у художній школі, різних мистецьких студіях в Україні та за кордоном. Закінчила Національний педагогічний університет імені М.П. Драгоманова (спеціальність - образотворче мистецтво) та Національний технічний університет «Київський політехнічний інститут імені І.Сікорського» (філологія), прослухала спецкурс для студентів-іноземців у Штудгартській державній академії мистецтв та дизайну. З тих пір неодноразово брала участь у видавничих проектах в Україні й Німеччині. Друкувалась у вітчизняних журналах, ілюструвала дитячі та підліткові видання. В 2015 році вийшла книга поезії та графіки Н. Височинської «Намистини Всесвіту», де графіка стала яскравим доповненням ї ї словесної майстерності. Сьогодні працює з дітьми, викладаючи історію світової культури в одній із гімназій Києва.

БОГАТСТВО Золотые монеты, банкноты Осень бросит под ноги прохожим Зашуршат и поманят. А кто-то Лист кленовый в кармашек положит И кричать будет тихой поляне: «Я богат! Посмотрите! О, боже!» И, дивясь красоте первозданной, Песню тайную мысленно сложит... Потускнеет златая оправа,

Обнажится стволов редколесье. То ль фату для венчанья, иль саван Шьёт своим серебром поднебесье. Серебра филигранные нити Будут тонко звенеть, остывая. Лес - серебряной вязью расшитый. И пунктиром - тропинка кривая... Снег морозным серебряным просом Холодить будет руки и губы. Мудрый лес, молчаливый философ, Кутать ёлки в пушистые шубы. Закричишь - снег осыплется с веток. Здесь богатство искать для наивных! И в горсти твоей щедрой согретой Серебра тают снежные гривны...

В ДАЛЬНЕМ КАМАРЕС-КРАЕ Здесь Посейдона тайны Тихо хранят веками Стройных ритонов станы, Спрятанные песками. В дальнем Камарес-крае Вечности слепок в глине Мастер создал, играя. Нежный рисунок синий Песню поёт морскую, Спит на охристой глине. Сотни веков тоскует Страж-осьминог в пучине. В каждой ракушке - шепот. Это столетий сказка: Ареса грозный топот И погребальная маска... Шорох песка и гальки... Море украло землю. Берег - белее талька... Эхо... ему я внемлю...

ГРАНЬ Иду в апрельский лес с его теплом, Вдыхаю ароматы прелых листьев. Пробившийся сквозь веток бурелом, Цветок весна рисует мягкой кистью. А краски неба влажные ещё,


124 И акварельны утра переливы. Рассветных птах заутренний расчёт Восторженный и радостно-крикливый. Шершавый стан березы так болит, Пронзенный чьей-то грубою рукою! Боль-капля сока эхом зазвенит И стоном отзовется под корою. Грань радости и боли - акварель. ТонкИ нюансы - кляксы и разводы. Такой обманщик шалопут-апрель! Малюет-правит он эскиз природы.

А пласт шагреневый Из наста хрусткого Пошит искусно так! Искрится-мается, Переливается Алмазным бисером... И, будто выстиран, Плат неба синего. Хвоста павлиньего Цвета и золото В луче расколоты...

ЗАМОЛЧИ, НЕХАМА! Тьмы ночной бездонные карманы... Где-то далеко рыдает дочь... Утро, день... надежды - всё обманно! -Замолчи, Нехама, делай ночь...

* * * Облюбовала весна солнцеликая Тихую заводь и берег в проталинках. Горе-печали по-зимнему мыкая, Чувствует день себя старой развалиной.

Сыновей боюсь так потерять я, И за них молюсь, хочу помочь... Разгоняю зависти проклятья... - Замолчи, Нехама, делай ночь...

Ноет хребет покорёженной елочки: Съеден зимою и шашелем выточен. А у проталин - глаза, словно щёлочки В тонких потёках из тающих ниточек.

Скоро полночь, тьма забилась в щели. Как же мне тревоги превозмочь? Колокольцы Книг святых звенели: - Замолчи, Нехама, делай ночь...

Что, как старушки, скрипите и таете? Пишут ноктюрны капели весенние. Зимние ноты по крохам считаете. Станет ваш берег балетною сценою.

“Нехама, делай ночь...” - из кинофильма”Биндюжник и Король” по рассказам И.Бабеля

МОРОЗНОЙ ЯГОДОЙ Чертоги снежные, Поля безбрежные... Морозной ягодой Под снегом - пагода. В небесном куполе Я луч нащупаю Снегами хрусткими, Сосулек люстрами Играет пламенно, Шуршит пергаментно. Хрустально крошатся, Секут порошею Снежинки колкие. Под старой елкою Сугроб сиреневый. Альманах “Саксагань” № 34 2016

Тонких ручьёв зазвенит двуголосие. Ну же! Скрипучие! В танце закружите! Или к берёзкам весёлым попроситесь, Голову дубу могучему вскружите. Разулыбалась весна солнцеликая, Будит лесную братву на завалинках. Радует взоры зелёной туникою И рассыпает цветы на проталинках.

* * * Плёл закат гобелен - нити спутал Гольфстрим. И вплетает жемчужины бликов. А в оправе небес дышит бризом морским Берег. Белую сушит тунику. Дюн рябая волна. В серебре солнца круг Уплывает на диво-каноэ. Камни нежит вода, и затих черный жук. Засмотрелся на чудо такое. И каноэ плывет, исчезая вдали,


125 Алый парус меняя на синий. Здесь мечтают за край заглянуть корабли. В тёплых водах резвятся дельфины. Мексиканский залив отпускает тебя, Луч последний вплетая в узоры. Ткань уснувших небес ветры пусть теребят, Снятся пусть Скандинавии горы.

ПОЛУСТАНОК Дым на полустанке. В горсти - семки. Я вдыхаю запахи дорог. Паровоз гудит. Развилки-стрелки. И ладони стынут. Весь продрог. Там, за поворотом, ожерелья, В чехарду играет огонёк. И бежит эвклида параллелью В проводах невидимый поток. Дым вокзальный помню с детства четко, Сон - сквозь стук колёс и буферов. Голубых вагончиков чечетку С радостью встречаю вновь и вновь. Дым воспоминаний пахнет странно Пыль, мазут да чёрный креозот. Дымом странствий с детства одурманен Глупой детской памяти скриншот.

РАС-ЭЛЬ-ХАНУТ Атласских гор неясный силуэт, Хозяин гостя ждет в своих палатах... Традиционный будничный банкет Уж утонул в шафранных ароматах. Рас-эль-ханут - хозяин специй лавки, Рассыплет ароматы не спеша. Не будешь ты просить добавки Дадут ее вам с барского плеча. Коричневые палочки корицы, шуршащий кардамон и трепетный мускат Сплетутся в колориты заграницы, С которой познакомиться я рад. Радушный стол - тут блюдо не из редких. И с мятой чай в пузатом казане, И специи причудливых оттенков Запомнились и пусть живут во мне. Тажин хранит секрет тепла Марокко, Кус-куса чуден бисерный пейзаж... Я в Марракеш влюбился ненароком... Тут гость всегда желанен - просто наш! Я нарисую рыжую пустыню

Цветами специй, глины и огня... Тепло и свет - воистину святыню Увидел и стал частью её я...

СНЕЖНЫЕ ТАНКА Читает ворон иероглифы зимы,Вдоль старых домов Свитки свои расстелил Первый Новогодний снег... * * * Снежные крошки просом холодным летят ловлю губами... Сводит лакомство зубы. Буду ли сыт сегодня? * * * Голые ветви Алое солнце несут, Будто богиню... Прячет ли розовый снег Землянику зимою? * * * Взмах белых крыльев дня разбудил тишину. Снежным ангелом стану, лежа в сугробе. Ликую от восторга!

СОН ДАЛИ По тонкой амальгаме и зыбкому песку На грани пробужденья я сон пересеку. Сумбурных мыслей хаос, невнятны голосa, И ноет свои мантры жужжащая оса. По трещинкам граната в кровавый лабиринт Стекает капля сока. И шепчет мне инстинкт: Еще одно мгновенье, и сонные стада Слонов паучьеногих, бредущих в никуда, Трубить начнут натужно. А огненный жираф Прожжет пергамент тонкий и, пеплом в сон упав, ЗапорошИт навеки зеркальный небосвод... Потухнет месяц сонный - с чеширской миной кот.


126 Застынут мысли камнем и монолитным льдом, А слитки снов погаснут под пепельным руном. Пусть тяжесть на ресницах - бездонны небеса, И крУжит над гранатом жужжащая оса.

* * * Там, высоко, на горе Скьеггедаль, Сяду я скраю, на самом пределе. Буду глядеть в сине-белую даль, На Рингедалсватн обледенелый. Сталью звенит твой, Норвегия, взгляд. Ультрамариновы фьордов глубины. Изжелта-красный пылает закат, И серебрятся от снега вершины. Троллтунг навис над бездонной водой. Сказки и саги клубятся туманом. Шепотом тролль поделился со мной Тайной, о том, будто мостик протянут От Языка за седой горизонт: “ОДИН великий там правит умело. Смело иди. Будто заговорен!” Разве мне жаль это бренное тело? Что ж, я пойду. Мимо сумрачных туч. Тролль пусть хохочет и корчит мне рожи. ОДИН, прими мою душу, не мучь! Воину нет той дороги дороже. За окоемом Вальгалла лежит. Каменный челн волны фьорда колышет, Шелест и шепот последних молитв. Песнь погребальную воин не слышит. Спит Скьеггедаль. Синевы глубина. И полыхает закат над водою. Выпита воина чаша до дна. Чайка поет безутешной вдовою. * Язык Тролля (Троллтунг) — каменный выступ на горе Скьеггедаль, расположенной вблизи города Одда в Норвегии, возвышающийся над озером Рингедалсватн на высоте 700 метров. Своей формой выступ напоминает язык, за что и получил такое название.

Альманах “Саксагань” № 34 2016

Алла БАБЕНКО Анатолий ПРОХОРОВ

СЕЛЬСКИЕ МОТИВЫ – Мамо, я все вже зробила. Все, я піду, мене он дівчата ждуть. – А вроки ти повчила? – Повчила. – Ну, тоді позаймайся трохи з Сашком. Бо він знову одиницю принесе. – Та мене ж дівчата ждуть! – Нічого, підождуть! – Мамо, та хай же він сам вчить свої уроки! – Валько, битиму! – Ну от, і своє роби, і за нього вчись! Ану йди до столу! – кричит Валька Сашку. – Сідай давай! Вот уже две недели мы живем у тети Гали. Семья у нее небольшая: дочь Валентина, неизменная мамкина помощница, четырнадцати лет, и сын Сашко, кажется, не очень успевающий в учебе. Нас, городских студентов, с первых дней первого семестра присланных в колхоз на уборку кукурузы, расселили по сельским домам, в обычные сельские семьи. Мы – Женя, Рая и я – попали к тете Гале. Предлагала она нам кровать и кушетку, но мы попросили постелить нам на полу: не паны ведь, да и попросторней так. Жизненный уклад в селе простой, и нам он очень по душе. И работа у нас несложная: ломаем кочаны, складываем в корзины и относим к бричке-бестарке, где колхозный учетчик фиксирует количество сданных корзин кукурузы. Обещают эту кукурузу перевести нам в трудодни и выдать зарплату... Потом – обед. Кормежка – «от пуза»! – как бы нам тут не растолстеть... Потом еще пару часов работы и – свободное время. И вот мы все трое расположились на полу, отдыхаем. Не грех бы и подремать немного. Но мы поневоле слышим разговор в соседней комнате, который нас все более заинтересовывает. – Так, шо вам тут задали? – Та ось, – неуверенно отвечает Сашко. – Оце. Читати. Руська мова. – Ну, добре. Читай.


127 – О… Ги… У… Р... – начинает Сашко... на подушку! И закрыл глаза. Смешно мне ста– А складати хто буде? ло: ну прямо человеческий ребенок! Толкаю – О… гу… огу… Огу-р… е… Огу-ре… ц... Раю: «Вот посмотри, что у нас тут!». А она спроОгу-рец, огу-рец… – повторяет Сашко, упор- сонку ничего не поняла, только пробормотала: но делая ударение на букву «у». «Ну, Манюня, вечно ты что-то придумаешь!» – Ну й шо ж воно получилось? – насмешливо Манюней она меня называет за мой рост, а сама спрашивает Валентина. выше всего на пол-сантиметра. Сказала – и по– Огурец! – выкрикивает Сашко, по-прежне- вернулась на другой бок. Не поняла, значит. А му нажимая на «у». я уже не засну. И тут я испугалась: а вдруг он – А шо це таке? напрудит здесь, или что похуже!.. Как же теперь – Не-е-е зна-а-а-ю! – откровенно заревел он, мне избавиться от этого поросенка? А утро уже а мы толкаем друг друга, чтобы не рассмеяться. разгорается, хозяйка хлопочет по своим делам. – Ой, мамо, не буду я з ним займатися, бо він Хоть и тихонько старается, но где там! Слышу – дурний! – кричит Валька, и слышно, как она с шепчет: грохотом отодвигает табуретку и бежит куда-то. – Валько, а де порося? – Валько, битиму! – непедагогично отвечает – Та в діжці ж! ей мать. – Нема! Діжка перекинута! – Ага, він дурний – а битимуть мене! – Ну, тоді, мабуть, надвір пішло. Ну вот, у людей трагедия. Смеяться грешно, – Та ні, двері зачинені! а нам смешно. А впрочем – какая трагедия? – А чи не зайшло воно часом до студентів? – Обычная семейная сценка, а в жизни всяких Слышу, подходит к нашим дверям, выглядывает сценок – пруд пруди! И с нами самими случи- из-за печки: – Ой, звиняйте, до вас порося слулось такое, что смеялось все село. чайно не заходило? Помимо всякой другой живности, был у Гали А я поднялась на локоть, показываю пальцем: поросенок, по-видимому, недавно рожденный. – Ось воно! Мы же, будущие железнодорожные инженеры, Хозяйка и руками всплеснула. А поросев сельском хозяйстве не очень разбираемся. Но нок лежит себе, будто крепко спит. Но нет, окапоросенок – чудо! Чистенький, беленький, ро- зывается, притворяется! Только она протянула зовый пятачок, – ну прямо поросячий кукле- к нему руки, чтобы взять, он вдруг как завизнок! И глазки – маленькие, с ресничками, с ин- жит! тересом смотрят на тебя, будто что-то хотят – Что, что? – вскочила перепуганная Женя. спросить. Днем он бегал во дворе, а на ночь Проснулась и Рая: Галя садила его в кадку, делала там ему постель– Что случилось? ку, и он спал там до утра. И вот однажды перед Я ей говорю: утром слышу – в сенях – бух! Я сразу подумала: – Что-что! Поросенок, вот что, – я тебе его наверное, поросенок выпал из кадки. Он уже показывала. подрос немного, наверное, выглядывал через Но Рая, видно, так тогда и не проснулась. верх – да и перевернул ту кадку... Так все и слуУнесла Галя поросенка. А утром, идя на чилось. И вот вдруг дверь к нам приоткрывает- работу, мы то там, то тут слышали переклички ся, слышу – сопит! Ой, неужели он к нам хочет соседок: прийти? И в самом деле, слышу – ножками «туп– Вєрко, ти чула? У Гальки студенти зі свинятуп-туп!» – появляется из-за печки. И смотрит ми сплять! на нас. Будто спрашивает: «Можно ли к вам?» Разлетелась новость по селу! И когда тольИнтересно мне стало – ну, я взяла да и махнула ко успели? ему рукой: иди, мол, сюда! А он и вправду, будто понял, снова – туп-туп-туп ножками! Подошел и остановился, опять смотрит на меня, будто ждет чего-то. Я подняла одеяло и показываю: иди сюда! А он и вправду снова послушался, прошел между мной и Раей и – бух головой


128 Може, він зрозуміє, що не варто приділяти увагу тим, хто цього не цінує. Він сліпо вірить у Катерина ШАМБЕР їхню щирість, і навіть знає, що може помили13 років, ЦДЮТ «Терноцвіт», гурток «Ліра» тися у своїй вірі, – та все одно продовжує допомогати, усвідомлюючи, що йому можуть навіть не подякувати. ОГОЛЕНА ДУША – Виходить, вашому батькові дрібні обТихо-тихо в галереї! Пахне старовиною… рази на близьких застили світ, і через це він Нечутно я проходила світлими, просторими за- відвернувся від них? лами, раз-по-раз підіймаючи й опускаючи го– Дякую, – з посмішкою промовив автор, лову, аби роздивитись картини. І от зустріла- – я бачу, ти розгадала сама таємницю художся віч-навіч із нею... нього задуму цієї картини. Чи не хотіла би поВона була чудова. Вголос я вигукнула: «На- бачити й інші? решті! Нарешті її домалювали!..» Так, це була – Звичайно, – відгукнулася я, – із задонеймовірна картина! воленням! Пам’ятаю, як восени, повертаючись зі шкоІ ми пішли довгим коридором, а потім поли додому, я вирішила зайти у галерею. Там, у трапили ще до однієї світлої зали: з малими і напівтемному кутку, побачила полотно, на яко- великими, ніжними і барвистими, щирими і му було щось дуже цікаве, місцями сяюче, але відвертими загадковими картинами. Я поринерозбірливе і незакінчене. Та влітку худож- нала у світ сучасного мистецтва і отримувала ник домалював цю картину. На ній було зоб- неймовірне задоволення. Та все ж не впевнеражено осіннє дерево, що тихо сяяло. Воно на, що художник був правим, розмірковуючи росло на острівці, оповитому туманом. Однак про доброту: кому дарувати – кому ні... Час листячка на ньому намальовано дуже мало, і покаже. через це дерево світилося слабко. Серед непросвітнього туману це був єдиний, ніким не зіпсований чистий шматочок, ненаШКІЛЬНИЙ ДЕТЕКТИВ че частинка чиєїсь душі. Вона ніби кричала: Щодня ми ходимо до школи, отримуємо «Дивіться, я тут!» знання, багато про що нове для себе дізнаєНе встигла я як слід роздивитись дерево, мося... але ніколи не знаємо, яким може бути як до мене підійшов незнайомий чоловік. То загадковим життя шкільного журналу... Такбув художник. Він запитав: так, вам не почулося, – журналу! Наш чомусь – Що ти бачиш на цій картині? завжди зникає у п’ятницю і не з’являється до – Дерево, яке нібито щось кричить про доб- середи. І до цього часу ніхто не цікавився, де роту, але ми не чуємо, – засмутилась я. – Це він. Мої однокласники іноді жартують, що пора неначе ціла історія... вже знімати детективну передачу «У пошуках – Так, ти маєш рацію! – вигукнув незнайо- шкільного журналу». Але цього дня сталося не мець. – Це історія мого батька. Я намалював так, як гадалося... цю картину заради нього. Це дерево – його Я прийшла на урок зарубіжної літератури у душа, сяйво – це добро, що він випромінює і четвер. Це був звичайний день. Вчителька понамагається донести до кожного. На ньому за- просила мене сходити за журналом. Спочатку лишилось мало листячка тому, що інші люди я пішла до вчительської, але там його не було. його зривають, користуються і байдуже вики- Вирішила попитати викладачів, але вони нічодають, наче сміття. Те листя, що залишилось, го про нього не знали... «Що ж це таке? Начеб– то останні сили... Я сподіваюся, що, побачив- то сьогодні четвер, вже пора б йому знайтиши картину, він це зрозуміє. Зрозуміє, як він ся...» – розгублено подумала я. Та моєму здипотрібен своїй сім’ї, родичам і найближчим вуванню не було меж, коли, повертаючись до друзям, що тільки ми його ніколи не зрадимо. класу, біля кімнати з інвентарем побачила Альманах “Саксагань” № 34 2016


129 відірваний шматочок із нашого журналу з чиї- нокласники, як завжди, почали усіх розігрумись оцінками. Звичайно, мої підозри впали вати, але я не звертала на них уваги, бо необспершу на прибиральниць: мабуть, це вони хідно було зосередитись на своєму розслідуйого забирають. Але, якщо б я про це розпов- ванні. Майже увесь день я була серйозною, і мені іла вчительці, то, впевнена, мене би просто висміяли. Тому вирішила приховати бачене – таки дещо вдалося. З’ясувалося, що Наталка а скажу, що не знаю, де він! – і провести влас- заглядала у журнал і виписувала оцінки без не розслідування, як у справжньому детективі. відома вчителя. Отож я вирішила за нею проОтже, на цей момент я знала тільки, що, по- стежити. Але вона поводилася досить невиперше, у мене є шматочок сторінки з журналу мушено і не давала ніякого приводу підозрю(якщо це взагалі з нього), по-друге, що він тає- вати її. Хоча перед останнім уроком я бачила, мничо зникає – і ніхто цим не цікавиться, а як вона діставала з портфеля щось трохи схопо-третє – що сьогодні четвер, і журнал пови- же на мій блокнот. А коли я запитала, що це, нен бути на своєму місці... І я почала діяти, за- вона різко відповіла: «Нічого!», і поспішно вийписуючи цікаві подробиці стосовно нього у ма- шла з класу. Мені здалося це дивним, адже Наталя завжди була привітною і доброю, і ленький блокнот. На уроці хімії у мене потекла паста з руч- ніхто ніколи не чув такої інтонації у ї ї голосі. ки, яку щойно дала мені подруга. Спитавши Тому я вирішила уважніше простежити за нею. У темному коридорі розмовляли мої найкдозволу, я вийшла, аби викинути зіпсований презент і помити руки. Повернувшись, сіла за ращі подруги, Наталка і Софія. Наталка пересвою парту. Тут у мене з’явилося відчуття, не- дала Соні мій блокнот, у цьому я була впевненаче чогось не вистачає, але, не побачивши на. Але невже вони у змові? Невже саме вони нічого незвичного, я заспокоїлась. Аж по до- викрали журнал і переховують його, при цьорозі додому нарешті зрозуміла, що мене непо- му не залишивши жодної зачіпки і сліду?.. Але коїть: я загубила блокнот, у якому записувала навіщо? Вирішила поговорити з ними відверто, як хід розслідування!.. Дуже засмутилася. Але, згадавши всі факти, переписала їх в інший то кажуть – вивести на чисту воду. Та коли я нотатник, додавши два пункти: «Десь загубив- вийшла несподівано з кутка, дівчата мене пося блокнот. Можливо, хтось з однокласників мітили і почали тікати. Я не стала їх наздогайого викрав? І чому подруга дала мені не- няти, знаючи, що у нас буде ще урок, після якого можна з ними все з’ясувати. Але вже справну ручку?» Цілу ніч я не могла заснути, думаючи: «Хто і вдруге сталось не так, як гадалось: подруги не навіщо забирає журнал? Чому це нікого, крім прийшли на урок. А вчитель нічого навіть про них не запитав. Тому мені це видалось дивним, мене, зовсім не цікавить?» У п’ятницю він знову десь «гуляв», тому я і ще більше захотілося з ними поговорити... Мої розмірковування перервав дзвінок. Тене могла дізнатися: чи дійсно цей шматочок паперу з оцінками був з нашого журналу?.. Так лефонував незнайомець. Він запропонував зубуло і в понеділок, і у вівторок, і в середу... стрітися у дальньому коридорі на другому поОтже, майже тиждень, як його немає! Де ж він? версі. Я погодилась. По дорозі забігла до їдальні, тому що побаЧому його ніхто не шукає? Хто забрав мій блокнотик, або – де я сама його могла загуби- чила дівчину, схожу на Софію. Але невдовзі ти? Від якого журналу той шматочок з оцінка- вона з поля зору зникла, і я так і не дізналася: ми?.. Накопичилося занадто багато питань. чи Соня, чи ні... Чекаючи незнайомця у коридорі, ходила і Мені важко було про це думати, тримати в собі. Так хотілось комусь усе розповісти! Але я не думала: що скаже? Навіщо взагалі він, а може, могла, побоюючись висміювань: а раптом усі й вона, мене запросили? І от на сходинках побачила його! Ні, не таєскажуть, що я все вигадала! Першого квітня прийшла до школи. Мої од- мничого незнайомця! А журнал! Зрадівши, по-


130 чала наближатися до нього, та назустріч мені барвне волосся, блакитні очі та рожеві щічки. – Вона ожила! – від переляку закричали вийшли всі діти мого класу... Мене це дуже здивувало, адже всі вони мають бути на Холодні. Натомість Гарячі мовили: уроці!.. Вперед вийшла Софія, сказавши уро– Якщо ти залишишся дівчиною, то можеш чисто: «З днем Першого квітня! Я ж тобі обіцяла, що привітаю тебе найоригінальніше від померти у цьому лісі від голоду та холоду, а усіх?.. Ох і мороки з тобою було! – ти ледве якщо знову станеш квіткою, то ми тебе вряпро все не дізналась... Як тобі наш розіграш?» туємо. Ну, то що ти обираєш? – Я не хочу обирати... – відповіла Проліска І тут я все згадала. Минулого року, у День сміху, ми з подружкою уклали угоду про те, що пошепки. – Я більше не можу чути цих сварок. у котрої вийде найцікавіше привітання з Пер- Вам самим це не набридло? Я хочу, аби була шим квітня, та має право замовити найдорож- дружба. Гарячі подумали-подумали і вирішили перчу шоколадку за рахунок тієї, хто програє... шими зробити крок до примирення, тому скаОтже, Софія виграла? Тепер з’ясувалося, що блокнотик не викра- зали: – Так, ти маєш рацію... Холодні, пробачте нам дений, а мною загублений. Шматочок аркуша, начебто із журналу, насправді з Наталчиного за нашу впертість. – Ми пробачаємо вам, і ви нас простіть, – нотатника. А не показала вона його тому, що там був Софіїн план. І найголовніше – журна- відповіли Холодні. – Але... що ми робитимемо тепер? – запиталу насправді не було, тому що вчителька забирала його для шкільних і районих пере- ли звірі. – У нашому лісі не залишилося жодної квіточки! вірок. – Дивіться уважно, – сказала дівчина і розОтже, для себе я визначила два факти, а саме: я – гарний детектив, і мені можна дору- крила долоні. А з них посипалось чудодійне чити найскладнішу справу; якщо мені знадо- насіння, із якого почали виростати дуже гарні биться приховати так званий злочин, то... квіти, і були вони різнокольоровими, ніжними. – Але я не впевнена, що ви не будете звертатись треба до Софії? Ось яка детективно-кумедна історія трапи- більше сваритися. Тому зробимо так: три місяці Гарячі тварини обігріватимуть землю – лася зі мною! це буде літо. Далі будуть потихеньку надходити Холодні тварини, а Гарячі – відходитимуть. ГАРЯЧІ І ХОЛОДНІ У дивному лісі жили собі Гарячі і Холодні Ці три місяці будуть називатися осінню, а далі тварини. Завдяки Гарячим ліс кожного дня зе- йдуть три місяці зими, бо Холодні тварини все ленів. Від їхнього тепла виростали нові росли- заморожують. І остання пора – це весна, коли ни, цвіли різнобарвні квіти. А через Холодних у мене День народження. Тоді Холодні тваритварин, які не любили квітів, усі рослини по- ни йдуть, а Гарячі приходять до лісу. – Як ти чудово придумала! Тепер ми не бумирали або зникали. Тому Гарячі і Холодні боролися між собою за вплив у лісі. І впродовж демо сваритися ніколи! – вигукнули гуртом усі багатьох років вони до того доборолися, що звірі. – А щоб ви дотримувалися свого слова, – залишилась одна квітка живою – Проліска. – Ми не дозволимо її заморозити, навіть не мовила Проліска, – я залишаюся жити у лісі і мрійте, інакше – пошкодуєте! – кричали Гарячі буду спостерігати, аби ніхто не порушив угоди! тварини. На тому і порішили. І до цього часу панує – Ха-Ха-Ха! Не будьте такими дурними! Ця мир між Гарячими та Холодними тваринами, квітка – наша! – відповідали Холодні звірі. І між ними й далі йшла б війна, якби Про- отож у лісі все квітне і пахне. ліска не обернулася на дивовижну дівчину у білому одязі і зелених капцях. У неї було різноАльманах “Саксагань” № 34 2016


131

Федір СЕМИГАЙЛО

ДОБРОТА СОНІ СОЛОМКИ Родина Соні Соломки довго вагалася, чи дозволити дівчинці йти до школи в перший клас. Нарешті, порадившись і вислухавши міркування всіх, дійшли до єдиного висновку – до школи Соня піде, хоч їй лише шість років. За порівняно короткий час Соломка заслужила в однокласників довіру, що стала результатом доброти, яка в маленькому серці дівчинки вкарбувалася з дитинства. Освітянка Ольга Барвінок пишалася своїми учнями. А чому не похизуватися, адже вони, тридцять маленьких школяриків, були всі розмірковані, цікаві і добре вчилися! Учителька одного разу в канцелярській крамниці купила тридцять різнокольорових олівців. Задумала Ольга Іванівна на уроці праці заохотити учнів до самостійного творіння. При упакуванні олівців в коробочку продавець не помітив, як із згортка висунувсь і закотився під стіл один олівець, не побачила цього й Ольга Барвінок. І була впевнена вчителька, що у неї в коробочці є тридцять олівців (олівці продавалися у крамниці вроздріб, по одному). Школярики дуже любили урок праці, з нетерпінням чекали його. Незабаром цей урок настав. Першокласники отримали від учительки цікаве завдання: кожен учень мав самостійно зліпити з пластиліну красиву пташку. І всі школярики залюбки захопилися працею, діючи кожен на свій вибір. Соня Соломка ліпила чорну ворону. Василько Коляда вміло витворив з пластиліну стрибунця-горобчика. Іванко Дзвонар не міг приліпити синичці крильця: одне крило було у пташки більше за неї, якесь широке і довге. А коли хлопчик таки впорався з крильми, як у синички раптом відпав дзьобик. І хоч як силкувався приліпити Іванко до голови пташ-

ки дзьобика, у школярика нічого не виходило: маленький дзьобик ніяк не підкорювався маленькому творцеві. Соня Соломка за покликом серця, з дозволу Ольги Іванівни. вирішила допомогти Іванкові Дзвонареві: через кілька хвилин пташка, наче жива, просилась у просторий політ. Урок закінчувався. Ольга Барвінок зібрала всі творіння дітей і, поставивши чудові виліпи на класний стіл, подякувала школярикам за плідну працю. На знак шани за наполегливу працю кожен учень одержав від наставниці в дарунок кольоровий олівець. Обличчя дітей випромінювали радість. Тільки Іванко Дзвонар скривився: не дістався йому олівець, його не вистачило учневі. Вчителька не знайшла кольорового у своїй шкільній сумці, хоча виклала з неї все. Іванко Дзвонар, образившись, тихо плакав. Густі сльози-горошинки котилися з очей хлопчика і змочували парту. Ольга Іванівна, розгубившись, просила в Іванка пробачення за недоврахування олівця. Ураз Соні Соломці розум і серце підказали, як втішити плаксивого однокласника. Вона підійшла до Іванка і простягнула хлопчині свій червоний олівець: «Бери, будь ласка, мій олівчик, тільки не плач». Учень востаннє хлипнув і змахнув з вологого обличчя сльози. - Ні, не буду плакати, - відповів вдоволено Іванко і хитро зморщив кирпатого носика. Раптом пролунав дзвінок, і учні юрбою висипали на шкільне подвір’я. Соня Соломка, як завжди, була попереду всіх, її в розважальній грі наздоганяв увесь щасливий перший клас. Ольга Іванівна стояла у класі, дивилась крізь вікно на першокласників, і серце її билося радісно від того, що цей прикрий випадок закінчився так добре. Подумки ще раз подякувала Соні. Що ж, буває, і маленькі діти знаходять вихід зі скрутної, непередбачуваної ситуації.


132

БІЛЕНЬКИЙ ПЕНИК Біленький Пеник – це маленький собачка сторожихи колгоспного корівника Олени Співачки. Старенька енергійна жіночка не один рік охороняла колгоспного корівника. За роки вірної праці Олени не відбулось ніяких пригод, але минулого року біда не обійшла боком сторожиху. Собачку хтось з односельців уночі підкинув Олені під двері коровника. На песика було соромно дивитись: вся шерсть на ньому покрилась червоними плямами, лапки у вавках кровоточили, очі постійно сльозились. Оленка приласкала песика, купала вона маленького гавкачика у річковому зіллі череди, майже кожного дня. Рани змащувала рідиною «Вишневського», через два місяці Пеник одужав: всі болячки відступили від нього. Біленький Пеник ще дужче прив’язався до своєї рятівниці. Так як собачка був біленький, йому назву дала Олена – Біленький Пеник. Днями квапилась сторожиха в магазин, собачка не відходив від господарки ні на крок. Ще й голос подавав, по-собачому значило, «що ти так довго збираєшся?» З вечірніми променями сонця Олена із собачкою йшла на сторожування. На своєму посту бабуся обдивлялася уважно прив’язки корів, переконавшись, що все добре. Дике ревіння сімейного бика насторожило всіх корів, і вони, наче змовились, почали ревіти. Олена пішла у корівник по коридору, направилась до вихідної брами (вихід на обору). Бугай невгамовно бив ногами міцні жердини, кора стара відлітала від сухого дерева, і вони раптово навпіл поламались, тварина відчула волю… З переляку Олена перестрибнула коров’ячі ясла, та зла худоба нагнала її і боляче рогами притиснула до стіни. У сторожихи перехопило подих, під ногами поплило все довкола: кінець життю! Альманах “Саксагань” № 34 2016

Біленький Пеник довго не вагався, він швидким рухом кинувся на виручку Олені, своїми гострими зубами вхопив тварину за задню ногу. Відчувши біль у нозі – бугай дико заревів і щодуху кинувся наздоганяти собачку. Пеник вертляво відвів бугая з корівника на колгоспне подвір’я. Наздоганяючи втікача, бугай на своєму шляху все змітав: дерев’яна пожежна драбина розлетілась на маленькі цурпалки, фуражний віз мов маленька іграшка покотився по подвір’ю корівника від потужного удару. За кілька хвилин Микола Сирота захеканий прибіг до корівника (доглядач бугая почув небезпеку, він мешкав неподалік колгоспу). Бурхливу худобу приборкувач прикував на три ланцюга і полагодив перебиті жердини. Про сміливий вчинок Пеника знало все село. Коли сторожиха раненько поверталась із нічної праці, то односельці при зустрічі заздрили Олені Співачці і виражали похвальні слова: «Велика радість тій людині, що має такого товариша, як Біленький Пеник. Він в любу хвилину буде рятувати життя своїй господині, бо сміливість народилась разом із собачкою.» Недаремно люди його назвали Бойовий Пеник! Нову назву собачка прийняв радісно. ПОСЛАНЦІ З ЖАХЛИВОГО ПЕКЛА Журавка Ніна сиділа за столом у теплій хаті і перевіряла в учнівських зошитах домашнє завдання. Скільки освітянка твердила дітям-школярам: живіть, маленькі, в злагоді з батьками, поважайте старших! Ніна й гадки не мала, що над нею зависла загроза життю. З одного учнівського зошита на стіл висунувся трикутний лист. Освітянка уважно роздивилась писанину, фіолетовим чорнилом розбігло, криво писалось на папері: «Ти, запроданка червоного режиму, навчаєш дітей бути похилими, вічними рабами, вітання забула говорити по-українському, тому виражаємо тобі недоброту, – геть, тварино, за-


133

бирайся із нашого села! Не покинеш село сьогодні – завтра тебе понесуть на цвинтар, помреш скавулячим собакою». По закінченню загрозливої писанини підпису ніякого не було, автор лякався правди. Учителька злякано прислухалась до биття свого серця, воно билось частіше. Ніна не відносилась до ворогів народу (вона не один рік викладала уроки у початкових класах у селі Мар’янівці, школа діяла до п’ятого класу). Освітянка ніколи не шукала ворогів, але вони знайшли її самі. На Україні йшов 1946 рік, по лісах і хащах сновигали банди недобитих ворогів фашизму. Односельці догадались, що Ніна матеріально забезпечена, – але яким чином дісталось їй те добро? Та яке добро? Двійко квітучих килимків і золоті коштовності: обручка і серги. Дорогі прикраси Ніні на день народження подарував рідний брат. Говорив застережливо: «Сестро, будь пильна, нікому не відчиняй двері у вечірню годину, бо лиха рука завжди тягнеться до золотих прикрас». Журавка про своє добро мовчала, та біда не обійшла учительку мирним шляхом. Напористий гуркіт у двері насторожив Ніну, вона відірвала себе від зошита і запитала злякано: - Хто там? - Ми твої сусіди, навідались до тебе, щоб допомогти тобі полагодити вутлий на хаті дах, про який ти давно бідкалась, що він у тебе пропускає воду під час зливи. Інструмент і цвяхи принесли у зборі на завтрашню працю, - пояснювали за дверима знайомі голоси сусідів. Ніна відразу пізнала по розмові двох нерозмий-друзів: Михайла Волоханя і Миколу Зубоскала. - Заходьте до моєї хижки, - відкинула учителька на дверях носату клямку. – Зарання вам, добрі люди, щиро дякую, що не забули самотню людину. В оселі п’яники почали чинити безкарне

самоправство, переповнили чашу ненависті. - Ти навчителько, читала наш лист? – хмільним смородом горілки дихнув на Ніну Микола Зубоскал. - Ми тобі виразили у писанині недовір’я, щоб ти негайно покинула село і не вчила наших дітей червоної закваски соціалізма. - Я вчила і вчитиму школярів доброти, і щоб вміли себе захистити. А ще віддано поважати любов до Вітчизни, - сміливо вимовила Ніна. - Замовкни, тварино! – розмахнувся рукою Волохань і боляче влучив кулаком по обличчю освітянку. – Вмокнемо перо в цю вродливу чорнильницю. Вона давно без чоловіка, тож і сама бажає солодощів… - Не зволікай час, у нас його і так обмаль, - відсмикнув від розважливих ідей свого друга Зубоскал. – Заберемо добро із хати, а її, суку, кинемо в гнилу яму на городі, де вона ховала картоплю, брат далеко – не врятує. - Я не прошу від вас блаженства, ви тільки не знущайтесь наді мною. – прохала Ніна нападників. - Ти ще базікаєш, тварино! – вигукнув Микола і закрив рот ганчір’ям учительці, і старим путом зв’язав руки. - Задубієш у холодну ніч, розкішниця, без попівської молебні, - задоволено шкірився Зубоскал. Кинувши освітянку в гнилу яму, злочинці рушили до хати грабувати добро. Щоб хоч трішки уникнути замерзання босих ніг, Ніна ходила без зупинки в холодній в’язниці, а коли зовсім знесилилась, присіла навшпиньки, чекаючи такої безглуздої смерті. На селом згустились темні нічні сутінки: південний, осінній вітер гнав по небі дощові хмари без зупинки, ніби сам бажав добра терплячій освітянці, щоб не змочити її до рубця холодною мрякою. Якби хто із односельців побачив Ніну, він би її не впізнав: обличчя в синцях, ніс весь у крові, волосся на голові закуйовдилось, сукня пошматована на тонкі стрічки.


134

Поки ми описували знущання над освітянкою крадіїв, Ніна відганяла від себе лякливі, журливі думки: невже це кінець короткому життю. Та наче почулось чи наяву, до неї донісся людський голос, наблизилося до хати чутке тупотіння кінських копит. За сім верст Ніна впізнала вигуки брата, голос його був гнучкий, звичайний: - Сестро Ніно, ти де? Ніно! У Журавки в грудях щось стрепенулось, вона підхопилась на ноги, торкнулась зв’язаними руками об бік мокрої стіни: гу-гу-гу. Люди метушливо наблизились до ями, світло керосинового ліхтаря освітило закривавлене обличчя Ніни. - Сестро, ти як потрапила в мокру яму? – голос брата свідомо привів до життя учительку, на яке вона вже й не сподівалась. Дужі руки чоловіків за кілька хвилин опустили в мокру в’язницю дерев’яну драбину. Ніна заікаючись від пережитого переляку хвилюючись, розповідала Семену жахливу подію: - До мене вечором завітали сусіди: Микола Зубоскал і Михайло Волохань. Раділа подитячому, що не цурались п’янюги, та недовго. У промові біля порога моєї хати несли добру надію, що мені допоможуть накрити сніпками дах, полагодити зламані крокви. А коли я впустила їх до хати, вони почали чинити лихо, без зупинки і без сорому: пограбували серги і обручку, із стін позривали старі килими, чинили у хаті самоправство. Побили мене нещадно, запхнули в рот ганчірку і кинули в мокру яму із зв’язаними руками. Сподівались бандюги, що я загину, але є на світі велика сила, що дала мені життя, привела до мене людський порятунок. Спасибі тобі, брате, і твоїм людям, ви мої рятівники. Семен стояв очманілий від почутого і побаченого, в руках у нього занімів холодний карабін, з якого він у любу мить розстріляв би загарбників, які глумились над його сестрою. Ніна, ніби маленький пелюсток трави, треАльманах “Саксагань” № 34 2016

петала беззахисно під вітром. Ображена її краса, вороги ганьбили все, що для вчительки найдорожче: доброту, ввічливість. Ніну затоптали в болото, але її вчасно врятували родичі: одягли на неї одяг, привели в божий вигляд. - По конях! – скомандував «малому ескадрону» Семен Журавка. За кілька хвилин дужі кулаки Журавки барабанили в двері грабіжника Михайла Волоханя. Крадій відчув себе зоряним – не міг здогадатись, хто до нього міг завітати у цей осінній, нічний час. - Хто там, що вам треба? – відізвався на стукіт Волохань. – У мене всі вдома. - От і не всі, ти будеш завжди відсутній. прямо на порозі наставив на злодія карабін Семен. - Виходь на подвір’я. Криваві судді повели Михайла босого на гори Забари. Вітер холодив Волоханю спину, кошлатив на голові довге волосся. Михайло без сумніву зрозумів, його згубила жадоба, нещадна нажива до багатства, він прощався з життям. Не так давно Волохань дізнався від людей, що Семен Журавка має свій кінний загін, і діє в густих лісах, нападає вночі на заможних людей, чинить розбій нещадно. Нікому не прощає підлу зраду. Перша гора скінчилась, в якої у підніжжі розлігся невеличкий, похилий ярок. Розділяючи гору з горою, на дні ярочка росли дикі груші, ніби спостерігач баченого творіння людського дійства. ще кілька листочків сиротливо трепетались на груші. Біля дерева озброєні бандюги зупинились. - Ти тут сконаєш, орда злодійська.- Семен скрипів зубами. Михайло Волохань упав на коліна перед Журавкою, бажаючи помилування: - Пощади мене, Семене, не убивай! І ти, Ніно, пробач мене за підлий поступок. На цей шлях спровокував мене Зубоскал. - Ви мене силоміць гнали в домовину, -


135

хрипло вимовила Ніна, – я не прощаю. - Ми зараз дійдемо до твого собутильника. – розчулено сказав Журавка. – Таким людям немає місця під небом. Звіряче знущання не прощається. Семен прицільно вистрілив із карабіна у Волоханя. Грабіжник обхопив рукою дику грушу, від пострілу затремтіли на дереві вутлі листочки і посипались на мертве тіло вбитого. П’ятірка озвірілих сусідів направилась до оселі Миколи Зубоскала. Господаря в хаті не виявилось: двері були відчинені навстіж, можливо, Микола чекав прибуття свого спільника. Ретельно обшукали всі закутки в хаті, шукачі підійшли до однієї думки, що мається таємний вихід до сільського кладовища. Ранок осінній не забарився, на сході визирнуло ясне сонечко – освітило все довкола. Мисливці за грабіжником причаїлись в глибокому рові, що з чотирьох боків обперезав сільський цвинтар. Любий очевидець якби бачив, подумав би, що це неначе у фантастичній казці. Між хрестами на кладовищі щось загуло: одна могила ворухнулось, із земного проходу (могили) на поверхню землі висунувся по пояс Микола Зубоскал. Він удивлявся цікаво у далечінь, здивовано, наче вперше бачив перед собою горбистий, жовтий покрив горбів, на яких гарцювали баскі коні. Микола ошукав своїх ворогів, вони не здогадаються, де він ховається? Перевівши повний подих – удихнув прохолоду осені. Силкувався на повний зріст вибратись із темного схову, але не судилося Зубоскалу жити. Два влучних постріли Журавки навічно похоронили злодія у підземеллі. Земля посипалась, закриваючи прохід в могилу, і там у занедбаній ямі навічно похоронив себе Микола Зубоскал. Семен Журавко притоптав землю могили і сказав поважно, задовільно: - Пробач мені, сестро Ніно, за зловісну розправу, я помилування не узяв би на себе.

Вовк, який іде на полювання, не зупиняється перед здобиччю. П’ятеро вершників направились у напрямок села Бруківці. Позаду лишилось село Мар’янівка – у ранковому виразі виднівся лише сільський цвинтар. Ніна не могла оговтатись від пережитого, вона припала до шовкової гриви коня і гірко промовила: - Мій бідний буланий Орлику, ти молодий пасся на соковитій, гірській траві. Я тобі прощала всі конячі вибрики, коли ти толочив мені на городі жито. У спекотний день ти з іржанням прибігав із гір до хати, щоб напитися водиці. Як я журилась за тобою, важко мені було у ті дні, як брат забрав тебе від мене. Потім ти сам через місяць прибіг додому. Тепер ми з тобою покидаємо рідну оселю і село, прощаємось із горами Забарами. Я пробачила б грабіжникам побої, але брат ніколи їм не пробачив би. Орлик почув жалісну сповідь своєї господині, зупинився на дорозі: прощально заіржав, вдарив копитом землю. - Ніно, не відставай.- покликав іздалека брат. – Підганяй коня, не відставай… Учителька злегка торкнула Орлика ногами, той з місця рвонув і стрімко помчав вперед… Посланці із жахливого пекла не обмежились на Мар’янівському вбивстві, вони розмахнуто грабували магазини у київських селах. За що поплатились своїм життям, були знищені органами міліції. Цю криваву новелу мені розповіли люди, що мешкають в селі Мар’янівці, Вінницької області.


136

«САКСАГАНЬ» ЗНАМЕНИТЫЕ ЗЕМЛЯКИ Творческим людям в Кривом Роге оказывается поддержка и в крупных проектах, и в небольших начинаниях. В ноябре 2016 года в Кривом Роге состоялась презентация творческого проекта «Знаменитые земляки», осуществленного при поддержке мэра города Юрия Григорьевича Вилкула криворожской художницей Галиной Драбатой и главным редактором альманаха «Саксагань» Андреем Дюка. Серия из 20-ти картин «Видатні літератори Криворіжжя - автори альманаху «Саксагань», на которых изображены известные криворожские писатели, стала первой частью проекта. В творческой среде Кривого Рога все знают, что Юрий Григорьевич значительное внимание уделяет развитию искусства и культуры в городе. Поэтому, когда у нас родилась идея создания серии картин, посвященных знаменитым землякам, мы обратились к мэру за поддержкой в осуществлении проекта. Он сразу откликнулся на нашу просьбу и лично оказал помощь в приобретении всех необходимых материалов. Экспозиция передана библиотекам города Кривого Рога.

АДРЕСА РЕДАКЦІЇ: 50101, Україна, м.Кривий Ріг, пл.Радянська, 1 ЗАСНОВНИК – Виконком Криворізької міської ради Свідоцтво про реєстрацію № 108 ДП-1994

Коректор Iван Найденко Фото на обкладинці Андрія Дюка Верстка і дизайн альманаха – Андрія Дюка Кольоровий вкладиш  Галина Драбата Видатні літератори Криворіжжя автори альманаху «Саксагань»

Рукописи редакцією не рецензуються, а обсягом менш ніж 48 аркушів не повертаються. Автори можуть зустрітися з головним редактором, за домовленістю, в Управлінні культури і туризму міськвиконкому, або при зборах міського літературного об‘єднання у бібліотеці №10 на площі ім.Артема. Контактні телефони 410-21-16, 74-69-38. e-mail: andrey.dyuka@mail.ru o.n.kroll@gmail.com

Здано до набору 28.10.2016 р. Підписано до друку 10.01.2017 р. Формат 60х84/1/8.Тираж 400 примірн. Об‘єм 16,0 ум.др.арк.

Ціна вільна.

Видавництво «Діонат» (ФО+П Чернявський Д.О.) пр. 200+річчя Кривого Рогу, 17 (зуп. «Спаська»),

см. цветной вкладыш Альманах “Саксагань” № 34 2016

тел.: (056) 440+21+63; 440+05+92. Свідоцтво ДК 3449 від 02.04.2009 р. www.dionat.com

Саксагань 3-4 2016  

Саксагань 3-4 2016

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you