Page 1

САКСАГАНЬ ЛІТЕРАТУРНО ХУДОЖНІЙ І ПУБЛІЦИСТИЧНИЙ АЛЬМАНАХ

ISSN 0869-3390

САКСАГАНЬ

№ 3 4 (93 94) 2015 Видається з червня 1991 року Твори друкуються українською та російською мовами

Головний редактор Андрій ДЮКА Громадська редакційна рада Бєрлін В.М. Стрига Н.В. Баранова Л.О. Ващенко Ю.Г. Валенська О.В. Захарова С.П. Короленко В.П. Мельник О.О. Миколаєнко М.А.(почесний) Найденко І.В. Прохоров А.А. Тіміргалєєва Л.М. Туренко Г.Г. Юрченко О.С.

3-4 2015

ПРОЗА Антон МОСТОВОЙ, ПРО ПАВШЕГО ПОЛКОВНИКА ................ 3 Андрей КОМИСАРЕНКО, ЗАКОН СТАИ .................................... 14 Эрнест ХЕМИНГУЭЙ, ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ ................................ 17 Михайло КОРСАКОВ, ОСТАННІ МЕТРИ ДО ФІНІШУ ............. 73 А. МИРОНИК, ИГРА ......................................................................... 78 Павел КУЧЕР, КРАСНОЕ СОЛНЦЕ ГРУСТИ ............................... 91 Леся СУХОМЛИН, КОТОРЫЙ ЧАС? .......................................... 103 Юрий ВАЩЕНКО, ХОЛОДНОЕ СОЛНЦЕ ДЕКАБРЯ ............... 104 Ольга ВАЛЕНСКАЯ, РАССКАЗЫ ........................................................ 106 Ігор КОНОНЕНКО, СЛОНЕНЯ І РАВЛИК .................................. 111 Олег САДОВОЙ, рассказы ............................................................. 113 Игорь ЦИЗМАН, ЭКЛЕКТИКА ЧУВСТВ .................................... 115 Анатолий ЕСЬКОВ, РЯДОВОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК .............................................. 121

ПОЕЗІЯ Божена РАЦ ................................................................................... 11 Олександр КОЗИНЕЦЬ .................................................................... 66 КОРОТКА ЗУСТРІЧ – КОРОТКАЯ ВСТРЕЧА ............................. 68 Микола РОМАНЮК .......................................................................... 70 ТВОРЧЕСТВО ЮНЫХ – ТВОРЧІСТЬ ЮНИХ ........................... 76 Галина БЛИЗНЕНКО ......................................................................... 79 Леонид БОРОЗЕНЦЕВ, из цикла «ЦЕПИ СОБЫТИЙ» ............. 101 Денис ДУБОВ ................................................................................. 109 Игорь ЦИЗМАН .............................................................................. 117 Анастасія ДЯЧУК .............................................................................. 120

ПУБЛІЦИСТИКА, КРАЄЗНАВСТВО, КРИТИКА, МИСТЕЦТВО Андрей ДЮКА, МОЙ НОВЫЙ ГОД .................................................. 2 Іван НАЙДЕНКО, «МИР УКРАЇНІ» – У ПІСНІ І В СЕРЦІ! ........ 72 Павел ЛИНСКИЙ, О СЕБЕ ............................................................... 83 Лариса ПОВХ ................................................................................... 84 Светлана ЗАХАРОВА, ПОГРУЖАЯСЬ В ХОРОШО ЗНАКОМЫЙ МИР... .................................. 86 Анастасія ЯРОШЕВИЧ, ПРИРОДА І ХУДОЖНИК ...................... 52


Страница редактора

МОЙ НОВЫЙ ГОД В этом году новогодние праздники прошли как-то по-особому тихо. Лишь маленькие бутафорные пятисотевровые бумажки под ногами на замерзшей, едва припорошенной снегом, земле. Остатки от праздничных хлопушек. Эти крохотные цветные обрезки, напоминающие наш сегодняшний бюджет, такой же до абсурда крохотный, словно мы не люди уже вовсе, а хомячки или мыши. Вспоминаю свое детство, когда, готовясь к Новому году, задолго запасались деликатесами – сервелатом, баночкой шпрот в оливковом масле, маринованными огурцами, зеленым горошком и, конечно же, шампанским. Родители стояли в очередях, покупали, доставали… И вот последний день декабря, елка наряжена, подарки запрятаны. Мама суетится на кухне, гоняя папу – то порезать огурцы на винегрет и оливье, то принести квашеную капусту. Мама опаздывает, уже почти десять вечера, а мясо не готово, салаты не заправлены. А виновен кто? Конечно, папа! – ходит медленно, то и дело останавливается возле телевизора, а время-то не ждет... Мы с родителями встречали Новый год дома, лишь один раз – в гостях у друзей, притом, в первый и последний раз: это всем нам крайне не понравилось. Тридцатого декабря я с папой шел покупать елку – мы тогда жили в Магадане, поблизости ни елок, ни сосен не росло. Была лишь лиственница, но она сбрасывала иголки на зиму. Кто-то особо находчивый придумал взять ствол этой самой лиственницы, просверлить в нем дырки и вставить ветки стланика – карликовой сосны. Таким образом северяне могли встречать Новый год со всеми, так сказать, атрибутами. Затащив северную «елку» в дом, мы из кладовки доставали старый ящик с потертыми углами. В нем хранились как очень старые, так и новые игрушки. Они лежали, аккуратно переложенные ватой. Я вспоминаю эти моменты, как чудо, сказку. Каждая игрушка имела свою историю. Будьто космонавт на прищепке, или Снегурочка с шершавой шапкой, – я брал очередную реликвию в руки, если усики колечка ослабели от времени, поджимал их, приматывал кусочек проволоки и закреплял на елке. Где-то в начале восьмидесятых папа купил специальную подставку, которая вращалась, в ней был встроен таймер и тройник для гирлянды. Теперь каждая наша новогодняя елка не только вертелась, но и мигала разноцветными лампочками. И вот: суета, суровый папа, которого «загоняла своими просьбами» мама. «Голубой огонек» по чернобелому телевизору. Сопки, укрытые снегом, за окном. А в квартире тепло, пахнет едой, стлаником и еще чем-то таинственным, наверно, спрятанными подарками… Знаю, что не вернуть тот Новый год, маму, папу. Тот огромный счастливый мир, частью которого был я. Не ощутить сегодня беззаботную радость того времени, когда мы все просто могли жить и знали, что завтра будет так же хорошо, как сегодня, и, возможно, даже лучше. Но я желаю всем не забывать, что мы еще хоть чуточку, но все же люди. Что мы просто обязаны сделать сегодняшний мир добрым и справедливым. Не только для себя, а для наших близких, маленьких и взрослых. Чтобы вновь увидеть улыбки на лицах прохожих – уверенных, счастливых. Я желаю этого нам всем!

Андрей ДЮКА член Национального союза журналистов Украины фото Максима Горбацкого


3

Антон МОСТОВОЙ

Представляя читателю альманаха новое произведение Антона Мостового, хочу предупредить – не стоит искать схожести персанажей с людьми из нашей реальной жизни. Это лишь помешает вам окунуться, насладиться игрой слов автора, проникнуть в фантастический мир, выстроенный, как некие записки, дневник служаки до мозга костей. Солдата, исполненного долгом. Вот только враги его – не люди вовсе, а нечисть всякая... Так что никаких параллелей, никакой похожести категорически не наблюдается. Андрей ДЮКА

ПРО ПАВШЕГО ПОЛКОВНИКА Налив вторую чашку свежего чаю, продолжаю серию воспоминаний, благо стиль произведения уже определился, да и тем для рассказов накопилось больше, чем хотелось бы. Про своё прибытие в часть я уже писал, а вот после того, как сняли швы, началось самое интересное. И неожиданное. В учебке в меня накрепко вбили рефлекс: увидел серую мантию – правую руку к уху, левую – к сердцу. Воинское приветствие. Происходит автоматически, а если где-то заклинило – десять дней на губе и месяц ночных нарядов. Просто и доходчиво. Чувствуешь себя дрессированной собачкой в цирке, перед которой держат обруч. Прыгаешь, конечно, но в глазах – тоска.

Здесь же первые дни меня шатало от крепкого духа боевого, как тогда казалось, братства и свободы вообще. Вот представьте ситуацию: топает рота воинов-собирателей, скажем, на обед, а им навстречу – капитан, краса и гордость: мантия, ордена, усы и фуражка на лысине. И, знаете, спокойно расходятся, даже головы не повернут. Капитан мыслями далеко, а воины вообще ко всему равнодушны, кроме распорядка дня. Это потом я понял, что для начальства в нашей егерской части главное было не дисциплина, а план. Пока показатели соответствуют нормам, плевать все хотели, подшиты ли манжеты и в каком порядке гексограммы на рукавах. И воины, конечно, этим пользовались. Прикармливали суккуб, прятали брагу в алхимической, шлялись после отбоя по расположению и прилегающим местностям, в том числе и по чужим территориям, – развлекались, в общем. Как следствие разгула, порой уезжали на дембель такими красавцами! – жутко даже представить. Копыта, хвосты, рога – не в счёт, особенно последние, их вообще не видно под беретом, если подобрать грамотно и по размеру. Но было и куда хуже. Помню одного сержанта, у которого вместо левой руки вырос десяток змей. Как они шипели на вечернем построении! У другого срослись зубы, а нос провалился куда-то глубоко внутрь черепа, на котором в честь этого события выскочила россыпь мелких красных глаз – издалека сказал бы, что прыщи. А ведь всё это живые люди! Сейчас каждый знает, что демоническая воля плохо влияет на наши с вами хрупкие тела (впрочем, использовать её меньше не стали), и даже канализационные люки изрисованы запирающими знаками, а строители при разборке старых домов вообще работают в мантиях высокой защиты. А тогда вся наша часть жила прямо возле открытого портала. В регулярных рейдах выдавали какие-никакие амулеты, а ведь ещё самоволки, частные призывы, остаточное влияние… Словом, поймать Искажение было проще простого. Как с этим боролись? Раз в неделю – профилактическая душемойка. Всех, кого сумели поймать, запирают в душном помещении и три часа мучают невнятными молитвами на древ-


4

них языках. Контроля, конечно же, никакого. Потому, кстати, я и не могу до сих пор спокойно посидеть в кабаке – как только зайду, сразу вспоминается этот невероятный аромат трёх сотен вспотевших тел, табачного дыма и сивушных масел, а в ушах начинается зуд от монотонного пения. Ужас! Не знаю, как души, но тела после такой профилактики лишались пары лет жизни – точно! Ещё была медчасть. Теоретически – именно там проверяли, что именно увезёт воин на гражданку, кроме гордости и чувства выполненного долга перед отечеством. То есть, если на осмотре перед дембелем попадался пассажир, больше похожий на колючего осьминога, чем на человека, они должны были аккуратно посадить его в изолятор и всячески лечить до тех пор, пока природа не возьмёт своё. Или до выздоровления, что тоже случается, особенно если приступить умело и правильно. Все мы знаем, что любые изменения обратимы. А как оно происходило на самом деле? Самым простым образом - обычная ампутация, и только она. Трое медбратьев привязывают, один держит, а врач быстренько-быстренько борется с аномалиями. Со временем всё отрастёт обратно, но воин к тому времени уже успеет вернуться в родную деревню, или откуда он там, и будет пугать в лесу девок, вместо того, чтобы занимать койку, получать довольствие на казённый счёт и вообще увеличивать количество людей в части. Ведь чем больше людей – тем выше нормы по плану, при этом больных, сирых и убогих считают вместе со всеми, по головам, как крупный и рогатый. Конечно, если воин вместо выполнения приказов вдруг начинал материться на неизвестных языках, бросался на командиров или отращивал крылья и по этому поводу пропускал вечернее построение, его тут же хватали и принимались за лечение со всей обстоятельностью. Как это выглядело? Во-первых, нарушителя следует поймать. Для этого у командиров взводов были специальные деревянные куклы, небольшие, с ладошку размером. Держали этот пиломатериал, к слову, в каптёрке, что давало неслабое пространство для развлечения особо охамевших старослужащих. Каждой кукле вместо лица приспосабливали хронопортрет, а в руку давали прядь волос, торжественАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

но срезанную в день прибытия. Возьмите нож и слегка поковыряйтесь в такой деревяшке – оригинал моментально скорчится от боли. Ощущения при этом такие, как будто в живот налили расплавленного свинца и хорошенько взболтали. Дольше всех такую пытку терпел брат-рядовой Крранр, целых три минуты по хронометру. А ведь он по национальности был северным орком, из тех, что вырывают себе когти и заменяют металлическими пластинами. Обычный человек валился с ног за несколько секунд. И тут его уже поджидают санитары. Связывают изолентой, закрепляют на носилках в позе «кабан на вертеле» и отправляют в устойчивую пентаграмму. Это такая конструкция, изваянная из арматуры и колючей проволоки, призванная выгнать демоническую волю из тела и позволить душе восстановить повреждения. Расположена она на хоздворе, на самом солнцепёке. А сидеть в ней полагается минимум двое суток. Естественно, больному положен строгий пост и возвышенные мысли. Насчёт мыслей не скажу – но есть и пить выздоравливающим не давали. Таким образом, излечение происходило ускоренными темпами и исключительно успешно. На третьи сутки бывший больной направлялся в медчасть на усиленное питание, которое у нас предусматривало в первую очередь пищу для духа. А именно – отжимания, перенос кирпичей на скорость и заучивание наизусть двухстраничных молитв. По сравнению с этим ампутация казалась верхом блаженства. Как ни странно, но при такой жизни часть вполне успешно выполняла план по сбору, на доске почёта регулярно вывешивали свежие грамоты за рекордные темпы, а на инструктажах объявляли устные благодарности личному составу. Послужив с полгода, воины постепенно приходили к мысли, что на чужих территориях за порталом не может быть намного хуже, чем в родной казарме, поэтому особого страха в рейдах не выказывали, а порой вели себя с удивительным героизмом, происходящим скорее от притупленного чувства самосохранения и всеобщего наплевательского отношения к жизни и здоровью. Не сказать, что боевых выходов ждали с нетерпением, но они


5

давали какое-то подобие цели, оправдание всему бессмысленному, в общем-то, армейскому существованию в рамках отдельного големизированного егерского батальона демонозабора. Рейды случались не то чтобы очень часто, но раз в пару недель (а весной-осенью – обычно раз в неделю) мы дружно и организованно покидали родной мир. Готовиться к этому событию начинали с вечера. За ужином брат-сержант выдавал казённый амулет, три мятные конфетки и второй кусок сахара, этот дополнительный рацион должен был морально поддерживать воинов на всё время рейда, ведь калории на чужих территориях организмом не усваиваются. Продукты съедались торопливо, но с затаённым мучительным стоном, а амулет по уставу вешался на шею и ночью больно впивался в грудь, потому что сделан был в виде еловой шишки в натуральную величину. Побудку играли на два часа раньше и колонной по трое маршировали к порталу. В моё время он выглядел как огромная каменная арка. Шестеро офицеров в чине майоров лезли на самый верх и под вой сирен начинали потихоньку поднимать заградительную решётку. В это время ловчая рота уже стояла наготове с клетками. Нам ещё везло – была предусмотрена автоматическая подача. Два глиняных голема, один – с надколотой головой, старые, медленные, без малейших схем безопасности, попадёшь такому под пальцы – раздавит в кровавую кашу, в их задачу входило оттаскивать отловленный материал. Полностью автономные, то есть в случае чего никто ни за что отвечать не будет. Незабываемые ощущения, когда рядом с тобой с треском смыкается огромный, размером с дом, кулак, в лицо ударяет волна сжатого воздуха из суставных поршней, а мелкие глиняные осколки секут тело, оставляя сотни кровоточащих порезов. Грохот ужасный. Из портала с воем вылетает первая фракция – совсем мелкие демоны, ещё даже без телесных оболочек. Десять метров они делают по инерции - и в клетку. Когда та наполняется, голем подаёт следующую, разбежавшуюся мелюзгу подчищают одиночными зарядами. Видимость практически нулевая, дым благовонных костров выедает глаза, желудок рвётся наружу от серной вони.

Примерно через час поток выдыхается, портал начинает густо искрить красным, а уставшие майоры на его вершине проводят пересменку. Тут в дело и вступаем мы, егеря. Двойками заходим в потускневшую дымку, прикрывая группу собственно демонозабора, состоящую из трёх магов и полковника. Маги обычно тащат на поводке пару образцов, для примера или поддержки, не знаю. Знаю только, что две трети несчастных случаев в рейде происходит именно по вине этих самых образцов. По каким-то причинам они нападают на всё, что находится в пределах досягаемости и выглядит достаточно вкусным. Иногда могут отвязаться и, весело рыча, умчаться в закат, отрывая подвернувшимся воинам руки, ноги и головы. Но обычно всё проходит спокойно. Над основной группой слабо мерцает барьер высшей защиты, с наконечников посохов срываются чёрные искры, а над головами строго по уставу плывёт передвижная пентаграмма С-класса. Пока маги развлекаются, полковник осуществляет общее руководство. То есть бестолково машет руками и порывается сойти с натоптанной тропы. В задачу наших двоек входит, в том числе, его поймать и вернуть в строй. В свободное время нужно высматривать дичь покрупнее. А это не так просто. Во-первых, из-за света. Или цвета. Скорее, цветов. Их миллионы. Всё вокруг раскрашено самым неожиданным образом. И эта раскраска постоянно меняется. С непривычки перед глазами просто пляшут разноцветные пятна разной степени яркости, и всё. Не то что запомнить дорогу – сложно просто оставаться в сознании. Представьте, что вас засунули в какую-нибудь авангардную картину, а потом долго били палкой по голове, – ощущения будут похожими. Во-вторых, звук. Он громкий настолько, что почти осязаемый. Иногда удаётся даже что-то нащупать, чей-нибудь рык или визг. Мне больше всего нравился хриплый такой лай, он был мягким, тёплым и цеплялся за пальцы, как сладкая вата. И на вкус тоже был похож. Общаться обычным способом, кстати, невозможно, человеческая речь на чужих территориях не распространяется. То есть ты говоришь, и сам своих слов не слышишь. Поэтому все команды отдаются жестами. Которые тоже особо не разглядишь из-за общей мешанины цветов. Словом, прогулки получаются ещё те.


6

А в процессе ходьбы необходимо высматривать цели. На самом деле это очень просто, нужна только привычка, желание и опыт. В общих чертах могу описать этот процесс так: особо не вглядываясь, обводим взглядом окружающий пейзаж, стараясь, конечно, по возможности не сойти с ума. Если удалось высмотреть что-то совсем невероятное, непохожее на всё остальное – глядим пристальнее, но не прямо на это невероятное, а как бы немного в сторону, вскользь. И ждём. Если через несколько секунд то, на что мы пялимся, начинает менять форму, обрастать клыками, рогами, щупальцами или ещё чем-нибудь в меру смертоносным, значит, цель зафиксирована, теперь наша задача – поднять её на крыло и гнать на магов, крича и улюлюкая. Знаю, звучит довольно странно и путано, но по-другому объяснить не выходит. Вообще всё то, что происходит на чужих территориях, почти не поддаётся описанию. Наверное, поэтому в учебке особо и не тратили время на развитие профессиональных качеств воинов-собирателей, отдавая предпочтение строевой подготовке, рытью траншей, строительству и покраске в чёрный цвет. Но продолжу про рейд. Как только цель попадает в поле досягаемости магов, она в большинстве случаев становится вялой и апатичной, теряет волю к сопротивлению и позволяет упрятать себя в подходящий случаю казённый посох, в котором потом и переезжает на ПМЖ в наш обычный мир. Здесь её ожидает море развлечений. Комиссии, осмотры, испытательный полигон номер шесть, на котором, кстати, по ночам бродят призраки нашего зампотыла и инспекции Министерства обороны. Я сам их видел – страшно, аж мурашки по коже, особенно в полнолуние. Чего их вообще занесло на тот полигон, уже никто не узнает, но выйти с него они не успели ни при жизни, ни в посмертии. В принципе, вреда от них никакого и не было, разве что напрягало постоянно отдавать честь, особенно когда ты в ночном наряде. А отловленные цели после всех проверок упаковывались в трансконтейнеры и направлялись конечным потребителям. Основная масса шла прямиком на очистные сооружения. Тогда, если помните, канализацией целиком и Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

полностью занималась армия. Были отдельные роты и батальоны, обученные сугубо под эти вот цели, со своими штабами, офицерами и прочими атрибутами военной службы. Генералы от фекалий, к слову, особенно из бывших, оказывались самыми большими козлами, куда бы их ни заносила судьба. Наш местный герой ассенизаторных войск подвизался на рембазе, был он капитан-лейтенантом (звания им давали почему-то флотские, что прибавляло юмора у окружающих) и дураком в классическом армейском исполнении. При всём шикарном прямом обеспечении, казарменные туалеты воины обходили десятой дорогой, обходясь рытьём временных ям и прочим первобытнообщинным строем. А как иначе, если в самый ответственный момент из тёмных глубин на тебя может уставиться пара злобных красных глаз? И это ещё самое безобидное, так сказать, шутка. В седьмой роте както случился локальный прорыв, хорошо хоть ночью, когда сам туалет был выдраен и закрыт до утренней проверки, так что из людей пострадал только прапорщик, некстати развлекавшийся с суккубой, но для ликвидации последствий прибыла особая комиссия аж из штаба дивизии, а вонь держалась месяца два. Поэтому кроме случаев массовых отравлений присланными из дому колбасами, туалеты у нас сверкали первозданной красотой. Наряд на рембазу считался большим наказанием и лучшей воспитательной мерой. Я видел людей, которые поседели за одну ночь, дрожащих заик с навсегда испуганным взглядом. Некоторых не брали даже обычные лазаретные методы – бег с кирпичами, отжимания и рекорды в переноске мешков с цементом, – по ночам они шептали молитвы, а при громких звуках начинали плакать. Таких воинов быстро изолировали, а потом тайком переводили куда-то, и мы о них больше не слышали. А ведь они работали только с первой фракцией – самыми безобидными из добытых демонов. На самом деле всё их могущество – злобный вид, замогильные крики и способность нестись вперёд, сохраняя упомянутое выше. Потому и транспортировка сточных вод – единственное полезное дело, к которому их сумели приспособить на гражданке.


7

Другие экземпляры, те, что вылавливались нами поштучно, ценились куда выше и способны были на гораздо большее. Самыми ценными считались образцы, годные к патрулям. Не знаю, кому из командования пришла в своё время в голову эта светлая идея, но демоны у нас довольно долго применялись на охране священных рубежей. При этом никто особо не волновался насчёт оплаты труда, льгот, пенсии и кормёжки за казённый счёт: поймали, обмерили, печать на лоб – и «мы с Баалом на границе». Как они там патрулировали, думаю, все давно уже знают. И репарации эльфийской стороне мы будем выплачивать ещё очень-очень долго. Но когда я отбывал срочную, страницы Мирного договора даже не тлели, Родная Империя вовсю бряцала оружием и старательно превращала людей в солдат. Жутко, но за всё время в части и в голову не пришло, что на самом-то деле мы очень неправы. Хотя и сам не вылезал из рейдов, ни разу не задумался, на что похоже, когда сотня воинов врывается в чужой мир, высматривает местных жителей, ловит их и утаскивает к себе. Весь процесс был обставлен настолько деловито, что вообще не напоминал боевые действия на территории противника, а скорее, добычу полезных ископаемых. Да и отношение к пленным было такое же, как к куску гранита где-нибудь в карьере: взвесили, обмерили – и в дело. А там – как повезёт: могут и на статую пустить, а могут и на плитку в ванную. То, что в конечном итоге егерские полки расформировали – это хорошо, тут не поспоришь. А вот то, что на показательных судах не прозвучало ни одного имени от капитана и выше – на мой взгляд, огромный недостаток. Ведь что видел рядовой, пусть даже в действующей части? Приказы, наряды, строевые смотры и плац, разбавленный политинформацией по четвергам и субботам, где толково разъяснялось, что там, за порталом – кровожадные враги, для которых солдатская душа, не говоря уже о душах гражданских, не закалённых тяготами и лишениями, – настоящий деликатес, и если отвернуться и ослабить бдительность, то демоны накопят силы и ка-ак полезут всем скопом! – тут-то Родной Империи конец, а с ней, понятное дело, и всему миру.

И ведь верили! А как иначе? Если даже я поддался на уловки пропаганды – что говорить о большинстве воинов, которые и на Родномто языке говорить учились уже здесь, в части, а размерами клыков могли поспорить со многими захваченными экземплярами? Как говорится, в тундре ставили сети и всех, у кого не нашли хвоста, отправили в армию. А что, из северных орков получаются хорошие солдаты! И от них, кстати, я за все годы службы не слышал плохого слова, в отличие от многих земляков. У клыкастых никогда не было воровства, никто не заикался и про дедовщину, правда, большинству бы не помешало усвоить хотя бы основные правила личной гигиены. Невозможно, когда образчик такой суровой тундровой действительности спит на верхней койке, прямо над тобой. И дело не в запахе, как кажется сразу, – в казарме привыкаешь и не к такому. Десяток-другой сапог, выстроенных в ряд перед отбоем, – и обоняние перестаёт докучать на многие годы. Дело в блохах: они на этих волосатых аборигенах плодятся с невероятной скоростью и достигают весьма внушительных размеров. Давить их положено зубами, потому что панцирь крепкий, просто так не расплющишь, и – вы бы слышали этот жалобный скрежет… При этом по ночам шестиногих тварей тянет на путешествия, поэтому они массово сыплются прямо на твою спящую на нижнем ярусе рожу. Если не укрыться с головой, можно получить синяк просто от удара. К счастью, на человеке эти насекомые не приживаются, но иногда могут и укусить, видимо, от злобы или просто для порядка. Тело моментально опухает, как у утопленника, влезть в сапоги становится непосильной задачей, уже не говорю о марш-броске или рейде. И при этом всём мы всерьёз считали себя героями. Передовая линия обороны, гордость Империи, военная элита, всё как положено. И когда после Большой Хоуловки начались трибуналы, и братьям-егерям задали вопросы в духе «Что же вы, гады, делали?», то что они, по большому счёту, могли ответить? Виноват, так точно, ура! Каждому хочется ходить, пардон, в чистый тёплый сортир, но вот продавать ради этого душу – увольте. И конечно Родная Империя по-


8

ступила нехорошо, бросив на откуп демонам своих граждан, но если честно – мы были виноваты. Все – от рядового до последнего генерал-майора. Мы вместе делали наше большое и, как тогда казалось, нужное и правое дело – отлавливали демонов на их территории и ставили на службу обществу, рискуя при этом собственными жизнями и душами. Но оказалось, что за комфорт нельзя заплатить голым героизмом. Насчёт командования я лучше промолчу, но в большинстве случаев, уверен, они понимали не больше нашего. Во всяком случае, на местах, непосредственно в боевых частях. А как иначе? – с утра до ночи в ушах замполит, в перерывах – молитвы и инструктажи, а сверху – нормы по плану, и где-то там, в недосягаемой дали – очередное звание и выход на шестьдесят процентов пенсии по состоянию здоровья. Это нам наш полковник, Зул Аррей (да-да, тот самый), очень всё доходчиво рассказывал. Несвязно, конечно, многие места приходилось додумывать, но цельная картинка просматривалась. А всё из-за пагубного пристрастия к алкоголю. Брат-полковник насчёт этого дела был строг до неприличия – напивался ежевечерне и исключительно до состояния крайнего утомления. В этом вот состоянии он и направлялся в родную двухкомнатную квартиру со смежным санузлом, но вместо этого каждый раз оказывался у нас в казарме, и вот почему. На вторую или третью неделю после моего прибытия маги притащили очередной экземпляр, который при проверке проявил себя неслабым архитектором, за несколько минут выстроив на первом полигоне небольшой дворец, с пальмами, водопроводом, фонтанами и, как рассказывают, даже одалисками. Насчёт последних врать не буду, но на следующий же день весь штаб переехал в новые апартаменты, более подходящие для таких достойных офицеров. Покосившееся же здание барачно-стандартного типа, в котором их свора проживала ранее, отдали на расширение нашей роты, и уже через несколько часов вечный дух казармы, состоящий из сотен тонких и прочувствованных ароматов вроде лежалой кирзы, задубевшей от пота формы, протёртых сотнями тел Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

одеял, пропитанных в том числе слезами матрасов, задушил в своих объятиях всё здание – от подвала до чердака. А брат-полковник, приняв в салоне по обыкновению вечернюю дозу, направлялся домой без участия сознания, полагаясь исключительно на поговорку «сапоги дорогу знают». И они, конечно, знали, но ввиду упрямства и плохой обучаемости вели на старое место жительства, а не в полный роскоши дворец. И вместо уединения за фанерной дверью Зул Аррей получал в распоряжение отошедшую ко сну роту. Поначалу его пытались не пускать. Дневальные закрывали форточки, баррикадировали двери, прокладывали обманные тропинки в обход здания, но такими вещами бывалого егеря не проймёшь – брат-полковник преодолевал всё и со вздохом укладывался в каптёрке на мешки с чистой ветошью. Он не требовал подъёма по тревоге или ночных учений в его честь, ему вполне хватало пары свободных ушей и чьейнибудь кивающей головы. Найдя искомое, он принимался рассказывать про жизнь, пока в состоянии крайней истомы не поддавался коварному сну. Утром за ним приходил ординарец и, ругаясь матерно, утаскивал храпящее тело в надлежащие хоромы. Таким вот образом наша рота всегда была в курсе последних штабных сплетен. Которых, понятное дело, всегда полно, и одна другой краше. Но в каждую воины верили свято, потому что как бы абсурдно они ни звучали, армейская действительность легко затыкала их за пояс. То очередные монахи требовали отыскать и подать им на растерзание Князя Тьмы, а поскольку жена одного из штабных генералов била молитвы именно в той церкви, маги начинали прокладывать маршруты и прикидывать потери. То в честь очередной годовщины очередной великой победы предлагалось в едином порыве перенести нашу часть прямо на чужие территории, за портал, чтобы соответствовать потребностям эпохи, и следующие несколько месяцев я, поднимаясь по тревоге, боролся с приступами самой настоящей паники, не зная, увижу ли ещё солнце, смогу ли ещё шагнуть по родной земле. То профсоюз демонологов вместе с диаспорой пытался отозвать своих членов с действительной службы и заменить некромантами, намекая на междуна-


9

родный скандал и забастовку, и даже прислал на стажировку какого-то юного лича (его, впрочем, весьма удачно потеряли в первом же рейде). То в связи с ограблением века, когда какая-то гадина украла в Стольнограде часы, приказом ни много ни мало Министра обороны нам вменялось в обязанность проводить тщательный допрос каждого отловленного экземпляра, что было бы особенно весело с демонами первой фракции, которых и друг от другато не всегда отличишь. Словом, армия изо всех сил старалась, чтобы мы не заскучали и всегда пребывали в состоянии повышенной боевой готовности. Но иногда случалось так, что сплетни оправдывались. К счастью, довольно редко, у нас ведь происходит в основном то, чего никто не мог и предположить, а не то, чего все с нетерпением ждут. По части тогда вовсю гулял слух, что в Северном море видели золотые паруса. Не такая уж и необычная новость, вполне могла пройти и незамеченной, но вдруг на месте третьего полигона ударными темпами вырыли бассейн, а как-то на совсем-совсем внеплановых учениях мы двое суток бродили по условному лесу, уворачиваясь от условных стрел противника, летевших из-за каждого картонного куста. А брат-полковник каждую ночь жаловался на штабное и министерское начальство. Сначала задрали процент по плану. Вместо терпимых ноль-двенадцать потребовали шесть ровно. То есть на каждую сотню демонов первой фракции надо вытаскивать шесть экземпляров, годных к великим свершениям. Позже, когда все уже приготовились снижать размеры первичного отлова, наверху изменили решение и, вернув старые нормы, приказали увеличить качественные показатели. Учитывалось всё – клыки, когти, крылья, шипы, рога, мотивация, свирепость, послушание. Штаб хотел идеальных демонов, готовых верно и вечно служить отечеству на страх любому агрессору. Причём хотел настойчиво, неоднозначно и на вчера. Международное положение ухудшалось, надо было срочно изыскивать резервы и возможности. А для тех, кто плохо ищет, у нас всегда предусмотрено много забавных и интересных вещей, от перевода в нехоженую степь Залесья до расстрела включительно.

Рейды резко участились. В тот период мы выходили на чужие территории где-то раз в два-три дня и задерживались там порой на целые сутки. Что такое день-ночь без еды и воды, думаю, никому объяснять не надо, желающие могут попробовать в домашних условиях. Маги валились с ног, мы буквально таскали их на руках, доходило до того, что один из двойки нёс бессознательного демонолога, а второй в меру сил и умения запихивал в посох ближайшие цели. К счастью, я всегда оказывался носильщиком, поэтому вредных последствий контакта с магией удалось избежать. Вся эта кутерьма ожидаемо сделала только хуже. Отловленные экземпляры поражали худосочностью и жалобным видом, двое магов позорно дезертировали, прихватив мобильную печать и пять ящиков тушёнки, а брат-полковник бросил пить на месяц. По итогам этого события он выстроил всю нашу часть и произнёс знаменитую речь. Надо понимать, насколько мало мы в армии походили на обычных людей. Если вот так собрать тысячу гражданских обывателей и объявить, что сейчас их всех, допустим, отравят вредным газом, а выживших немедленно телепортируют на Полюс зла, то можно получить как минимум бунт и беспорядки. Мы же выслушали свой приговор по стойке «смирно» и равнодушно простояли «вольно» все шесть часов, пока был открыт портал. В причинах такого массового помутнения военнослужащего рассудка я разбираться не хочу, да и вообще, если честно, перед самым дембелем попал под коррекцию памяти относительно вот этого эпизода биографии, так что подробно расписывать и нечего. Читайте официальные версии, по ним вполне можно обо всём догадаться. Хотя бы чудесное «… если я не смог найти то, что мне надо, значит, должен создать это сам, своими руками, из вас. Воспитать. Сотворить демона…». По одной этой фразе становится ясно, кем братполковник считал всех нас, срочников. После роспуска строя часть продолжила жизнь по распорядку, как будто ничего необычного и не произошло. А перед подъёмом по казармам прошлась комиссия во главе с самим Зул Арреем, согнала всех, поймавших Искажение, в ангар на рембазе и устроила им темпоральный скачок длиной в год. Не знаю, что у


10

них там произошло, но не вернулся никто. И уже вечером нам выдали казённый амулет, три мятные конфетки и второй кусок сахара. Помню, в ту ночь я лежал и обижался на весь мир: до приказа оставалось меньше месяца, мне даже казалось, что брат-полковник подстроил всё специально, чтобы отомстить за какие-то залёты. Не спалось не только мне – четверо парней из нашей казармы попробовали дёрнуть в самоволку. Наутро они, сверкая фиолетовыми лицами и щурясь на утреннее солнышко заплывшими глазами, вошли в портал первыми, в группе расчистки. Брат-полковник выстроил нас плотным кольцом вокруг группы демонозабора и отдал приказ поднимать на крыло любую цель, не считаясь с затратами. Так начался мой последний рейд. К счастью, я твёрдо решил уйти на дембель живым-здоровым, поэтому сосредоточился не на выполнении приказа, а на собственном выживании, что в данном случае означало держаться подальше от демонологов, ни на что не смотреть дольше пары секунд и спокойно продолжать дышать - даже это действие на чужих территориях требует контроля, можно элементарно увлечься разглядыванием деталей ландшафта и забыть про вдох-выдох; последствия очевидны. Но всё равно пару раз меня едва не накрыло – сначала, когда я увидел, как Зул Аррей живьём пожирает своего первого демона. Зрелище не столько ужасное – после пяти лет службы сложно по-настоящему испугаться – сколько непонятное, а оттого жутковатое. Я же не знал, что ему всю ночь прививали в тело кучу заклинаний, превратив в итоге человека в ходячий артефакт-поглотитель. А то, что во время нашего стояния под сквозняком из портала он успел подхватить Искажение, не знал на тот момент никто вообще. Второй раз проняло во время трансформации. Не дышал я, по-моему, минуты полторы точно. Брат-полковник успел схарчить десятка три целей, и душа, не выдержав напора, лопнула, прихватив и тело. Выглядело это, как будто разворачивают бумажную игрушку, потянув за уголок. Не досматривая, чем закончится дело, я рванул к выходу, радуясь тому, что наконец-то можно покинуть чужую территорию Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

строго по букве Устава. «В связи с утратой командованием человеческого облика», как сейчас помню. По пути меня обогнала группа демонозабора, я едва успел зацепиться за краешек передвижной пентаграммы, так что добрался, как и надлежит дембелю – с удобством и комфортом. Сутки в части царила тишина. Нас полным составом выгнали на хозработы в ближайшем лесу под руководством какого-то младшего лейтенанта, неубедительного настолько, что по итогам первого же дня борзые из второй роты оборвали ему погоны и выгнали из расположения. А следующей ночью из портала вышел Зул Аррей, и я впервые увидел, как падают в обморок северные орки. Ростом брат-полковник стал метров десять, земля под его ногами дымилась и кровоточила. Десятки рук с загнутыми когтями, сотни глаз и ртов, раскиданных по всему телу, две пары огромных чёрных крыльев, – описывать не буду, картинок с его изображением сейчас полно, если кто забыл, взяли да посмотрели. Он прошёл мимо нас, никого, кстати, не тронув, и утопал прямиком на север – служить в погранвойсках. И от всей ужасной фигуры исходили волны дикой радости, даже ликования, как сказали бы люди с филологическим образованием. Уже через четыре недели я со свежей коррекцией памяти добирался на перекладных домой. Три дня прыгал по транспортным порталам, толкался в очередях за билетами, даже подрался с одним дядькой, не помню из-за чего, но всё это казалось полной ерундой. Армия дала мне военный билет и больше не грозила упрятать в казарму, подальше от любопытных штатских глаз, и посылать на смерть в обмен на плохую еду, чего и вам желаю.

Дм. Ибкус, бывш. рядовой №4032187, отдельный големизированный егерский батальон демонозабора


11

Божена РАЦ

Но вопреки любым проверкам Стучится ритмом “не ошибка”, И воздух стал казаться гуще, Насыщен новым ароматом... И мечемся былого пуще Между рубином и агатом. * * * Мы с тобой играем в кошки-мышки, Флирт идет, как бой, напропалую, До “гусиной” кожи на лодыжках, Ритм дыханья сбит без поцелуя,

От рождения и по сей день вдыхаю насыщенный отходами производства металлургического комбината воздух. Первое стихотворение придумала еще в детском саду, а в школе на уроках литературы приоткрылась дверь в Поэзию, были попытки писать стихи на украинском и русском языках, это приветствовалось учителями литературы. Когда была студенткой строительного факультета технического ВУЗа, робкие шаги по поэтической тропе превратились в уверенную походку, благодаря знакомству и дружбе с Е.Н. Платоновой. Она научила меня писать настоящие стихи, направляла, подсказывала. Сейчас стараюсь совмещать материнство, проектирование и творчество.

Блеск фантазий спрятан под вуалью Междустрочий скомканных и рваных. Восклицанья, многоточья ставлю Индикаторы эмоций виртуальных. * * * Я в небе облаками облик Ваш рисую, Как Рафаэль - кистями на холсте. В день праздный, или в день, который прожит всуе, Глаза ищу, но нахожу не те. Метаясь меж мятежным сном и скучной явью, Ищу тот взгляд, присуший только Вам. Сфотографирую всем сердцем и оставлю Воспоминание - глубокий шрам.

* * * Позови меня шепотом Сквозь сплошной поток времени. На вопрос мой «А что потом?» Дай ответ искрой с кремени.

* * * Мы проживаем день за днем, А жизнь как будто пробегает мимо. Мы призрак счастья создаем Стремление к нему непобедимо.

Растоми поцелуями Мыслеформы кристальные, Чтоб лилось «Аллилуйя!» в миг Плавных линий слияния…

Мы в постном супе бытия Выискиваем пряный привкус страсти, Поймать мгновенье забытья Нет сил, к тому же - непригодны снасти.

Происходит диффузия Двух энергий неистовых. Создается иллюзия Бледно-розово - чистая.

Быт - камень прочностью в алмаз, Царапает не сразу, но до боли, И кислотой он капал, мазал, разъедая наши души, что ли.

* * * Глаза сияют фейерверком, И светит жемчугом улыбка,

* * * Убаюкай сознание, Музыка, Чтобы сладким, глубоким был сон,


12 Чтоб не слышать дворового тузика, Ни рычанья машин, ни клаксон. Убаюкай все беды и горести, Чтоб они в мою жизнь - ни ногой. Оберни покрывалом из совести, Чтоб душа не осталась нагой. Убаюкай мне сердце тревожное, Нотный бисер в шкатулку сложи, Сохрани все простое и сложное, Чтоб прекрасней была моя жизнь. Убаюкай, волшебная Музыка! * * * Жизнь - кузнечный молоток, Он кует людскую Душу. Испытаний даст чуток Чтобы целостность нарушить, Для накала добела В пламя сверхпроблем бросает, Форму новую дала Вмиг восторгом остужает. Не сломает Жизнь Души. Глубже радостью дыши! * * * Моя бабуля, отругавши кошку, Что суп не ест, а загребает лапой, Обивку кресел сделала патлатой, В субботу утром мне пекла картошку, На музыку и плаванье водила, Мороженое покупала летом. Всегда мне бабушка его преподносила В стаканчике, что в сумочке лежал в пакете. * * * Весна. Март кашлял снежной стружкой, Едва переступив порог. Заляпал слякотью, как мог, Дороги. С сыростью-подружкой В объятьях тискал всех прохожих, Ветрам холодным слал привет, Из памяти стирая след Морозных, снежных дней погожих.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

САМБУКА Трепал ароматный анис Приятнейший ветер востока, Пружинили вверх или вниз Упругие стебли до срока, Когда превратился в нектар, Который в стекле полыхает. Глотаем и нюхаем пар, Кофейным зерном заедая. * * * Экономический сквозняк Унес бюджет страны в офф-шоры, А нация, как тот слизняк, Ползет к окну - задернуть шторы. * * * Новый год подобрался вплотную, Дышит елочной хвоей в затылок, На столе оливье, отбивную Мы найдем среди рюмок-бутылок. Обещают синоптики слякоть В новогоднюю ночь и не только... Будет грязь сапоги нам калякать, Чавкать, словно свинья на помойке. В телевизоре будет веселье, Поздравленья, улыбки хмельные, А с утра - только горечь похмелья... Волшебства не случилось, родные. Елка! Ты освети наши души! Мандариновым запахом ярким Пусть зальет носоглотку и уши! Дед Мороз, приходи к нам с подарком! * * * Сколько раз мы себя убеждаем В том, что время поможет простить Все обиды! Как часто сжигаем Мусор памяти, чтобы остыть, Чтоб унять свою спесь, покориться, Уступить, пропустить, промолчать, Не ударить в ответ, уклониться, Перестроиться, снова начать... Только он в горделивом величьи Бросит взором недобрым в упор, Каркнет ворон всем нам не по-птичьи Обрекающее “Nevermore!”


13 * * * Твои хромающие истины* Непостижимы, непонятны, С изорванными в клочья мыслями, В одежде, на которой пятна.

* * * Ты боишься любви, как черт - ладана, Гонишь в спину метлой неверия. “Проявление чувств - не оправдано...” Ты жесток, как Лаврентий Берия!

Бредешь по улицам с беспечностью, Взывая к совести прохожих. Прозренья вспышки - станут вечностью Для всех людей не толстокожих.

Ключик к сердцу пыталась я выточить, Но изрезала душу окалина. Не сумею взаимность выклянчить, Как помилованье у Сталина.

Ты достучись до сердца каждого, Закрой глаза на все запреты! Рожденная для дела важного Бессмертная душа Поэта.

* * * Отпускаю, иди хоть на все шесть сторон. Все равно для тебя ничего нет святого. Пусть прокаркает вслед тебе стая ворон “Одиночеством северным ты коронован!”

* - Бродский, “Одиночество”

НА ЗЛОБУ ДЛЯ В заляпанном окне С обвисшей паутиной, Где занавески подраны в тряпье, Там истина - в вине, Там выпивка - рутина, Побоями терзает он ее. Ребенок исхудал, Так денег - на чекушку, Вот на закуску - пьяный поцелуй. “Ну как ты задолбал! Чего тебе? Ватрушку? Уйди, пока не врезал, обалдуй!” Умчались в забытье Проблемы жизни, драмы, И трезвость слабых нервами людей. А рваное тряпье Висит на пьяной раме, Рождая беспризорников-детей. * * * Одиночество Не имеет фамилии, отчества. Одиночество... Нет ни старости, ни отрочества Одиночество. Сквозь столетия шепчет пророчество: «Одиночество Основание всякого творчества, Все во власти Его Высочества Одиночества».

Молчаливо величие снежных пустынь! Ослепленный морозностью зимнего блеска, Своим сердцем холодным, как лед, не застынь, Чтоб сиять геометрией, как арабеска. * * * Ты - кислород в газообразной массе. Мне без общения с тобою - не вдохнуть. Гляжу вперед - все в сумраке, все муть. Надежда исказилась в злой гримасе... С издевкой посмеялась над собой, Над собственными мыслями о лете, Что только искоркой блеснет в браслете Не на моем запястье. Снова боль. * * * Распластавшись на плахе Твоего безразличия, Подбираются страхи... В масках догм и приличия Колют иглами острыми, Душу всю изрешечивая И сомнения пестрыми Колерами подсвечивая. Твой отточенный взгляд Гильотиною свесится. И молчанье - петля... Отрубить аль повеситься?


14

Андрей КОМИСАРЕНКО

Комисаренко Андрей Николаевич (литературный псевдоним Андрей Блэк) родился в 1975г. в Кривом Роге. Закончил СШ № 110 (спец. гуманитарный класс). С 1993 по 1998 г. учился на филологическом факультете Криворожского государственного педагогического университета (специальность – украинский и английский языки). После окончания филфака работал в средней школе №111 преподавателем украинского языка и литературы. С 1999 по 2003 учился в Криворожском музыкальном училище по классу гитары (отдел эстрадного искусства, преподаватель по инструменту – А. П. Полтавский, преподаватель по композиции, музыкальной теории и гармонии – В. Н. Ракитянский). Будучи студентом КГПУ, играл во многих рок-группах различного направления: от рока до металла. В 1999г. был бас-гитаристом криворожской группы «Mournful Gust» (официальный сайт группы - http://www.mournfulgust.com), которая пишет и исполняет музыку в стиле doommetal. С 2000 по 2002 г. выполнял обязанности вице-менеджера этой же группы. В 2003 г. начал сольную музыкальную карьеру «свободного художника». Содействовал и помогал проведению рокфестивалей в Кривом Роге. Как молодой филолог, занимался исследованием молодежного сленга, жаргонной лексики; работал в сфере журналистики, освещая молодежную культуру. Принимал участие в «Фестивале муз 1998 г.» как прозаик, а в «Фестивале муз 1999 г.» – как композитор. В 2000 году занял 1 место в городском литературном конкурсе «Саксагань» (номинация «Проза») и в 2002 г. – 1 место в том же конкурсе как драматург. В марте 2002 г. Андрей Николаевич был кандидатом в депутаты Криворожского горсовета от «Спілки творчої української молоді», защищал интересы неАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

формальной молодежи, интеллигенции и учителей. Принимал участие в концертах молодых композиторов на базе Музыкального училища (занимался в классе композиции В. Н. Ракитянского). Является соавтором гимна Криворожского музыкального училища. Пишет поэтические, прозаические и драматические произведения. Неоднократно печатался в областных литературных изданиях («Саксагань», «Артефакт», «Крила» и др.). В 2006 г. вышла первая сольная книга Комисаренко А. Н. – «Thanatosophia». В неё вошли поэзия, поэтические миниатюры, афоризмы и музыкальные произведения, а также интермедия «Черно-белая память» и философская пьеса-симфония «Наполеон стреляет первым». Участник коллективного литературного сборника «Автобус в Рай» (Издательство «Артефакт», г. Кривой Рог, 2008 г.), который и получил название по его одноимённой пьесе. В 2008 – 2009 был внештатным сотрудником Днепропетровского дома органной и камерной музыки. 16 апреля 2009г. в Днепропетровском Доме органной и камерной музыки были исполнены авторские музыкальные композиции для органа А. Н. Комисаренко – «Прелюдия и фуга ля-минор» и «Адажио си-минор» (исполнитель – лауреат международных конкурсов, выпускница Московской консерватории Наталья Летюк). 15 апреля 2013 г. при помощи криворожского гитариста и звукорежиссёра Александра Главного создал музыкальный проект «Orchestre De Trenos» и издал свой авторский музыкальный альбом «Critique of Musical Reason», который был записан в студии «AUTUMNIA STUDIO – http:// autumnia.org». Альбом получил многочисленные рецензии в Европе и в Америке. Альбом «Critique of Musical Reason» имеет концептуальную структуру, в которой соединены различные направления и стили. В 2010 г. защитил кандидатскую диссертацию по теме: «Метафизическая рефлексия музыки в историко-философском дискурсе» (научный руководитель – док. ф. н., проф. Капитон В. П.). Преподаёт курсы философии и политологии. А. Н. Комисаренко является автором около 15-ти научных статей по философии музыки, некоторые из которых были опубликованы в Польше и в США. На сегодняшний день Андрей Николаевич Комисаренко – старший преподаватель кафедры философии и социальных наук в ГВУЗ «Криворожский национальный университет» и занимается исследованием философских проблем музыки и музыкального мышления.


15

ЗАКОН СТАИ (фрагмент из романа)

* * * Старый жрец Мудрослов начал утреннюю молитву перед грозным идолом Перуна. Он заклинал об одном – послать короткую зиму. Племя росичей могло не выжить – год был неурожайным, возможно, придётся голодать. Бог Солнца Божич с каждым вечером быстрее скрывался за горизонт. Воинственный лик Перуна обещал сражение и победу светлых сил. Мудрослов знал: холодный мрак закончится через три зимних месяца, ведь в природе всё развивается и повторяется по кругу. Седовласый жрец, одетый в ритуальное одеяние, произносил секретные заклинания, производил магические действия посохом, на котором были нанесены символы богов. Надо было только задобрить силы природы и прочитать хвалебные речи в честь Бога войны и молний. Но почему-то Перун молчал… Плачущее небо навевало грустные мысли. Ветер пел заунывную песню сквозь щели старого храма. Приближались холода и медленное умирание природы. Чёрный ворон неожиданно сел на деревянный образ Бога войны и мрачно прокаркал. На суровом лице Перуна выступила капля смолы. Странные приметы! Вдруг из далека донёсся топот копыт. Жрец прислушался. Ему показалось, что отдалённый стук копыт нарастает, словно недоброе предчувствие, и превращается в зловещий лязг целого войска. По фигуре всадника и его одежде Мудрослов понял, что это воевода Тур. Недобрые предчувствия проникли в душу служителя культа. Наверное, что-то случилось? Воевода остановил коня, лихо выскочил из седла и уверенной походкой подошёл к жрецу. Военная служба и многочисленные битвы наложили на его лицо неизгладимый отпечаток. Всё тело Тура излучало энергию боевой

доблести. Суровый взгляд, сильные жилистые руки и отточенные уверенные движения подчёркивали его профессиональную связь с искусством побеждать и убивать. – Здрав будь, Мудрослов! Приветствую тебя, избранник богов и хранитель Секиры Перуна. – Здравствуй, воевода. Боюсь, что боги молчат. Зима будет холодной, год выдался неурожайным. Птицы рано улетели в Ирий – недобрые приметы посылает нынче Перун… – высказал свои опасения Мудрослов, предчувствуя, что и Тур прискакал с важными новостями. – Срочно нужно благословить войско. Послезавтра мы уходим в боевой поход. Племя печенегов готовится против нас. Мудрослов воспринял слова Тура спокойно, всё так же отрешённо глядя на идола Перуна. «И почему они в такую пору решили на нас напасть?» – мелькнула мысль в голове жреца. Приближение голода и холода могут ослабить войско, и тогда… Но не это самое страшное. Мудрослов больше всего боялся предательства – самого гнусного поступка в мире смертных людей. – Я предупреждал князя Владимира, что все знаки и приметы указывают на кровавую битву. Неспроста ещё летом, на Ивана Купала, дятел приноровился долбать деревянные образы богов. Боги говорили с нами, а князь приказал устроить всенародное гулянье, пил свою медовуху и девок по сеновалам тискал. – У князя свои заботы, а нам нужно землю родную защищать. Войско уже собрано и готово выходить. Печенеги в пяти днях пути от твоего Перунова капища. Воины ждут только благословения. Что-то кольнуло сердце седовласого мудреца. Он почувствовал опасность и неотвратимую угрозу, что нависли над племенем росичей. От него теперь зависит сила и независимость славянского рода. И пока у племени будет он – избранник богов и хранитель Секиры Перуна – ни одно вражеское войско не покорит гордое племя росичей. – Хорошо. Ступай к своим воинам, Тур. Я благословляю их мечи и щиты могуществом


16

великого Перуна. После захода Солнца я принесу жертву богам – и да будут разбиты враги наши, и спасена земля росичей. И запомните: сила и непобедимость наша заключается в Секире Перуна. Пускай каждый нарисует на щите своём символ Бога войны и молний, тогда победа будет на нашей стороне. Воевода Тур поблагодарил Мудрослова, поклонился в сторону идола Перуна, и хотел уже садиться в седло, но… замер, пристально взглянул на жреца и тихо проговорил: – Знай, Мудрослов: опасайся князя Владимира. Предаст тебя ученик твой. Недоброе затеял государь наш. Ищет способ укрепить власть свою. А вас всех – жрецов и волхвов, до единого, либо казнить, либо подчинить воле своей. Хочет веру новую принять на Руси и память отцов наших в прах обратить. Недобрые времена настали нынче. – Да… Недобрые, – покорно ответил Мудрослов, как будто уже знал об этом и смело принял предначертанную богами судьбу. Воевода лихо умчался на вороном коне, а Мудрослов опять остался наедине с Богом войны. Под основанием идола самого грозного из божеств – повелителя молний и грозы, прятал Мудрослов Секиру Перуна. Ритуальный топор был сделан из красно-коричневой руды, что была взята на месте слияния двух рек. Рукоять была выточена из тысячелетнего Дуба-Прадуба. Легенды говорили, что сам бог Перун создал секиру. И только достойный способен обладать ею, ибо сила и власть природы заключены в ней. * * * На следующее утро в храме Перуна раздались дикие крики, злостное ржанье лошадей, лязг кольчуг и мечей. Горящие стрелы вонзились в древнее изваяние Бога войны и молний. – Где!? Где этот старый колдун, чтоб его молния убила!? – недовольно кричал один из воинов, нетерпеливо обыскивая капище. Он переворачивал и ломал всё на своём пути неуклюжими движениями, словно сердитый медведь. – Зачем тебе гниющий дед? Ищи секиру, Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

она должна быть где-то здесь. Князь Владимир сказал, что даст за неё неплохое вознаграждение и бочку вина впридачу, – ответил громиле напарник, аккуратно разгребая острым мечом тлеющий костёр у подножия идола. – Конечно, а за деда он пообещал медовухи налить и девку на ночь погулять, – огрызнулся в ответ первый воин, небрежно раскидывая старые свитки и обрывки бумаг с письменами. – Тебе бы только с девками по сеновалам шастать! А как в бою с врагами, так сразу свою задницу за спинами товарищей прячешь, – злостно пошутил второй воин, шаря мечом в нише под идолом Перуна. – Смотри! Там чтото есть! Нашёл!!! – Где!? – откликнулся громила и, раздавливая ногами лежащие на полу свитки, быстрым шагом подошёл к тлеющему костру. Их жадные глаза всматривались в загадочную темноту аккуратно выкопанной ниши под основанием Бога Войны. Они попытались опрокинуть дубового идола, но безрезультатно. Казалось, вся природа стала на защиту могущественного повелителя молний. – Это Секира Перуна! Теперь мы богаты! – продолжал шарить мечом второй воин, стараясь выгребать всё, что там есть. – Конечно, теперь все девки наши, и медовухи напьёмся по самые уши, – довольно пробубонел громила. …Их было двое, внезапно налетевших, как стая коршунов, на древнюю святыню языческой веры. Словно вандалы, они уничтожали родную мудрость, ибо предательская нажива и жадность ослепили их разум. Каждый хотел первым исполнить приказ князя, и каждый стремился угодить Владимиру любым способом. Даже ценой необузданной наглости и богохульства. Наконец перед глазами горе-искателей расстелился кусок старой мешковины, в которую, по-видимому, и была когда-то завёрнута Секира Перуна. Не найдя ничего, кроме древних записей, грабители покинули храм, проклиная всех языческих богов и старых жрецов. Ритуальная Секира Перуна и её хранитель Мудрослов исчезли…


17

Классика мировой литературы Эрнест ХЕМИНГУЭЙ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ! (Продолжение, начало в № 2-2015) Перевод Владимира Евгеньевича Филатова.

Глава 7 На следующий день я возвратился с нашего первого поста в горах и остановил автомобиль у smistimento, где больные и раненые распределялись по их бумагам, а бумаги маркировались для разных госпиталей. Я вел машину и остался в ней, а шофер принимал бумаги. День был жарким, и небо было очень ярким и голубым, а дорога была белой и пыльной. Я сидел на переднем кресле “фиата” и ни о чем не думал. Мимо проходил полк, и я смотрел, как он движется. Люди были разгоряченными и потными. Некоторые были в касках, но большинство несли их привязанными к ранцам. Большинство касок были велики и сползали на уши людей. Все офицеры были в касках: хорошо подогнанных касках. Это была половина БригатаБасиликата. Я отличил их по красным и белым меткам на их нашивках. Потом шли отстающие: много времени спустя после того, как прошел полк. Эти люди не могли идти со своими взводами. Они были потными, пыльными и усталыми. Некоторые выглядели довольно плохо. За последними торопился солдат. Он шел, прихрамывая. Потом остановился и сел около дороги. Я вылез из машины и подошел к нему. - В чем дело? - Он посмотрел на меня, потом встал. - Я уже иду. - Что беспокоит? - ... война.

- Что с твоей ногой? - Ничего. Это грыжа. - Почему ты не поехал с транспортом? - спросил я. - Почему не пошел в госпиталь? - Они меня не пустили. Лейтенант сказал, что я нарочно сорвал бандаж. - Дай я ее пощупаю. - Она вышла. - С какой стороны? - Здесь. Я прощупал ее. - Кашляни, - сказал я. - Я боюсь, она станет еще больше. Она уже вдвое больше, чем была утром. - Садись, - сказал я. - Как только я получу бумаги на этих раненых, я заберу тебя по дороге и оставлю с твоим медицинским офицером. - Он скажет, что я нарочно это сделал. - Они ничего не смогут сделать, - сказал я. - Это же не рана. Это ведь было у тебя и раньше? - Но я потерял бандаж. - Они отправят тебя в госпиталь. - Я не могу остаться здесь, лейтенант? - Нет. У меня нет на тебя документов. В двери показался водитель с документами на раненых в машине. - Четверо для сто пятого, два для сто тридцать второго, - сказал он. Это были номера госпиталей за рекой. - Ты поведешь машину, - сказал я. Я помог солдату с грыжей подняться на сиденье рядом с нами. - Вы говорите по-английски? - спросил он. - Конечно. - Как вам нравится эта проклятая война? - Мерзость. - Я тоже говорю: это мерзость. Иисус Христос, я говорю, это мерзость. - Ты был в Штатах? - Конечно. В Питтсбурге. Я знаю, вы американец. - Я плохо говорю по-итальянски? - Просто знаю, что вы американец. - Еще один американец, - сказал итальянец-водитель, глядя на больного солдата. - Слушай, лейтенант. Ты можешь взять меня в этот полк? - Да. - Потому что доктор капитан знает, что у меня была грыжа. Я выкинул чертов бандаж, чтобы мне стало хуже, и они не смогли бы опять послать меня на передовую. Ты не мог бы отвезти меня в другое место? - В прифронтовой полосе я мог бы взять тебя на первый медпост. Но здесь я не могу этого без документов. - Если я вернусь, они сделают мне операцию, а потом будут все время держать на передовой.


18 Я подумал над этим. - Ты бы хотел все время торчать на передовой? - Нет. - Проклятая война. - Слушай, - сказал я. - Выйди на дорогу, упади и набей шишку на голове. Я подберу тебя на обратном пути и отправлю в госпиталь. Притормози здесь, Альдо. Мы остановились у обочины. Я помог ему вылезти. - Я буду ждать здесь, лейтенант, - сказал он. - Счастливо. Мы продолжили путь и через милю обогнали полк, потом пересекли реку, мутную от талого снега и быстро несущуюся между опорами моста, проехали дорогой через равнину и доставили раненых в оба госпиталя. Возвращаясь, я вел машину очень быстро, чтобы застать на дороге человека из Питтсбурга. Сначала мы проехали полк, разгоряченный и потный еще больше прежнего; потом отставших. Потом мы увидели на дороге остановившуюся санитарную повозку. Двое мужчин поднимали больного солдата. Они вернулись за ним. Он кивнул мне. Его каска валялась на земле, а лоб был в крови ниже линии волос. Нос был разбит и окровавленный пластырь был в пыли; его волосы тоже были пыльными. - Посмотри на шишку, лейтенант! - крикнул он. Ничего не сделать: они за мной вернулись. Когда я возвратился на виллу, было уже пять часов вечера, и я пошел туда, где моют автомобили, чтобы принять душ. Потом я писал рапорт, сидя в своей комнате в трусах и майке перед раскрытым окном. Два дня назад началось наступление, и я должен был ехать с автомобилями на Плаву. Прошло уже много времени с тех пор, как я последний раз писал в Штаты, и я знал, что нужно это сделать, но письма шли так долго, что было безразлично, сделаю ли я это сейчас или нет. Мне было не о чем писать. Я отправил пару ZonadeGuerra почтовых открыток, зачеркнув все, за исключением того, что я здоров. Это должно было их тронуть. Эти почтовые карточки должны превосходно выглядеть в Америке: таинственные и незнакомые. Это была таинственная и незнакомая военная зона, но, я полагал, хорошо управляемая и довольно мрачная по сравнению с другими войнами против австрийцев. Австрийская армия была создана, чтобы подарить миру наполеоновские победы: любого Наполеона. Я хотел, чтобы у нас был Наполеон, но вместо этого мы имели эль ХенералеГадерна, упитанного и процветающего, и Витторио Эммануэле, крошечного человека с длинной тонкой шеей и козлиной бородкой. На правом берегу они имели герцога Аосту. Может быть, он тоже был слишком красив для великого полководца, но у него Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

была внешность мужчины. Большинство хотело бы видеть его королем. Он выглядел, как король. Он был королевским дядей и командовал третьей армией. Мы были во второй. В Милане я встретил двух артиллеристов оттуда. Они были очень приятными, и мы устроили большой вечер. Они были большими, робкими и стеснительными, и очень ценили то, что пережили вместе. Я хотел, чтобы я был с британцами. Это было бы намного проще. Наверное, я мог быть убит. Но не в этом санитарном отряде. Да, даже в санитарном отряде. Здесь иногда убивало английских водителей санитарных машин. Я знал, что я не мог быть убит. Не в этой войне. Она ничего не могла мне сделать. Мне она казалась не более опасной, чем война в кино. Хотя я и молил Бога, чтобы она кончилась. Может быть, она кончится этим летом. Может быть, австрийцы сломаются. Они всегда ломались в других войнах. В чем был главный вопрос этой войны? Все говорили, что французы выдохлись. Ринальди сказал, что французы взбунтовались, и войска пошли на Париж. Я спросил его, что случилось дальше, и он ответил: “Они их остановили”. Я хотел поехать в Австрию без войны. Я хотел поехать в БлэкФорест. Я хотел увидеть ГартцМаунтинз. Где они, эти ГартцМаунтинз? В Карпатах шел бой. Во всяком случае, сейчас я бы не хотел туда ехать. Даже несмотря на то, что там хорошо. Я мог бы поехать в Испанию, если бы там не было войны. Солнце уже садилось, и день начинал остывать. После ужина я пойду и увижусь с мисс Баркли. Я хотел, чтобы она была здесь сейчас. Я хотел, чтобы я был с ней в Милане. Мы могли бы поужинать у Кова и потом теплым вечером спуститься вниз по ВиаМанзони пересечь ее и повернуть вдоль канала и войти в гостиницу с Кэтрин Баркли. Может быть она это позволит. Может быть она представит что я - это тот самый парень который был убит и мы вошли бы через парадный вход и швейцар снял фуражку а я подошел бы к столу консьержа и взял ключ а она безучастно стояла бы у лифта и потом мы вошли бы в лифт и он начал медленно подниматься щелкая на каждом этаже и потом наш этаж и мальчик открыл бы дверь и остановился рядом и она вышла и я вышел и мы спустились бы в холл и я бы вставил в дверь ключ и открыл ее и вошел бы и снял телефонную трубку и попросил бы их принести бутылку Капри бьянка в серебряном ведерке полном льда и мы слышали бы как гремит в ведерке лед спускаясь по коридору и мальчик бы постучал и я сказал бы оставьте его с наружной стороны двери пожалуйста. Потому что мы были бы без одежды а вечер так душен окно открыто и ласточки парят под крышами домов и позже когда станет совсем темно и ты подойдешь к окну очень маленькая летучая мышь будет охотиться над домами и скроется


19 за деревьями. Мы выпили бы капри и заперли дверь и эта жара и долгая ночь и только простыни и мы любим друг друга всю ночь жаркую долгую ночь в Милане. Так должно быть. Я быстро поем и пойду, чтобы встретиться с Кэтрин Баркли. Глава 8 На следующий день мы узнали, что ночью выше по реке будет атака, и мы должны доставить туда четыре автомобиля. Толком никто ничего не знал, хотя все говорили с большой уверенностью и стратегическими познаниями. Я сидел в головной машине, и когда мы проезжали мимо входа в британский госпиталь, приказал шоферу остановиться. Другие машины остановились тоже. Я вышел и приказал водителям продолжать движение, и, если мы их не догоним, подождать нас на развилке, у дороги на Кормонс. Я поспешно поднялся по аллее, вошел в приемную и попросил позвать мисс Баркли. - Она на дежурстве. - Могу я ее увидеть хотя бы на минуту? Они послали дневального посмотреть, и она возвратилась вместе с ним. - Я остановился узнать, стало ли вам лучше. Они сказали мне, что вы на дежурстве, и я попросил позвать вас. - Я уже здорова, - сказала она. - Наверно, вчера это было от жары. - Мне нужно уходить. - Выйдем на минутку за дверь. - И теперь все хорошо? - спросил я, когда мы вышли. - Да, милый. Ты придешь вечером? - Нет. Я уезжаю на спектакль выше Плавы. - Спектакль? - Думаю, ничего серьезного. Она отстегнула что-то с шеи и положила мне в ладонь. “Это святой Антоний, - сказала она. - И приходи ко мне вечером.” - Надеюсь, ты не католичка? - Нет. Но они говорят, что святой Антоний очень помогает. - Я буду беречь его для тебя. Прощай. - Нет, - сказала она. - Не прощай. - Да. - Будь хорошим мальчиком и береги себя. Не надо, здесь нельзя целоваться. - Хорошо. Я оглянулся и увидел ее стоящей на ступеньках. Она помахала мне рукой, и я послал ей воздушный поцелуй. Она помахала снова, и потом я вышел из ворот, вскарабкался на сиденье санитарной машины, и мы тронулись. Святой Антоний был внутри маленькой металлической капсулы. Я открыл капсулу и вытряхнул его на руку.

- Святой Антоний? - спросил шофер. - Да. - У меня такой же. Он снял правую руку с руля, расстегнул пуговицу на кителе и вытащил его из-под рубашки. - Видите? Я положил своего святого Антония назад в капсулу, свернул тонкую золотую цепочку и положил все это в нагрудный карман. - Вы его не носите? - Нет. - Лучше было бы носить. Он для этого предназначен. - Хорошо, - сказал я. Я расстегнул застежку золотой цепочки, одел цепочку на шею и застегнул ее. Святой висел снаружи моей формы. Я расстегнул воротник кителя, потом пуговицу на рубашке и опустил его под рубашку. Я чувствовал металлическую капсулу на груди все время, пока мы ехали. Потом я о нем забыл. Я так и не нашел его после того, как был ранен. Наверное, кто-то забрал его на одной из перевязочных станций. Миновав мост, мы поехали быстрее и вскоре увидели остальные машины, спускающиеся вниз по дороге. Дорога изгибалась, и мы видели три машины: они казались очень маленькими; из-под колес поднималась пыль и оседала на деревья. Мы настигли их, обогнали и повернули на дорогу, которая петляла в горах. Ехать в колонне совсем неплохо, если ты в головной машине, я удобно устроился на сиденье и рассматривал местность. Мы были в предгорье со стороны реки, дорога поднималась вверх, а к северу от нас были видны большие горы, на вершинах которых лежал снег. Я оглянулся и увидел три машины, карабкавшиеся за нами в клубах пыли. Мы проехали длинную колонну груженых мулов, погонщики шли рядом, на головах у них были красные фески. Это были берсальеры. После мулов дорога была пуста, мы перевалили через гору, а потом спустились по ту сторону длинного выступа горы, в речную долину. Здесь были деревья по обеим сторонам дороги, и через правую линию деревьев я видел реку: с водой чистой, быстрой и неглубокой. Временами попадались вытянутые песчаные и галечные косы с узкими протоками воды, и иногда от воды распространялось мягкое сияние над галечным ложем. Ближе к берегу я заметил глубокие омуты с водой, голубой, как небо. Я видел изогнутые каменные мосты над рекой, к которым сворачивали колеи с дороги, а потом мы миновали каменный дом на ферме с грушевыми деревьями напротив южных стен и полями, огороженными невысокими каменными заборами. Долгое время дорога шла долиной, потом мы повернули и начали снова забираться в горы. Те-


20 перь дорога круто петляла вверх и вниз, и впереди, за каштановыми деревьями, выравнивалась на самом гребне. Я мог посмотреть вниз сквозь деревья и увидеть далеко под нами залитую солнцем линию реки, разделяющую две армии. Мы ехали по ухабистой новой дороге, которая тянулась на гребень в северном направлении, и я рассматривал две цепи гор, зеленых и мрачных до снеговой линии, а потом белых и привлекательных на солнце. Позже, когда дорога поднялась на гребень, я увидел третью цепь гор, которые выглядели белыми, как мел; они были причудливо и странно изборождены морщинами, и далеко за ними виднелись еще горы, но обо всем этом трудно рассказать, если вы действительно когда-нибудь это видели. Те были уже австрийскими горами, и у нас не было ничего, похожего на них. Впереди был крутой поворот вправо, и, посмотрев вниз, я увидел дорогу, спускающуюся между деревьями. По ней шли войска и тягачи, и мулы с горными орудиями, и когда мы спустились вниз, держась у ее края, я видел далеко внизу реку и железнодорожные рельсы, бегущие вдоль нее, старый мост и разбитые дома маленького городка, который мы должны были взять. Было почти темно, когда мы спустились вниз и повернули на главную дорогу, лежащую рядом с рекой. Глава 9 Дорога была забита людьми и техникой; здесь были щиты из кукурузных стеблей и соломенные циновки по обеим сторонам, и циновки сверху, так что все это напоминало вход в цирк или туземную деревню. Мы медленно двигались в этом соломенно-замаскированном туннеле и потом выехали на голое чистое пространство, где была железнодорожная станция. Дорога здесь шла под берегом, и по всей ее длине в берегу были вырыты окопы, в которых расположилась пехота. Солнце уже садилось и, глядя вверх по ходу нашего движения, я видел австрийские наблюдательные аэростаты над горами по ту сторону реки; они казались темными на солнце. Мы поставили машины за развалинами кирпичного завода. Печи для обжига и несколько глубоких ям были оборудованы под перевязочные пункты. Здесь было трое знакомых мне врачей. Я поговорил с главным врачом и выяснил, что когда все это начнется и наши машины будут загружены, мы должны повести их замаскированной дорогой и подняться на главную магистраль, идущую вдоль хребта: там будет пост, и другие машины примут от нас груз. Он надеялся, что на дороге не будет давки. Это был единственный известный путь. Дорога была замаскирована, так как находилась в поле зрения австрийцев за рекой. Здесь, у кирАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

пичного завода, мы были укрыты береговой насыпью от ружейного и пулеметного огня. Через реку вел только один разбитый мост. Они собирались перебросить другой, когда начнется атака, и часть войск перейдет по мелководью вброд выше по течению. Главный врач был низеньким мужчиной с закрученными усами. Он воевал в Ливии и носил две нашивки за ранения. Он сказал, если дела пойдут хорошо, он думает, я буду награжден. Я спросил его, есть ли здесь большое убежище, где можно разместить шоферов, и он послал солдата проводить меня. Я пошел с ним и нашел убежище, оказавшееся очень хорошим. Водители были довольны, и я оставил их там. Главный врач предложил мне выпить с ним и двумя другими офицерами. Мы выпили рома, и это было очень дружески. На улице темнело. Я спросил, когда назначена атака, они сказали, с наступлением темноты. Я вернулся к водителям машин. Они сидели в убежище, разговаривая, и замолчали, когда я вошел. Я дал каждому по пачке сигарет “Македония”, слабо набитые сигареты, из которых сыпался табак, и нужно было закручивать конец прежде, чем закурить. Манера щелкнул зажигалкой и пустил ее по кругу. Зажигалка была сделана под радиатор “Фиата”. Я рассказал им о том, что знал сам. - Почему мы не видели пост, когда спускались? - Он был за поворотом. - На этой дороге черт ногу сломит, - сказал Манера. - Дадут они нам... - Наверно. - Как насчет еды, лейтенант? Когда начнется, будет уже поздно. - Сейчас узнаю, - сказал я. - Нам ждать здесь или можно прогуляться? - Лучше оставайтесь здесь. Я вернулся в блиндаж главного врача, и он сказал, что полевая кухня сейчас прибудет, водители могут прийти и забрать свой суп. Он может одолжить им котелки, если их нет. Я ответил, думаю, у них есть. Я вернулся и сказал шоферам, что позову их, как только прибудет кухня. Манера сказал, он надеется, что кухня прибудет раньше, чем начнется обстрел. Они молчали, пока я не ушел. Все они были механиками и ненавидели войну. Я вышел проверить машины и посмотреть, что делается вокруг, потом вернулся и сел в убежище с четырьмя шоферами. Мы сидели на земле, спинами к стене и курили. Снаружи почти стемнело. Земля в убежище была теплой и сухой, я прислонился лопатками к стене и расслабился. - Кто идет в атаку? - спросил Гавуччи. - Берсальеры. - Только берсальеры. - Я думаю, да.


21 - У них недостаточно сил для этого. - Они будут отвлекать противника от настоящей атаки. - Они знают, кто из них пойдет? - Думаю, что нет. - Конечно, не знают, - сказал Манера. - Иначе они бы не пошли. - Они бы пошли, - сказал Пассини. - Берсальеры дураки. - Они храбрые и у них хорошая дисциплина, сказал я. - У них широкая грудь и хорошее здоровье. Но все равно они дураки. - Гренадеры-молодцы, - сказал Манера. Это была шутка. Все засмеялись. - Вы были здесь, tenente, когда они испугались идти в атаку, и каждый десятый был расстрелян? - Нет. - Это правда. Они построили их и выводили каждого десятого. Их расстреливали карабинеры. - Карабинеры, - сказал Пассини и сплюнул на пол. - Но гренадеры все выше шести футов. И не смогли атаковать. - Если бы все не пошли в атаку, войны бы уже не было, - сказал Манера. - Это не дело для гренадеров. Они боялись. Все офицеры - выходцы из благородных семей. - Некоторые из них действовали в одиночку. - Сержант расстрелял двух офицеров, которые не хотели идти. - Некоторые рядовые тоже пошли. - Тех, кто пошли, потом не строили, чтобы расстрелять каждого десятого. - Один из тех, кого расстреляли карабинеры, был из моего города, - сказал Пассини. - Шикарный высокий мальчик - как раз для гренадеров. Вечно в Риме. Вечно с девочками. Вечно с карабинерами, он засмеялся. - Теперь у его дома стоит часовой со штыком, и никто не посмеет прийти к его матери и к отцу, и к сестрам, его отец лишился всех гражданских прав и даже не может голосовать. Закон их больше не защищает. Каждый может забрать их имущество. - Если бы не было того, что случилось с их семьями, в атаку никто бы не пошел. - Ну да. Альпийские стрелки пошли бы. Полки Витторио Эммануэля. Некоторые из берсальеров. - Берсальеры тоже бегали из боя. Теперь они стараются об этом забыть. - Зря вы позволяете нам так говорить, tenente. Evvival’esercito, - с сарказмом сказал Пассини. - Все это я уже слышал, - сказал я. - Но пока вы исправно крутите баранку и ведете себя... - Так тихо, что не слышат другие офицеры, - докончил Манера. - Мы должны продолжать войну, - сказал я. - Она

не может кончиться, если одна из сторон прекратит бой. Будет только хуже, если мы его прекратим. - Это не будет хуже, - почтительно сказал Пассини. - Нет ничего хуже, чем война. - Поражение хуже. - Я в это не верю, - еще более почтительно сказал Пассини. - Что значит поражение? Вы возвращаетесь домой. - Они придут следом за тобой. Займут твой дом. Заберут твоих сестер. - Я в это не верю, - сказал Пассини. - Они не смогут сделать этого со всеми. Пусть каждый защищает свой дом. Пусть охраняет своих сестер. - Они повесят тебя. Придут и снова сделают тебя солдатом. Не в санитарном отряде, а в пехоте. - Они не смогут перевешать всех. - Чужой народ не сможет сделать вас солдатом, - сказал Манера. - Вы разбежитесь в первом же бою. - Как чехи. - По-моему, вы ничего не знаете о том, чем кончаются поражения. Поэтому думаете, что это не так плохо. - Tenente, - сказал Пассини. - Мы поняли, что вы разрешили нам говорить. Слушайте. Нет ничего хуже, чем война. Мы в санитарном отряде даже не можем представить себе, как это плохо. Когда люди представляют себе, они уже ничего не могут остановить, потому что тогда они сходят с ума. Есть некоторые люди, которым никогда не понять. Есть те, которые боятся своих офицеров. Такими и делают войну. - Я знаю, что война - это плохо. Но мы должны довести ее до конца. - Конца не будет. У войны нет конца. - Он есть. Пассини покачал головой. - Война не дается победами. Что если мы возьмем Сан-Габриэле? Что если мы возьмем Карсо или Монфалконе и Триесту? Куда тогда? Вы видели эти горы вдалеке? Вы думаете, мы тоже сможем их взять? Только если австрийцы перестанут воевать. Если они спустятся в Италию, они устанут и уйдут прочь. У них есть собственная страна. Нет, вместо этого приходится воевать. - Однако же, вы оратор. - Мы думаем. Мы читаем. Мы не крестьяне. Мы механики. Но даже крестьяне достаточно умны, чтобы не верить в войну. Все ненавидят эту войну. - Страной управляет глупый класс, который ничего не понимает и вряд ли сможет понять. Поэтому мы воюем. - К тому же они делают на этом деньги. - Многие даже и не делают, - сказал Пассини. Просто они глупы. Они не делают ничего. Из-за своей глупости. - Нам пора заткнуться, - сказал Манера. - Мы слишком много говорим. Даже для лейтенанта.


22 - Ему это нравится, - сказал Пассини. - Мы его исправим. - Мы все-таки поедим? - спросил Гавуччи. - Пойду посмотрю, - сказал я. Гордини поднялся и вышел вместе со мной. - Что-нибудь нужно, Tenente? Могу я чем-нибудь помочь? Он был самым спокойным из четверых. - Если хочешь, пойдем со мной, - сказал я. - Там посмотрим. Снаружи было темно, и длинные лучи прожекторов метались над горами. На этой стороне гор были большие прожектора, установленные на грузовиках, которые мы иногда проезжали по дороге ночью недалеко от передовых линий; остановившийся на дороге грузовик, офицер, управляющий лучом и перепуганная команда. Мы прошли двор и остановились у главного перевязочного пункта. Над его входом был небольшой навес из зеленых веток, и в ночной темноте ветер шелестел листьями, высохшими на солнце. Майор сидел на ящике рядом с телефоном. Один из санитаров-медиков сказал, что атака отложена на час. Он предложил мне стакан коньяка. Я осмотрел деревянные столы, инструменты, сверкающие на свету, тазы и закупоренные бутыли. Гордини стоял рядом со мной. Майор поднялся от телефона. - Сейчас начнется, - сказал он. - Решили не откладывать. Я посмотрел наружу; там было темно, и австрийские прожектора шарили над горами позади нас. Секунду все еще было тихо, потом все орудия позади нас открыли огонь. - Савойя, - сказал майор. - Как насчет супа? - спросил я. Он не слышал. Я повторил. - Пока не привезли. Большой снаряд разорвался во дворе. Следом разорвался другой, и в грохоте взрыва был слышен меньший шум падающих обломков и земли. - Найдется что-нибудь из еды? - Немного pastaascivtta, - сказал майор. - Я возьму, сколько вы дадите. Майор приказал дневальному, который тут же нырнул в глубину помещения и вернулся с железным тазом холодных вареных макарон. Я передал его Гордини. - Не найдется ли и сыра? Майор неохотно сказал дневальному, тот снова нырнул в полумрак и принес четверть головы белого сыра. - Большое спасибо, - сказал я. - Тебе бы лучше не уходить. Снаружи что-то поставили у входа. Один из двух санитаров, которые это принесли, заглянул внутрь. - Несите его сюда, - сказал майор. - В чем дело? Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Вы хотите, чтобы мы его тащили сами? Два санитара-носильщика подняли раненого за руки и ноги и внесли его внутрь. - Разрежьте китель, - сказал майор. Он взял пинцет с марлей на конце. Два капитана приготовились к работе. - Можете идти отсюда, - сказал майор санитарам-носильщикам. - Пошли, - сказал я Гордини. - Лучше бы подождать, пока не кончится налет, сказал через плечо майор. - Они не ели, - сказал я. - Как хотите. Выйдя, мы побежали через двор. На берегу с недолетом разорвался снаряд. Второго мы не слышали, пока он внезапно не ударил. Мы распластались по земле и вместе со вспышкой, глухим ударом и запахом взрыва услышали свист осколков и стук падающих кирпичей. Гордини вскочил и побежал к блиндажу. Я побежал следом, держа в руках сыр; его гладкая поверхность была покрыта кирпичной пылью. В убежище три шофера сидели у стены. Они курили. - Вы здесь, патриоты, - сказал я. - Что с машинами? - спросил Манера. - В порядке. - Испугались, tenente? - Будь они прокляты, - сказал я. Я вытащил нож, открыл его, вытер лезвие и срезал грязную поверхность сыра. Гавуччи передал мне таз с макаронами. - Начинайте, tenente. - Нет, - сказал я. - Поставьте его на пол. Будем есть все вместе. - У нас нет вилок. - Вот черт, - сказал я по-английски. Я разломил сыр на куски и положил его на макароны. - Садитесь здесь, - сказал я. Они сели и ждали, что я буду делать. Я запустил пальцы в макароны и потащил их вверх. Внизу повисла груда концов. - Поднимайте выше, tenente. Я поднял руку на уровень плеча, и они вытащились. Я опустил их в рот, всосал, откусил концы и прожевал, потом откусил сыра, прожевал и запил вином. Оно отдавало ржавчиной. Я передал флягу назад Пассини. - Гадость, - сказал он. - Слишком долго держал во фляге. Я возил ее в машине. Все ели, низко нагибаясь над тазом и потом запрокидывали голову назад, всасывая концы макарон. Я снова набил рот макаронами, съел кусок сыра и смыл все это вином. Снаружи что-то ударило так, что затряслась земля. - Четыреста двадцать или миномет, - сказал Гавуччи.


23 - Вряд ли в горах есть четыреста двадцатки, - сказал я. - У них есть большие орудия Шкода. Я видел воронки. - Триста пять. Мы продолжили еду. Снаружи раздался звук, похожий на кашель, потом на шум трогающегося паровоза и потом взрыв, который сотряс землю. - У нас неглубокое убежище, - сказал Пассини. - Здесь была воронка от большой мины. - Да, сэр. Я доел свой кусок сыра и глотнул вина. Среди шума послышался кашель, потом пришло чух-чухчух, потом вспышка, будто открыли дверь домны и за ней грохот, ослепительно белый, краснея и краснея, и за ним удар воздуха. Я пробовал вздохнуть, но дыхания не было, и я чувствовал, как я вылетаю из себя выше выше и выше и все время в вихре. Я оставил себя быстро, весь, и я знал, что я умер и что ошибка - думать, что мы умираем целиком. Потом я пытался плыть по небу вперед, но вопреки желанию, чувствовал, как скольжу назад. Я снова дышал, и я уже вернулся. Земля была разворочена вокруг, и около моей головы лежал кусок деревянной балки. В голове отдавался чей-то крик. Я подумал, кто бы мог так кричать. Я попробовал шевельнуться, но не смог. Вдоль всей линии реки слышался винтовочный и пулеметный огонь. Раздался сильный хлопок, и я увидел осветительные снаряды и взрыв, и разгорающееся белое, и взмыли вверх ракеты, и взорвались бомбы, все это в одно мгновенье, и потом я услышал, как рядом ктото повторяет: “Мама миа! О, мама миа!” Я дергался и извивался, и в конце концов освободил ноги, перевернулся и потрогал его. Это был Пассини, и когда я дотронулся до него, он вскрикнул. Он лежал ногами ко мне, и я увидел сначала в темноте, а потом в ярком свете вспышки, что обе они раздроблены выше колен. Одна нога была оторвана совсем, а другая держалась на сухожилиях и остатках штанины, судорожно дергаясь независимо от остального тела. Он кусал руку и стонал: “О, мама миа, мама миа”, потом “Дио те сальве, Мариа. Дио те сальве, Мариа, о Иисус, пристрели меня, о Христос, пристрели меня мама миа мама миа о пречистая дева Мария пристрели меня. Оборви. Оборви. Оборви. О Иисус дева Мария оборви это. О-о-о”, потом задыхаясь: “Мама миа, мама миа”. Потом он затих, кусая руку, обрубок его ноги судорожно дергался. - Portaferity! - закричал я, сложив руки рупором. - Носилки! Я хотел подползти к Пассини и попытаться наложить ему на ноги жгут, но не мог сдвинуться. Я попытался снова, и ноги немного стронулись с места. Я мог медленно двигаться, подтягиваясь на ла-

донях и локтях. Пассини теперь затих. Я сел около него, расстегнул китель и попытался оторвать полу моей рубашки. Она не поддавалась, и я надорвал край зубами. Потом я вспомнил о его обмотках. Я был в шерстяных носках, а Пассини носил обмотки. Все шоферы носили обмотки, но у Пассини была только одна нога. Я начал разматывать обмотку и увидел, что нужда в жгуте отпала, так как Пассини уже умер. Я еще раз проверил и убедился в этом. Нужно было найти остальных трех. Я выпрямился, и в это время что-то сдвинулось внутри черепа подобно грузикам в механизме кукольных глаз и ударило изнутри по глазным яблокам. Я почувствовал, как ноги стали мокрыми и теплыми, и сапоги стали мокрыми и теплыми внутри. Я понял, что ранен и наклонился, чтобы ощупать колено. Колена там не было. Моя рука прошла дальше и обнаружила вывороченное колено ниже, на голени. Я вытер руку о рубашку, и новая вспышка света очень медленно стала опускаться вниз, я посмотрел на ногу, и мне стало страшно. Боже, сказал я, забери меня отсюда. Однако, я знал, что здесь были еще трое. Кто-то взял меня подмышки, и кто-то еще поднял мои ноги. - Здесь еще трое, - сказал я. - Один умер. - Это я, Манера. Мы ходили за носилками, но там ничего нет. Как вы, tenente? - Где Гордини и Гавуччи? - Гордини делают перевязку на пункте. Гавуччи держит ваши ноги. Ухватитесь за мою шею, tenente. Вас тяжело ранило? - В ногу. Что с Гордини? - В порядке. Это был взрыв большой мины. - Пассини умер. - Да. Он умер. Рядом упал снаряд, они оба бросились на землю, уронив меня. “Простите, tenente, - сказал Манера. - Цепляйтесь за мою шею. - Если вы опять меня не бросите. - Это от испуга. - Вы не ранены? - Ранены оба, но легко. - Гордини может вести машину? - Вряд ли. Они уронили меня еще раз, прежде чем донесли до пункта. - Бляди, - сказал я. - Простите, tenente, - сказал Манера. - Больше мы вас не уроним. Около пункта много наших лежало на земле в темноте. Раненых заносили внутрь и выносили наружу. Я мог видеть свет, прорывающийся изнутри перевязочного пункта, когда открывался полог, и они несли кого-нибудь наружу или внутрь. Мертвые были сложены в стороне. Врачи работали, засучив до плеч рукава, и были в крови, как мясни-


24 ки. Носилок не хватало. Некоторые раненые стонали, но большинство лежали тихо. Ветер шевелил листья маскировочного навеса над дверью перевязочного пункта, и ночь начинала холодать. Все время подходили санитары, ставили на землю носилки, разгружали их и уходили. Как только меня принесли к перевязочному пункту, Манера привел сержанта-медика, и он наложил мне повязки на обе ноги. Он сказал, в рану набилось столько грязи, что большое кровотечение исключено. Они заберут меня при первой возможности. Он ушел внутрь. Гордини не сможет вести машину, сказал Манера. Он ранен в голову, и у него раздроблено плечо. Он чувствует себя неплохо, но плечо не движется. Сейчас он сидит, прислонившись к одной из разбитых стен. Манера и Гавуччи уехали с грузом раненых. У них было все в порядке. На трех машинах прибыли британцы, по два человека в каждой. Один из их троих шоферов пришел ко мне. Его привел Гордини, выглядевший бледным и больным. Британец наклонился ко мне. - Вы тяжело ранены? - спросил он. Он был высоким и носил очки в стальной оправе. - В ноги. - Думаю, это не очень серьезно. Хотите сигарету? - Спасибо. - Мне сказали, что вы потеряли двух шоферов. - Да. Один убит, а второй - парень, который вас привел. - Чертова судьба. Вы можете разрешить нам взять машины? - Я хотел вас об этом попросить. - Мы будем заботиться о них и вернем их потом на виллу. Кажется, вы из двести шестой? - Да. - Прекрасное место. Я вас там видел. Они сказали, что вы американец. - Да. - А я англичанин. - Не может быть! - Да. Вы думали, я итальянец? В одной из наших частей есть итальянцы. - Будет здорово, если вы возьмете машины, - сказал я. - Мы будем заботиться о них. - Он выпрямился. - Ваш парень очень хотел, чтобы я с вами встретился. - Он похлопал Гордини по плечу. Гордини поморщился от боли и улыбнулся. Англичанин перешел на беглый итальянский. - Все улажено. Я договорился с твоим tenente. Мы берем две машины. Теперь можешь не беспокоиться. - Он прервал себя. - Надо сделать что-нибудь, чтобы забрать вас отсюда. Я поговорю с медиками. Мы заберем вас с собой. Он пошел к перевязочному пункту, осторожно Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

ступая между ранеными. Я смотрел, как поднялось одеяло, ударил свет, и он исчез внутри. - Он будет присматривать за вами, tenente, - сказал Гордини. - Как ты чувствуешь себя, Франко? - Я в порядке. - Он сел рядом со мной. В то же мгновение снова поднялось одеяло на входе перевязочного пункта, и следом за высоким англичанином вышли два санитара. Он подвел их ко мне. - Это американский tenente, - сказал он по-итальянски. - Я мог бы подождать, - сказал я. - Здесь есть более тяжело раненные. Я в порядке. - Пошли, пошли, - сказал он. - Не будь сраным героем. Потом по-итальянски: - Поднимайте его очень осторожно, особенно ноги. Ему очень больно. Он законный сын президента Вильсона. Они подняли меня и принесли в перевязочную. Внутри оперировали на всех столах. Маленький майор с яростью посмотрел на нас. Он узнал меня и помахал пинцетом. - Ca vabien. - Ca va. - Я имел честь принести его сюда, - сказал высокий англичанин. - Единственный сын американского посла. Он подождет, пока вы освободитесь. Потом я заберу его первым рейсом. Он наклонился ко мне. - Пойду разыщу их адъютанта и выправлю тебе бумаги. Тогда все сразу пойдет быстрее. - Он пригнул голову в дверном проеме и вышел. Майор раздвинул хирургические щипцы, опуская их в таз. Я проводил взглядом его руки. Сейчас он бинтовал. Потом санитары унесли раненого со стола. - Я возьму американского tenente, - сказал один из капитанов. Они подняли меня на стол. Он был твердый и скользкий. Здесь было много едких запахов, запах химии и сладкий запах крови. Они сняли с меня брюки, и капитан принялся за работу, одновременно диктуя сержанту-помощнику. “Множественные поверхностные ранения левого и правого бедер, левого и правого колен и правой ступни. Проникающие ранения правого колена и ступни. Рваные раны черепа (он вставил зонд. “Здесь больно?” “Черт, конечно!”) с возможной трещиной черепа. Ранен, исполняя служебный долг. Это чтобы вас не отдали под суд за умышленное членовредительство, - сказал он. - Хотите бренди? Как это вас так угораздило? Что вы хотели сделать? Совершить самоубийство? Противостолбнячную сыворотку, пожалуйста, и пометьте в карточке обе ноги. Спасибо. Я буду это немного чистить, промою и сделаю перевязку. У вас прекрасно свертывается кровь.


25 Ассистент, подняв глаза от бумаг: - Чем нанесены раны? Капитан: - Чем вас там стукнуло? Я, с закрытыми глазами: - Миной из миномета. Капитан, делая что-то остро болезненное и разрывая ткани: - Вы уверены? Я, пытаясь лежать спокойно и чувствуя, как вздрагивает желудок, когда режут мясо: - Думаю, что да. Капитан (заинтересовавшись чем-то, что он там нашел): - Осколки вражеской мины. Сейчас я прозондирую еще, если хотите, но в этом нет большой надобности. Все это я смажу и... Жжет? Ничего, потом будет хуже, боль еще не началась. Принесите ему рюмку коньяка. Шок притупил боль, но это нормально, ничего опасного, если не попала инфекция. Хотя теперь это бывает редко. Как ваша голова? - О, Боже! - сказал я. - Тогда лучше не пить много бренди. Если у вас трещина, может начаться воспаление. Что вы чувствуете вот здесь? Меня бросило в пот. - Боже праведный! - Думаю, у вас порядочная трещина. Я буду бинтовать ее, а вы не вертите головой. - Он начал перевязку, его руки двигались очень быстро, и повязка ложилась надежной и тугой. - Все в порядке, успеха и VivalaFrance. - Он американец, - сказал второй капитан. - Мне показалось, ты назвал его французом. Он и говорил по-французски. Я знал его раньше. И всегда думал, что он француз. Он выпил полрюмки бренди. - Принесите что-нибудь более серьезное. И дайте побольше сыворотки. Они подняли меня. Одеяло на входе проехало по моему лицу, когда мы выходили. Снаружи ассистент встал на колени рядом с моими носилками. “Фамилия? - тихо спросил он. - Имя? Звание? Место рождения? Номер части? - и так далее. Надеюсь, вам стало лучше. Я вас отправлю сейчас с английской машиной. - Все в порядке, - сказал я. - Большое спасибо. Боль, о которой говорил капитан, уже начиналась, и все окружающее теряло реальность и интерес. Вскоре подъехала английская машина, они положили меня на носилки, подняли на уровень кузова и задвинули внутрь. У стены были еще одни носилки, с человеком, у которого из-под бинтов торчал только воскового цвета нос. Он очень тяжело дышал. Над нами висели носилки на ремен-

ных лямках. Подошел высокий английский шофер и заглянул внутрь. “Я буду вести машину очень медленно, - сказал он. - Думаю, вам будет удобно”. Я чувствовал, как завелся мотор, как шофер взобрался на свое сиденье, чувствовал, как отпустились тормоза и выжалось сцепление, потом мы тронулись. Я лежал тихо и не мешал боли. Выйдя на подъем, машина пошла медленно в пробке транспорта, иногда останавливаясь, иногда откатываясь назад, потом очень быстро стала подниматься. Я почувствовал, как что-то капает. Сначала капало медленно и регулярно, потом потекло ручьем. Я позвал водителя. Он остановил машину и посмотрел внутрь через окошко за сиденьем. - Что случилось? - У мужчины надо мной кровотечение. - Мы уже близко от перевала. Я не смогу один вытащить носилки. Автомобиль снова тронулся. Струя продолжала течь. Я не мог видеть, откуда она льется с брезента надо мной. Я попытался подвинуться так, чтобы она не падала на меня. Когда она затекла мне под рубашку, там стало липко и тепло. Я сильно замерз, а ноги болели так, что к горлу подкатывала тошнота. Вскоре струя с верхних носилок стала меньше и снова превратилась в капли, потом я услышал и почувствовал, как задвигался надо мной брезент, как будто мужчина решил лечь более удобно. - Что с ним? - спросил, обернувшись, англичанин. - Мы уже почти приехали. - Я думаю, он умер, - сказал я. Капли теперь падали очень медленно, как стекает вода с сосульки после захода солнца. Когда дорога поднялась вверх, в машине стало очень холодно. На улице была ночь. На посту у перевала они вытащили носилки и поставили другие. Глава 10 В палате полевого госпиталя мне сказали, что после обеда ко мне придет посетитель. Это был жаркий день, и в комнате было много мух. Мой ординарец нарезал полосками бумагу, и, прикрепив ее к палке, со свистом рассекал воздух, чтобы их разогнать. Я смотрел, как они усаживались на потолке. Когда он прекратил махать и уснул, они спустились вниз, и я дул, чтобы прогнать их, а потом закрыл руками лицо и тоже уснул. Было очень жарко, и когда я проснулся, ноги сильно зудели. Я разбудил ординарца, и он полил повязки минеральной водой. Кровать стала холодной и сырой. Те из нас, кто не спал, переговаривались через всю палату. Послеобеденное время всегда было спокойным. Утром три санитара и врач обходили каждую кровать; они поднимали нас и относили в процедурную, чтобы поправить постель, пока вам пере-


26 вязывают раны. Путешествие в процедурную было не из приятных, и я еще долго не знал, что постель может быть поправлена и без того, чтобы поднимать с нее человека. Мой вестовой вылил всю воду, и постель стала совсем холодной и приятной; я говорил ему, где почесать подошвы моих ног, чтобы они не так зудели, когда один из врачей привел Ринальди. Он вошел очень быстро, наклонился над кроватью и поцеловал меня. Я заметил, что он в перчатках. - Как ты, бэби? Как себя чувствуешь? Я принес тебе это... Это была бутылка коньяка. Ординарец принес стул, и он сел. - ... и хорошие новости. Ты будешь награжден. Они говорят, что дадут тебе серебряную медаль, но, конечно, смогут только бронзовую. - За что? - Потому что ты тяжело ранен. Они говорят, если ты сможешь удостоверить какой-нибудь героический поступок, они могут дать серебряную. Иначе будет бронза. Ты совершил что-нибудь героическое? - Нет, - сказал я. - Мы взлетели на воздух, когда ели сыр. - Будь серьезнее. Значит, ты совершил что-то до или после. Подумай внимательно. - Бесполезно. - И ты никого не выносил на плечах? Гордини сказал, что ты перенес несколько человек, но майор с первого поста утверждает, что это невозможно. Он должен подписать наградной лист. - Я никого не носил. Я не мог двигаться. - Это не меняет дела, - сказал Ринальди. Он снял перчатки. - Я думаю, мы должны получить серебряную. Ты ведь уступал свою очередь на получение медицинской помощи? - Не очень настойчиво. - Неважно. Посмотри, как ты изранен. Как ты храбро вел себя, всегда просясь на передний край. Кроме того, операция была успешной. - Они удачно форсировали реку? - Чрезвычайно. Удалось взять почти тысячу пленных. Это по сводке. Ты ее видел? - Нет. - Я тебе принесу. Это успешный coupdemain. - Как дела у нас? - Блестяще. У нас все прекрасно. Все тобой гордятся. Расскажи мне, как все случилось. Я абсолютно уверен, ты получишь серебряную. Продолжай. Расскажи об этом все. Он замолчал и задумался. Может быть, ты получишь еще и английскую медаль. Там был англичанин. Я схожу к нему и попрошу тебя рекомендовать. Он должен бы что-нибудь суметь. Тебе очень больно? Нужно выпить. ОрдиАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

нарец, принеси штопор. Если бы ты видел, как я удалил одному три метра тонких кишок, и теперь он себя чувствует лучше, чем до этого. Это достойно “Ланцета”. Ты переведешь, и я отправлю в “Ланцет”. Каждый день я становлюсь все лучше. Бедный мой бэби, как ты себя чувствуешь? Где этот чертов штопор? Ты такой храбрый и спокойный, что я забыл о твоих ранах. - Он шлепнул перчатки на край кровати. - Вот штопор, signortenente, - сказал ординарец. - Открой бутылку. Принеси рюмки. Выпей это, бэби. Как твоя бедная голова? Я смотрел твои бумаги. Переломов нет. Этот майор с первого поста настоящий коновал. Если я за кого-то берусь, то не делаю вреда. Я никогда никому не вредил. Я учился, как это делать. Каждый день я учусь это делать тоньше и лучше. Прости, что я так разговорился, бэби. Я так боялся увидеть тебя совсем плохим. Пей это. Он хороший. За пятнадцать лир. Он должен быть хорошим. Пять звезд. Потом я уйду, найду этого англичанина, и он добудет тебе английскую медаль. - Они не дают их так легко. - Ты такой скромный. Я пошлю офицера связи. Он знает, как обращаться с англичанами. - Ты не видел мисс Баркли? - Я приведу ее сюда. Сейчас же пойду и приведу ее сюда. - Не надо, - сказал я. - Расскажи лучше о Гориции. Как там девочки? - Там теперь нет девочек. Их не меняли уже две недели. Я туда больше не хожу. Это позор. Они уже не девочки, они товарищи по оружию. - Совсем не ходишь? - Только посмотреть, нет ли чего нового. Я завязал. Они все спрашивают про тебя. Это позор. Они здесь так долго, что стали уже друзьями. - Наверно, свежие девочки не хотят ехать на фронт. - Ну да. У них масса девочек. Такая администрация. Держат их для удовольствия тыловых крыс. - Бедный Ринальди, - сказал я. - Один всю войну и без новых девочек. Ринальди налил еще по рюмке коньяка. - Думаю, он тебе не повредит, бэби. Пей. Я выпил коньяк и почувствовал, как от него разливается тепло. Ринальди налил еще по рюмке. Сейчас он был спокоен. Он поднял рюмку вверх. - За твои доблестные раны. За серебряную медаль. Скажи мне, бэби, все время лежать в такой жаре - это не действует на нервы? - Иногда. - Не представляю: так лежать. Я бы сошел с ума. - Ты и так сумасшедший. - Я хочу, чтобы ты вернулся. Не с кем приходить с ночных приключений. Некого дразнить. Не у кого


27 занять денег. Нет кровного брата и соседа. - Можешь дразнить священника. - Этот священник. Это не я его дразню. Это капитан. Я его люблю. Если тебе потребуется священник, бери нашего. Он собирается к тебе прийти. Готовится заранее. - Я люблю его. - Знаю. Иногда я даже думаю, что вы с ним немного того. Ты понимаешь, о чем я. - Ничего ты не думаешь. - Иногда думаю. Иногда мне кажется, что у вас любовь, как у тех двух ребят из первого полка. Из BrigataAncona. - Пошел к черту. Он поднялся и надел перчатки. - Как я люблю дразнить тебя, бэби. Несмотря на твоего священника и твою англичанку, внутри ты такой же, как и я. - Не такой. - Такой же. Ты настоящий итальянец. Весь огонь и дым, и ничего внутри. Только притворяешься американцем. Мы с тобой братья, и друг друга любим. - Будь примерным, пока меня нет, - сказал я. - Я пришлю к тебе мисс Баркли. Без меня тебе с ней лучше. Целомудреннее и свежее. - Иди к черту. - Я пришлю ее. Твою прекрасную холодную богиню. Английскую богиню. Господи, что еще может делать мужчина с такой женщиной, кроме как ей поклоняться? На что еще годятся англичанки? - Невежественный сальный макаронник. - Кто-кто? - Невежественный макаронник. - Макаронник. Сам ты макаронник ... с бесстрастной рожей. - Ты невежественный. Дурак. - Я увидел, что это слово укололо его и продолжал. - Неопытный. Безграмотный. Глупый тупица. - Правда? Я скажу тебе кое-что о твоей любезной. О твоей богине. Есть только одна разница между невинной девушкой и женщиной. С невинной девушкой это больно. Вот и вся разница. - Он хлопнул перчаткой по кровати. - И еще: ты никогда точно не знаешь, нравится ли это невинной девушке. - Не злись. - Я не злюсь. Я просто делюсь с тобой, бэби, для твоей же пользы. Чтобы спасти от неприятностей. - Только одна разница? - Да. Но миллионы таких дураков, как ты, этого не знают. - Я рад, что ты меня просветил. - Не будем ругаться, бэби. Я слишком тебя люблю. Но не будь глупцом. - Ладно. Я буду мудрым, как ты. - Не злись, бэби. Смейся. Пей. Мне уже пора идти.

- Мой добрый славный старикашка. - Вот видишь. Внутри мы схожи. Мы братья по оружию. Поцелуй меня на прощанье. - Сентиментальный слюнтяй. - Нет. Просто я более нежный. Я почувствовал на себе его дыхание. - Пока. Я скоро вернусь. - Его дыхание отодвинулось. Ладно, не будем целоваться, если ты не хочешь. - Я пришлю твою англичанку. До свиданья. Коньяк под кроватью. Поправляйся. Он ушел. Глава 11 Когда вошел священник, на улице были сумерки. Приносили суп и потом убрали тарелки, и теперь я лежал и глядел на ряды кроватей и на вершину дерева за окном, слегка качавшуюся от вечернего ветра. Ветер залетал в окно, и стало прохладней с приходом вечера. Мухи теперь сидели на потолке и плафонах электрических лампочек, подвешенных к потолку на проводах. Лампочки зажигали только тогда, когда кого-нибудь приносили ночью или нужно было что-нибудь сделать. Тогда возникало чувство, что ты снова стал маленьким в темноте, приходящей вслед за сумерками и остающейся до утра. Как будто тебя уложили спать сразу же после ужина. Вошел ординарец и остановился между кроватями. С ним был кто-то еще. Это был священник. Он стоял здесь, маленький, смуглый и смущенный. - Как поживаете? - спросил он. Он положил какие-то свертки у кровати на полу. - Хорошо, отец. Он сел на стул, принесенный для Ринальди и смущенно посмотрел в окно. Я заметил, что у него очень усталый вид. - Я пришел только на минуту, - сказал он. - Уже поздно. - Еще не поздно. Как дела у наших? Он улыбнулся. - Я все еще предмет шуток. - Его голос тоже был очень усталым. - Слава Богу, что у них все хорошо. - Я так рад, что вы в порядке, - сказал он. - Надеюсь, теперь болит не так сильно? - Он выглядел очень усталым, и я не привык видеть его таким. - Теперь нет. - Я скучаю без вас за столом. - Я тоже хотел бы быть там. Мне нравилось с вами говорить. - Я тут кое-что принес, - сказал он. Он поднял свертки. Это сетка от комаров. Это бутылка вермута. Вам нравится вермут? Это английские газеты. - Пожалуйста, вскройте их. Он обрадованно развязал сверток. Я подержал


28 в руке сетку от москитов. Он поднял бутылку, чтобы я увидел наклейку, и поставил ее на пол рядом с кроватью. Я взял одну газету из связки. Я мог прочесть заголовки, повернувшись так, чтобы на них падали сумерки из окна. Это была “ThenewsoftheWorld”. - Остальные - иллюстрированные приложения, - сказал он. - Почитаю с большим удовольствием. Где вы их достали? - Я посылал за ними в Местре. Мне принесут еще. - Вы очень хорошо сделали, что пришли, отец. Выпьем по рюмке вермута? - Спасибо. Оставьте себе. Это для вас. - Нет, выпьем по рюмке. - Хорошо. Я принесу потом еще. Ординарец принес рюмку и открыл бутылку. Он раскрошил пробку и в конце концов просто протолкнул ее внутрь. Я заметил, что это раздосадовало священника, но он сказал: “Все в порядке. Ничего страшного”. - За ваше здоровье, отец. - Нет. Чтобы вам стало лучше. Потом он держал стакан в руке, и мы смотрели друг на друга. Иногда мы разговаривали и были хорошими друзьями, но сегодня это было трудно. - Что случилось, отец? У вас очень усталый вид. - Я устал, хотя и не имею на это права. - Просто это от жары. - Нет. Сейчас только весна. А я уже стал слаб. - У вас отвращение к войне. - Нет. Я ненавижу войну. - Мне она тоже не нравится, - сказал я. Он покачал головой и посмотрел в окно. - Вы не думаете о ней. И вы ее не видите. Простите, я знаю, что вы ранен. - Это всего лишь случай. - Но даже раненый, вы ее не видите. Я тоже ее до конца не понимаю, но я ее чувствую. - Когда я был ранен, мы говорили как раз об этом. Об этом говорил Пассини. Священник опустил стакан. Он думал о чем-то другом. - Я понимаю их, потому что на них похож, - сказал он. - И все-таки вы другой. - Внутри такой же. - Офицеры не видят ничего. - Некоторые видят. Некоторые чувствуют тоньше нас и поэтому им еще хуже. - Большинство все-таки других. - Здесь не играют роль образование или деньги. Это что-то еще. Люди, подобные Пассини, не захотят быть офицерами. Даже если они имеют образование или деньги. Я тоже не стал бы офицером. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- У вас офицерское звание. И я тоже офицер. - Это не настоящее. Вы даже не итальянец. Вы иностранец. Но вам ближе офицеры, чем эти люди. - А в чем разница? - Мне трудно это объяснить. Есть люди, которым нужна война. В этой стране много таких людей. И есть другие люди. Которым она не нужна. - Но первые заставляют их. - Да. - И я помогаю им. - Вы иностранец. Вы патриот. - А те, кто не хотят войны? Могут они это остановить? - Не знаю. Он снова посмотрел в окно. Я наблюдал за его лицом. - Они хотя бы когда-нибудь могут это остановить? - Не знаю. Он снова посмотрел в окно. Я наблюдал за его лицом. - У них нет организации, чтобы остановить такие вещи. Когда они ее создают, их предают их же вожди. - Значит, это безнадежно? - Это никогда не бывает безнадежным. Но иногда я перестаю верить. Я стараюсь верить всегда, но иногда не верю. - Может быть, война кончится. - Надеюсь, что так. - Что вы тогда будете делать? - Если это возможно, вернусь в Абруццы. Его смуглое лицо стало вдруг очень счастливым. - Вы любите Абруццы? - Да. Очень. - Тогда вы обязательно вернетесь. - Я был бы тогда счастлив. Уехать отсюда, чтобы любить Бога и Ему служить. - И пользоваться уважением. - Да. И пользоваться уважением. Почему бы и нет? - Конечно. Вы этого достойны. - Дело даже не в этом. Главное там, на моей родине, все понимают, что человек может любить Бога. И что это не повод для грязных шуток. - Понимаю. Он посмотрел на меня и улыбнулся. - Понимаете, но не любите Бога. - Да. - Вы совсем его не любите? - Я боюсь его иногда ночью. - Вы должны его полюбить. - Я еще никого по-настоящему не любил. - Да, - сказал он. - Вы не любили. Вы говорили мне о тех ночах. Это не любовь. Только похоть и страсть. Когда кого-нибудь любишь, хочется что-то


29 сделать. Жертвовать для него. Или ему служить. - Я не любил. - Но полюбите когда-нибудь. Я знаю, полюбите. И тогда станете счастливым. - Я и так счастлив. Я счастлив всегда. - Это совсем другое. Вы не поймете этого, пока это не придет. - Ладно, - сказал я. - Когда это случится, я вам расскажу. - Я сижу уже так долго и так долго говорю. - Он был действительно встревожен. - Нет. Не уходите. А любя женщину? Если я действительно люблю женщину, это настоящая любовь? - Я не знаю об этом. Я никогда не любил женщину. - Даже свою мать? - Нет. Ее я любил. - Вы всегда любили Бога? - С тех пор, когда я был еще маленьким. - Это хорошо, - сказал я. Я не знал, что еще сказать. - Вы отличный парень, - сказал я. - Парень, - сказал он. - Но вы зовете меня отцом. - Это для вежливости. Он улыбнулся. - Мне в самом деле нужно уходить, - сказал он. Может быть, вам что-то нужно? Я принесу, - с надеждой добавил он. - Нет. Только поговорить. - Я передам от вас привет всем нашим. - Спасибо за превосходные подарки. - Не стоит. - Заходите ко мне еще. - Да. До свиданья. - Он похлопал меня по руке. - Пока, - сказал я на диалекте. - Чао, - сказал он. В комнате было уже темно, и ординарец, который сидел в ногах моей кровати, поднялся и вышел вместе с ним. Я очень любил его и надеялся, что когда-нибудь он все же сможет возвратиться в Абруццы. У него была дрянная жизнь в компании офицеров, а он был прекрасен в ней, но я думал о том, каким он будет на своей родине. Он говорил мне, что в Капракотта, в ручье ниже города, водится форель. И нельзя ночью играть на флейте. Можно петь серенады, а играть на флейте запрещено. Я спросил его, почему. Потому что девушкам вредно слушать, как звучит флейта в ночи. Все крестьяне называют вас “Дон” и снимают при встрече шляпу. Его отец охотится каждый день и останавливается в крестьянских домах перекусить. Его все уважают. Чтобы получить разрешение на охоту, иностранец должен показать свидетельство, что он никогда не был под арестом. На GranSassoD’Italia встречаются медведи, но это далеко. Аквилла - прекрасный город. Летом в Абруццы стоят холодные

ночи, но весной это лучшее место в Италии. Самое приятное - ходить на охоту осенью в каштановые леса. Любая дичь хороша, потому что птицы питаются виноградом, и вам не нужно брать с собой завтрак, так как крестьяне всегда считают за честь, если вы завтракаете в их домах. После этого я уснул. Глава 12 Палата была длинной, с окнами по правой стороне и дверью в перевязочную в дальнем конце. Мой ряд кроватей стоял к окнам лицом, а другой ряд, под окнами, лицом к стене. Если вы лежали на левом боку, то могли видеть дверь в перевязочную. Здесь была еще одна дверь, в дальнем конце, через нее иногда заносили раненых. Если кто-нибудь умирал, вокруг его кровати вешали ширму, и вы не могли видеть его смерть, а только ботинки и обмотки врачей и медбратьев, и иногда, в конце, слышать шепот. Потом из-за ширмы выходил священник, и тогда медбратья могли вернуться туда снова, чтобы унести тело того, кто уже был мертв. Накрытого сверху одеялом, его проносили между кроватями и дальше вниз по коридору. Потом кто-нибудь сворачивал и уносил ширму. Этим утром главный врач по нашей палате спросил меня, в состоянии ли я выдержать путешествие, предстоящее завтра. Я сказал, что смогу. Тогда он сказал, что они повезут меня ранним утром. Он сказал, что лучше сделать это до наступления жары. Когда они поднимали меня с кровати, чтобы нести в перевязочную, я посмотрел в окно и увидел, что дорожки посыпаны свежим гравием. У двери, распахнутой в парк, сидел солдат; он делал кресты и рисовал надписи на них, имена, звания и номера полков тех людей, которые были похоронены в парке. Кроме этого он был на побегушках у нашей палаты, и в свободное время делал мне зажигалку из пустого патрона от австрийской винтовки. Врачи были очень внимательными и казались очень опытными. Они беспокоились о моей отправке в Милан, так как там был очень совершенный рентгеновский аппарат. Это будет немаловажно после операции. К тому же там я смогу принимать сеансы физиотерапии. Я тоже хотел поехать в Милан. Они отправляли нас всех как можно дальше в тыл, чтобы освободить койки к будущему наступлению. Вечером накануне моей отправки приходил Ринальди с главным врачом из нашей офицерской компании. Они сказали, что в Милане устроят меня в американский госпиталь. Они уже договорились. В Милан отправлено несколько санитарных отрядов, которые будут обслуживать американцев, служащих в Италии. В Красном Кресте таких было много. Соединенные Штаты объявили войну Германии, но не Австрии.


30 Итальянцы были уверены, что Штаты объявят войну и Австрии, поэтому их возбуждало, когда приезжали какие-нибудь американцы. Пусть даже это был Красный Крест. Они спросили меня, объявит ли президент Вильсон войну Австрии, и я ответил, что это вопрос всего лишь нескольких дней. Я не знал, что мы имеем против Австрии. Казалось логичным, что они объявят ей войну, если объявили ее Германии. Они спросили, объявим ли мы войну Турции. Сомневаюсь, сказал я. Турция, сказал я, дала нам нашу национальную птицу, но шутка перевелась так плохо, а они были так подозрительно запуганы, что я сказал, да, мы объявим войну Турции. А Болгарии? Мы уже выпили по несколько рюмок коньяка, и я сказал да, Господи, и Болгарии, и Японии. Но, сказали они, Япония - союзник Англии. Не верьте этим говняным англичанам. Японцам нужны Гавайи, сказал я. Где они, эти Гавайи? В Тихом океане. Зачем они японцам? Конечно, ни за чем, сказал я. Просто все так говорят. Японцы замечательный маленький народ, который любит танцевать и пить легкое вино. Как и французы, сказал главный врач. Мы заберем у них Ниццу и Савойю, заберем Корсику и Адриатическое побережье, сказал Ринальди. Италия вернет себе величье Рима, сказал главный врач. Мне не нравится Рим, сказал я. Там жара и полно блох. Ты не любишь Рим? Я люблю Рим. Рим - это мать народов. Не забуду Ромула, который сосет Тибр. Что? Ничего. Пусть все отправляются в Рим. Пусть сегодня же едут в Рим и никогда оттуда не возвращаются. Рим - это прекрасный город, сказал главный врач. Мать и отец народов, сказал я. Рим - женское имя, сказал Ринальди. Она не может быть отцом. Кто же тогда отец: святой Дух? Не богохульствуй. Я не богохульствую, просто хочу знать. Ты пьян, бэби. Кто меня напоил? Я тебя напоил, сказал главный врач. Я напоил тебя, потому что тебя люблю; и потому что Штаты вступили в войну. Целиком и полностью, сказал я. Утром тебе уезжать, бэби, сказал Ринальди. Да, в Рим, сказал я. Нет. В Милан. Да, в Милан, сказал главный врач, в “Кристаль-Палас”, к Кова, к Кампарис, к Биффи, на галерку. Счастливчик. В “Гран-Италия”, сказал я, где займу денег у Джорджа. В “Ла Скала”, сказал Ринальди. Ты будешь ходить в “Ла Скала”. Каждый вечер, сказал я. На каждый вечер не хватит денег, сказал главный врач. Билеты туда очень дороги. Я выпишу предъявительский чек на дедушку, сказал я. Что-что? Предъявительский чек. Или он за меня заплатит, или меня посадят. Мистер Кенингель устроит мне это в банке. Я буду жить на предъявительские чеки. Неужели дедушка сможет отправить в тюрьму патриота-внука, умирающего, чтобы спасти Италию? Да здравствует американский Гарибальди, сказал Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Ринальди. Да здравствуют чеки на предъявителя, сказал я. Не орите, сказал главный врач. Нас и так уже несколько раз просили не шуметь. Ты и вправду завтра уедешь, Федерико? Говорю вам, он уезжает в американский госпиталь. Туда, где красивые медсестры. Не то, что бородатые медбратья из полевого госпиталя. Да, я знаю, сказал главный врач, он едет в американский госпиталь. Я не против того, что у них бороды, сказал я. Если мужчина хочет носить бороду - пусть носит. Почему бы вам не отпустить бороду, SignoreMaggiore? Она не влезет в противогаз. Влезет. В противогаз влезет все. Я раз наблевал в противогаз. Не так громко, бэби, сказал Ринальди. Мы все знаем, что ты был на фронте. Милый бэби, что я без тебя буду делать, сказал Ринальди. Пора уходить, сказал майор. Начинаются сантименты. Слушай, у меня есть для тебя сюрприз. Твоя англичанка. Помнишь? К которой ты каждый день ходил на свиданье в их госпиталь? Она тоже едет в Милан. Вместе с подругой в американский госпиталь. Медсестры из Америки пока еще прибыли не все. Я говорил сегодня с начальником из riparto. У них слишком много женщин на фронте, здесь. Нескольких они отправляют в тыл. Как тебе это нравится, бэби? Прекрасно. Да? Ты едешь жить в большой город и обниматься со своей англичанкой. Почему меня тоже не ранило? Еще ранит, сказал я. Пора идти, сказал главный врач. Мы пьем и шумим, и мешаем Федерико. Не уходите. Нет, пора идти. До свиданья. Счастливо. Чао. Чао. Чао. Возвращайся скорей, бэби. Ринальди поцеловал меня. Ты пахнешь лизолом. Пока, бэби. Пока. Всего хорошего. Главный врач похлопал меня по плечу. Они вышли на цыпочках. Я нашел, что я совершенно пьян и заснул. * * * Утром мы уехали в Милан, куда прибыли через двое суток. Это была плохая поездка. Недалеко от Местре нас долгое время держали на запасном пути, к вагонам приходили дети и заглядывали внутрь. Я послал маленького мальчика за бутылкой коньяка, но он вернулся и сказал, что может принести только граппы. Я сказал ему принести граппы, и когда он ее принес, дал ему мелких денег, и мы напились с раненым, который лежал рядом со мной; я был пьян и уснул до самой Vicenza, где я проснулся, и меня сильно рвало на пол. Это уже не имело значения, так как мой сосед успел раньше заблевать пол. После этого я думал, что умру от жажды, и на перроне в Вероне я окликнул солдата, прогуливавшегося около вагона, и он принес мне воды. Я разбудил Жоржетти, парня, который пил вместе со мной, и предложил ему воды. Он сказал вылить ему ее на спину и снова уснул. Солдат не взял у меня пенни, который я ему пред-


31 ложил, и принес мне мясистый апельсин. Я сосал его и выплевывал мякоть, и смотрел, как у соседнего вагона прогуливается солдат, и потом поезд тронулся и отправился. Глава 13 Мы прибыли в Милан ранним утром, и нас высадили на сортировочной станции. Санитарная машина отвезла меня в американский госпиталь. Трясясь на носилках в машине, я не мог сказать, по какой части города мы едем, но когда они выгрузили носилки, я увидел базарную площадь и открытую дверь винной лавки, из которой девушка выметала мусор. Улица была свежевымыта, и в воздухе стоял запах раннего утра. Санитары вытащили носилки и ушли. Они вернулись со швейцаром. У него были седые усы, на нем была швейцарская фуражка и рубашка с короткими рукавами. Носилки не проходили в лифт, и они спорили, что лучше: снять меня с носилок и поднимать в лифте или нести меня по лестнице на носилках. Я слушал, как они это обсуждают. Они решили поднимать меня в лифте. Они сняли меня с носилок. - Полегче, - сказал я. - Берите мягче. Мы сгрудились в лифте, и когда мои ноги согнулись, боль была очень сильной. “Выпрямите ноги”, - сказал я. - Мы не можем, signortenente. Здесь не комната. Человек, сказавший это, обхватывал меня рукой, а я держался за его шею. Он дышал мне в лицо чесноком, металлом и красным вином. - Будь воспитаннее, - сказал он. - Сукин сын тебе воспитатель! - Будь воспитаннее, тебе говорят, - повторил мужчина, державший мои ноги. Я увидел закрывающиеся двери лифта и закрывающуюся решетку, и швейцар нажал кнопку четвертого этажа. Швейцар казался обеспокоенным. Лифт начал медленно подниматься. - Тяжело? - спросил я мужчину с чесночным запахом. - Пустяки, - сказал он. Его лицо было потным, он хрипел. Лифт замедлил ход и остановился. Человек, державший мои ноги, открыл дверь и шагнул наружу. Мы были на балконе. Здесь было несколько дверей с медными ручками. Человек, несущий мои ноги, нажал кнопку звонка. Мы услышали, как он звенит за дверью. Никто не вышел. Тогда швейцар поднялся по ступеням. - Где они? - спросил санитар-носильщик. - Не знаю, - сказал швейцар. - Наверное, спят внизу. - Приведи кого-нибудь. Швейцар позвонил, потом постучал в дверь, потом открыл ее и вошел внутрь. Когда он вернулся, с ним была пожилая женщина в очках. Ее волосы

были распущены, на ней был халат медсестры. - Не понимаю, - сказала она. - Я не понимаю поитальянски. - Я знаю английский, - сказал я. - Они хотят меня куда-нибудь положить. - Ни одна из комнат еще не готова. Мы не ждали прибытия пациентов. - Она пригладила волосы и посмотрела на меня поверх очков. - Найдите что-нибудь, - сказал я. Потом по-итальянски швейцару: - Найдите пустую комнату. - Они все пустые, - сказал швейцар. - Вы первый пациент. - Он держал в руках фуражку и смотрел на пожилую медсестру. - Ради Бога, поместите меня хоть куда-нибудь. Боль в согнутой ноге не стихала, и я чувствовал, как она пульсирует в кости. Швейцар вышел вслед за седой женщиной, потом торопливо вернулся. Идите за мной, - сказал он. Они отнесли меня вниз по длинному вестибюлю в комнату с закрытыми ставнями. В ней пахло новой мебелью. Здесь была кровать и большой шкаф с зеркалом. Они положили меня на кровать. - Я не могу постелить простыни, - сказала женщина. - Простыни под замком. Я ей не ответил. “У меня в кармане лежат деньги, - сказал я. - В застегнутом кармане.” Швейцар вытащил оттуда деньги. Два санитара-носильщика стояли около кровати, держа в руках фуражки. “Дайте им по пять лир каждому, а пять лир оставьте себе. Мои бумаги в другом кармане. Можете отдать их медсестре.” Санитары-носильщики отдали честь и сказали спасибо. “До свиданья, - сказал я. - И большое спасибо.” - Они снова отдали честь и вышли. - В этих бумагах, - сказал я медсестре, - описано мое ранение и лечение, которое было проведено. Женщина подняла их к глазам и посмотрела на них через очки. Там было три свернутых листка. “Я не знаю, что делать, - сказала она. - Я не могу читать по-итальянски. И не могу ничего делать без предписания врача.” Она заплакала и положила бумаги в карман своего передника. - Вы американец? - спросила она плача. - Да. Пожалуйста, положите бумаги в стол у моей кровати. В комнате было холодно и темно. Лежа на кровати, я мог смотреть в большое зеркало на другой стороне комнаты, но не мог видеть, что оно отражает. Швейцар стоял у кровати. У него было приятное лицо, и он был очень добр. - Вы можете идти, - сказал я ему. - Вы тоже можете идти, - сказал я медсестре. - Как ваше имя? - Миссис Уолкер. - Можете идти, миссис Уолкер. Я думаю, я посплю. Теперь я был один в комнате. Здесь было хо-


32 лодно и не пахло больницей. Матрас был удобным и твердым, и я лежал, не двигаясь, едва дыша, счастливый от чувства уменьшающейся боли. Потом я захотел воды, нашел звонок и позвонил, но никто не пришел. Я уснул. Когда я проснулся, я посмотрел вокруг. Сквозь ставни проникал солнечный свет. Я увидел большой шкаф, голые стены и два стула. Мои ноги в грязных бинтах торчали, как палки на кровати. Я старался не шевелить ими. Хотелось пить, и я дотянулся до звонка и нажал кнопку. Я услышал, как открылась дверь и увидел входящую медсестру. Она казалась молодой и славной. - Доброе утро, - сказал я. - Доброе утро, - сказала она и подошла к кровати. - Мы не смогли позвать доктора. Он уехал на LakeComo. Никто не знал, что прибудет пациент. У вас что-нибудь болит? - Я ранен. В ноги и задета голова. - Как вас зовут? - Генри. Фредерик Генри. - Я вас умою. Но мы не можем трогать бинты, пока не придет доктор. - Здесь нет мисс Баркли? - Нет. У нас нет никого с такой фамилией. - А кто эта женщина, плакавшая, когда меня привезли? Сестра засмеялась. - Это мисс Уолкер. Она дежурила ночью, но уснула. Она не знала, что кто-нибудь прибудет. Пока мы разговаривали, она меня раздела, и когда я остался в одних бинтах, стала мыть меня, очень мягко и спокойно. Освежившись, я чувствовал себя очень хорошо. Моя голова была в бинтах, но она вымыла все вокруг них, по самой кромке. - Где вас ранило? - На Изонцо, севернее Плавы. - Где это? - К северу от Гориции. Я видел, что ни одно из этих названий ни о чем ей не говорит. - Сильно болит? - Нет. Сейчас меньше. Она вставила мне в рот термометр. - Итальянцы ставят его подмышку. - Не разговаривайте. Она вытащила термометр, посмотрела на него и потом стряхнула. - Какая температура? - Вам не положено это знать. - Скажите, какая. - Почти нормально. - У меня никогда не было жара. Но мои ноги полны старого железа. - Что вы имеете в виду? Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- В них полно осколков от мины, старых болтов, диванных пружин и других вещей. Она покачала головой и улыбнулась. - Если бы в ваших ногах были инородные тела, началось бы воспаление, и у вас был бы жар. - Хорошо, - сказал я. - Увидите, когда их вытащат. Она вышла из комнаты и возвратилась с пожилой медсестрой, дежурившей ранним утром. Вдвоем они постелили простыню, не снимая меня с кровати. Это была новая и восхитительная процедура для меня. - Кто здесь начальник? - Мисс Ван Кампен. - А сколько здесь медсестер? - Пока нас двое. - А будет больше? - Должны приехать еще. - Когда они будут здесь? - Не знаю. Вы задаете слишком много вопросов для больного. - Я не больной, - сказал я. - Я ранен. Они закончили стелить постель, и я лежал на чистой гладкой простыне, укрывшись другой такой же простыней. Миссис Уолкер вышла и вернулась с пижамой. Они одели ее на меня, и я почувствовал себя очень свежим и чистым. - Вы ужасно любезны, - сказал я. Медсестра, назвавшаяся мисс Гэйдж, хихикнула. - Не могли бы вы принести воды? - спросил я. - Конечно. Потом вы можете позавтракать. - Я не хочу завтракать. Откройте, пожалуйста, ставни. В комнате было темно, и когда открыли ставни, стало солнечно и ярко, и я увидел балкон и за ним черепичные крыши домов и трубы. Я посмотрел над черепичными крышами и увидел белые облака и очень голубое небо. - Вы не знаете, когда приедут другие сестры? - Зачем вам? Мы плохо заботимся о вас? - Нет. Вы очень внимательны. - Не хотите ли воспользоваться судном? - Попытаюсь. Они помогли мне и приподняли меня, но безо всякой пользы. Потом я лежал и смотрел через открытую дверь на балкон. - Когда придет доктор? - Когда вернется. Мы пробовали дозвониться до него в LakeComo. - А других врачей здесь нет? - Он госпитальный врач. Мисс Гэйдж принесла стакан и кувшин воды. Я выпил три стакана, и потом медсестры ушли, и я смотрел в окно, пока не уснул. Второй завтрак я съел, а днем меня пришла проведать заведующая Ван Кампен. Она невзлюбила меня, и я ее тоже. Она


33 была маленькой, стройной и подозрительной, что тоже подходило для ее должности. Она задала много вопросов и, кажется, считала весьма позорным, что я был с итальянцами. - Можно ли выпить вина перед едой? - спросил я. - Только если это предпишет врач. - А до того, как он придет? - Абсолютно нет. - Вы думаете, он все-таки может появиться? - Мы звонили ему в Лэйк Комо. Она ушла и потом пришла мисс Гэйдж. - Зачем вы нагрубили мисс Ван Кампен? - спросила она после того, как что-то очень ловко проделала со мной. - Я этого не хотел. Но она слишком высокомерна. - Она сказала, что вы тиранили ее и грубили. - Я не хотел. Но что это за идея - держать госпиталь без врача. - Он придет. Мы звонили ему в Лэйк Комо. - Что он там делает? Купается? - Нет. У него там клиника. - Разве нельзя взять на работу другого врача? - Тише. Тише. Будь славным мальчиком, и он придет. Я послал за швейцаром, и когда он пришел, я попросил его на итальянском принести мне бутылку чинзано из винной лавки, большую оплетенную бутылку кьянти и вечерние газеты. Он ушел и принес сверток из газет, развернул его, и когда я его попросил, открыл пробки и поставил вино и вермут под кровать. Они ушли и оставили меня одного, я лежал на кровати и просматривал газеты, новости с фронта и списки погибших офицеров с их наградами, потом дотянулся до бутылки чинзано, вытащил ее и поставил себе на живот, ощущая животом холодное стекло, и пил маленькими глотками, в перерывах ставя стакан на живот, стакан позвякивал о бутылку, и я придерживал его рукой и смотрел как на крыши города опускается темнота. В небе кружили ласточки, и я смотрел на них и на ястребов, летающих над крышами, и пил чинзано. Мисс Гэйдж принесла стакан гоголь-моголя. Я поставил бутылку с другой стороны кровати, когда она вошла. - Мисс Ван Кампен влила туда немного хереса, сказала она. - Не надо ей грубить. Она немолода, и этот госпиталь большая ответственность для нее. Миссис Уолкер уже стара и мало чем может ей помочь. - Она прекрасная женщина, - сказал я. - Передайте ей большое спасибо. - Сейчас принесу вам ваш суп. - Спасибо, - сказал я. - Я не голоден. Когда она принесла суп и поставила его на при-

кроватный столик, я поблагодарил ее и съел немного супа. Потом на улице стало совсем темно, и я мог видеть лучи прожекторов, движущиеся по небу. Я смотрел на них, пока не уснул. Я спал крепко, пока не проснулся в поту от страха, и потом опять уснул, стараясь не возвращаться в только что увиденный сон. Я проснулся еще раз задолго до рассвета и слушал, как кричат петухи, и не мог заснуть, пока не начало светать. Когда стало совсем светло, я устал и снова уснул. Глава 14 Когда я проснулся, в комнате было яркое солнце. Я подумал, что я снова на фронте и потянулся в кровати. Сразу заболели ноги, я посмотрел вниз, увидел грязные бинты и, увидев это, вспомнил, где я нахожусь. Я потянулся к звонку и нажал кнопку. Я услышал его жужжание внизу, в холле, и потом кто-то на резиновых подошвах прошел по вестибюлю. Это была мисс Гэйдж, она выглядела немного старше в ярком свете и не казалась такой хорошенькой. - Доброе утро, - сказала она. - Как провели ночь? - Большое спасибо, - сказал я. - Как мне побриться? - Я заходила вас проведать, и вы спали вот с этим в кровати. Она открыла дверь шкафа и вытащила бутылку вермута. Она была почти пуста. “Другую бутылку из-под кровати туда же, - сказала она. - Почему вы не попросили у меня стакан?” - Я подумал, что вы мне запретить пить. - Я могла бы немного выпить с вами. - Вы прекрасная девушка. - Нехорошо пить в одиночестве, - сказала она. Не надо так больше делать. - Ладно. - Пришла ваш друг мисс Баркли, - сказала она. - В самом деле? - Да. И она мне понравилась. - Вы полюбите ее. Она ужасно славная. Она покачала головой. “Я уверена, что она прекрасная. Вы можете чуть-чуть сюда подвинуться? Отлично. Я умою вас перед завтраком.” Она умыла меня тампоном с теплой водой и мылом. - Поднимите плечо, - сказала она. - Прекрасно. - Парикмахер сможет придти до завтрака? - Я пошлю за ним швейцара. - Она вышла и снова вернулась. - Он ушел за ним, - сказала она и окунула в таз с водой тампон, который она держала в руке. Парикмахер пришел вместе со швейцаром. Это был мужчина к пятидесяти с закрученными усами. Мисс Гэйдж закончила со мной и вышла, а парикмахер намылил мне лицо и приступил к бритью.


34 Он был очень торжественен и воздерживался от разговоров. - Как дела? Есть какие-нибудь новости? - спросил я. - Какие новости? - Какие-нибудь. Что случилось в городе? - Сейчас время военное, - сказал он. - Везде есть вражеские уши. Я поднял на него глаза. - Не вертите, пожалуйста, головой, - сказал он. Я ничего не расскажу. - Что с вами происходит? - спросил я. - Я итальянец. И не общаюсь с врагами. Я решил молчать. Если он сумасшедший, то чем скорее он уберет свою бритву, тем лучше. Я попытался получше его рассмотреть. - Остерегайтесь, - сказал он. - Бритва острая. Когда он закончил, я расплатился с ним и дал пол-лиры на чай. Он вернул мне монету. - Не надо. Я не был на фронте. Но я итальянец. - Пошел отсюда к черту. - С вашего позволения, - сказал он и завернул бритву в газету. Он ушел, оставив пять медных монет на столике у кровати. Я позвонил. Вошла мисс Гэйдж. - Позовите, пожалуйста, швейцара. - Хорошо. Вошел швейцар. Он пытался удержаться от смеха. - Этот парикмахер свихнулся? - Нет, signorino. Он ошибся. Он не понял меня как следует и решил, что вы австрийский офицер. - Ох, - сказал я. - Ха-ха-ха, - засмеялся швейцар. - Он забавный. Говорит, еще бы одно движение, и он вас... - он чиркнул указательным пальцем по горлу. - Ха-ха-ха, - пытался он удержаться от смеха. Когда я сказал ему, что вы не австриец. Ха-ха-ха. - Ха-ха-ха, - сказал я со злобой. - Было бы смешно, перережь он мне горло. Ха-ха-ха. - No, signorino. Нет. Нет. Он так боится австрийцев. Ха-ха-ха. - Ха-ха-ха, - сказал я. - Пошел прочь. Он вышел, и я услышал его смех в холле. Я услышал, как кто-то идет по коридору. Я посмотрел на дверь. Это была Кэтрин Баркли. Она вошла в комнату и подошла к кровати. - Привет, милый, - сказала она. Она выглядела юной, свежей и очень красивой. Я подумал о том, что никогда не видел таких красивых. - Привет, - сказал я. Когда я увидел ее, я понял, что я ее люблю. У меня внутри все перевернулось. Она посмотрела на дверь, увидела, что там никого нет, села на край кровати, нагнулась ко мне и поцеловала. Я притянул ее к себе, поцеловал и почувствовал, как бьется ее сердце. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Милая, - сказал я. - Как хорошо, что ты приехала. - Это было не очень трудно. Трудней будет остаться. - Останься, - сказал я. - Ты удивительная. - Я был без ума от нее. Я никак не мог поверить, что она в самом деле здесь и прижимал ее к себе. * * * - Тебе нельзя, - сказала она. - Ты нездоров. - Да. Иди ко мне. - Нет. Ты ослаб. - Да. Да. Пожалуйста. - Ты меня любишь? - Да. Я тебя люблю. Я без ума от тебя. Иди ко мне. Пожалуйста. - Чувствуешь, как бьются у нас сердца? - Меня не волнуют сердца. Я хочу тебя. Я совсем сошел от тебя с ума. - И ты вправду меня любишь? - Не спрашивай об этом. Иди ко мне. Пожалуйста. Пожалуйста, Кэтрин. - Хорошо, но только на минуту. - Хорошо, - сказал я. - Запри дверь. - Ты не можешь. Тебе нельзя. - Иди ко мне. Не говори. Пожалуйста, иди ко мне. * * * Кэтрин сидела на стуле у кровати. Дверь в холл была открыта. Исступление уже кончилось, и я чувствовал себя как никогда прекрасно. Она спросила: - Теперь ты веришь, что я тебя люблю? - Да, любимая, - сказал я. - Ты должна остаться. Они не могут тебя куда-нибудь отправить. Я схожу с ума от любви к тебе. - Нам надо быть ужасно осторожными. Это было просто безумие. Мы не должны больше так делать. - Мы можем делать это ночью. - Мы должны быть ужасно осторожны. Ты должен быть осторожен, когда здесь другие. - Да. - Ты сможешь. Ты милый. Ты ведь любишь меня, правда? - Не говори об этом. Ты знаешь, что это значит для меня. - Тогда я буду осторожной. Я не хочу ничего делать, только быть с тобой. Но мне надо идти, милый, правда. - Возвращайся скорее. - Я вернусь сразу, как смогу. - До свидания. - До свиданья, милый. Она ушла. Бог свидетель, я не хотел ее полюбить. Я не хотел кого-нибудь полюбить. Но, Бог свидетель, я ее полюбил, и я лежал на кровати госпита-


35 ля в Милане, и в моей голове бродили разные мысли, но я себя удивительно чувствовал, и потом пришла мисс Гэйдж. - Привет от доктора, - сказала она. - Он звонил из Лэйк Комо. - А когда он сюда прибудет? - Должен быть здесь после обеда. Глава 15 До полудня ничего не произошло. Доктор был худощавым, маленьким и спокойным человеком, который казался выбитым из колеи войной. Он вытащил несколько маленьких стальных осколков из моих бедер с болезненным и утонченным отвращением. Он использовал местную анестезию, называя ее “снегом”. Она замораживала ткани и устраняла боль до тех пор, пока при зондировании скальпель или пинцет не погружались ниже замороженного слоя. Анестезированная площадь была четко очерчена пациентом, и спустя некоторое время хрупкая докторская изысканность была исчерпана, и он сказал, что лучше использовать рентген. Зондирование не принесло результатов, сказал он. Рентген располагался в OspedaleMaggiore, и врач, который его делал, был эмоциональным, умелым и веселым. Пациента придерживали за плечи, и он сам мог видеть наиболее крупные инородные тела на экране. Пластины будут отправлены потом. Доктор попросил меня написать в его блокноте мое имя, полк и другие подробности. Он объявил, что инородные тела были безобразные, гадкие, жестокие. Все австрийцы - сукины сыновья. Как много я их убил? Я никого не убивал, но я хотел сделать ему приятное, и я сказал, что убил их множество. Со мной была мисс Гэйдж, доктор обнял ее и сказал, что она прекрасней, чем Клеопатра. Она знает, кто это? Клеопатра, древняя царица Египта. Да, ей-Богу, прекрасней. Мы вернулись в маленький госпиталь в санитарной машине и после того, как меня долго поднимали по ступенькам лестницы, я снова лежал в кровати. После полудня принесли снимки, доктор сказал ей-Богу, он сделает их к полудню, и сделал. Их мне показывала Кэтрин Баркли. Они были в красных конвертах, она вытащила их оттуда и держала на свет, и мы вдвоем смотрели. - Это твоя правая нога, - сказала она и положила снимок назад в конверт. - А это левая. - Брось их, - сказал я. - И иди ко мне в постель. - Не могу, - сказала она. - Я занесла их всего на секунду, чтобы тебе показать. Она ушла, а я остался лежать. Полдень был жарким, и меня тошнило от лежания в кровати. Я послал швейцара купить газеты, все газеты, которые там будут. Прежде чем он вернулся, в комнату вошли три

врача. Я заметил, что врачи, слабые в практической медицине, имеют тенденцию собираться в компанию и устраивать консилиумы. Врач, который не сможет как следует удалить вам аппендицит, порекомендует врача, который не в состоянии вырвать вам гланды. Эти трое были такими врачами. - Это молодой человек, - сказал госпитальный врач с нежными руками. - Как поживаете? - спросил длинный худой врач с бородой. Третий врач, который принес рентгеновские снимки в красных конвертах, не сказал ничего. - Снимем повязки? - спросил бородатый врач. - Конечно. Сестра, снимите, пожалуйста, повязки, - сказал госпитальный врач мисс Гэйдж. Мисс Гэйдж сняла повязки. Я посмотрел на ноги. В полевом госпитале они выглядели, как мясной фарш, приготовленный для бифштекса. Сейчас они были покрыты коркой, с разбухшими и бледными коленями и впалыми икрами, но без гноя. - Очень чисто, - сказал госпитальный врач. Очень чисто и славно. - Гм, - сказал врач с бородой. Третий врач смотрел из-за плеча госпитального врача. - Согните, пожалуйста, колено, - попросил бородатый врач. - Не могу. - Проверим сочленение? - спросил бородатый врач. Он имел на рукаве полоску рядом с тремя звездами. Это значило, что он был капитаном. - Конечно, - сказал госпитальный врач. Двое из них взяли мою ногу и в высшей степени осторожно согнули ее. - Больно, - сказал я. - Да. Да. Немного дальше, доктор. - Хватит. Дальше она не гнется, - сказал я. - Частичное функционирование, - сказал капитан. - Он выпрямился. - Можно еще раз посмотреть снимки? Будьте добры, доктор. - Третий врач показал ему один из снимков. - Нет, левой ноги, пожалуйста. - Это левая, доктор. - Вы правы. Я смотрел с обратной стороны. - Он вернул пластину. Другую он рассматривал дольше. - Видите, доктор? - Он показал на одно из инородных тел, которое выглядело крупным и чистым на свету. Некоторое время они рассматривали снимок. - Я могу сказать только одно, - сказал бородатый капитан. - Это вопрос времени. Вероятно, тришесть месяцев. - Конечно. Должна накопиться синовиальная жидкость. - Конечно, это вопрос времени. Я не могу с гарантией вскрыть колено, пока вокруг осколка не будет капсулы.


36 - Согласен с вами, доктор. - Шесть месяцев для чего? - спросил я. - Шесть месяцев для того, чтобы образовалась капсула, и можно было без риска вскрыть колено. - Я этому не верю, - сказал я. - Вы хотите сохранить колено, молодой человек. - Нет, - сказал я. - Что? - Я хочу, чтобы его отрезали, - сказал я. - Чтобы я мог надеть на него крючок. - Что вы имеете в виду? Какой крючок? - Он шутит, - сказал госпитальный врач. Он очень нежно похлопал меня по плечу. - Он хочет сохранить колено. Это очень храбрый молодой человек. Он представлен за доблесть к серебряной медали. - Мои искренние поздравления, - сказал капитан. Он потряс мне руку. - Я хочу вам сказать, что безопаснее все-таки подождать по меньшей мере месяцев шесть, прежде чем вскрывать такое колено. Конечно, вы можете иметь другое мнение. - Большое спасибо, - сказал я. - Я ценю ваше мнение. Капитан посмотрел на часы. - Нам нужно идти. Мои наилучшие пожелания. - Взаимно, и большое спасибо, - сказал я. Мы попрощались за руку с третьим врачом. - Капитан Варини - tenente Генри, и они втроем вышли из комнаты. - Мисс Гэйдж, - позвал я. Она вошла. - Попросите, пожалуйста, нашего врача возвратится на минуту. Он возвратился с фуражкой в руках и остановился у кровати. - Вы хотели меня видеть? - Да. Я не могу дожидаться операции шесть месяцев. Господи, доктор, вы когда-нибудь лежали шесть месяцев в кровати? - Вам не обязательно все время лежать. Сначала вам надо прогреть раны на солнце. Потом вы сможете ходить на костылях. - Полгода и потом операция? - Это самый безопасный путь. Инородные тела должно обволочь капсулами, и к тому времени восстановится синовиальная жидкость. Тогда мы, не рискуя, вскроем колено. - И вы действительно думаете, что я могу ждать так долго? - Это самый безопасный путь. - Кто этот капитан? - Один из самых лучших хирургов в Милане. - Но он ведь всего лишь капитан? - Да, но очень хороший хирург. - Я не хочу доверять свою ногу капитану. Если бы он был таким хорошим, он был бы майором. Доктор, я знаю, что такое капитан. - Он превосходный хирург, и я доверяю ему больАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

ше, чем кому-либо. - Можно показать это другому хирургу? - Конечно, если вы хотите. Но я придерживаюсь мнения доктора Варини. - Вы можете попросить другого хирурга прийти и посмотреть это? - Я попрошу доктора Валентини. - Кто он? - Хирург из OspedaleMaggiore. - Хорошо. Я вам очень благодарен. Поймите меня, доктор, я не могу шесть месяцев валяться в кровати. - Вам не обязательно шесть месяцев лежать. Сначала вы примете солнечные ванны. Потом сможете делать легкие упражнения. Когда образуется капсула, мы сделаем операцию. - Но я не могу ждать шесть месяцев. Доктор погладил своими нежными пальцами фуражку, которую держал в руках, и улыбнулся. - Вы так торопитесь на фронт? - А почему нет? - Прекрасно, - сказал он. - Вы благородный молодой человек. Он наклонился и очень деликатно поцеловал меня в лоб. - Я пошлю за Валентини. Не стоит волноваться. Будьте хорошим мальчиком. - Давайте выпьем? - спросил я. - Спасибо. Я не пью. - Всего одну рюмку. - Я позвонил портье, чтобы он принес стаканы. - Не надо. Спасибо. Они ждут меня. - До свиданья, - сказал я. - До свиданья. Двумя часами позже в комнату вошел доктор Валентини. Он очень спешил, и кончики его усов торчали вверх. Он был майор, его лицо было покрыто загаром, и он все время смеялся. - Как это вас угораздило? - спросил он. - Дайте мне снимки. Так. Так. Вот это. Вы выглядите здоровым, как бык. Кто эта славная девушка? Я думаю, да. Уж эта мне сраная война. Что чувствуете здесь? Молодец. Я сделаю вас лучше нового. Здесь больно? Конечно. Как они любят делать больно, эти врачи. Чем они вас так долго лечили? Эта девушка знает итальянский? Мы ее научим. Что за славная девушка. Я могу быть ее учителем. Лягу сюда и буду ее пациентом. Нет, лучше я буду бесплатно принимать все ее роды. Она это понимает? Она родит вам прелестного мальчика. Прелестного блондина, как она сама. Прелестно. Здесь все отлично. Что за славная девушка. Спросите ее, не согласится ли она со мной пообедать. Нет, я не хочу ее у вас отбить. Спасибо. Большое спасибо, мисс. Пожалуй, все. - Это все, что я хотел знать. - Он похлопал меня


37 по плечу. - Оставайтесь без бинтов. - Хотите выпить, доктор Валентини? - Выпить? Конечно. Стаканов десять. Где они у вас? - В шкафу. Мисс Баркли вытащит бутылку. - Ваше здоровье. Ваше здоровье, мисс. Что за славная девушка. Я вам принесу коньяк лучше этого. - Он вытер усы. - Когда вы думаете меня оперировать? - Завтра утром. Не раньше. Ваш желудок должен быть пуст. Должен быть промыт. Я найду внизу пожилую леди и оставлю ей инструкции. До свиданья. До встречи завтра. Я принесу вам коньяк лучше этого. Вам будет здесь уютно. До свиданья. До завтра. Выспитесь как следует. До встречи утром. Он помахал мне из-за двери, его усы торчали вверх, а загорелое лицо улыбалось. На его рукаве была звезда, так как он был майором. Глава 16 В эту ночь летучая мышь влетела в открытую дверь, ведущую на балкон, через которую мы смотрели, как ночь опускается на городские крыши. В комнате была темнота, если не считать слабого света, пробивающегося с улицы, и летучая мышь не испугалась, а продолжала охотиться, как будто она все еще находилась за окном. Мы лежали и наблюдали за ней, и, я думаю, она нас не заметила, так как мы были неподвижны. Когда она вылетела, мы увидели свет прожекторов и смотрели, как их лучи двигаются в небе и исчезают, и потом снова стало темно. В комнату залетал слабый ветер, и мы слышали, как зенитчики разговаривают на соседней крыше. Было холодно, и они надели накидки. Я боялся, что ночью кто-нибудь придет, но Кэтрин сказала, что они все спят. Посреди ночи мы уснули, и когда я проснулся, ее не было со мной, но я услышал ее шаги в холле, и потом дверь открылась, и она вернулась ко мне и сказала, что все отлично; она была внизу, и там все спят. Она принесла галеты, мы ели их и запивали вермутом. Мы были очень голодны, но она сказала, что утром все это все равно придется из меня вычистить. Утром, когда уже было светло, я уснул снова, и когда проснулся, увидел, что она ушла. Она вернулась милой и свежей, и села на кровать, и солнце встало, пока я держал во рту термометр, и мы ощущали запах влажных крыш, и потом запах кофе, который пили зенитчики на соседней крыше. - Я хочу, чтобы мы могли гулять, - сказала Кэтрин. - Я могла бы катать тебя в кресле, если бы оно было. - И как бы я в него влез? - Как-нибудь придумали бы. - Мы могли бы отправиться в парк и позавтракать на улице. - Я посмотрел в открытую дверь.

- Но вместо этого мы будет готовить тебя для доктора Валентини. - Я думаю, он великолепный врач. - Я не люблю его так, как ты. Но мне кажется, он хороший. - Вернись в постель, Кэтрин. Пожалуйста, - сказал я. - Нельзя. У нас ведь и так была славная ночь? - И следующей ночью ты опять попросишься на дежурство? - Да. Но ты вряд ли будешь меня хотеть. - Буду. - Нет. Ты никогда не был на операции. И не знаешь, как будешь себя чувствовать. - Я буду в порядке. - Ты будешь больным, и я ничего не смогу сделать для тебя. - Тогда иди ко мне сейчас. - Нет, - сказала она. - Я должна сделать диаграмму и подготовить тебя. - Или ты меня не любишь, или вернешься в постель снова. - Сумасшедший мальчишка. - Она меня поцеловала. - С диаграммой прекрасно. Температура почти в норме. Такая славная температура. - Я отдам все славное тебе. - О, нет. Но температура у тебя славная. Я ужасно горжусь твоей температурой. - Наверно, у всех наших детей будет прекрасная температура. - У наших детей скорее всего будет отвратительная температура. - Что тебе надо сделать, чтобы я был готов для Валентини? - Не очень много. Но это довольно неприятно. - Тогда я хочу, чтобы это делала не ты. - Ну нет. Я не хочу, чтобы кроме меня к тебе ктонибудь прикасался. Я прихожу в бешенство, если кто-нибудь тебя трогает. - Даже Фергюсон? - Особенно Фергюсон и Гэйдж, и еще одна, как ее фамилия? - Уолкер? - Да. По-моему, здесь слишком много сестер. Если не появятся пациенты, нас просто отсюда разошлют. Сейчас здесь четыре медсестры. - Наверно, кто-нибудь прибудет, раз они набрали столько медсестер. Это весьма большой госпиталь. - Надеюсь, кто-нибудь прибудет. Что я смогу сделать, если меня отправят в другое место? Вдруг здесь больше не будет пациентов? - Я уйду вместе с тобой. - Не говори глупостей. Ты еще не можешь ходить. Выздоравливай быстрее, милый, и мы куда-нибудь уйдем.


38 - И что потом? - Может быть, война кончится. Она ведь не будет продолжаться вечно. - Я выздоровею, - сказал я. - Валентини приведет меня в порядок. - Наверно. С такими-то усами. И, милый, когда тебе дадут эфир, думай о чем-нибудь, кроме нас. Люди становятся болтливыми под наркозом. - А о чем кроме нас я могу думать? - О чем угодно. О чем-нибудь, но не о нас. Думай о своих друзьях. Даже о другой девушке. - Нет. - Тогда читай молитву. Это будет великолепное зрелище. - Может, я не буду разговаривать. - Правильно. Многие не разговаривают. - Я буду молчать. - Не хвастай, милый. Пожалуйста, не хвастай. Ты такой славный, и не надо хвастать. - Я не скажу ни слова. - Сейчас ты хвастаешь, любимый. Не надо хвастать. Сразу начинай читать молитву или стихи, или что-нибудь еще, когда они скажут тебе дышать глубже. Тогда все будет славно, и я буду тобой гордиться. Я очень горжусь тобой. У тебя такая славная температура, и ты спишь, как маленький мальчик, обнимая рукой подушку, и думая, что это я. Или другая девушка? Какая-нибудь красивая итальянка? - Конечно, ты. - Конечно, я. Я так люблю тебя, и Валентини починит твою ногу. Я рада, что меня не будет при этом. - И ты будешь дежурить сегодня ночью. - Да. Но тебе будет все равно. - Подожди и увидишь. - Ну вот, милый. Теперь ты чистый снаружи и внутри. Скажи, многих ты любил? - Никого. - Даже меня? - Тебя - да. - Правда, как много до меня? - Никого. - А со многими - как ты это называешь - жил? - Нет. - Ты мне все врешь. - Да. - Правильно. Продолжай врать и дальше. Мне так удобнее. Они были хорошенькие? - У меня не было никого. - Правильно. Они были очень привлекательны? - Я ничего в этом не понимаю. - Ты только мой. И никогда больше ничьим не был. Но мне все равно, если ты и был. Я их не боюсь. И не рассказывай мне о них. Когда мужчина остается с женщиной на ночь, они сразу говорят о цене? - Не знаю. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Конечно, нет. Она говорит, что его любит? Скажи мне. Я хочу это знать. - Да. Если он так хочет. - А он говорит ей, что любит? Пожалуйста, скажи. Это важно. - Говорит, если он хочет - Но ты никогда не говорил? Ведь так? - Да. - Нет. Скажи мне правду. - Нет. - Я лгал. - Ты не смог бы, - сказала она. - Я знаю, что не смог бы. Я люблю тебя, милый. Солнце уже поднялось над крышами, и я мог видеть соборный шпиль в его лучах. Я был чист снаружи и внутри, и дожидался врача. - Что же получается? - сказала Кэтрин. - Она говорит только то, что он хочет? - Не всегда. - Я буду говорить всегда. Я всегда буду говорить только то, что ты захочешь, и тогда тебе никогда не захочется другой женщины, ведь правда? - Она счастливо посмотрела на меня. - Я буду делать, что ты захочешь и говорить, что захочешь. И буду иметь у тебя огромный успех, да? - Да. - Что мне сделать для тебя сейчас, потому что все уже готово? - Иди ко мне. - Хорошо. Уже иду. - Милая, милая, милая, - сказал я. - Видишь, - сказала она. - Я делаю то, что ты хочешь. - Ты такая славная. - Боюсь, я еще не очень хороша в этом. - Ты славная. - Я хочу, чего хочешь ты. Меня больше нет. Только то, что ты хочешь. - Любимая. - Я хорошая. Правда, я хорошая? Ты ведь не хочешь другой женщины? - Нет. - Видишь? Я хорошая. Я делаю, что ты хочешь. Глава 17 Когда я проснулся после операции, я не почувствовал, что исчезал. Вы не исчезаете. Они только душат вас. Это не похоже на смерть, это только удушье до бесчувствия, а потом как будто вы сильно пьяны, и вас рвет, но только одной желчью, и это не приносит облегчения. Я увидел мешки с песком в конце кровати. Они удерживали трубки, выходящие из гипса. Потом я увидел мисс Гэйдж, и она спросила: “Как вам сейчас?” - Лучше. - Он отлично работал на вашем колене. - Сколько это продолжалось?


39 - Два с половиной часа. - Я говорил что-нибудь глупое? - Ничего серьезного. Не разговаривайте. Лежите спокойно. Я был болен, и Кэтрин была права. Мне было безразлично, кто будет дежурить ночью. * * * Теперь в госпитале было еще трое пациентов, худой парень из Красного Креста, до этого живший в Джорджии, у него была малярия, славный мальчик из Нью-Йорка, тоже очень худой, с малярией и желтухой, и прелестный мальчик, который пытался развинтить головной взрыватель шрапнельного снаряда себе на сувенир. Это был шрапнельный снаряд, используемый австрийцами в горах, с носовым взрывателем, который оставался цел после взрыва и срабатывал от прикосновения. Кэтрин Баркли была любимицей всех сестер, потому что была постоянно готова дежурить ночью. Малярийный народ не доставлял ей больших хлопот, а мальчик, развинтивший взрыватель, был нашим другом и не звонил ночью, если не было необходимости, поэтому в перерывах между работы мы всегда были вместе. Я любил ее очень сильно, и она меня любила. Я спал до полудня, а днем мы писали друг другу записки и передавали с мисс Фергюсон. Фергюсон была прекрасной девушкой. Я не знал о ней ничего, если не считать того, что один брат служил в пятьдесят второй дивизии, а второй в Месопотамии, и что она очень хорошо относится к Кэтрин. - Вы придете на нашу свадьбу, Ферги? - спросил я ее однажды. - Вы никогда не женитесь. - Мы женимся. - Нет. - Почему? - Поругаетесь прежде, чем жениться. - Мы никогда не ссоримся. - У вас еще есть время. - Мы не поссоримся. - Тогда кто-нибудь умрет. Ругаются или умирают. Люди только этим и занимаются. Они не женятся. Я взял ее за руку. - Отпустите меня, - сказала она. - Я не плачу. Может, у вас двоих все будет хорошо. Но будьте осторожны, чтобы не принести ей беды. Если вы принесете ей беду, я вас убью. - Я не принесу ей горя. - Тогда вам нечего бояться. Может быть, у вас все будет хорошо. У вас сейчас хорошее время. - У нас прекрасное время. - Тогда не ссорьтесь и не приносите ей беды. - Не буду.

- И берегите себя. Я не хочу ей счастья материодиночки с ребенком военного времени на руках. - Вы прекрасная девушка, Ферги. - Нет. Не пытайтесь мне льстить. Как чувствует себя ваша нога? - Прекрасно. - А как ваша голова? - Она прикоснулась пальцами к затылку. Ощущение было такое, будто трогают затекшую ногу. - Это меня никогда не беспокоит. - Такие раны могут привести к безумию. Она никогда вас не беспокоит? - Нет. - Вы везучий молодой человек. Записка уже готова? Я иду вниз. - Она здесь, - сказал я. - Вы должны попросить ее не дежурить несколько дней ночью. Она очень устала. - Хорошо, я это сделаю. - Я хотела ее заменить, но она меня не пустила. Другие рады, что им не приходится дежурить. Вы должны дать ей немного отдохнуть. - Хорошо. - Мисс Ван Кампен говорит, что вы спите до полудня. - Это в ее духе. - Будет лучше, если вы позволите ей немного отдохнуть от ночных дежурств. - Я тоже этого хочу. - Вы не хотите. Но если вы это сделаете, я буду вас уважать. - Я заставлю ее. - Не сомневаюсь. - Она взяла записку и ушла. Я позвонил в колокольчик, и вскоре пришла мисс Гэйдж. - Что случилось? - Я хочу с вами поговорить. Вы не думаете, что мисс Баркли пора отдохнуть от ночных дежурств? Она выглядит очень усталой. Почему она дежурит так долго? Мисс Гэйдж посмотрела на меня. - Я ваш друг, - сказала она. - И вам не надо со мной так говорить. - Что вы имеете в виду? - Не прикидывайтесь глупым. Это все, что вы хотели? - Выпьем вермута? - Хорошо. Потом мне надо уходить. - Она вытащила из шкафа бутылку и принесла стакан. - Возьмите стакан, - сказал я. - Я выпью из бутылки. - Ваше здоровье, - сказала мисс Гэйдж. - Что говорит Ван Кампен о моем долгом сне по утрам? - Она просто ворчит. Она называет вас “наш привилегированный пациент”.


40 - Черт с ней. - Она не так плоха, - сказала мисс Гэйдж. - Просто старая и с причудами. Она никогда вас не любила. - Да. - Я знаю. А я ваш друг. И не надо об этом забывать. Как чувствует ваша нога? - Прекрасно. - Я принесу холодной минеральной воды, и мы ее польем. Наверно, зудит под гипсом. Сегодня жарко. - Вы очень милая. - Сильно зудит? - Нет. Хорошо. - Сейчас мы поставим эти мешки поудобнее. Она наклонилась ко мне. - И я ваш друг. Кэтрин Баркли трое суток не была на ночном дежурстве, а потом возвратилась ко мне снова. Это было так, как будто мы встретились после далекой и долгой разлуки. Глава 18 Тем летом мы славно провели время. Когда я стал вставать, мы уходили в парк и катались в экипаже. Я помню экипаж с медленно шагающей лошадью и впереди, выше нас, спину извозчика и его лакированный цилиндр, и Кэтрин Баркли, сидящую рядом со мной. Мы волновались, если наши руки случайно прикасались друг к другу. Потом, когда я научился ходить на костылях, мы отправлялись пообедать к Биффи или в Гран-Италия и сидели за столиком, который был снаружи, на галерее. Официанты входили и выходили, и там были люди, проходившие мимо нас, и свечи с тенями на скатертях, и мы решили, что нам больше нравится Гран-Италия, где Джордж, старший официант, всегда оставлял нам столик. Он был прекрасным официантом, и мы позволяли ему распоряжаться едой, пока мы смотрели на людей, на большую галерею, растворяющуюся в сумерках, и друг на друга. Нам нравилось белое сухое капри, которое приносили в ведерке со льдом, хотя мы и перепробовали много сухих вин: фресу, барберу и белые сухие вина. У них не было официанта для вин, потому что шла война, и Джордж только стыдливо улыбался, когда я спрашивал его о винах, подобных фреса. - Что можно сказать о стране, делающей вино так, что оно пахнет клубникой? - сказал он. - Разве это плохо? - спросила Кэтрин. - Звучит это великолепно. - Попробуйте его, леди, - сказал Джордж. - Если вы хотите. Но позвольте мне принести маленькую бутылку марго для Tenente. - Я попробую его тоже, Джордж. - Я не могу вам его рекомендовать. Оно не имеет даже запаха клубники. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Но мне хочется, - сказала Кэтрин. - Это должно быть удивительно. - Я принесу его, - сказал Джордж. - И когда леди убедится, я его заберу. Вина было немного. Как он и сказал, у него не было даже запаха клубники. Мы снова возвратились к капри. Однажды вечером у меня не хватило денег, и Джордж дал мне взаймы сто лир. - Все в порядке, Tenente, - сказал он. - Я знаю, как это бывает. Я знаю, каково это для мужчин. Если вы или ваша леди будут испытывать нужду в деньгах, я всегда готов их одолжить. Пообедав, мы шли пешком по галерее мимо других ресторанов и магазинов с опущенными стальными жалюзи, останавливаясь у маленького лотка, где продавались сэндвичи: сэндвичи с окороком и салатом и сэндвичи с анчоусом делали на крошечных поджаристых булочках длиною с палец. Мы съедали их ночью, когда были голодны. Потом, выйдя из галереи, мы садились в открытый экипаж на площади перед собором и ехали в госпиталь. Из дверей госпиталя выходил портье, чтобы помочь мне управиться с костылями. Я платил извозчику, и потом мы поднимались в лифте. Кэтрин выходила этажом ниже, где жили сестры, а я поднимался выше, и потом через холл спускался на костылях в свою комнату. Иногда я раздевался и ложился в постель, а иногда сидел на балконе, положив ногу на кресло, поставленное напротив, наблюдал за ласточками над крышами и ждал Кэтрин. Когда она поднималась по лестнице, я чувствовал себя так, будто она возвращается после долгого путешествия, и я шел по холлу на костылях и нес тазы, ожидая за дверью или входя в нее в зависимости от того, был ли за дверью наш друг или нет, и потом, когда все ее дела были сделаны, мы сидели на балконе моей комнаты. Потом я шел в постель, а когда все засыпали, и она была уверена, что никто ее не будет звать, она приходила ко мне. Я любил трогать ее волосы, и она сидела на кровати очень неподвижно, а потом вдруг наклонялась ко мне, чтобы поцеловать, и я вытаскивал шпильки и клал их на простыню, и смотрел на нее, пока она была неподвижна, а потом вытаскивал последние две шпильки, и вдруг все волосы падали вниз, она наклоняла голову, и мы оказывались внутри этого, и тогда возникало чувство, что мы внутри палатки или позади водопада. У нее были удивительно красивые волосы, и я любил смотреть, как она заплетает их при свете, падающем из открытой двери; даже ночью они иногда сияли так, как блестит иногда в омуте вода, когда на нее попадают солнечные лучи. У нее было красивое лицо и красивое тело, и красивая гладкая кожа. Мы лежали вместе, и я трогал ее щеки и лоб, веки и подбородок кончиками пальцев и го-


41 ворил: “Гладкие, как клавиши рояля”, и она гладила мой подбородок и говорила: “Гладкий, как наждачная бумага, когда ей гладят по клавишам рояля.” - Сильно колется? - Нет, милый. Я только хотела пошутить. Это были чудесные ночи, и мы были счастливы, если могли только прикасаться друг к другу. Помимо этого, у нас было много маленьких уловок для любви. Когда мы были не вместе, мы пытались передать друг другу свои мысли на расстоянии. Казалось, иногда это получалось, но вероятно это происходило потому, что мы оба думали об одном и том же. Мы обещали друг другу, что поженимся в первый же день, когда она сможет уйти из госпиталя, и мы считали месяцы до нашего венчания. Я действительно хотел, чтобы мы женились, но Кэтрин сказала, что тогда ее переведут в другой госпиталь: как только мы начнем заниматься формальностями, они узнают и разлучат нас. Мы должны будем жениться по итальянским законам, а формальности здесь ужасны. Я в самом деле хотел, чтобы мы женились, когда думал о том, что у нас может быть ребенок, и беспокоился о нем, но мы притворялись друг другу, что мы уже женаты и не надо беспокоиться, и, я думаю, в действительности я был доволен тем, что мы не были женаты. Я помню, однажды ночью мы разговаривали об этом, и Кэтрин сказала: “Но милый, они ведь отправят меня отсюда.” - Может, они этого не захотят. - Нет, они отправят. Отправят меня домой, и мы будем жить порознь, пока не кончится война. - Я приеду к тебе в отпуск. - Тебе не хватит времени даже на дорогу. Кроме того, я не хочу тебя покидать. Что добавит женитьба к тому, что у нас сегодня? Мы уже женаты. Я не знаю, как можно быть более женатым. - Я только хотел сделать лучше для тебя. - Никакой меня нет. Я - это ты. Не заставляй меня быть отдельно от тебя. - Я думал, все девушки хотят замуж. - Да. Но милый, я ведь уже замужем. Я замужем за тобой. Я плохо выполняю роль жены? - Ты удивительная жена. - Вот видишь, милый. У меня уже был один опыт ожидания замужества. - Я не хочу об этом слышать. - Ты знаешь, что я никого кроме тебя не люблю. Не надо вспоминать о том, что было раньше. - Хорошо. - Ты не должен ревновать к тому, кто уже умер, когда ты получил все. - Да. Но я не хочу об этом слышать. - Мой бедный милый. А я знаю, что ты был с разными девицами, и это меня не беспокоит.

- А мы не можем жениться тайно? На случай, если со мной что-то произойдет, или если у нас будет ребенок. - Есть только два пути: церковный или гражданский брак. Тайно мы уже женаты. Видишь ли, милый, все это имело бы значение, будь я религиозна. Но я не исповедую никакой религии. - Ты дала мне святого Антония. - Это просто на счастье. Я не знаю, кто мне его дал. - Значит, тебя ничто не тревожит? - Только то, что нас могут разлучить. Потому что ты - моя религия. Ты все, что у меня есть. - Хорошо. Я женюсь сразу, как ты скажешь. - Не говори так, будто хочешь сделать из меня порядочную женщину, милый. Я очень порядочная женщина. Тебе нечего стыдится, и ты можешь быть горд и счастлив. Ты ведь будешь со мной? Глава 19 Так прошло лето. Я мало помню о тех днях, за исключением того, что была жара, и в газетах много писали о победах. Я был почти счастлив, и мои ноги так быстро заживали, что прошло совсем немного времени с того дня, когда я впервые встал на костыли, а я уже сменил костыли на трость. Тогда я начал лечение в OspedaleMaggiore, чтобы восстановить сгибание колен, механотерапию, прогревание ультрафиолетовыми лучами, массаж и ванны. Я уходил туда утром, а потом заходил в кафе и за рюмкой читал газеты. Я не бродил по городу; сразу после кафе я хотел домой, в госпиталь. Все, что я хотел, было увидеть Кэтрин. Я был рад убить свободное время. Чаще всего, я спал до позднего утра и иногда в полдень ходил на скачки, а потом на механотерапию. Иногда я заходил в англо-американский клуб, сидел в глубоком кожаном кресле у окна и читал журналы. Мы уже не могли выходить вместе, потому что это было неприлично для медсестры: сопровождать больного, который по виду не нуждался в помощи, поэтому обычно мы не могли быть вместе по утрам. Все-таки иногда мы могли вместе пообедать, если с нами была Фергюсон. Мисс Ван Кампен считала, что мы очень большие друзья с Кэтрин, и это ее устраивало, потому что Кэтрин много делала по работе. Она считала, что Кэтрин родом из хорошей семьи, и этот предрассудок в конце концов послужил причиной для благосклонности. Мисс Ван Кампен придавала большое значение происхождению, и сама вышла из превосходной семьи. Госпиталь был теперь целиком укомплектован и отнимал у нее все свободное время. Лето было жарким, и я знал многих людей в Милане, но всегда стремился возвратиться домой после обеда. На фронте войска продвигались на Карсо, был взят Кук на другом берегу от


42 Плавы и плоскогорье Баинзицца. На западном фронте дела выглядели гораздо хуже. Казалось, война затягивалась надолго. Теперь мы вступили в войну тоже, но я считал, что потребуется не меньше года, чтобы переправить войска и подготовить их к боям. Следующий год мог быть плохим, а может быть, хорошим. Итальянцы потеряли огромное количество людей. Я не знал, как это будет продолжаться. Даже если они возьмут Баинзицца и Монте Сан Габриэле, у австрийцев останется достаточно гор на их территории. На Карсо они продвинулись вперед, но ближе к морю начинались болота. Наполеон разбил бы австрийцев на равнинах. Он никогда не стал бы сражаться с ними в горах. Он позволил бы им спуститься вниз и разбил их у Вероны. На западном фронте пока еще никто никого не разбивал. Кажется, войны больше не оканчиваются победами. Может быть, они могут продолжаться вечно. Может, это вторая Столетняя война. Я вернул газету на полку и покинул клуб. Осторожно ступая, я спустился и прошел по ВиаМанцони. Около Гран Отеля я встретил старика Майерса с женой, выходящих из экипажа. Они только что вернулись с бегов. Она была женщиной с большим бюстом, затянутым в атлас. Он был старым и низким, с белыми усами и из-за плоскостопия ходил с тростью. - Здравствуйте-здравствуйте, - Она пожала мне руку. - Привет, - сказал Майерс. - Как прошли гонки? - Прекрасно. Я выиграла три раза. - Как ваши дела? - Спросил я Майерса. - В порядке. Я выиграл один раз. - Я никогда не знаю о его делах, - сказала миссис Майерс. - Он мне ничего не говорит. - Все в порядке, - сказал Майерс. Он был сердечным существом. - Вам бы тоже туда сходить. Когда он говорил, у вас было чувство, что она вас не видит или путает с кем-нибудь другим. - Хорошо, - сказал я. - Я зайду в госпиталь навестить вас, - сказала миссис Майерс. - У меня кое-что есть для моих мальчиков. Вы ведь все мои мальчики. Мои славные мальчики. - Мне нужно возвращаться, - сказал я. - Передавайте, как я люблю моих мальчиков. У меня есть для них множество вещей. Есть прекрасная марсала и пирожные. - До свиданья, - сказал я. - Они будут ужасно рады вас видеть. - До свиданья, - сказал Майерс. - Если будете рядом с галереей - вы знаете, где наш столик. Мы всегда бываем там в полдень. Я поднялся по улице. Я хотел что-нибудь купить у Кова для Кэтрин. Я купил коробку шоколада, и Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

пока ее упаковывали, заглянул в бар. Здесь было двое британцев и несколько летчиков. Я выпил в одиночестве мартини, расплатился, взял с прилавка коробку с шоколадом и пошел в госпиталь. У маленького бара в начале улицы у Ла Скала стояло несколько знакомых: вице-консул, два парня, обучающихся пению и ЭттореМоретти, итальянец из Сан-Франциско, который служил в итальянской армии. Я зашел с ними выпить. Одного из певцов звали Ральф Симмонс, но он пел под псевдонимом ЭнрикоДель Кредо. Я никогда не знал, насколько хорошо он поет, но он всегда был в центре какихнибудь событий. Он был толстым, с красной шелушащейся кожей вокруг носа и рта, как будто он был болен сенной лихорадкой. Он возвратился с гастролей в Пьяченца. Он пел партию в “Тоске”, и это выглядело замечательно. - Конечно, вы никогда не слышали моего пения, - сказал он. - Когда вы будете петь здесь? - Я буду петь осенью в Ла Скала. - Держу пари, его закидают там скамейками, сказал Этторе. - Вы слышали о том, как в него швыряли скамейками в Модена? - Гнусная ложь. - Они бросали в него скамейками. Я был там. Я сам бросил шесть скамеек. - Макаронник из Сан-Франциско. - Он не умеет петь по-итальянски. Везде, где он появляется, его забрасывают скамейками. - Театр в Пьяченца самый хулиганский во всей Северной Италии, - сказал второй тенор. - Поверьте мне, нет ничего хуже, чем там петь. - Этого второго тенора звали Эдгар Саундерс, и он пел под псевдонимом ЭдуардоДжиованни. - Я люблю туда ходить, чтобы смотреть, как в них кидаются скамейками. А потом они рассказывают в Америке о своем триумфе в Ла Скала. Их вышвырнули бы оттуда после первой ноты. - Я буду выступать в Ла Скала, - сказал Симмонс. - Я должен петь в октябре “Тоску”. - Мы пойдем туда, Мак? - спросил Витторе у вице-консула. - Кто-то же должен будет их защищать? - Может, их подойдет защищать американская армия, - сказал вице-консул. - Хотите еще выпить, Симмонс? Выпьем еще, Саундерс? - Ладно, - сказал Саундерс. - Я слышал, ты должен получить серебряную медаль? - спросил у меня Этторе. - За какие события? - Не знаю. Не знаю, получу ли ее вообще. - Конечно, получишь. Милый мой, тогда все девушки у Кова будут сходить по тебе с ума. Все они будут думать, что ты убил сотню австрийцев или в одиночку захватил окоп. Поверь, мне пришлось поработать за свои награды.


43 - Как много их у вас, Этторе? - спросил вице-консул. - Он получил их все, - сказал Симмонс. - Он тот самый парень, ради которого начали войну. - Меня дважды награждали бронзовой и три раза представляли к серебряной, - сказал Этторе. Но бумаги до конца прошли только на одну. - А что случилось с другими? - спросил Симмонс. - Операция не закончилась успехом, - сказал Этторе. - Когда операция безуспешна, они задерживают все медали. - Как много раз вас ранило, Этторе? - Три тяжелых ранения. Получил три нашивки. Видишь? - Он показал на рукав. Нашивки были параллельными серебряными полосками на черном фоне. Они были пришиты к сукну рукава примерно в восьми дюймах ниже плеча. - Тебе дадут такую же, - сказал Этторе. - Поверь мне, это прекрасная вещь. Это лучше, чем медали. Поверь, юноша, три таких полоски кое-что значат. Тебе дадут только одну за ранение, уложившее тебя на три месяца в госпиталь. - Куда вас ранило, Этторе? - спросил вице-консул. Этторе засучил рукав: “Сюда. - Он показал на глубокий красный рубец. - И еще в ногу. Я не могу показать, потому что она под обмотками. А третий раз - в ступню. Там отмерла кость, и ступня воняет. Каждое утро я вытаскиваю маленькие кусочки, но она воняет все равно.” - Чем тебя ударило? - Спросил Симмонс. - Ручной гранатой. Одной из этих толкушек для картошки. Она вырвала у меня кусок ступни. Ты знаешь эти толкушки для картошки? - Он повернулся ко мне. - Конечно. - Я видел того сукина сына, который ее бросил, - сказал Этторе. - Она сбила меня с ног, и я решил, что благополучно умер, но эти чертовы толкушки ни на что не способны. Я застрелил сукина сына из винтовки. Я всегда ношу с собой винтовку, чтобы не было видно, что я офицер. - Как он выглядел? - спросил Симмонс. - У него была только одна граната, - сказал Этторе. - Я не знаю, зачем он ее бросил. Думаю, он давно хотел ее швырнуть. Может, он никогда не видел взрыва. Я благополучно застрелил сукина сына. - Как он выглядел, когда ты в него стрелял? Спросил Симмонс. - Черт возьми, как будто я смотрел. Я стрелял ему в живот. Боялся, что промахнусь, если стрельну в голову. - Как долго ты в офицерах, Этторе? - спросил я. - Два года. Почти дорос до капитана. Как долго ты ходишь в лейтенантах? - Почти три года.

- Ты так и не станешь капитаном. Ты недостаточно хорошо знаешь итальянский. Можешь говорить, но плохо читаешь и пишешь. Тебе нужно учиться, чтобы стать капитаном. Почему ты не перейдешь в американскую армию? - Может быть, перейду. - Да поможет тебе Бог. Сколько там получает капитан? - Точно не знаю. Думаю, около двухсот пятидесяти долларов. - Боже мой, чего бы я только не сделал с двумястамипятьюдесятью долларами. Тебе надо скорее переходить туда, Фред. - Ладно. - Узнай, не смогу ли я туда перейти. - Хорошо. - Я могу командовать ротой в Италии. Я легко смогу выучить английский. - Ты будешь генералом, - сказал Симмонс. - Я недостаточно учен для генерала. Генерал должен до черта знать. Такие, как ты считают, что на войне думать не надо. У тебя не хватит мозгов даже для того, чтобы стать второсортным капралом. - Слава Богу, что я не могу им стать, - сказал Симмонс. - Может, ты бы и смог, если из тебя выбить лень. Хотел бы я иметь этих двоих в своем взводе. И еще Мака. Я бы сделал тебя своим ординарцем, Мак. - Вы замечательный парень, Этторе, - сказал Мак. - Но мне кажется, что вы милитарист. - Я стану полковником еще до того, как кончится война, - сказал Этторе. - Если тебя не убьют. - Не убьют. - Он потрогал звездочки на воротнике большим и указательным пальцами. - Видишь, что я сделал? Мы всегда трогаем звездочки, если кто-нибудь вспоминает о смерти. - Пойдем, Сим, - сказал Сандерс, вставая. - Пошли. - Пока, - сказал я. - Мне тоже пора идти. - Часы в баре показывали без четверти шесть. - Чао, Этторе. - Чао, Фред, - сказал Этторе. - Здорово, что ты получишь серебряную медаль. - Не знаю, получу ли я ее. - Все будет в порядке, Фред. Я слышал, что у тебя будет все в порядке. - Ну, пока, - сказал я. - Не попадай в неприятности, Этторе. - Обо мне не беспокойся. Я не пью и не шляюсь, где попало. Я не пьяница и не бабник. Я знаю, что мне нужно. - Пока, - сказал я. - Я рад, что ты станешь капитаном. - Я не собираюсь ждать, пока меня произведут. Я стану капитаном за подвиги на войне. Ты зна-


44 ешь. Три звездочки с перекрещенными шпагами и под ними корона. Это для меня. - Удачи. - Счастливо. Когда ты возвращаешься на фронт? - Уже скоро. - Я думаю, еще увидимся. - Пока. - Пока. Береги себя. Я спустился по улице, которая сворачивала к госпиталю. Этторе было двадцать три года. Он воспитывался у дяди в Сан-Франциско и приехал навестить родителей в Турин, когда была объявлена война. У него была сестра, которая тоже жила в Америке, и в этом году заканчивала колледж. Он был типичным героем, наводившим скуку при встречах. Кэтрин его не выносила. - У нас тоже есть герои, - говорила она. - Но обычно, милый, они гораздо тише. - Не обращай на него внимания. - Я бы так и сделала, если бы не его самодовольство. Он нагоняет на меня скуку, скуку, скуку. - На меня он тоже наводит скуку. - Ты говоришь так из вежливости, милый. Ты так не думаешь. Ты представляешь его на фронте и знаешь, что он там нужен. Но это как раз тот тип мальчишек, который я не могу терпеть. - Я знаю. - Ты все правильно говоришь, и я пытаюсь к нему хорошо относиться, но он действительно нудный, нудный, нудный. - Он сказал мне, что станет капитаном. - Я рада, - сказала Кэтрин. - Думаю, что он обрадуется. - Ты бы не хотела, чтобы я был повышен в чине? - Нет, милый. Я хочу только, чтобы ты имел чин, достаточный для того, чтобы нас пускали в хорошие рестораны. - Для этого у меня вполне достаточное звание. - У тебя прекрасное звание. Большего и не надо. Это может вскружить тебе голову. Милый, я ужасно рада, что ты не тщеславен. Я вышла бы за тебя замуж, если бы ты даже был тщеславен, но это так спокойно - иметь мужа, который не тщеславен. Мы тихо разговаривали на балконе. Луне уже пора было взойти, но над городом был туман, и она не появлялась, спустя немного времени пошел дождь, и мы ушли в комнату. Снаружи туман смешивался с дождем, и немного спустя дождь усилился, и мы слушали, как он стучит по крыше. Я встал и подошел к двери, чтобы посмотреть, не залетает ли дождь в комнату, этого не было, и я оставил дверь открытой. - Кого ты еще видел? - спросила Кэтрин. - Господина и госпожу Майерс. - Странная пара. - Говорят, на родине он сидел в тюрьме. Его выАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

пустили умирать. - И с тех пор он счастливо живет в Милане. - Не знаю, насколько это счастливо. - Я думаю, вполне счастливо по сравнению с тюрьмой. - Она приносит сюда кое-какие подарки. - Она приносит сюда замечательные подарки. Ты ее самый любимый мальчик? - Один из них. - Вы все - ее любимые мальчики, - сказала Кэтрин. - Она предпочитает милых мальчиков. Послушай, как шумит дождь. - Ливень. - И ты всегда будешь меня любить? - Да. - И дождь не сможет ничего изменить? - Нет. - Это хорошо. Потому что я боюсь дождя. - Почему? - Я уже начинал дремать. Снаружи ровно шумел дождь. - Не знаю, милый. Я всегда его боюсь. - А я люблю дождь. - Мне нравится гулять под ним. Но для любви это очень плохо. - Я буду любить тебя всегда. - Я буду любить тебя в дождь, снег и град, и - что еще бывает? - Не знаю. Я уже почти совсем сплю. - Ложись, милый. Я буду любить тебя, что бы ни случилось. - И ты не будешь бояться дождя? - Я не боюсь его, когда мы вместе. - Почему ты его боишься? - Не знаю. - Расскажи мне. - Нет. - Скажи мне. - Хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда мне кажется, что я умру в дождь. - Нет. - И иногда мне кажется, что в дождь умрешь ты. - Что более вероятно. - Нет-нет, милый. Я буду твоим ангелом-хранителем. Я знаю, я смогу. Но никогда не смогу помочь себе. - Пожалуйста, прекрати об этом. Я не хочу слушать ночью шотландский бред. Нам не так долго осталось быть вместе. - Да, я шотландка и сумасшедшая. Но я больше не буду. Все это вздор и пустяки. - Все это вздор. - Все это вздор. Только вздор. И я не боюсь дождя. О, Боже, я хочу его не бояться. Она плакала. Я утешил ее, и она перестала. Но снаружи все продолжался дождь.


45 Глава 20 Однажды днем мы пошли на лошадиные бега. С нами была Фергюсон и еще КруэлРоджерс, мальчик, которому повредило глаза разорвавшейся головкой снаряда. После завтрака девушки пошли одеваться, а мы с Круэлом сидели на кровати в его комнате, читали последнюю информацию о лошадях и прогнозах по беговому листку. Голова Круэла была в бинтах, и он не сильно волновался об этих скачках, но он всегда читал беговые листки, чтобы как-то себя занять. Он сказал, что большинство лошадей ужасны, но это все, из чего можно выбирать. Старый Мейерс любил его и давал ему советы. Мейерс выигрывал почти на всех скачках, но не любил давать советы, так как это сбивало призовые суммы. Гонки были очень нечестными. Люди, которых выгнали со всех ипподромов, состязались в Италии. Информация Мейерса была всегда надежна, но я не любил задавать ему вопросы, потому что иногда он не отвечал, а когда отвечал, то казалось, что ответы причиняют ему боль, но по каким-то причинам он чувствует, что обязан отвечать вам, а с Круэлом он говорил более охотно. У Мейерса тоже были неприятности с глазами, и поэтому он любил Круэла. Мейерс никогда не говорил жене, на какую лошадь он будет ставить, и она побеждала или проигрывала, чаще проигрывала, и все время болтала. Мы вчетвером отправились в Сан-Сиро в открытой коляске. День был славным, и мы проехали через парк и вдоль трамвайной линии за город, где дорога была пыльной. Здесь были виллы с металлическими изгородями и большие заросшие сады, и рвы с текущей по ним водой, и зеленые огороды с пыльными листьями растений. За равниной виднелись фермерские дома и зеленые крыши ферм, и ирригационные канавы, а дальше, на севере, были видны горы. На гонки ехали много экипажей, и контролер пропустил нас в ворота без билетов, потому что мы были в военной форме. Мы вышли из коляски, купили программки, пересекли беговой круг и по ровному густому дерну направились к выгону для лошадей. Главная трибуна была старой и сделанной из дерева, под ней были будки для заключения пари, и за ними рядами стояли конюшни. У изгороди вокруг поля толпились солдаты. Выгон был уже заполнен людьми, которые выводили прогуливать лошадей на круг под деревьями за главной трибуной. Мы встретили знакомых, добыли стулья для Фергюсон и Кэтрин и наблюдали за лошадьми. Они двигались друг за другом по кругу, опустив головы. Лошадьми управляли конюхи. Одна лошадь была иссиня-черной. Круэл клялся, что она крашеная. Мы понаблюдали за ней и решили, что это вполне возможно. Ее вывели сразу перед звонком. Мы поискали ее в программе по номеру на рукаве ко-

нюха и нашли ее в списке черных меринов. Ее кличка была Япалак. Забег был для лошадей, которые никогда не побеждали в гонках стоимостью тысяча лир и выше. Кэтрин была уверена, что масть изменена. Фергюсон сказала, что она не знает. Я подумал, что мерин выглядит подозрительно. Все согласились, что нужно поставить на него, и мы поставили сто лир. В расчетном листе значилось, что плата будет тридцати пятикратной. Круэл пошел купить билеты, а мы смотрели, как жокеи еще раз проехали по кругу, потом выехали на дорожку под деревьями и медленным галопом направились к тому месту, откуда должен был быть произведен старт. Мы поднялись на главную трибуну, чтобы посмотреть забег. Тогда в Сан-Сиро не было резинового барьера, и стартер сам выровнял всех лошадей, сверху они казались очень маленькими на дорожке, и потом дал старт хлопком длинного бича. Они прошли мимо нас, с черной лошадью во главе, и на повороте она далеко ушла от остальных. Я посмотрел в бинокль, как они идут по противоположной стороне круга, и увидел, как жокей пытается ее удержать и не может, и когда они прошли еще один поворот и вытянулись, черная была на пятнадцать корпусов впереди всех. Пройдя финиш, она проскакала по инерции еще полкруга. - Не удивительно, - сказала Кэтрин. - Должно быть, это замечательная лошадь. Мы получим больше трех тысяч лир. - Надеюсь, с нее не облезет краска, - сказал Круэл. - До того, как они заплатят выигрыш. - Действительно, прелестная лошадь, - сказала Кэтрин. - Я удивлюсь, если мистер Мейерс поставил тоже на нее. - Вы выиграли? - спросил я Мейерса. Он кивнул головой. - А я нет, - сказала миссис Мейерс. - На кого вы ставили, дети? - На Япалака. - В самом деле? Он идет тридцать пять к одному! - Нам понравился его цвет. - Я не стала. Я подумала, что он выглядит больным. Мне посоветовали на него не ставить. - За него много не заплатят, - сказал Мейерс. - Он заявлен как тридцать пять к одному, - сказал я. - За него много не заплатят. В последний момент, - сказал Мейерс, - с него сняли массу денег. - Кто? - Кемптон и его ребята. Увидите. За него не дадут даже двух к одному. - Значит, нам не дадут три тысячи лир, - сказала Кэтрин. - Мне не нравятся эти жульнические бега! - Мы получим две сотни лир. - Почти что ничего. Ничего хорошего. Я думала,


46 мы должны получить три тысячи. - Мерзкое жульничество, - сказала Фергюсон. - Конечно, - сказала Кэтрин. - Если бы это было не жульничество, мы бы все на нее поставили. Но мне так хотелось иметь три тысячи. - Пойдем вниз, возьмем выпить и посмотрим, что они заплатят, - сказал Круэл. Мы прошли туда, где вывешивали объявления, прозвенел гонг к оплате, и за победу Япалака было объявлено 18.50. Это значило, что оплатят меньше, чем десятую часть пари. Мы пошли в бар под главной трибуной и взяли по виски с содовой. В баре были пара знакомых итальянцев и Мак Адамс, вице-консул: они пошли с нами наверх, когда присоединились девушки. Итальянцы были преисполнены галантности, и Мак Адамс разговаривал с Кэтрин, пока мы снова спускались вниз, чтобы сделать ставки. Мистер Мейерс стоял у кассы. - Спроси, на кого он ставит, - сказал я Круэлу. - На кого вы ставите, мистер Мейерс? - спросил Круэл. Мейерс достал программу и ткнул карандашом в пятый номер. - Вы не будете против, если мы тоже на него поставим? - спросил Круэл. - Действуйте. Действуйте. Только не говорите моей жене, что я вам подсказал. - Не хотите ли выпить? - спросил я. - Спасибо. Я не пью. Мы поставили сто лир на победу пятого номера, и еще сто лир на место, оспариваемое им в гонке, и взяли еще по виски с содовой. Я был в прекрасном настроении, и по дороге мы захватили с собой еще пару итальянцев, выпили с ними и вернулись к девушкам: эти итальянцы тоже были очень галантны и могли бы поспорить в манерах с теми, которых мы подобрали раньше. Некоторое время никто не решался сесть. Я отдал Кэтрин билеты. - Что за лошадь? - Не знаю. Выбор мистера Мейерса. - Ты даже не знаешь клички? - Нет. Можешь найти ее в программке. Кажется, пятый номер. - Трогательная доверчивость, - сказала она. Номер пятый пришел первым, но за него ничего не заплатили. Мистер Мейерс был зол. - Поставить двести лир, чтобы заработать двадцать, - сказал он. Двенадцать лир за десять. Хуже не бывает. Моя жена проиграла двадцать лир. - Я пойду с тобой вниз, - сказала мне Кэтрин. Все итальянцы встали. Мы спустились вниз и прошли к выгону для лошадей. - Тебе нравится здесь? - спросила Кэтрин. - Да. Я думаю, да. - Мне тоже, - сказала она. - Но, милый, я терпеть не могу, когда надо видеть столько людей. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Не так уж много мы их видим. - Да. Но эти Мейерсы и этот из банка со своим выводком... - Он оплачивает мне по чекам, - сказал я. - Вместо него это мог бы сделать любой другой. Эти последние четыре юноши ужасны. - Мы можем остаться здесь и смотреть гонки изза изгороди. - Это будет отлично. И, милый, давай поставим на лошадь, про которую мы ничего не знаем. И пусть на нее не ставит мистер Мейерс. - Хорошо. - Мы поставили на лошадь по кличке Свет Для Меня, и она пришла четвертой в заезде из пяти. Мы облокотились на изгородь и смотрели на бежавших мимо лошадей, стучавших копытами перед нами, и видели вдалеке горы и Милан за деревьями и полями. - Я чувствую здесь себя намного чище, - сказала Кэтрин. Мокрые от пота лошади возвращались, проходя ворота, жокеи успокаивали их и привставали, чтобы спешиться под деревьями. - Ты не хочешь выпить? Мы можем принести сюда и смотреть на лошадей. - Сейчас принесу, - сказал я. - Я пошлю мальчика, - сказала Кэтрин. Она подняла руку, и из бара “Пагода” позади конюшней вышел мальчик. Мы сели за круглый железный столик. - Тебе нравится, когда мы одни? - Да, - сказал я. - Я чувствовала себя очень одинокой, когда они все здесь были. - Здесь превосходно, - сказал я. - Да. Действительно мило. - Славно. - Не разрешай мне портить тебе удовольствие, милый. Мы вернемся, как только ты захочешь. - Нет, - сказал я. - Мы останемся здесь и выпьем. А потом пойдем и встанем у рва с водой. - Ты очень добр ко мне, - сказала она. После того, как мы могли побыть вдвоем, нам было приятно снова увидеть остальных. Мы хорошо провели время. Глава 21 В сентябре пришли первые холодные ночи, потом похолодали дни и начали желтеть листья на деревьях в парке, и мы поняли, что лето уже ушло. Дела на фронте шли очень плохо, и итальянцы так и не смогли взять Сан-Габриэле. С боями на плоскогорье Баинзицца было все кончено, а в середине месяца закончились бои и за Сан-Габриэле. Они так и не были взяты. Этторе возвратился на фронт. Лошадей отправили в Рим, и здесь больше не было бегов. Круэл тоже уехал в Рим, откуда должен был вернуться в Америку. В городе дважды произошли


47 антивоенные беспорядки, а в Турине бунтовали еще сильнее. Британский майор в клубе сказал мне, что итальянцы потеряли сто пятьдесят тысяч на плоскогорье Баинзицца и в Сан-Габриэле. Он сказал, что кроме этого сорок тысяч они оставили на Карсо. Мы выпили, и он разговорился. Он сказал, что в этом году бои закончились здесь, внизу, и что итальянцы хотят откусить больше, чем могут прожевать. Он сказал, наступление во Фландрии плохо кончилось. Если они и дальше будут так терять людей, как этой осенью, союзники выдохнутся в следующем году. Он сказал, что мы все выдохлись, но все будет в порядке, пока мы сами этого не поймем. Мы все выдохлись. Главное об этом не знать. Страна, которая последней поймет, что она выдохлась, выиграет войну. Мы выпили еще раз. Не из штаба ли я? Нет. Он из штаба. Все это херня. Мы были одни в клубе и сидели на больших кожаных диванах. Его мягкие кожаные сапоги были начищены до матового блеска. Это были прекрасные сапоги. Он сказал, все это херня. Они думают только о пополнении и дивизиях. Все ругаются изза дивизий, а получив, отправляют их на смерть. Все они выдохлись. Немцы победят в войне. Старый гунн это настоящий солдат. Но они тоже выдохлись. Я спросил его о русских. Он ответил, что они тоже выдохлись. Скоро я это увижу. Тогда австрийцы выдохлись тоже. Если они получат несколько дивизий гуннов, они смогут. Он думает, они перейдут в наступление этой осенью? Конечно, они могут. Итальянцы уже выдохлись. Все знают, что они выдохлись. Старый гунн спустится через Трентино, перережет железную дорогу на Виченца, и где тогда будут итальянцы? Они уже пытались сделать это в шестнадцатом, сказал я. Но без немцев. Да, сказал я. Наверно, им это не удастся, сказал он. Это было бы слишком просто. Они придумают что-нибудь сложнее и окончательно выдохнутся. Мне нужно идти, сказал я. Пора возвращаться в госпиталь. “До свиданья,” - сказал он. Потом весело: “Удачи!” Между его пессимистичными словами и бодрым нравом был огромный контраст. Я зашел в парикмахерскую, побрился и пошел домой, в госпиталь. Моя нога поправилась настолько, что дальнейшего улучшения можно было не ждать долгое время. Я был обследован три дня назад. До окончания курса лечения в OspedaleMaggiore оставалось всего лишь несколько сеансов, и теперь я шел по улице, стараясь не хромать. Под аркой вырезал силуэты пожилой человек. Я остановился посмотреть на него. Ему позировали две девушки, и он вырезал их силуэты вместе, очень быстро двигая ножницами и глядя на них, наклонив голову. Девушки хихикали. Он показал мне силуэты прежде, чем наклеил на бумагу, а потом вручил их девушкам.

- Красавицы, - сказал он. - А как насчет вас, Tenente? Девушки ушли, рассматривая силуэты и смеясь. Это были миловидные девушки. Одна из них работала в винной лавке напротив госпиталя. - Хорошо, - сказал я. - Снимите кепку. - Нет. Вместе с ней. - Это будет не так красиво, - сказал он. - Но, - он оживился, - зато более воинственно. Он засновал ножницами по черной бумаге, потом разъял две половинки, наклеил профили на картон и протянул их мне. - Сколько? - Ничего, - он махнул рукой. - Я просто сделал их для вас. - Пожалуйста. - Я протянул ему несколько медных монет. - Сделайте одолжение. - Нет. Я сделал их для собственного удовольствия. Подарите их вашей девушке. - Большое спасибо. До встречи. - До встречи. Я пошел в госпиталь. Здесь было несколько писем, одно официальное и несколько других. Мне предоставлялся трехнедельный отпуск, а потом я должен был вернуться на фронт. Я прочитал это с большим вниманием. Хорошо, пусть будет так. Отпуск начинался четвертого октября, когда заканчивался курс лечения. Три недели: двадцать один день. Получалось двадцать пятое октября. Я сказал, что мне надо уйти, и переулком, ведущем вверх от госпиталя, пошел в ресторан, заказал обед и читал за столом письма и “CarriereDellaSera”. Одно из писем было от деда. В нем были семейные новости, патриотическая поддержка, чек на двести долларов и несколько вырезок из газет. Здесь же было скучное письмо от нашего священника, письмо от приятеля, который летал с французами, попал в бурную компанию и об этом рассказывал, и записка от Ринальди с вопросом о том, как долго я буду отлынивать в Милане и какие у меня новости. Он просил достать пластинок для патефона и прилагал список. За обедом я выпил маленькую бутылку кьянти, потом кофе с рюмкой коньяка, дочитал газету, положил письма в карман, оставил газету на столе вместе с чаевыми и вышел. В палате госпиталя я снял форму, надел пижаму, опустил занавеску на двери, ведущей на балкон, и сидя на кровати, читал “Бостонскую газету” из пачки, которую оставила для своих мальчиков миссис Мейерс. “Чикаго уайтсокс” победила в кубке Американской Лиги, а “Нью-Йорк джайентс” лидировала в Национальной Лиге. Бэйб Рут играл нападающим за Бостон. Газеты были скучными, новости банальными и местными, а новости о войне безнадежно устарели. Все новости американцев были об учеб-


48 ных лагерях. Я был рад, что я не был в учебном лагере. Оставались еще новости бейсбола, но я не имел к ним никакого интереса. Обилие газет отбивало к ним интерес. Газеты были не очень свежими, но я читал их, чтобы себя занять. Интересно, закроются ли спортивные лиги, если Америка как следует ввяжется в войну. Наверное, нет. В Милане все еще продолжались бега, когда военное положение уже не могло быть хуже. Во Франции бегов уже не было. Оттуда прибыл наш Япалак. Дежурство Кэтрин начиналось в девять часов. Я слышал ее шаги по коридору, когда она шла на дежурство, и потом видел ее в холле. Она обошла несколько палат, и в конце обхода вошла в мою. - Я опоздала, милый, - сказала она. - Было много работы. Как ты? Я рассказал ей об отпуске и газетах. - Отлично, - сказала она. - Куда ты хочешь поехать? - Никуда. Хочу остаться здесь. - Глупость. Выбери место, и я поеду с тобой тоже. - А как быть с твоей работой? - Не знаю. Но я что-нибудь придумаю. - Ты прелесть. - Нет. Не трудно распоряжаться жизнью, когда тебе нечего терять. - Что ты имеешь в виду? - Ничего. Я только подумала, какими маленькими кажутся преграды, которые когда-то были большими. - Я думаю, это будет трудно устроить. - Нет, милый. Если нужно, я просто все брошу. Но до этого не дойдет. - Куда мы сможем уехать? - Не знаю. Куда хочешь. Куда-нибудь, где мы никого не знаем. - Тебе безразлично, куда ехать? - Да. Мне понравится любое место. Она казалась расстроенной и напряженной. - Что случилось, Кэтрин? - Ничего. Ничего не случилось. - И все-таки. - Ничего. В самом деле, ничего. - Я же вижу. Скажи, любимая. Ты ведь можешь сказать мне. - Пустяки. - Скажи мне. - Я не хочу. Я боюсь сделать тебя несчастным или огорчить. - Этого не будет. - Ты уверен? Меня это не беспокоит, но я боюсь огорчить тебя. - Нет. Если это не огорчает тебя. - Я не хочу говорить. - Скажи мне. - Я должна? Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Да. - У меня будет ребенок, милый. Уже почти три месяца. Ты не огорчен? Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Ты не должен огорчаться. - Все в порядке. - И это все в порядке? - Конечно. - Я все делала. Я испробовала все, но это не принесло результата. - Я не огорчен. - Я ничего не смогла сделать, милый, и это меня не беспокоит. Тебе не надо расстраиваться и огорчаться. - Я беспокоюсь только о тебе. - И вот это. Ты не должен этого делать. Люди имеют детей всегда. Все имеют детей. Это естественная вещь. - Милая. Ты удивительно милая. - Нет. Но ты не должен думать об этом, милый. Я буду стараться, я не принесу тебе неприятностей. Я знаю, я приношу сейчас неприятности. Но ведь до этого я была хорошей девочкой? Ты и не знал обо всем этом, правда? - Да. - Все будет по-прежнему. Ты просто не должен беспокоиться. Я вижу, ты беспокоишься. Перестань сейчас же. Хочешь выпить? Я знаю, вино всегда делает тебя бодрым. - Нет. Я и так бодр. И ты и вправду славная. - Нет. Я - нет. Но я сделаю все, чтобы нам быть вместе, если ты выберешь, куда нам ехать. Это должен быть прелестный октябрь. У нас будет славное время, милый, и я буду писать тебе каждый день, пока ты будешь на фронте. - Где ты будешь? - Пока не знаю. Но где-нибудь в хорошем месте. Я выберу перед всем этим. - Некоторое время мы сидели в тишине и молчали. Кэтрин сидела на кровати, и я смотрел на нее, но мы не прикасались друг к другу. Мы были порознь, как бывает всегда, когда кто-нибудь входит в комнату, и люди начинают стесняться. Она протянула руку и положила ее на мою. - Ты не сердишься, милый? - Нет. - И у тебя нет чувства, что ты попал в ловушку? - Может быть, немного. Но не из-за тебя. - Физиология всегда заставляет чувствовать, что ты в ловушке. Она ушла куда-то далеко, сидя со мной рядом и не отнимая своей руки. - Всегда - это плохое слово. - Прости. - Все в порядке. Но ты знаешь, что у меня никогда не было детей. Я даже никогда не любила. И я стараюсь быть такой, как ты хочешь, а потом ты


49 говоришь “всегда”. - Давай отрежем мне язык, - предложил я. - Милый! - Она возвратилась оттуда, где только что была. - Не обращай на меня внимания. - Мы были снова теперь вместе, и чувство неловкости ушло. - Мы действительно с тобой одно, и нам не надо устраивать размолвок. - Мы и не будем. - Но люди делают именно так. Они любят друг друга и нарочно устраивают размолвки, и ссорятся, а потом вдруг оказывается, что они уже не одно целое. - Мы не ссоримся. - Нам нельзя. Потому что нас здесь только двое, а весь мир подчиняется им. Если что-нибудь произойдет между нами, и мы расстанемся, они захватят и нас. - Им не удастся нас получить, - сказал я. - Потому что ты тоже храбрая. А с храбрыми ничего не случается. - Храбрые тоже умирают. - Но только один раз. - Не знаю. Кто это сказал? - “Трус умирает тысячью смертей, храбрый только одной?” - Да. Кто это сказал? - Не знаю. - Наверно, он был трус, - сказала она. - Он слишком много знал о трусах и ничего о храбрых. Храбрый, может быть, умирает две тысячи раз, если он умный. - Не знаю. Сердце храброго понять трудно. - Да. Это и помогает им не сойти с дороги. - Весомая мысль. - Ты прав, милый. И сказал по заслугам. - Ты смелая. - Нет, - сказала она. - Но я хочу быть на них похожа. - А я нет, - сказал я. - Я знаю свое место. Имел достаточно времени, чтобы узнать. Я похож на подающего, который выбивает двести тридцать и знает, что лучше ему не сделать. - Что это за подающий, выбивающий двести тридцать? Звучит ужасно волнующе. - Нет. Это значит - посредственный нападающий в бейсболе. - Но все же нападающий, - уколола она меня. - Я догадывался, что мы оба тщеславны, - сказал я. - Но ты храбрая. - Нет. Но надеюсь, что буду. - Мы оба храбрые, - сказал я. - Я тоже храбрый, когда выпью. - Мы прекрасные люди, - сказала Кэтрин. Она подошла к шкафу и принесла коньяк и рюмку. - Выпей, милый, - сказала она. - Ты ужасно хороший.

- Не хочется. - Немного. - Хорошо. - Я налил треть стакана и выпил. - Очень много, - сказала она. - Я знаю, коньяк напиток героев. Но ты не увлекайся. - Где мы будем жить после войны? - Скорее всего, в доме для престарелых, - сказала она. - Три года назад я смотрела в будущее глазами подростка и думала, что война кончится к Рождеству. Сейчас я думаю, она кончится, когда сын станет лейтенантом. - Может, он станет генералом. - Если это Столетняя война, у него будет на это время. - Хочешь выпить? - Нет. Тебя это делает счастливым, милый, а у меня только кружится голова. - Ты не пьешь даже бренди? - Нет, милый. Я очень старомодная жена. Я поднял с пола бутылку и налил еще один стакан. - Пойду лучше посмотрю твоих соотечественников, - сказала Кэтрин. - Почитай газеты, пока я вернусь. - Тебе обязательно надо идти? - Сейчас или позднее. - Ладно. Лучше сейчас. - Я вернусь чуть поздней. - Я закончу с газетами, - сказал я. Глава 22 Ночью повернуло на холод, и на следующий день пошел дождь. Дождь был очень сильным, когда я возвращался домой из OspedaleMaggiore, и я был промокшим, когда пришел. Наверху, в моей комнате, дождь тяжелыми потоками падал на балкон, и ветер ударял брызгами в стекло дверей. Я переоделся и выпил немного бренди, но бренди было неприятным на вкус. Ночью я почувствовал тошноту, а утром после завтрака меня вырвало. - Нет никаких сомнений, - сказал госпитальный хирург. - Посмотрите на его глаза, мисс. Мисс Гэйдж посмотрела. Они дали мне зеркало. Белки глаз были желтыми, и это была желтуха. Я был болен ей около двух недель. По этой причине мы не могли провести отпуск вместе. Мы хотели поехать в Паланца на ЛагоМаггиоре. Там было хорошо осенью, когда с деревьев опадали листья. Можно было ходить пешком или ловить на озере форель. Это было лучше, чем в Стреза, потому что в Паланца обычно было не так много людей. В Стреза можно легко добраться из Милана, и поэтому там всегда были знакомые. Рядом с Паланца было живописное село, и на лодке можно доплыть до рыбачьих островов, на самом большом из которых работал ресторан. Но мы не поехали никуда.


50 Однажды, когда я лежал из-за желтухи в постели, в комнату вошла мисс Ван Кампен, открыла дверь шкафа и увидела пустые бутылки. Я посылал портье отнести их вниз, и, полагаю, она видела, как он их нес, и пришла, чтобы отыскать остальные. Большей частью здесь были бутылки из-под вермута, марсалы, капри, иногда попадались пустые фляги из-под кьянти, и было несколько бутылок из-под коньяка. Швейцар вынес несколько больших бутылей, в которых хранят вермут, и оплетенные соломой фляги от кьянти, оставив напоследок несколько коньячных бутылок. Их и обнаружила мисс Ван Кампен. Больше всего ее взбесила бутылка в форме медведя, в которую когда-то был налит кюммель. Она держала ее на весу, медведь сидел с поднятыми лапами, в его стеклянную голову была вставлена пробка, а на стенки прилипло несколько кристаллов. Я засмеялся. - Здесь был кюммель, - сказал я. - Лучший кюммель привозят в таких бутылках. Его поставляют из России. - Это ведь все бутылки из-под бренди, не так ли? - спросила мисс Ван Кампен. - Мне не видно их отсюда, - сказал я. – Но, наверное, так. - И как долго все это продолжалось? - Я покупал их и приносил сам, - сказал я. - Меня часто навещали итальянские офицеры, и я держал коньяк, чтобы угощать их. - А сами вы это не пили? - спросила она. - Я пил тоже. - Бренди, - сказала она. - Одиннадцать пустых бутылок из-под бренди и еще эта медвежья жидкость. - Кюммель. - Я пришлю кого-нибудь убрать их. Здесь все пустые бутылки? - Пока - да. - А я еще жалела вас, когда вы заболели желтухой. Но жалеть вас - это бесполезная трата времени. - Спасибо. - Вас можно понять в нежелании вернуться на фронт. Но я думаю, вы могли бы попытаться найти что-нибудь более умное, чем вызывать желтуху алкоголизмом. - Чем-чем? - Алкоголизмом. Не притворяйтесь глухим. - Я промолчал. - Если вы не придумаете что-нибудь еще, боюсь, вам придется возвратиться на фронт сразу после выздоровления. Не думаю, что умышленно вызванная желтуха дает право на отпуск. - Не думаете? - Да. - Мисс Ван Кампен, вы когда-нибудь болели желтухой? Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Нет, но видела это много раз. - Вы замечали, какое удовольствие она доставляет пациентам? - Я думаю, это все-таки лучше фронта. - Мисс Ван Кампен, - сказал я. - Вы когда-нибудь видели мужчину, который пытается избавиться от армии, лягая себя в мошонку? Мисс Ван Кампен проигнорировала этот актуальный вопрос. Ей оставалось или проигнорировать этот вопрос или покинуть комнату. Покидать комнату она не хотела, потому что давно уже меня невзлюбила и теперь хотела свести счеты. - Я видела много мужчин, которые занимались членовредительством, чтобы избежать фронта. - Это другое дело. Я тоже видел мужчин, которые занимались членовредительством. Но я спросил у вас, видели ли вы мужчину, который лягал бы для этого себя в мошонку. По ощущениям это ближе всего к желтухе, и, я думаю, найдется мало женщин, испытавших это на себе. Поэтому я и спросил вас, мисс Ван Кампен, болели ли вы когда-нибудь желтухой, потому что... - Мисс Ван Кампен покинула палату. Чуть позже пришла мисс Гэйдж. - Что вы наговорили Ван Кампен? Она в бешенстве. - Мы сравнивали ощущения. Я предположил, что она никогда не пробовала рожать. - Вы сумасшедший, - сказала мисс Гэйдж. - Она готова снять с вас скальп. - Она уже имеет мой скальп, - сказал я. - Она лишила меня отпуска и может попытаться подвести меня под трибунал. Для этого у нее есть достаточно возможностей. - Она никогда вас не любила, - сказала мисс Гэйдж. - За что? - Она говорит, что я допился до желтухи, чтобы не возвращаться на фронт. - Фи! - Сказала мисс Гэйдж. - Я присягну, что вы не берете в рот спиртного. И все присягнут, что вы не берете его в рот. - Она нашла бутылки. - Я вам сто раз говорила выбросить их отсюда. Где они сейчас? - В шкафу. - У вас есть чемодан? - Нет. Положите их в этот рюкзак. - Я отдам их портье. - Она направилась к двери. - Минутку, - сказала мисс Ван Кампен. - Я возьму эти бутылки. - С ней был портье. - Отнесите их, пожалуйста, - сказала она. - Я хочу показать их врачу, когда подготовлю рапорт. Она спустилась в холл. Портье нес рюкзак. Он знал, что в нем лежит. Ничего не случилось. За исключением того, что я лишился отпуска.


51 Глава 23 Вечером перед отправкой на фронт я послал портье занять мне место в поезде, когда он придет из Турина. Поезд отходил в полночь. Он формировался в Турине и приходил в Милан около половины одиннадцатого вечера, где оставался на станции до времени отправки. Чтобы занять место, нужно было прийти туда заранее. Портье взял с собой друга, пулеметчика в отпуске, который работал в швейной мастерской: они были уверены, что вдвоем им удастся удержать место. Я дал им денег на билет и сказал взять мой багаж. Он состоял из большого рюкзака и двух сумок. Около пяти часов вечера я сказал госпиталю “прощай” и вышел. Мой багаж лежал у портье в комнате, и я сказал, что буду на станции незадолго до полуночи. Жена портье назвала меня “синьорино” и заплакала. Она вытерла глаза, пожала мне руку и заплакала снова. Я похлопал ее по плечу, и она заплакала еще сильнее. Она иногда штопала мне вещи, и была очень низкой коренастой женщиной с добрым лицом и седыми волосами. Когда она плакала, искривлялось все ее лицо. Я спустился во двор, где была винная лавка за углом, зашел в нее и ждал внутри, глядя на улицу из окна. Снаружи было темно, холодно и туманно. Я заплатил за кофе и граппу и смотрел на людей, проходящих в свете фонарей. Я увидел Кэтрин и постучал в окно. Она оглянулась, увидела меня и улыбнулась, и я вышел, чтобы ее встретить. Она была в темно-голубой накидке и фетровой шляпе. Мы пошли вместе по тротуару мимо винной лавки, потом пересекли рыночную площадь и поднялись по улице, где за аркой начиналась соборная площадь. Здесь были трамвайные пути и позади них собор. Слева от нас были магазины, их окна светились, а дальше был вход в галерею. На площади стоял туман, и когда мы подошли к скрытому в нем фасаду собора, он оказался очень большим, а его камни были мокрыми. - Хочешь войти внутрь? - Нет, - сказала Кэтрин. Мы пошли вдоль стены. В тени одного из контрфорсов стоял с девушкой солдат, и мы прошли мимо них. Они стояли плотно прижавшись к камням, и он укрыл ее своей накидкой. - Они похожи на нас, - сказал я. - На нас никто не похож, - сказала Кэтрин. Она не выглядела беспечной. - Я хочу, чтобы у них было место, куда пойти. - Это не сделает их счастливей. - Не знаю. Каждый должен иметь место, куда бы он мог пойти. - У них есть собор, - сказала Кэтрин. Мы пересекли длинный конец площади и оглянулись на собор. Он был прекрасен в тумане. Мы стояли пе-

ред магазином добротных кож. В витрине были выставлены сапоги для верховой езды, рюкзак и лыжные ботинки. Каждая вещь была выставлена, как экспонат: рюкзак в центре, сапоги для верховой езды с одной стороны и лыжные ботинки с другой. Кожа была темной, гладкой и маслянистой, как на потертом седле. Электрический свет отбрасывал блики на темной маслянистой коже. - Когда-нибудь мы покатаемся на лыжах. - Через два месяца начнется лыжный сезон в Мюррене, - сказала Кэтрин. - Давай туда поедем. - Конечно, - сказала она. Мы прошли мимо витрин и свернули на другую улицу. - Я никогда здесь не была. - Это дорога, которой я ходил в госпиталь, - сказал я. Это была узенькая улочка, и мы держались правой стороны. Здесь было много людей, гуляющих в тумане. Здесь были магазины, и все окна светились. Мы заглянули в окно с грудой сыра. Я остановился у входа в оружейную лавку. - Зайдем на минуту. Мне надо купить оружие. - Какое оружие? - Пистолет. - Мы вошли внутрь, я расстегнул ремень и положил его с пустой кобурой на прилавок. За прилавком были две женщины. Одна из них вынесла несколько пистолетов. - Он должен помещаться сюда, - сказал я, открывая кобуру. Это была серая кожаная кобура, которую я купил из вторых рук, чтобы носить в городе. - У них есть хорошие пистолеты? - спросила Кэтрин. - Все они одинаковые. Можно попробовать вот этот? - спросил я у женщины. - Теперь у нас нет тира, - сказала она. - Но он очень хороший. Выбрав его, вы не ошибетесь. Я щелкнул взведенным спусковым крючком. Пружина была в меру сильной, но мягкой. Я прицелился и спустил крючок еще раз. - Им уже пользовались, - сказала женщина. - Он принадлежал офицеру, который был отличным стрелком. - Ему продали его вы? - Да. - А как вы получили его назад? - От его ординарца. - Может быть, это мой, - сказал я. - Сколько стоит? - Пятьдесят лир. Это очень дешево. - Хорошо. Дайте две запасных обоймы и коробку патронов. Она достала их из-под прилавка. - Вам не нужна сабля? - спросила она. - У меня есть несколько подержанных очень дешевых сабель. - Я уезжаю на фронт, - сказал я.


52 - О да, тогда сабля вам ни к чему, - сказала она. Я заплатил за пистолет и патроны, заполнил обойму и вставил ее на место, положил пистолет в пустую кобуру, наполнил патронами запасные обоймы и положил их в кожаные карманы кобуры, а потом пристегнул кобуру к ремню. Пистолет ощущался тяжестью на ремне. Все-таки, подумал я, лучше иметь штатный пистолет. К нему всегда можно достать патроны. - Теперь мы окончательно вооружились, - сказал я. - Это было единственное дело, которое я должен был не забыть сделать. Кто-то взял мой пистолет, когда меня отправляли в госпиталь. - Я надеюсь, что он хороший, - сказала Кэтрин. - Нужно что-нибудь еще? - спросила женщина. - Нет. - У пистолета есть вытяжной шнурок. - Да, я заметил. - Женщине хотелось продать чтонибудь еще. - Вам не нужен свисток? - Думаю, что нет. Мы попрощались с женщинами и вышли. Кэтрин посмотрела в окно. Женщина выглянула и поклонилась нам. - Что это за маленькое зеркало в деревянной оправе? - Чтобы привлекать птиц. Их кладут на поле, и жаворонки вылетают, а итальянцы их стреляют. - Изобретательный народ, - сказала Кэтрин. Милый, ты ведь не стрелял жаворонков в Америке? - Нарочно - нет. Мы пересекли улицу и пошли по другой стороне. - Сейчас я чувствую себя лучше, - сказала Кэтрин. - Когда мы вышли, у меня было ужасное чувство. - Нам всегда лучше, когда мы вместе. - Мы всегда будем вместе. - Да, если не считать того, что я уезжаю в полночь. - Не думай об этом, дорогая. Мы шли по улице. В тумане желтели огни. - Ты не устал? - Спросила Кэтрин. - А ты? - У меня все в порядке. Приятно бродить так. - Только давай не будем делать это слишком долго. - Да. Мы свернули в переулок, где не было света и продолжили прогулку. Я остановился и поцеловал Кэтрин. Целуя ее, я почувствовал ее руку на своем плече. Она расстегнула плащ и накрыла им нас обоих. Мы стояли на тротуаре у высокой стены. - Пойдем куда-нибудь, - сказал я. - Хорошо. Мы шли по переулку, пока он не вывел на широкую дорогу, что была рядом с каналом. На друАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

гой стороне высились кирпичные здания. Впереди, в конце улицы, я увидел трамвай, который въезжал на мост. - Мы можем взять извозчика у моста, - сказал я. Мы стояли на мосту в тумане в ожидании транспорта. Прошло несколько трамваев, полных людей, едущих домой. Потом проехал экипаж, но в нем уже кто-то был. Стал накрапывать дождь. - Мы можем дойти пешком или доехать на трамвае, - сказала Кэтрин. - Сейчас найдем экипаж, - сказал я. - Вот как раз подъезжает. Кучер остановил лошадь и опустил металлический значок у счетчика. Верх экипажа был поднят, нона водительском пальто были капли дождя. Лакированный цилиндр тоже блестел от воды. Мы сидели на заднем сиденье в темноте от поднятого верха кареты. - Куда ты сказал ему ехать? - На вокзал. Через дорогу от него есть отель, где мы можем остановиться. - Мы можем пойти туда? Без багажа? - Да, - сказал я. Мы долго ехали к вокзалу переулками под дождем. - Мы будем обедать? – Спросила Кэтрин. - Я думаю, что проголодаюсь. - Мы закажем обед в номер. - Мне не во что переодеться. У меня нет даже ночной сорочки. - Мы купим, - сказал я и окликнул кучера. - Езжайте по Виа-Манцони. - Он кивнул и свернул влево на следующем углу. На большой улице Кэтрин увидела магазин. - Вот здесь, - сказала она. Я попросил кучера остановиться, Кэтрин слезла, перешла тротуар и скрылась внутри. Я сидел, откинувшись в экипаже, и ждал ее. Шел дождь, и я чувствовал запах мокрой улицы и дымящихся боков лошади под дождем. Она вернулась со свертком, села, и мы поехали дальше. - Я буду очень экстравагантной, милый, - сказала она, - в этой тонкой ночной сорочке. У отеля я попросил Кэтрин подождать в экипаже, а сам вошел и переговорил с управляющим. Было много свободных номеров. Потом я пошел к экипажу, заплатил кучеру, и мы с Кэтрин вошлив гостиницу. Мальчик с блестящими пуговицами нес пакет. Менеджер провел нас к лифту. Там было много красного плюша и бронзы. Менеджер поднялся с нами в лифте. - Месье и мадам желают обедать у себя в номере?” - Да. Вы можете принести меню? – Сказал я. - Хотите что-нибудь особенное на ужин?


53 Лифт миновал три этажа, потом щелкнул и остановился. - Какая у вас есть дичь? - Можно приготовить фазана или вальдшнепа. - Вальдшнепа, - сказал я. - Мы шли по коридору. По обеим сторонам было много дверей.Ковер был потертым. Управляющий остановился, отпер дверь и открыл ее. - Здесь. Прекрасный номер. Мальчик с блестящими пуговицами положил сверток на стол в центре комнаты. Управляющий раздвинул оконные шторы. - Туманно, - сказал он. Комната была обставлена в красном плюше. Здесь было много зеркал, два кресла и широкая кровать с атласным одеялом. Дверь вела в ванную. - Я сейчас пришлю меню, - сказал менеджер. Он поклонился и вышел. Я подошел к окну и выглянул на улицу, потом потянул за шнур, и толстые плюшевые портьеры сдвинулись. Кэтрин сидела на кровати, глядя нахрустальный подсвечник. Она сняла шляпу, и ее волосы блестели под лампой. Она увидела себя в одном из зеркал и поднесла руки к волосам. Я видел ее в трех других зеркалах. Она не выглядела счастливой. Она сбросила свой плащ на кровать. - В чем дело, дорогая? - Я еще никогда не чувствовала себя девкой, сказала она. Я подошел к окну, раздвинул портьеры и выглянул наружу. Я не думал, что это будет так. - Ты не шлюха. - Я знаю это, милый. Но не приятно чувствовать себя такой же. - Ее голос был сухим и плоским. - Это лучший отель из тех, где мы можем устроиться, - сказал я. Я выглянул в окно. На другой стороне площади светились огни вокзала. Туда ехали экипажи по улице, и еще я увидел деревья в парке. Огни отеля отражались на мокрой мостовой. Ох, черт, подумал я, неужели сейчас время ссориться? - Подойди сюда, пожалуйста, - сказала Кэтрин. Сухость уже исчезла из ее голоса. - Подойди, пожалуйста. Я опять хорошая девочка. - Я посмотрел на кровать. Она улыбалась. Я подошел, сел на кровать рядом с ней и поцеловал ее. - Ты моя хорошая девочка. - Конечно, твоя, - сказала она. После обеда мы почувствовали себя лучше, а потом, после, мы чувствовали себя очень счастливыми, и в какой-то миг номер показался нам нашим домом. Раньше нашим домом была моя комната в госпитале, а теперьимстал этот номер в гостинице. Пока мы ели, Кэтрин надела на плечи мою рубашку. Мы были очень голодны, и еда была дей-

ствительно хороша, и мы выпили бутылку Капри и бутылку Сент-эстефа. Большую часть выпил я, но Кэтрин тоже выпила немного и почувствовала себя совсем хорошо. На ужин у нас был вальдшнепа с соусом, картофель,жареные каштаны, салат и сабайон на сладкое. - Прекрасная комната, - сказала Кэтрин. - Это прекрасный номер. Мы будем останавливаться здесь всегда, когда будем в Милане.” - Забавный номер. Но приятный. - Замечательная вещь, - сказала Кэтрин. – Люди с хорошим вкусом меня поймут. Этот красный плюш просто отличен. Зеркала тоже очень привлекательны. - Ты чудесная девушка. - Я не знаю, каковоздесь просыпаться утром. Но это действительно прекрасный номер. - Я налил еще стакан Сент-эстефа. - Я хочу, чтобы мы сделали что-нибудь действительно греховное, - сказала Кэтрин. - Все, что мы делаем, так просто и невинно. Мы ведь не сделали ничего плохого. -Ты чудесная девушка. - И я ужасно голодна. - Ты прекрасная простая девушка, - сказал я. - Да. Никто не понимал этого до тебя. - Однажды, когда я впервые тебя встретил, я целый день думал о том, как мы пойдем вместе в отель “Кавур” и как все будет. - Это было очень нахально с твоей стороны. Но это ведь не “Кавур»? - Нет. Туда бы нас не пустили. - Когда-нибудь они пустят нас. Но как мы отличаемся друг от друга, дорогой. Я никогда не думала ни о чем подобном. - Вообще никогда не думала об этом? - Совсем немного, - сказала она. - Ах ты чудесная девушка. Я налил еще стакан вина. - Я очень простая девушка, - сказала Кэтрин. - Я так и думал сначала. Я думал, что ты сумасшедшая. - Я и была немного сумасшедшей. Но я не была сумасшедшейв тяжелой форме. Я запутала тебя, дорогой? - Вино-великая вещь, - сказал я. “Оно заставляет забыть все плохое. - Это прекрасно, - сказала Кэтрин. - Но у моего отца от него очень сильная подагра. - У тебя есть отец? - Да, - сказала Кэтрин. –И у него подагра. Ты никогда с ним не встретишься. А у тебя разве нет отца? - Нет, - сказал я. - Отчим. - А он мне понравится? - Тебе не придется встречаться с ним.


54 - У нас такое прекрасное время, - сказала Кэтрин. – Больше меня вообще ничего не интересует. Я так счастлива быть твоей женой! Пришел официант и убрал посуду. Немного погодя мы притихли и слушали, как за окном идет дождь. Внизу на улице прогудел автомобиль. - Но за моей спиной я всегда чувствую Время, крылатой колесницей спешащее рядом, - сказал я. - Я знаю это стихотворение. Это Марвелл. Но там речь идет о девушке, которая не хотела жить с мужчиной. Моя голова была очень ясной и свежей, и мне хотелось говорить о делах. - Где ты будешь рожать? - Не знаю. В лучшем месте, которое смогу найти. - Как ты все устроишь? - Лучшим образом, который смогу. Не волнуйся, милый. Мы сможем иметь несколько детей, прежде чем закончится война. - У нас еще будет много времени для этого. - Я знаю. Мы можем сделать это в любое время, когда захотим. - Нет. - Не переживай, дорогая. Ты была прекрасна до сих пор, а теперь ты начинаешь нервничать. - Не буду. Как часто ты будешь мне писать? - Каждый день. Они читают ваши письма? - Они не умеют читать по-английски достаточно хорошо, чтобы понимать все. - И я буду писать очень путано, - сказала Кэтрин. - Ну, не слишком уж путано. - Я просто буду их сбивать с толку. - Боюсь, что нам уже пора идти. - Хорошо, милый. - Мне не хочется уходить из нашего милого домика. - Мне тоже. - Но мы должны идти. - Хорошо. Но мы никогда не селимся в наших домах надолго. - Мы будем. - Я тебе приготовлю хорошенький домик, когда ты вернешься. - Может быть, я вернусь очень скоро. - Вдруг тебя ранят чуть-чуть в ногу. - Или в мочку уха. - Нет, я хочу, чтобы твои уши оставались такими, как есть. - А мои ноги? - В ноги ты уже был ранен. - Нам надо идти, дорогая. Действительно. - Хорошо. Иди первым.”

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Глава 24 Мы спустились по ступенькам вниз, не вызывая лифта. Ковер на лестнице был вытерт. Когда мы спустились, я заплатил за обед, и официант, приносивший его нам, сидел у двери на стуле. Он вскочил и поклонился, я прошел с ним в соседнюю комнату и заплатил по счету за проживание. Хозяин отнесся ко мне, как к другу и отказался от задатка, но когда ушел, то не забыл посадить у двери официанта, чтобы я не мог выйти, не заплатив. Я думаю, это случалось даже с его друзьями. У нас бывает так много друзей на войне. Я попросил официанта найти экипаж, он взял у меня из рук сверток Кэтрин и вышел под зонтом. Я смотрел в окно, как он пересекает улицу под дождем. Мы стояли в комнате и смотрели в окно. - Как ты себя чувствуешь, Кэт? - Сонно. - А я чувствую голод и пустоту. - Ты взял с собой что-нибудь поесть? - Да. В дорожной сумке. Я увидел подъезжающий экипаж. Он остановился, голова лошади была понурена под дождем, официант вышел, раскрыл зонт и пошел по направлению к отелю. Мы встретили его у двери и вышли под зонтом по мокрому тротуару к стоящему на обочине экипажу. В водосточной трубе бежала вода. - Ваш сверток на сиденье, - сказал официант. Он стоял с зонтом, пока мы садились, и я дал ему на чай. - Большое спасибо. Приятного путешествия, сказал он. Извозчик поднял вожжи, и лошадь тронулась. Официант повернулся и пошел под зонтом к отелю. Мы проехали улицу и повернули влево, потом повернули вправо, к вокзалу. Два карабинера стояли под фонарем, где почти не было дождя. Их фуражки сверкали в лучах света. Дождь казался прозрачным и чистым под лучами фонарей. Из-под навеса вышел носильщик, подняв плечи от дождя. - Нет, - сказал я. - Спасибо. Нет надобности. Он вернулся в свое укрытие под арку. Я повернулся к Кэтрин. Ее лицо было в тени кареты. - Нам нужно прощаться. - Мне можно войти внутрь? - Нет. - До свиданья, Кэт. - Ты скажешь ему, куда ехать? - Да. Я назвал извозчику адрес. Он кивнул. - Пока, - сказал я. - Береги себя и маленькую Кэтрин. - До свиданья, милый. - До свиданья, - сказал я. Я вышел на дождь, и экипаж тронулся. Кэтрин наклонилась, и я увидел на свету ее лицо. Она улыбнулась и помахала мне


55 рукой. Экипаж поехал по улице, Кэтрин указала на арку. Я посмотрел туда: там не было никого, кроме двух карабинеров. Я понял, что она хотела сказать мне уйти с дождя. Я встал под арку и смотрел, как экипаж заворачивает за угол. Потом я пошел через вокзал и перрон к поезду. Портье ждал меня на платформе. Я пошел за ним к поезду, продвигаясь в толпе через забитый людьми проход к двери, где в углу переполненного купе сидел пулеметчик. Мой рюкзак и дорожные сумки были над его головой, на багажной полке. Здесь было много людей, стоящих в коридоре, и все находящиеся в купе смотрели на нас, когда мы вошли. В поезде не хватало мест, и все были враждебно настроены друг к другу. Кто-то похлопал меня по плечу. Я оглянулся. Это был худой рослый капитан-артиллерист с красным рубцом на щеке. Он смотрел через стекло двери из коридора и потом вошел. - Что вы хотите сказать? - спросил я. Я обернулся и увидел его. Он был выше меня, его лицо казалось худым в тени фуражки, а рубец был свежим и блестящим. Все в купе посмотрели на меня. - Нельзя так делать, - сказал он. - Нельзя посылать солдата, чтобы занять место. - А я сделал так. Он сглотнул, и я увидел, как движется вверх и вниз его кадык. Пулеметчик стоял рядом со своим местом. Еще кто-то смотрел на нас из-за стекла. В купе все молчали. - Вы не правы. Я пришел сюда на два часа раньше. - Что вы хотите? - Сесть. - Я тоже. - Я смотрел на него и чувствовал, что все купе настроено против меня. Я не винил его. Он был прав. Но я хотел сидеть. Все по-прежнему молчали. - Черт, - подумал я. - Садитесь, синьор капитан, - сказал я. Пулеметчик отошел, и капитан сел. Он посмотрел на меня. Он выглядел обиженным. Но он сидел. “Возьмите мои вещи”, - сказал я пулеметчику. Мы вышли в коридор. Поезд был полон, и я знал, что у нас нет шансов найти свободное место. Я дал пулеметчику и портье по десять лир. Они пошли по коридору и вышли на перрон, заглядывая в окна, но мест не было нигде. - Может быть, кто-то сойдет в Брешии, - сказал портье. - В Брешии набьются еще больше, - сказал пулеметчик. Я попрощался с ними, мы пожали друг другу руки, и они ушли. Оба они были расстроены. Когда поезд тронулся, нас много стояло в коридоре. Отъезжая, я увидел огни станции и стрелок. Дождь все еще не кончился, окно вскоре стало

мокрым, и за ним уже ничего нельзя было увидеть. Потом я уснул на полу в коридоре, положив сначала бумажник с документами в карман гимнастерки, а деньги под брюки так, что они находились между моей ногой и штаниной. Я проспал всю ночь, просыпаясь в Брешии и Вероне, когда в поезд вошло много людей, но каждый раз засыпал снова. Я положил голову на одну из дорожных сумок, а другую обнял рукой, чувствуя этот сверток, и любой мог перешагнуть через меня, если не хотел наступить. Многие спали на полу в коридоре. Другие стояли, держась за оконные прутья или прислонившись к двери. Этот поезд всегда был переполнен. Глава 25 Теперь, осенью, все деревья стояли голыми, а дороги были покрыты грязью. Я ехал в Горицию из Удине на грузовике. По дороге мы опередили другие машины, и теперь я смотрел по сторонам. Тутовые деревья стояли голыми, а поля были коричневого цвета. На дороге лежали мокрые мертвые листья рябин, и рабочие утрамбовывали в колеях щебень, который лежал кучами между деревьями вдоль дороги. Мы увидели город и в нем туман, который отрезал горы. Мы пересекли реку, и я увидел, что она вышла из берегов. В горах шли дожди. Мы въехали в город, миновали фабрики, потом дома и виллы, и я увидел, что многие дома разрушены артиллерийским огнем. На узкой улочке мы обогнали машину британского Красного Креста. Водитель был в фуражке, его лицо было очень загорелым и худым. Мне он был незнаком. Я вышел из грузовика на площади перед городской ратушей, водитель подал мне рюкзак, я взял его, пристегнул дорожные сумки и пошел на нашу виллу. У меня не было чувства возвращения домой. Я пошел по влажному гравию аллеи, глядя на виллу в просвете между деревьями. Все окна были закрыты, но дверь открыта. Я вошел внутрь и обнаружил майора, сидящего за столом в голой комнате с картами и отпечатанными на машинке листами на столе. - Привет, - сказал он. - Как ты? - Он казался высоким и постаревшим. - Я в порядке, - сказал я. - Как все? - Все уже кончилось, - сказал он. - Снимай свое снаряжение и садись. Я положил свой узел и две сумки на пол, а фуражку на узел. Потом я принес от стены стул и сел к столу. - Это было плохое лето, - сказал он. - Ты уже здоров? - Да. - И уже получил награды? - Да. В общем, получил. Большое спасибо. - Покажи.


56 Я приоткрыл накидку, чтобы он мог видеть две ленточки. - Тебе выдали коробочки с медалями? - Нет. Только бумаги. - Медали прибудут позже. На это требуется больше времени. - Как вы хотите мной распорядиться? - Все машины в разъезде. Шесть из них на севере от Капоретто. Ты знаешь Капоретто? - Да, - сказал я. Я запомнил его маленьким белым городом с колокольней в долине. Это был чистый маленький городок, где был прекрасный фонтан на площади. - Они работают там. Сейчас там много больных. Бои кончились. - Где другие? - Две в горах, а четыре все еще на Баинзицца. Еще две санитарных части на Карсо, с третьей армией. - Куда вы хотите меня направить? - Если нравится, можешь поехать на Баинзицца и принять четыре машины. Джино там уже слишком долго. Ты ведь, кажется, всего этого не видел? - Нет. - Там было очень плохо. Мы потеряли там четыре машины. - Я слышал. - Да. Ринальди писал тебе. - Где Ринальди? - Здесь, в госпитале. Летом и осенью ему пришлось туго. - Я думаю. - Это было скверно, - сказал майор. - Ты не представляешь, как это было скверно. Я часто потом думал, как тебе повезло, что тебя ранило до этого. - Представляю. - Следующий год будет хуже, - сказал майор. Может, они атакуют и теперь. Они говорят, что будут атаковать, но я не представляю как. Это будет позже. Ты видел реку? - Да. Она вышла из берегов. - Я не верю, что они смогут наступать, когда пошли дожди. Скоро выпадет снег. Как там твои сограждане? Будут здесь еще американцы, кроме тебя? - Они готовят армию в десять миллионов. - Я надеюсь, когда-нибудь мы их увидим. Но французы сожрут их всех. Мы здесь не получим ничего. Ладно, оставайся здесь на ночь, а утром поезжай на маленькой машине и пришли назад Джино. Я пошлю с тобой кого-нибудь, кто знает дорогу. Джино обо всем тебе расскажет. Они еще бросают понемногу снаряды, но все уже кончилось. Заодно посмотришь на Баинзицца. - Буду рад его увидеть. Я рад возвратиться к вам, синьор Маггиоре. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Он улыбнулся. - Это ты очень хорошо говоришь. Я так устал от этой войны. Если бы я отсюда уехал, не знаю, смог бы я вернуться. - Все так плохо? - Да. Так плохо и еще хуже. Иди помойся с дороги и найди своего друга Ринальди. Я вышел и потащил свои сумки по лестнице. Ринальди не было в комнате, но все вещи были там, я сел на кровать, размотал обмотки и снял с правой ноги ботинок. Потом я лег на кровать. Я устал, и моя правая нога болела. Мне показалось глупым лежать на кровати в одном ботинке, поэтому я сел, расшнуровал второй ботинок и бросил его на пол, потом снова лег на шерстяное одеяло. В комнате было душно от закрытого окна, но я был слишком усталым, чтобы встать и открыть его. Я увидел, что все мои вещи лежат в углу комнаты. Снаружи начинало темнеть. Я лежал на кровати, думал о Кэтрин и ждал Ринальди. Я обещал себе думать о Кэтрин только по ночам, когда ложился спать. Но сейчас я был усталым, и мне было нечего делать, поэтому я лежал и думал о ней. Я думал о ней, когда вошел Ринальди. Он выглядел так же, как всегда. Может быть, немного худощавее. - Привет, бэби, - сказал он. Я сел на кровати. Он подошел, сел и обнял меня рукой. “Добрый старый бэби”, - он постучал меня по спине, и я взял его за руки. - Старый бэби, - сказал он. - Покажи мне свое колено. - Тогда придется снимать штаны. - Снимай свои штаны, бэби. Здесь все свои. Я хочу посмотреть, что они с тобой сделали. - Я встал, снял брюки и повязку с колена. Ринальди сел на пол, осторожно согнул мою ногу в колене и снова выпрямил. Он провел пальцем по шраму, потом взялся пальцами под коленной чашечкой и мягко потряс колено. - Дальше не гнется? - Нет. - Это преступление - отправлять тебя на фронт. Они должны были добиться полного сгибания. - Сейчас это намного лучше, чем было. Оно было негибким, как доска. Ринальди согнул его сильнее. Я смотрел на его руки. У него были прекрасные руки хирурга. Я видел верхнюю часть его головы. Его волосы сияли и были гладко расчесаны на пробор. Он согнул колено еще сильнее. - Ох! - сказал я. - Тебе надо бы еще подлечиться механотерапией, - сказал Ринальди. - Сейчас лучше, чем было. - Я это вижу, бэби. В этом я разбираюсь лучше тебя. - Он поднялся и сел на кровати. - Твое колено


57 - хорошая работа. - Он закончил с коленом. - Рассказывай мне, как все было. - Мне нечего рассказать, - сказал я. - Я вел тихую жизнь. - Ты ведешь себя, как женатый человек, - сказал он. - Что с тобой случилось? - Ничего, - сказал я. - Что случилось с тобой? - Меня убивает эта война, - сказал Ринальди. Она меня подавляет. - Он обхватил свое колено руками. - Ого, - сказал я. - Разве я не могу иметь человеческих порывов? - Можешь. Я вижу, ты прекрасно провел время. Расскажи мне. - Я оперировал все лето и всю осень. Я работал все время. Я выполнял все работы. Всех самых трудных они оставляют мне. Ей-Богу, бэби, я становлюсь славным хирургом. - Это звучит лучше. - У меня нет времени даже думать. Ей-Богу, даже думать: я оперирую. - Правильно. - Но сейчас, бэби, все по-другому. Сейчас я не оперирую, и я чувствую себя, как в аду. Это ужасная война, бэби. Поверь мне. Сейчас ты меня обрадуешь. Ты привез пластинки? - Да. Они были в рюкзаке, в картонной коробке, завернутой в бумагу. Я слишком устал, чтобы вынимать их оттуда. - Ты плохо себя чувствуешь, бэби? - Я чувствую себя, как в аду. - Эта война ужасна, - сказал Ринальди. - Иди сюда. Мы выпьем и будем веселее. И нам будет легче влачить свой прах. Мы будем себя прекрасно чувствовать. - Я болел желтухой, - сказал я. - И мне нельзя пить. - О, бэби, - сказал Ринальди. - Каким ты ко мне вернулся. Ты вернулся серьезным и с больной печенью. Война - скверная штука, скажу я тебе. Зачем мы ее делаем? - Все-таки мы выпьем. Я не хочу напиваться, но мы выпьем. Ринальди пересек комнату, подошел к умывальнику и принес два стакана и бутылку коньяка. - Австрийский коньяк, - сказал он. - Семь звездочек. Все, что мы захватили на Сан-Габриэле. - Ты был там? - Нет. Я не был нигде. Я все время оперировал здесь. Видишь, бэби, это твой старый стакан от зубной щетки. Я хранил его в память о тебе. - В память, что нужно чистить зубы. - Нет. Для этого у меня есть свой. Я хранил его, чтобы он напоминал мне, как ты пытался по утрам отчистить зубы от Вилла Росса, ругался, ел аспи-

рин и проклинал проституток. Все время, когда я вижу этот стакан, я думаю о том, как ты пытался отчистить свою совесть зубной щеткой. Он подошел к кровати. - А теперь поцелуй меня и скажи, что ты уже не такой серьезный. - Я тебя никогда не поцелую. Ты похож на обезьяну. - Я знаю, что ты в общем, воспитанный англосаксонский мальчик. Я знаю. Этот мальчик раскаивается. Я подожду до тех пор, пока я увижу англосаксонца, отчищающегося зубной щеткой от проституток. - Налей в стакан коньяк. Мы чокнулись стаканами и выпили. Ринальди смеялся надо мной. - Я напою тебя, вытащу твою печень, вставлю хорошую итальянскую печенку и сделаю тебя снова мужчиной. Я протянул стакан, чтобы он налил еще. На улице теперь было темно. Держа стакан с коньяком в руке, я встал и открыл окно. Дождь кончился. Похолодало, и деревья были окутаны туманом. - Не надо выливать коньяк в окно, - сказал Ринальди. - Если не хочешь пить, лучше отдай мне. - Иди знаешь куда, - сказал я. Я был рад снова увидеть Ринальди. Два года он занимался тем, что дразнил меня, и мне это нравилось. Мы очень хорошо понимали друг друга. - Ты женился? - спросил он меня с кровати. Я стоял, прислонившись к стене у окна. - Еще нет. - Ты влюблен? - Да. - В эту англичанку? - Да. - Бедный бэби. Она к тебе благосклонна? - Да. - Я думаю, она благосклонна к тебе на деле? - Заткнись. - Ладно. Ты увидишь, что мужчина я крайне деликатный. Она еще... ? - Райни, - сказал я. - Пожалуйста, заткнись. Заткнись, если хочешь оставаться моим другом. - Я не хочу быть твоим другом, бэби. Я твой друг. - Тогда заткнись. - Оллрайт. Я вернулся к кровати и сел рядом с Ринальди. Он сидел со стаканом в руке и смотрел в пол. - Ты понимаешь меня, Райнин? - О, да. Всю свою жизнь я натыкаюсь на святые темы. Но с тобой это бывало очень редко. Хотя, я думаю, у тебя они тоже должны быть. - Он смотрел в пол. - А у тебя их нет? - Нет.


58 - Совсем? - Да. - И я могу говорить что угодно о твоих матери и сестре? - И даже о твоей сестре, - быстро сказал Ринальди. Мы оба засмеялись. - Старый супермен, - сказал я. - Может быть, я ревнивец. - Нет. Ты - нет. - Не в этом смысле. Не в этом. У тебя есть женатые друзья? - Да, - сказал я. - А у меня нет, - сказал Ринальди. - Нет таких, которые друг друга любят. - Почему? - Они не любят меня. - Но почему? - Потому что я змей. Я змей познания. - У тебя все смешалось. Дерево было познания. - Нет, это был змей. - Он повеселел. - Ты нравишься мне больше, когда не зарываешься так глубоко, - сказал я. - Я люблю тебя, бэби, - сказал он. - Ты обрываешь меня, когда я становлюсь великим итальянским мыслителем. Но я знаю и много такого, о чем не говорю. Я знаю больше, чем ты. - Да. Знаешь. - Но ты лучше проведешь время. Даже раскаиваясь, ты его проведешь лучше. - Не думаю, что это так. - О, да. Это правда. Я уже бываю счастлив только когда работаю. - Он снова смотрел в пол. - Ты оправишься от этого. - Нет. Кроме работы, я люблю только две вещи: одна мешает моей работе, а другая длится только полчаса или пятнадцать минут. Иногда меньше. - Иногда много меньше. - Может, у меня есть успехи, бэби. Ты этого не знаешь. Но здесь есть только две вещи и моя работа. - Найдутся и другие. - Нет. Мы никогда ничего не находим. Мы рождаемся со всем, что у нас есть, и больше ничего не узнаем. Мы никогда не получаем ничего нового. Мы все начинаем, будучи уже завершенным. Ты должен радоваться, что ты не римлянин. - Здесь нет таких существ, как римляне. Есть только римские рассуждения. Ты так горд своими недостатками. Ринальди поднял глаза и засмеялся. - Остановимся, бэби. Я устал так много думать. Он выглядел усталым еще тогда, когда вошел. - Скоро обед. Я рад, что ты вернулся. Ты мой лучший друг и брат по оружию. - Когда братья по оружию обедают? - спросил я. - Сейчас. Выпьем еще раз за твою печень. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Как у апостола Павла. - Ты не точен. Там было о вине и желудке. Вкусите немного вина для пользы желудка. - Все, что есть в бутылке, - сказал я. - Ради чего угодно. - За твою девушку, - сказал Ринальди. Он протянул свой стакан. - Хорошо. - Я никогда не скажу о ней ничего грязного. - Не напрягай себя. Мы выпили коньяк. - Я целомудрен, - сказал он. - Я такой же, как ты, бэби. И я тоже заведу себе англичанку. В общемто, я первый познакомился с твоей девушкой, но она была немного высоковата для меня. И высокую девушку в сестры, - процитировал он. - Целомудренный ум, - сказал я. - Потому меня и называют Ринальди Чистейший. - Ринальди Грязнейший. - Пошли, бэби. Нам надо спуститься поесть, пока мой ум все еще целомудрен. Я умылся, расчесал волосы, и мы спустились по лестнице. Ринальди был слегка пьян. В комнате, где мы обедали, еще не все было готово. - Я пойду принесу бутылку, - сказал Ринальди. Он поднялся по лестнице. Я сел за стол, он вернулся и налил нам по полстакана коньяка. - Слишком много, - сказал я, поднял и посмотрел через коньяк на лампу, стоявшую на столе. - На пустой желудок не так уж много. Это удивительная вещь. Совершенно выжигает желудок. Для тебя ничего хуже уже не придумать. - Ладно. - Саморазрушение изо дня в день, - сказал Ринальди. - Это разрушает желудок и заставляет трястись руки. Как раз то, что нужно для хирурга. - Ты это рекомендуешь? - От всей души. Я не использую ничего другого. Выпей это, бэби, и приготовься стать больным. Я выпил полстакана. В холле раздался голос ординарца: “Суп! Суп готов!” Майор вошел, кивнул нам и сел. Он казался очень маленьким за столом. - Все собрались? - спросил он. Ординарец поставил перед ним суповую чашу, и он налил себе оттуда полную тарелку. - Все здесь, - сказал Ринальди. - Если не считать священника. Если бы он знал, что вернулся Фредерико, он давно бы уже был здесь. - Где он? - спросил я. - В триста седьмом, - сказал майор. Он был занят супом. Он вытер губы, заботливо обтерев седые, завернутые вверх усы. - Я думаю, он придет. Я сказал им и оставил ему записку, что ты приехал.


59 - Я скучаю по шуму в столовой, - сказал я. - Да, теперь стало тихо, - сказал майор. - Я буду шуметь, - сказал Ринальди. - Выпей вина, Энрико, - сказал майор. Он наполнил мой стакан. Принесли спагетти, и мы все занялись им. Мы заканчивали его, когда вошел священник. Он был таким же, как всегда: маленьким, загорелым и казавшимся плотным. Я встал, и мы поздоровались за руку. Он положил руку мне на плечо. - Я пришел сразу, как узнал, - сказал он. - Садись, - сказал майор. - Ты опоздал. - Гуд ивнинг, - сказал Ринальди, используя английские слова. Они были взяты из словаря искусителя священника, капитана, который немного говорил по-английски. - Добрый вечер, Ринальдо, - сказал священник. Ординарец принес ему суп, но он сказал, что начнет сразу со спагетти. - Ну как вы? - спросил он меня. - Прекрасно, - сказал я. - Как тут у вас? - Выпей, священник, - сказал Ринальди. - Немного вина за твой желудок. Ты знаешь, это из апостола Павла. - Да, я знаю, - вежливо сказал священник. Ринальди налил ему стакан. - Апостол Павел, - сказал Ринальди. - Он виновник всех ужасов. - Священник посмотрел на меня и улыбнулся. Я заметил, что насмешки теперь его не трогают. - Этот апостол Павел, - сказал Ринальди. - Он был развратник и истощился от женщин, а когда уже не мог испытать страсть, объявил, что страсть - это плохо. Когда он уже все закончил, он издал правила для нас, тех, которые еще имеют страсть. Разве не так, Фредерико? Майор улыбнулся. Теперь мы ели тушеное мясо. - Я никогда не спорю о святом с наступлением темноты, - сказал я. Священник поднял глаза от тарелки с мясом и улыбнулся мне. - Теперь и он влюбился в священника, - сказал Ринальди. - Где все добрые старые насмешники над священником? Где Кавальканти? Где Брюнди? Где Цезаре? Что я должен травить священника один, без поддержки? - Он хороший священник, - сказал майор. - Он хороший священник, - сказал Ринальди. Но все еще священник. Я хочу сделать столовую похожей на прежние времена. Я хочу сделать Фредерико счастливым. Черт с тобой, священник! Я увидел, как майор посмотрел на него и увидел, что он пьян. Его тонкое лицо было бледным. Линия волос казалась очень черной над белым лбом. - Все в порядке, - сказал священник. - Все в порядке.

- Черт с тобой, - сказал Ринальди. - К черту все проклятые дела. - Он откинулся на стуле. - Он перенапрягся и устал, - сказал мне майор. Он закончил с мясом и вытер подливку кусочком хлеба. - Плевал я на все, - сказал столу Ринальди. - Черт со всеми делами. - Он вызывающе оглядел вокруг стола, его глаза были тусклыми, а лицо бледным. - Хорошо, - сказал я. - К черту все дела. - Нет-нет, - сказал Ринальди. - Так нельзя делать. Так нельзя. Я говорю, что так нельзя. Есть только холод и пустота, и ничего, кроме этого. И ничего кроме. Я говорю вам. Ни черта нет. Я знаю это, когда кончаю работать. Священник покачал головой. Ординарец убрал посуду с мясом. - Почему ты ел мясо? - Повернулся Ринальди к священнику. - Разве ты не знал, что сегодня Пятница? - Четверг, - сказал священник. - Вранье. Пятница. Ты ел тело нашего Господа. Это мясо Бога, я знаю. Мясо мертвых австрийцев. Вот что вы съели. - Белое мясо офицеров, - сказал я, заканчивая старую шутку. Ринальди засмеялся. Он налил в свой стакан. - Не обращайте на меня внимания, - сказал он. Я просто немного спятил. - Вам бы хорошо съездить в отпуск, - сказал священник. Майор покачал ему головой. Ринальди посмотрел на священника. - Ты думаешь, мне надо в отпуск? Майор снова покачал священнику головой. Ринальди смотрел на священника. - Поступайте, как нравится, - сказал священник. - Не езжайте, если не хотите. - Черт с вами, - сказал Ринальди. - Они пытаются от меня избавиться. Каждый вечер они пытаются избавиться от меня. Я борюсь с этим. Что из того, что у меня это? Каждый это имеет. Все в мире это получают. - Сначала, - сказал он, подражая манере лектора, - это маленький прыщик. Потом мы замечаем на груди сыпь. Потом мы уже не обращаем внимания ни на что. Мы верим только во ртуть. - Или сальварсан, - спокойно прервал его майор. - Продукт ртути, - сказал Ринальди. Теперь он был в очень приподнятом настроении. - Я знаю коечто лучше всего этого. Добрый старый священник, - сказал он. - Тебе никогда этого не заработать. Бэби может заработать. Это несчастный случай на производстве. Простой несчастный случай на производстве. Ординарец принес сладкое и кофе. Десерт был


60 похож на пудинг из черного хлеба с густой подливкой. Лампа коптила, черный дым оседал на стекло внутри. - Принесите свечи и заберите лампу, - сказал майор. Ординарец принес две зажженные свечи на блюдце и унес лампу, задув ее по дороге. Ринальди теперь был тих. Казалось, что он уже в порядке. Мы еще поговорили и после кофе вышли в холл. - Ты хочешь поговорить со священником, - сказал мне Ринальди. - Мне нужно в город. Спокойной ночи, священник. - Спокойной ночи, Ринальдо, - сказал священник. - Еще увидимся, Фреди, - сказал Ринальди. - Да, - сказал я. - Возвращайся пораньше. Он состроил рожу и вышел. Майор стоял рядом с нами. - Он слишком много работал и устал, - сказал он. - И еще он думает, что у него сифилис. Я в это не верю, но может быть и так. Он лечит себя сам. Спокойной ночи. Вы уедете на рассвете, Энрико? - Да. - Тогда до свиданья, - сказал он. - Удачи. Педуччи поднимет вас и поезжайте с ним. - До свиданья, синьоре Маггиоре. - До свиданья. Они говорят, что австрийцы начнут наступление, но я этому не верю. Надеюсь, что не начнут. Где-нибудь еще, но не здесь. Джино обо всем расскажет. Телефон теперь работает хорошо. - Я буду постоянно докладывать. - Пожалуйста. Я вас об этом и прошу. Спокойной ночи. Не позволяйте Ринальди пить много бренди. - Я постараюсь. - Спокойной ночи, священник. - Спокойной ночи, синьоре Маггиоре. Он ушел в свой кабинет. Глава 26 Я подошел к двери и выглянул наружу. Дождь уже кончился, но на улице был туман. - Может, лучше пойдем наверх? - спросил я священника. - Мне скоро нужно уходить. - Пойдем наверх. Мы поднялись по лестнице и вошли в комнату. Я лег на кровать Ринальди. Священник сел на мою койку, которую уже застелил ординарец. В комнате стояла темнота. - Ну, - сказал он. - Как вы на самом деле? - В порядке. Просто к вечеру устал. - Я тоже устал. Хотя вроде бы и нет причин. - Что вы думаете о войне? - Я думаю, она скоро кончится. Не знаю почему, но я это чувствую. - В чем это выражается? Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Вы видели, каким стал ваш майор? Кротким. Сейчас многие такие. - Я чувствую себя так же. - Лето было ужасным, - сказал священник. Теперь он был увереннее в себе, чем до моего отъезда. - Вы не представляете, как это было. За исключением того, что видели сами и что знаете по рассказам. Этим летом многие поняли, что такое война. Даже офицеры, о которых я думал, что они никогда этого не поймут. Сейчас понимают и они. - И что будет потом? - Я погладил одеяло рукой. - Не знаю, но я не думаю, что это может продолжаться долго. - И что случится? - Они прекратят войну. - Кто? - Обе стороны. - Надеюсь, - сказал я. - Вы не верите? - Я не верю в то, что когда-нибудь остановятся обе стороны. - Я тоже так не считаю. Нельзя надеяться на слишком многое. Но когда я вижу, как изменились люди, мне кажется, это не может продолжаться. - Кто выиграл этим летом? - Никто. - Выиграли австрийцы, - сказал я. - Они не отдали нам Сан-Габриэле. И они выиграли. Они не прекратят войну. - Если они чувствуют, как и мы, они могут остановиться. Они прошли через те же вещи. - Никто не остановится, пока побеждает. - Вы меня обескураживаете. - Я только говорю то, о чем думаю. - Значит, вы думаете, что это будет вечно? И ничего не произойдет? - Не знаю. Я думаю только о том, что австрийцы не остановятся, пока одерживают победы. Это в поражениях мы становимся христианами. - Австрийцы и так христиане - за исключением боснийцев. - Я не имею в виду формальных христиан. Я говорю о любви к Богу. Он промолчал. - Мы сейчас все кроткие, потому что нас побили. Кем бы мог стать Христос, если бы Петр спас Его в саду? - Тем же, кем и стал. - Я так не думаю, - сказал я. - Вы обескураживаете меня, - сказал он. - Я верю, и я молюсь, чтобы что-то произошло. Я чувствую, что это очень близко. - Может быть, что-то и случится. Но это случится с нами. Все было бы в порядке, если бы они чувствовали, как и мы. Но они бьют нас. И чувствуют иначе.


61 - Многие из солдат чувствуют то же самое. И это не потому, что они побиты. - Они были побиты еще в начале. Они были побиты, когда их забрали с ферм и послали в армию. Вот почему крестьянин мудр: он побит еще в начале. Дайте им силу и тогда увидите, какие они мудрые. Он промолчал. Он думал. - Теперь у меня будет депрессия, - сказал я. - Я стараюсь не думать об этих вещах. Я никогда об этом не думаю, и только когда начинаю о них говорить, они сами входят в голову. - Все же я на что-то надеюсь. - На поражение? - Нет. На что-то большее. - Большего ничего нет. Если не считать победы. Это может быть хуже. - Долгое время я в нее верил. - Я тоже. - А теперь я не знаю. - Все равно будет то или другое. - Я не верю больше в победу. - Я тоже. Но я не верю и в поражение. Хотя, может, оно и лучше. - Во что вы тогда верите? - В сон, - сказал я. - Он встал. - Простите, что я был так долго. Но я так люблю с вами разговаривать. - Мне было очень приятно поговорить снова. Я сказал о сне, ничего не подразумевая. Он стоя подал мне руку в темноте. - Сегодня я сплю в триста седьмом, - сказал он. - А я уеду ранним утром на пост. - Я найду вас, когда вернетесь. - И мы будем вместе бродить пешком и говорить. - Я проводил его до двери. - Не спускайтесь, - сказал он. - Очень приятно, что вы вернулись. Хотя это не так приятно для вас. - Он положил мне руку на плечо. - У меня все в порядке, - сказал я. - Спокойной ночи. - Спокойной ночи. Чао! - Чао! - сказал я. Я смертельно хотел спать. Глава 27 Я проснулся, когда пришел Ринальди, но он не разговаривал, и я уснул снова. Утром я оделся и ушел, когда еще было темно. Ринальди не проснулся, когда я уходил. До этого я никогда не был в Баинзицца, и теперь мне было странно подниматься по склону, занятому когда-то австрийцами, с другой стороны реки от того места, где я был ранен. Здесь была новая крутая дорога со множеством машин. Выше она выравнивалась, и я видел леса и крутые склоны, укрытые туманом. Леса были взяты быстро, и

поэтому их не успели уничтожить. Потом, выше, где дорога не была защищена горами, она была укрыта циновками по сторонам и сверху. Дорога кончилась у разрушенного села. Выше начинались позиции. Вокруг было много артиллерии. Дома сильно пострадали от обстрелов, но дело было очень хорошо организовано, и везде были вывески. Мы нашли Джино, и он принес кофе, а позже мы пошли с ним, встретились с необходимыми людьми, и я осмотрел посты. Джино сказал, что британские машины работают ниже от Баинзицца, у Равне. Он был в большом восхищении от британцев. Здесь все еще довольно часто бывают артиллерийские обстрелы, сказал он, но раненых не очень много. Сейчас, в сезон дождей, здесь может оказаться больше больных. Кое-кто считает, что австрийцы предпримут наступление, но Джино этому не верит. Мы предполагаем атаковать тоже, но вряд ли удастся вовремя доставить свежие войска, поэтому он считает, что и этого не получится. Еда здесь была скудной, и он был бы рад достать что-нибудь сытное в Гориции. Что там было на обед? Я рассказал ему, и он сказал, что это восхитительно. Больше всего его восхитило dolce. Я не описывал его в деталях, только сказал, что это было dolce, и думаю, он решил, что это было нечто большее, чем хлебный пудинг. Знаю ли я, куда он должен ехать? Я ответил, не знаю, но несколько машин находятся в Капоретто. Он надеется, его пошлют туда. Это был приятный маленький городок, и он любил высокие горы, тянувшиеся за ним. Он был прекрасным парнем и, казалось, все его любили. Он сказал, что под СанГабриэле был настоящий ад, и еще это захлебнувшееся наступление под Ломом. Он сказал, что австрийцы имеют большее количество орудий в лесах вдоль гребня горы в Терново на той стороне и выше нас, и дороги сильно обстреливаются по ночам. У нас стоит батарея морских орудий, которая действует ему на нервы. Я узнаю их посвист. Обычно бьют залпом два орудия, одно за другим, и при взрыве разлетаются огромные осколки. Он показал мне один гладкий с зазубренными краями кусок металла около фута длиной. Металл был похож на баббит. - Я не думаю, что они очень эффективны, - сказал Джино. - Но они меня пугают. У них такой звук, как будто они летят прямо на тебя. Сначала гул, потом сразу свист и взрыв. Что толку, что он тебя не ранит, если он пугает тебя до смерти? Он сказал, что на позициях сейчас стоят против нас хорваты и немного мадьяр. Наши войска все еще находятся в состоянии готовности к атаке. Здесь не хватит средств связи и нет позиций для отступления, если австрийцы решат начать атаку. Есть прекрасные оборонительные позиции


62 вдоль невысоких гор, которые переходят в плоскогорье, но никто ничего не делает, чтобы обустроить их для обороны. Кстати, что я думаю о Баинзицца? - Я думал, что здесь будет ровнее, более похоже на плоскогорье. Я не представлял, что здесь все так изломано. - Altopiano, - сказал Джино. - Но не piano. Мы возвратились в подвал дома, где он жил. Я сказал, что гребень горы с ровной вершиной и небольшим ущельем легче и практичнее использовать, чем ряд мелких гор. В горах атаковать не труднее, чем на равнине, настаивал я. - Смотря какие горы, - сказал он. - Вспомни, СанГабриэле плоско. А дошли до нее они сравнительно легко. - Не так уж и легко, - сказал он. - Да, - сказал я. - Но это был особый случай, потому что здесь была скорее крепость, чем гора. Австрийцы укрепляли ее годами. Говоря о войне, я имел в виду, что тактически никто не сможет удержать линию фронта на одной из цепей последовательно вытянутых гор, потому что ее будет слишком легко обойти. Необходимо иметь возможность перемещения, а в горах ее не очень много. Кроме того, при стрельбе сверху вниз всегда будут перелеты. Если отступит один из флангов, лучшие люди будут оставлены на вершинах гор. Я не верю в войну в горах. Я много думал об этом, сказал я. Мы засядем на одной горе, они засядут на другой, и так будет до тех пор, пока кто-то не решит начать: тогда все снова спустятся вниз. - А что нам остается делать, если у нас линия фронта идет в горах? - спросил он. Над этим я еще не работал, сказал я, и мы оба засмеялись. - Но, - сказал я, - в прежние времена австрийцев всегда секли в четырехугольнике под Вероной. Им позволяли спуститься на равнину и били их там. - Да, - сказал Джино. - Но это были французы, а тактические проблемы всегда легче решать, когда воюешь в чужой стране. - Да, - согласился я. - Когда это твоя страна, ее трудно использовать в чисто научных целях. - Русские смогли, заманив Наполеона. - Да, но у них множество земли. Если вы попытаетесь заманить отступлением Наполеона в Италии, вы окажетесь в Бриндизи. - Ужасный город, - сказал Джино. - Ты когда-нибудь там был? - Проездом. - Я патриот, - сказал Джино. - Но я не могу любить Бриндизи или Таранто. - Тебе нравится Баинзицца? - спросил я. - Священная земля, - сказал он. - Но я хотел бы, чтобы на ней лучше рос картофель. Знаешь, когда Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

мы сюда вошли, мы нашли здесь картофельные поля, посаженные австрийцами. - Тут в самом деле так плохо с едой? - Я любитель поесть, и досыта здесь никогда не наедался, хотя и голодным тоже не был. Столовая здесь средняя. На передовой кормят хорошо, а тем, кто в резерве, дают меньше. Кто-то где-то обманывает. Здесь должно быть много пищи. - Спекулянты куда-нибудь продают. - Да. Батальоны на линии фронта получают, сколько захотят, а тем, кто сзади, дают очень мало. Мы уже съели австрийскую картошку и все каштаны из леса. Они должны бы кормить нас лучше. Мы любители поесть. Я уверен в том, что здесь много пищи. Солдатам очень плохо, когда ее не хватает. Ты когда-нибудь замечал, как это влияет на образ мыслей? - Да, - сказал я. - Победы это не принесет, а поражение - может. - Не будем говорить о поражении. Здесь говорят о нем слишком много. Все, что сделано этим летом, не может пройти тщетно. Я промолчал. Я всегда стеснялся слов о священности, славе и жертвоприношении, и не любил выражения “тщетно”. Мы слышали их иногда, стоя под дождем и так далеко от оратора, что до нас долетали только отдельные выкрикиваемые слова или читали их в воззваниях, которые расклейщик нашлепывал поверх других воззваний, и я не видел в них ничего священного, и вещи, которые назывались славными, не казались мне славой, а жертвы напоминали бойни в Чикаго, только мясо здесь просто закапывали в землю. Здесь было много слов, которые с трудом переносил слух, и в конце концов только названия городов сохранили благородство. Его сохранили еще некоторые цифры и некоторые даты, и только это вместе с названиями городов было всем, о чем можно еще было говорить и что имело какой-то смысл. Абстрактные слова, такие как слава, честь, мужество или реликвия, выглядели непристойно рядом с названиями рек, номерами полков и датами. Джино был патриотом и иногда говорил вещи, которые нас разделяли, но кроме этого он был отличным парнем, и я понимал его патриотизм. Он с ним родился. Вместе с Педуччи он на машине возвращался в Горицию. Весь этот день бушевал ветер. Ветром нагнало дождь, и теперь всюду были лужи и грязь. Штукатурка на разбитых домах была серой и мокрой. Позднее, к вечеру, дождь кончился, и со второго поста я видел мокрую осеннюю землю с тучами над вершинами гор, и с мокрых соломенных циновок, укрывающих дорогу, капала вода. Солнце выглянуло однажды, перед заходом, и осветило голые леса за гребнем горы. В лесах по эту сторону греб-


63 ня стояло много австрийских орудий, но из них только несколько стреляли. Я видел, как внезапно возникали круглые клубы дыма в небе над разрушенной фермой, стоявшей недалеко от линии фронта: нежные желтые клубы с белой вспышкой в центре. Вы видели вспышку, потом слышался треск, потом вы видели, как дымовой шар искривляется и редеет на ветру. В развалинах домов было много металлических шариков шрапнели, и они же были на дороге, недалеко от разрушенного дома у нашего поста, но в этот вечер австрийцы не стреляли вблизи нашего поста. Мы загрузили две машины и спустились по дороге, замаскированной мокрыми циновками, и последние солнечные лучи пробивались в щели между соломой. Солнце село прежде, чем мы выехали на чистую дорогу позади холма. Мы спустились по ней, и когда миновали поворот и въехали под квадратные своды туннеля из циновок, дождь пошел снова. Ночью снова поднялся ветер, и в сплошной пелене дождя начался обстрел, и потом хорваты, перейдя горные луга и остатки леса, прорвали линию обороны. Они дрались в дожде и темноте, и только контратака испуганных людей со второй линии отбросила их назад. В пелене дождя вспыхивали разрывы снарядов и сигнальные ракеты, а по всей длине линии обороны слышался ружейный и пулеметный огонь. Больше они не нападали, и в установившейся тишине мы слышали между порывами дождя и ветра звуки сильной бомбардировки далеко на севере. На пост прибывали раненые, некоторых приносили на носилках, некоторые приходили сами, других приносили на спине люди, возвращавшиеся с поля боя. Они были испуганными и промокшими насквозь. Мы загрузили две машины носилками с тяжелораненными, которые лежали в погребе дома, где располагался пост, и когда я закрывал дверь второй машины, я почувствовал, как вместе с дождем на мое лицо падает снег. Его хлопья густо и тяжело падали среди дождя. Когда взошло солнце, буря еще продолжалась, но снег кончился. Он растаял, упав на мокрую землю, и теперь снова шел дождь. На рассвете была еще одна атака, но она окончилась неудачей. Мы ждали наступления весь день, но до захода солнца ничего не произошло. Артобстрел начался на юге, ниже лесистого склона горы, где была сосредоточена австрийская артиллерия. Мы тоже ждали обстрела, но его не было. Становилось темно. Орудия стреляли с поля позади городка, и снаряды, пролетая, издавали уютный звук. Мы слышали, что наступление на юге было безуспешным. Этой ночью они больше не атаковали, но мы узнали, что фронт на севере был прорван. Ночью пришел приказ готовиться к отступлению.

Это мне сказал капитан с поста. Он узнал это в штабе. Немного позднее он пришел от телефона и сказал, что это ложь. Штаб бригады получил приказ удерживать Баинзицца во что бы то ни стало. Я спросил его о прорыве, и он сказал, что слышал о нем в штабе, и что он произошел в районе одного из корпусов двадцать седьмой армии в направлении на Капоретто. На севере весь день шло сражение. - Если эти ублюдки позволят им пройти, нам каюк, - сказал он. - Это атаковали немцы, - сказал один из офицеров. Слово “немцы” выглядело пугающе. Мы не хотели иметь дело с немцами. - Там пятнадцать дивизий немцев, - сказал этот офицер. - Они прорвали фронт, и мы отрезаны. - В штабе говорят, что эта линия должна быть удержана. Они говорят, что прорыв не сильный, и мы должны удерживать позиции в горах у Монте Маггиоре. - Где они это слышали? - В дивизии. - Приказ об отступлении тоже был из дивизии. - Мы подчиняемся армейскому корпусу, - сказал я. - Но здесь я под вашим руководством. Естественно, когда вы скажете мне ехать, я поеду. Только дайте точный приказ. - Пока приказано оставаться здесь. Заберите раненых на эвакуационный пункт. - Иногда мы перевозим их и с эвакуационного пункта в полевой госпиталь, - сказал я. - Скажите я никогда не видел отступления - если оно будет здесь, то как эвакуируются все раненые? - Всех не эвакуируют. Возьмете, сколько сможете, остальных оставите здесь. - Что я должен забрать в машины? - Госпитальное оборудование. - Оллрайт, - сказал я. Отступление началось следующей ночью. Мы получили известие, что немцы и австрийцы прорвали оборону на севере и наступают по горным долинам в направлении Чивидале и Удине. Отступление было дисциплинированным, дождливым и угрюмым. Ночью, медленно двигаясь по переполненной дороге, мы проезжали мимо медленно двигающихся под дождем войск, орудий, телег, которые тащили лошади: мулы, грузовики - все это двигалось прочь от линии фронта. Во всем этом было не больше беспорядка, чем во время наступления. Этой ночью мы помогали разгрузить полевые госпитали, расположенные в наименее разрушенных деревнях на плоскогорье, отвозя раненых к переправе у Плавы, а весь следующий день эвакуировали госпитали и эвакуационный пункт с Плавы. Дождь шел постоянно, и армия под октябрьским дождем спустилась с плоскогорья и перешла


64 реку, где начинались замечательные победы весной этого года. Мы пришли в Горицию в середине следующего дня. Дождь кончился, и город был почти пустым. На улице, по которой мы ехали, грузились в машину проститутки из солдатского борделя. Их было семеро, они были в шляпках и пальто, с небольшими чемоданчиками в руках. Две из них

плакали. Одна из остальных улыбнулась нам, высунула язык и пошевелила им вверх-вниз. У нее были пухлые губы и черные глаза. Я остановил машину, вышел и поговорил с хозяйкой. Девушки из офицерского дома уехали утром, сказала она. Куда они поехали? В Копельяно. Грузовик тронулся. Девушка с полными губами снова показала нам язык. Хозяйка помахала нам рукой. Две девушки продолжали плакать. Другие с интересом оглядывали город. Я вернулся в машину. - Нам бы поехать с ними, - сказал Бонелло. - Могла бы быть милая поездка. - Она и будет милой, - сказал я. - Черт бы ее побрал. - Это я и имел в виду, - сказал я. Мы въехали в аллею виллы. - Хотел бы я быть там, где эти упругие малютки вылезут на остановку и попрыгать на них. - Думаешь, они согласятся? - Уверен. Во второй армии эту хозяйку все знают. Мы были перед виллой. - Они называют ее Мать-Игуменья, - сказал Бонелло. - Девочки новые, но хозяйку все знают. Их привезли перед самым отступлением. - Теперь потрудятся. У них еще будет время потрудиться. - Я думаю. Хотел бы я иметь их трещину бесплатно. Они там так дорого берут, в этих домах. Правительство везде нас обмишуривает. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

- Отведи машину механикам, пусть ее осмотрят, - сказал я. - Замени масло и проверь дифференциал. Заправь бак и потом немного поспи. - Да, синьор Tenente. Вилла была пуста. Ринальди уехал с госпиталем. Майор тоже покинул виллу, забрав весь персонал в штабной машине. На окне была для меня записка: загрузить в машину материалы, сложенные в кучу в холле и двигаться в Порденоне. Механики уже уехали. Я вернулся в гараж. Пока я был на вилле, пришли две остальные машины, и водители вышли из кабин. Снова начался дождь. - Я такой сонный, что засыпал три раза, пока доехал сюда от Плавы, - сказал Пиани. - Что мы собираемся делать, Tenente? - Заменим масло, смажемся, заправимся, потом подъедем к фасаду вокруг дома и нагрузим хлам, который они оставили. - И потом поедем? - Нет, часа три поспим. - Ей-Богу, с радостью посплю, - сказал Бонелло. - Я уже не могу бодрствовать за рулем. - Как твоя машина, Аймо? - спросил я. - В порядке. - Дай мне спецовку. Я помогу тебе с маслом. - Не надо, Tenente, - сказал Аймо. - Там нечего делать. Идите упакуйте свои вещи. - Они уже упакованы, - сказал я. - Пойду принесу то, что нам оставили. Подгоните машины сразу, как они будут готовы. Они подогнали машины к фасаду виллы, и мы загрузили их оборудованием, которое было свалено в холле. Когда все было кончено, три машины выстроились в шеренгу вдоль деревьев аллеи, мокнущих под дождем. Мы вошли в виллу. - Разведите огонь на кухне и высушите вещи, сказал я. - Сухость одежды меня не беспокоит, - сказал Пиани. - Я хочу спать. - Я пойду спать на майорову кровать, - сказал Бонелло. - Буду спать, где дрыхнул старик. - Мне все равно, где спать, - сказал Пиани. - Здесь есть две кровати. - Я открыл дверь. - Я никогда не знал, что в этой комнате, - сказал Бонелло. - Это была комната старой жабы, - сказал Пиани. - Ложитесь здесь, - сказал я. - Я вас разбужу. - Если вы проспите, Tenente, нас разбудят австрийцы, - сказал Бонелло. - Не просплю, - сказал я. - Где Аймо? - Ушел на кухню. - Спите, - сказал я. - Я усну, - сказал Пиани. - Я сидя засыпал весь день. У меня вся кожа со лба на глаза наезжает. - Сними сапоги, - сказал Бонелло. - Это кровать


65 старой жабы. - Жабы для меня ничего не значат. - Пиани лежал на кровати в грязных сапогах, подложив под голову руку. Я прошел на кухню. Аймо развел огонь в плите и поставил на нее чайник с водой. - Я думаю приготовить немного pastaasciutta, сказал он. - Мы будем голодны, когда проснемся. - Ты не хочешь спать, Бартоломео? - Не очень. Лягу, когда закипит вода. Огонь сам потухнет. - Лучше бы тебе поспать, - сказал я. - Мы можем поесть сыра и тушенки. - Спагетти лучше, - сказал он. - Что-нибудь горячее будет полезно этим анархистам. Идите спать, Tenente. - В майорской комнате есть кровать. - Ложитесь там. - Нет, я поднимусь в свою старую комнату. Хочешь выпить, Бартоломео? - Когда поедем, Tenente. Сейчас оно не даст ничего хорошего. - Если проснешься в три часа, и я тебя не позову, разбуди меня. - У меня нет часов, Tenente. - Часы есть на стене в майорской комнате. - Хорошо. Я вышел, прошел через столовую и холл, и по мраморной лестнице поднялся в комнату, где мы жили вдвоем с Ринальди. На улице шел дождь. Я подошел к окну и выглянул наружу. Темнело, и я увидел три машины, выстроившиеся в линию под деревьями. Деревья были маслянистыми от дождя. Было холодно, и на ветвях висели капли. Я вернулся к постели Ринальди, лег на нее и уснул. Перед отъездом мы поели на кухне.Аймо приготовил миску спагетти с луком и положил сверху тушенку. Мы сели вокруг стола и выпили две бутылки вина, которое оставалось в подвале виллы. На улице было темно, и все еще продолжался дождь. Пиани сидел за столом очень сонный. - Отступление мне нравится больше наступления, - сказал Бонелло. - Отступая, мы пьем барберу. - Сегодня. А завтра может быть, - дождевую воду, - сказал Аймо. - Завтра мы будем в Удине. И будем пить шампанское. Там живут лентяи. Проснись, Пиани! Мы будем пить шампанское в Удине! - Я не сплю, - сказал Пиани. Он наполнил его тарелку спагетти с мясом. - Тебе не попадался томатный соус, Барто? - Нет, - сказал Аймо. - Мы выпьем шампанского в Удине, - сказал Бонелло. Он налил в стакан прозрачную красную барберу. - Мы можем нахлебаться дерьма еще до Удине, -

сказал Пиани. - Вы сыты, Tenente? - спросил Аймо. - Вполне. Дай бутылку, Бартоломео. - Я возьму по бутылке на каждого в машину, сказал Аймо. - Ты совсем не спал? - Я не люблю много спать. Я мало сплю. - Завтра будем спать в королевской постели, сказал Бонелло. Он был в хорошем настроении. - Может, завтра уснем в дерьме, - сонно сказал Пиани. - Я буду спать с королевой, - сказал Бонелло. Он оглянулся посмотреть, как я воспринял шутку. - Будешь спать с дерьмом, - сонно сказал Пиани. - Это государственная измена, Tenente, - сказал Бонелло. - Разве это не измена? - Заткнись, - сказал я. - Ты поглупел от капли вина. Снаружи шел ливень. Я посмотрел на часы. Была половина десятого. - Время катиться, - сказал я и встал. - С кем вы поедете, Tenente? - спросил Бонелло. - С Аймо. Потом с тобой. Потом с Пиани. Поедем по дороге на Кормонс. - Я боюсь, что могу уснуть, - сказал Пиани. - Хорошо. Я поеду с тобой. Потом с Бонелло. Потом с Аймо. - Это уже лучше, - сказал Пиани. - Я совсем сонный. - Я сяду за руль, а ты поспишь. - Нет. Я могу долго вести машину, если знаю, что рядом сидит кто-то, кто разбудит. - Я разбужу. Потуши свет, Барто. - Можно не заботиться об этом, - сказал Бонелло. - Нам здесь больше не жить. - У меня маленький сундучок в комнате. Поможешь отнести его вниз, Пиани? - Мы отнесем, - сказал Пиани. - Пошли, Аймо. Он вышел вместе с Бонелло в холл. Я слышал, как они поднимаются по лестнице. - Это было хорошее место, - сказал БартоломеоАймо. Он положил в свой рюкзак две бутылки вина и полкруга сыра. - Такого больше не будет. Куда они отступают, Tenente? - Говорят, за Тальяменто. Госпиталь и штаб будут в Порденоне. - Этот город лучше, чем Порденоне. - Я никогда не был в Порденоне, - сказал я. - Только проезжал мимо. - Небольшой город, - сказал Аймо.

Продолжение следует


66

Наші гості Олександр КОЗИНЕЦЬ

Україномовний автор. Народився в Лубнах на Полтавщині, мешкає в Києві. Має 27 років. Пише вірші, коротку прозу та пісні. Працює в Національному педагогічному університеті імені М. П. Драгоманова. Організував та презентував літературномистецькі проекти «Щоденник» (2010), «Щоденник. Re: make» (2012), літературноекогогічний проект «ПРОдайте їсти» (2011). Першу поетичну нагороду отримав у 2003 році. Нагороджений нагрудним знаком «Кращий освітянин року» за рейтингом тижневика «Освіта» за книгу «Щоденник. Re: make» (2012 р.). Є одним із авторів спільного проекту молодих художників і поетів України «Горицвіт» (м. Львів, 2014). Публікується в різних колективних збірках, літературних журналах та альманахах, серед який найбільш відомі «Березіль», «Буковинський журнал», «Дзвін», «Дніпро», «Золота Пектораль», «Рідний край», «Склянка часу» та ін.. Має сторінку творчості у соціальних мережах «Чай з холодним дощем». Вірші автора є на кількох поетичних ресурсах в мережі Інтернет.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

* * * Коли твій дім ще пахнув раєм, А білий світ у тебе вірив, Я вже тоді ходив по краю Твоєї затишної прірви. І кожну ніч дивився в неї, Хоч це мені не до вподоби. В ту мить з очей твоїх зелених Вовки дивилися з-під лоба. Вони хитали мою віру, Ковтали слину, пар пускали. А ти в собі носила звірів, Мене від них оберігала. Однак відчула, що на ранок Порожнім стане твій будинок. Я також звір, але крізь рани В мені болить душа людини…

* * * Реальність уже навчилась В’язати вузли на спицях, Ходити містами Сходу З клубками тонких ниток. Добраніч, моя країно… Ну як тобі зараз спиться? Чи сняться тобі могили І душі солдат з АТО? Чи бачиш обстріли з «градів», Що змінюють наші очі? Чи просиш, щоб сніг із градом Сьогодні тебе минув? Умитий сльозами рідних, Зовсім маленький хлопчик Своїх олов’яних солдатів Укотре веде на війну…

* * * І сказав Бог: Хай поети сплять з поетами, Народжують вірші, Показують до пострижень, Хрещеними обирають прозаїків; Їздять сім’ями в гості, Читають інших поетів, Обмінюються блокнотами, Обіймами, досвідом, Частіше ходять у гори На юшку із риби;


67 Малюють на аркушах Сонце, місяць, птахів, Ноти, листя, ключі, Вигадують назви збірок… І кожної ночі, лягаючи спати, Пам’ятають про те, що: Коли поети сплять із прозаїками, У них народжуються Білі вірші…

* * * Я взимку плавив лід теплом своїм, Останні весни у мені топились повінню. Та я ще не знайшов таких обійм, В яких би відчував себе наповненим. Немає страху в темряві ночей, Якщо дивитися на неї ВИнаХІДливо. Якщо шукати в ній тепло очей, В які дивитись хочеться споріднено.

НАВМАННЯ… Я поспішаю. Крізь гул машин Іду між парами людей невдячних. Довкола сотні картин, вітрин. А мені – лячно! Вони всміхаються, планують дні. В очах у них – погас інферно. Вони самотні, вони одні, Вони – буденні! Долаю відстані. Йду навмання. Несправжній час, що зла не робить… Хоч вигляд хворий, але – брехня. Мені ж бо – добре!

* * * Втома від звуків та кольорів… Настрій – для пізнього листопаду. Кожен із нас, хто хотів, уцілів, Навіть той, хто ламався чи падав! Хтось від безсилля сам попелів, Хтось порятунку шукав у втечах. Хтось божеволів і божеволів, Погоджувався, заперечував… Втома від звуків та кольорів Пледом лікується, домом і ліжком. Всі ми сповна божевільні від слів… Зовсім? Чи трішки?

ЛІКУЮЧИСЬ я лікуюся, подумки – не тривож Іванна Стеф’юк

Непростими були два місяці, Але все ж не було біди. Хай на щастя мені заміситься, Змиє небо старі сліди. Час хвилинами б’ється голосно, Міцно тисне мені в кадик. Я лікуюся, я загоююсь. Із середини. Дай води! Влітку також бувають повені – Щоб змивати сліди хотінь. Оживаючи, я наповнююсь, Я відновлюю свою тінь.

* * * Нащо я знову прийшов? Що я чекаю тепер? Все, що між нами було – Сам нещодавно стер. Все що було дорогим – Більше мені не пече. Я тебе не любив… Хочеш – спробую ще?

* * * Оголошення Надзвичайні новини Нині звичні події Незвич(ай)ні стани Забагато капканів Між країнами війни Мало сильних морально Більше паранормальних Авторитарних і Гомосексуальних Та коли в країні війна Проходять безглузді флешмоби Слід мовчати про секс Хліб вино й до вина Про застуду і СНІД Венеричні хвороби Бо нині родини Втрачають синів


68 І хоронять їх В жовту землю Синє ж небо Б’є залпами граду В мені І плекає агресію За ганебність Але нація має Продовжити рід І помститися врожаями Тож кохайтеся люди Як вистачить сил Та не знайтеся з москалями!

* * * Всередині мене зминаються аркуші… Іванна Стеф’юк

Ти якось сказала мені: – Ти ж поет? Ми давно знайомі, А ти досі не спромігся написати Хоча б коротенького вірша про мене! Я промовчав тоді… Зім’яв чимало аркушів усередині себе, Перш ніж щось народити. Однак довго не виходило так, Як я того хотів. І справа не в тому, що розбігалися слова. В іншому. Про тебе не писати, тобою жити треба! Насолоджуватися, Коли ти, сонна, ідеш умиватися; Обіймати і гладити, Коли почуваєш себе Маленькою дівчинкою; Благословити й відпустити, Коли хочеш завіятися з подругами. А по поверненні – Міцно стиснути в обіймах, Щоб відчувала, як я скучив! І повір мені, скільки б я ще Не списав усередині себе паперу – Не зможу передати інакше, Як саме й чому я тебе люблю…

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Коротка зустріч – Короткая встреча

Лілія ПАНАСЕНКО   КРИВОРІЗЬКИЙ ВАЛЬС Поглядом обіймаю Вулиць знайомих красу, Пам’яті книгу гортаю, Пісню у серці несу. Радощі і печалі Разом переживем. Милі з дитинства далі, Подих бузку й конвалій, Домни “Криворіжсталі” Вмиті весняним дощем.              Де б не була – знову спішу Стати на рідний поріг.      Доле моя, щастя моє,      Місто моє – Кривий Ріг! Вітер гуляв степами, Сиву стеріг давнину, Доки відкрила Рудана Людям землі таїну. Наче коштовне намисто, З півдня на північ ліг, Древній і вічно юний; Серця торкаєш струни, Будиш в душі відлуння, Пісня моя – Кривий Ріг!           Де б не була, серце летить      Стати на рідний поріг.      Вічно живи – тисячу літ! –      Місто моє Кривий Ріг.


69

Анна ПЄШКОВА

СТЕЖКИ Як страшно бігти стежкою кривою, Пізнавши на шляху немало ям! Здається, ти «не дружиш з головою», Бо волі не даєш своїм очам. Тому й не дивно, що наш тихий спокій Виходить часом у нестримну лють, І по кривій стежинці одинокій Німі й незрячі душі наші йдуть. Та ще страшніше – на кривій стежинці, Коли твій крок від болю остовпів, Від людства відставати наодинці І мовчки впасти посеред степів.

НАВІКИ Не прощайся зі мною до завтра, Бо, можливо, не буде його, Як не зможеш до сонця дістати Чар-промінчиком серця мого. Не прощайся зі мною сьогодні, Адже завтра – вже інше життя, І ми разом впадемо в безодню, Бо без мене твій день – забуття. Ні на крок не відходь ти від мене І тримайся міцніше за руку, Адже ми – не в цирку на арені, Щоб із серцем ставити трюки... Не прощайся зі мною ніколи, Краще мовчки піди й повернись, Бо любов упаде враз додолу – Не знайдеш, скільки в ніч не дивись! І прощання – навіки. Мов ріки, Пролітають роки... відгримить… Знай: коли попрощався навіки – Можеш втратити вже через мить.

Михаил КОРСАКОВ Воинам зоны АТО посвящается Там, где травы шумят, Я костер разведу. Боевых всех друзей Я к себе приглашу И скажу: «Всё, ребята, Дошли: нет стены. Всё отдали за то, Чтоб вернуться с войны!» И мы кружки поднимем За мир и добро, – Ведь недаром без сна Мы боролись со злом! Пусть теперь никогда Не вернётся война: Не позволим, ведь мы – Боевая семья! Я люблю свою родину, – В том ли вина? Я люблю Украину, Она, как мама – одна! Ты пришла Не ждал совсем я ничего, Когда ты постучала в дверь. Ты лишь сказала: «Я пришла…» И что же делать мне теперь? Но ты – пришла… Та первая весна ушла, И не осталось ни следа. Разбилось зеркало надежды, Осколки унесла вода. Но ты – пришла… Так много слов я растерял В погоне за мечтой туманной! И вот сейчас они звучат Уже не так, а как-то странно. Но ты – пришла… Бывает, дня мне не хватает На поиск истины железной. Я верю, ты поймешь меня, Поэтому скажу я нежно: «Благодарю, что ты пришла».


70

Микола РОМАНЮК Шкільний вчитель англійської мови за фахом і небайдужа до тернистої долі країни молода людина за «статусом свідомості», Микола «конструює»» свої вірші трибунними, але без показушного пафосу; «неканонічними» за формою, але промовистими за змістом та інтонаціями. Вони – ніби лінза, крізь яку у збільшеному масштабі чітко проглядається його позиція громадянина. Іван НАЙДЕНКО

* * * Будда казав нам пробуджуватись, Христос казав нам хреститися, Крішна казав спокутуватись, Мохамед велів молитися. І небо веліло не бачити, І сонце робило сонними, Коли Перуна позначили І вранці прийшли з іконами, З мотиками і сокирами, З попами провізантійськими. Копали і лаяли криками – То грецькими, потім римськими, Копали, рубали, стрибали, Оту рідну віру душачи, В Дніпро тоді «ідола» кидали Відступники, дикі русичі. Тоді ж і Стрибога й Ладу, Дажбога, Ярила і Леля Виносили тихо з саду, З дідівської несли оселі. І кланялись Володимиру, І били свято у ноги, Потішені своїм вибором, Одягнені в чорні тоги, І сльози лили від радості, Що в нас Христос народився, Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Забувши про давні святості І те, що Перун втопився... Отак рідна віра розтоптана, Із пам’яті намертво стерта, Крізь товщу століть не розкопана, Орлами й серпом подерта. І от хрестимося й молимось, Пробуджуємось і спокутуєм Те зло, що колись нам скоїлось Від тих, хто прийшов з отрутою. Перед нами – гора нескорена. Що робити? Зійти? обійти? Душа альпініста зморена, Як загнані китобоєм кити. Душа альпініста зранена, Надломлений альпеншток, І тіло покрилось зламами, І важко зробити крок. І кайло в руці розсохлося, І всі перетерлись троси. Вуста онімілі зсохлися. Хоч криками голоси – Ніхто не почує! Камені Лиш сиплються із гори, І стерлися гасла на знамені, Які лиш могли говорить... В такій безпорадності не була Душа молодого борця, Яка його до гори привела Вершини самого творця – Великої Джомо, великої Ма, Яку ще зовуть «Еверест», Яку він іще не скорив, не зламав, Іще не поставив хрест. І сила гори, і сила землі – Тутешній тибетський бог. Його розп’яли тут, його й вознесли Між прірв та гірських тривог... І все ж у житті буває ще так: Возносить гора тебе, І тіло твоє – придорожній знак, Дорога твоя – Тибет.


71

* * * Диким-предиким стогоном, Рваними-рваними струнами, Межами й перепонами, Стертими давніми рунами – Предки говорять, пращури! Знаками мовлять, криками, – Хочуть нас бачить кращими, А не такими звиклими – Сірими-сірими мучнями З чорними, згірклими душами, Напівслухняними учнями З вбитими в серці курушами. Хочуть нас бачить вільними, А не в якихось республіках, Гарними, добрими, сильними – Серед всесвітньої публіки. Хочуть нас бачить в злагоді Давні країни-стражники. Молять богів біля пагоди Всестепові саботажники: Дикими-дикими стогнами, Рваними-рваними струнами, – Б’ють православними дзвонами, Сурмлять побідними сурмами. Будять та й будять приспаних, П’яних, дурманом напоєних, Штурхають в плечі призваних – Лихом іще не зборених...                                                  * * * Я стукав стотонно, збиваючи руки, – Зачинені двері мовчали, Лиш ехом котились приглушені звуки, Приглушені звуки печалі. Я стукав, благав їх – не відчинялись Кремезні залізні потвори, Завісом скрипучим лише насміхались З моєї жаги, непокори...

Я стукав, кидався, і бився до крові В надії лиш бути почутим, В надії змінити щось праведним словом, – Та двері стояли редутом...

* * * Тепло колишнє не зігріє рук. Любов колишня не зігріє серця. Вуста колишні вже не зронять звук, І все колишнє більше не озветься. І все колишнє відійде в літа, І як би не благав – та вже запізно: Колишнє все просіяли сита – Душі сита: німі, черстві, залізні...

* * * Cипались громовиці З чорного неба Землі, Із зевсової правиці В стиглі вуста ріллі. Сипалися і били, Наче важким батогом, За те, що ми не любили І йшли у світи зі злом – До матері України, До батька старого – Дніпра, І катом стали, не сином, Шукаючи тут добра. Допоки шукали, ординці Встромили в наш гроб вухналі... Сипались громовиці В стиглі вуста ріллі.


72

Іван НАЙДЕНКО

«МИР УКРАЇНІ» – У ПІСНІ І В СЕРЦІ! Ще вісім років тому енергійна директорка Долинської районної дитячої музичної школи Марина Миколаївна Бєлова (колишня криворожанка, яка й душею тутешня, і всі суботи проводить у місті з ріднею), усвідомлюючи необхідність творчого змагання для прихильників музичних мистецтв як стимулу до професійного зростання, вперше зреалізувала «новонароджену» свою ідею, на які вона завжди багата, – проводити фестиваль авторської пісні й пісенної поезії. Назву йому дала, з огляду на романтичну пору проведення, символічну і ємку – «Долинський листопад». Спершу захід вийшов локальним: участь у ньому брали переважно вихованці самої музичної школи і нечисленні «почесні гості» з інших міст. Подія вдалася, попри скептичні перестороги тлумачів приказки про «перший блин – комком», і незабаром фестиваль офіційно проголосили відкритим, відтак він став масштабнішим і … традиційним. Тепер вже важко переоцінити це феєричне дійство, яке дає змогу і аматорам, і професіоналам виконавських жанрів показати прем’єрні творчі здобутки, тобто «вийти на люди» з ними, поспілкуватися з однодумцями, зарядитися новою енергією… Зокрема, й чимало наших криворіжців зазвичай туди відправляються, «обов’язково» досягаючи призових вершин, – там, кажуть, значно ширше поле для самовираження, ніж у пересиченому культурницькими подіями мегаполісі, аура інша... Нещодавно відбувався вже восьмий «листопадовий» фестиваль! Зважаючи на те, що країна борониться від чужоземної агресії, що практично увесь народ невтомно допомагає своїй армії, творчі долинчани також, як могли, долучилися до благородної справи. Якраз незадовго до цього іменитого вже заходу члени аматорського об’єднання «Сузір’я Долинщини» (серед них є й криворіжці) випустили спільними зусиллями невеличку збірочку віршів патріотичної тематики, назвавши її, як1то кажуть, до геніальності просто – «Мир Україні!». Отож і назву черговий фестиваль отримав таку ж саму, додавши у програму імпровізовану презентацію збірки (значну частину накладу якої упорядники відправили нашим воїнам у зону АТО). Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Майже ущерть заповнилася глядачами простора актова зала 41ої загальноосвітньої школи, де півдня вирували урочисте піднесення, щирий патріотичний дух, неприховане відчуття гордості за свою країну та її героїчних захисників. З великим хвилюванням слідкували за дійством на сцені і декілька земляків, що повернулися недавно з війни на Донбасі. Дуже їх розчулили школярочки, які піднесли «голубів миру» паперових. Іноді на очах присутніх проблискували непрохані сльози, і що прикметно – не лише у людей старшого покоління… Пройняло, виходить? зачепило за живе? У часи матеріальної скрути справді ж непросто кудись далеченько їхати за покликом душевних поривань! – однак були на цьому святі музики і слова «програмовими» учасниками «народні артисти» з Кіровограда, з Маловисківського та Олександрійського районів області, самої Долинщини, із сусіднього Кривого Рогу п’ятеро бардів та поетеса… Нелегке завдання випало членам журі (де троє з чотирьох – також криворіжці) – визначати кращих із кращих. Отож і не варто акцентувати на тому, хто переміг! – адже перемогли всі: апатію, відстані, гіркоту розчарувань чи зневіру у собі, нестатки… Так, це було іскрометне свято воістину народної творчості! Причому практично всі учасники дотримувалися «тематичної чистоти» фестивалю – виконували твори про Україну, незборимий козацький дух, сьогоденних її героїв, що насмерть стоять за Вітчизну на східних її рубежах… Дуже вдалим вважаю композиційне вирішення програми фестивалю: завдяки чергуванню музичних номерів з поетичними останні звучали патетичніше, не програючи першим емоційністю, адже «підфарбовані» були музичним супроводом; крім того, не відчувалася так притаманна суто пісенним змаганням тембральна монотонність… Якою ж радістю світилися очі юних учасників конкурсної програми! Бо де ж вони ще знайдуть собі вільний «полігон» для випробування власних творчих потенцій?.. Та й дорослі не приховували тріумфуючих настроїв! Тому про володарів гран1прі, відступивши від власного «табу», скажу1таки якнайлаконічніше: це ансамбль Маловисківської музичної школи з оригінальним «поліфонічним» звучанням фольклорно1 естрадної форми, що виконав пісню самобутнього педагога й артиста Петра Лойтри на слова Володимира Яремчука з Долинської – «Листопад». І назавжди запам’яталися всім, переконаний, двоє криворіжців: харизматичний Павло Осіков з піснею у стилі «реп» – як це було несподівано! – полум’яним листом воїна1АТОшника до коханої у мирне життя, і експресивна актриса лялькового театру Ірина Ендрексон, що виконала на грані крайнього душевного перелому1крику – чесне слово, мені просто задавила дихання «тисячовольтна» напруга співпереживань! – музично1поетичну композицію про цінності істинної та вдаваної дружби між народами. З наступного року організатори «Долинського листопаду» сподіваються «переоформити» його як широко1регіональний – щоби розсунути вздовж і вшир горизонти, привабити більше учасників, стимулювати глибший розвій патріотичного народного епосу. Дай же їм, Боже, творчої наснаги, щирих прихильників1помічників та зеленого світла!


73

Михайло КОРСАКОВ

ОСТАННІ МЕТРИ ДО ФІНІШУ Невелика юрба бігунів нарешті вибігла з-за трибун та повернула на доріжки стадіону. До фінішу зоставалося метрів двісті. Уся ця юрба, а бігунів нараховувалося чоловік сім, не була лідерами. Просто ці люди відчайдушно боролися за своє місце у турнірній таблиці. Всіх їх об’єднувала любов до легкої атлетики, точніше, бігу. Ніхто з них ніколи не відвідував спортивної школи, але удосконалював свою майстерність самостійно. Чому вони обрали саме біг своїм захопленням на неосяжних площинах спорту? Відповісти було важко. Іноді здається, що та чи інша спортивна дисципліна сама обирає людину. Серед юрби бігунів, що проривалися до фінішу, був і Олексій. Він довго чекав на цей пробіг, намагався якнайліпше готуватися, проте не завжди виходило. Заважало то одне, то друге, то третє: робота, домашні клопоти, батьки... Добре, що хоч вдалося піти у чергову відпустку саме перед змаганнями. Це дозволяло проводити жорсткі тренування протягом двох тижнів, які потрохи давали свої результати. Юрба тим часом впевнено рухалась до фінішу, починаючи розсіюватися чи, так би мовити, розпадатися. І вже можна було розгледіти п’ятірку лідерів. Ця п’ятірка поки що міцно трималася разом. До фінішу залишалося близько 150 метрів.

Цієї миті Олексій думав про те, що життя схоже на змагання з бігу на довгі дистанції. Спочатку біжиш неквапливо, вивчаєш дистанцію... Так і у житті: перші роки проходять неквапливо, ми вчимося, пізнаємо цей швидкозмінюваний світ, ходимо до школи. Після неї – вищий навчальний заклад, період становлення. Щодо бігу, то це друга чверть дистанції, коли придивляєшся до бігунів, їх техніки та підтягуєшся до більш досвідчених і починаєш потрохи пробувати свої сили. У житті ж у цей час наступає період становлення особи: перша робота, перші ділові стосунки, перші угоди з честю та совістю... Згодом наступає рубіж 33 роки, цікавий такий період, коли часто-густо людина змінює свою професію, місце проживання, друзів. Час цілковитих перетворень та пошуків. На довгій дистанції це відповідає початку третьої чверті, коли половина вже пройдена, лідери ще далеко, а слабші – вже позаду, і є певний результат: ти не знаєш, чи прориватися вперед, відкриваючи нові горизонти, чи закріпити свою позицію і не хапати зірок з неба. В той же час у житті наступає період зрілості: є сім’я, діти, улюблена робота, друзі, перевірені часом, і ще живі, слава богу, батьки. Цей період співпадає з третьою чвертю дистанції: вже все прояснилося, дистанція міцно тримається, і обганяєш лише інколи інших учасників. А життя, між тим, переходить у свою фінальну частину: діти вивчились і оженились, деякі друзі відійшли, і, на жаль, батьків уже немає, бо немає нічого вічного на цім світі. Проте ще можна дещо встигнути зробити, але треба спішити. Це відповідає останній чверті дистанції, коли вже мало сил, але ще хочеться змінити результат на краще, тому збираєш волю у кулак і починаєш перти, як танк, вперед... І ось – останні сто-двісті метрів. У житті це підсумкові роки життя. Устигнути б зробити, що можливо! – не встиг... На дистанції ж киплять пристрасті, і серце стукає важким молотом, думки трішки плутаються, ноги не зовсім підкоряються, проте дух несе вперед. Ось і фініш. А що таке у житті фініш? Мабуть, хтось подумає про смерть. Але я мав на увазі той період у житті, коли вже все зроблено, і залишається лише грітися на сонечку та згадувати приємні миттєвості буття


74 у колі онуків та правнуків... Фініш – це результат, а не кінець! Кожен отримує свій результат. Між тим, вже відома нам групка бігунів ще більш розсіялася, однак уперед вирвалися троє: сам Олексій, місцевий бігун Коля, якому дуже заважали окуляри, та струнка й засмагла Марина з півдня країни. Якщо б хтось поспостерігав за цими людьми, то скоро розгледів би їхню несхожість. Так, вони сильно різнилися, немов були з різних світів. Коля просиджував вечорами за комп’ютером, та й робота у нього була така ж – програміст. Марина була ж творчою особистістю й викладала образотворче мистецтво в інституті. Олексій взагалі-то був звичайним бухгалтером, працював на маленькому підприємстві, проте не любив свою роботу. Кожен з них не був професійним бігуном, а лише любителем. Об’єднувало усіх трьох лише те, що кожен прийшов у легку атлетику заради пошуку себе та відкриття нових горизонтів. Крім того, вони мали головну фору – молодість. Тренери та інші спортивні професіонали біля лінії фінішу жваво обговорювали трьох потенційних переможців. – А я кажу тобі, Марина зараз фінішуватиме першою. Вона вже не перший рік приїжджає до нашого міста, в неї вже є досить непогана техніка. Потім буде Льоша, і потім – Коля. – А я гадаю, що Льоша прийде першим. Дивись, як він рветься до фінішу! – Та й у Колі є шанси, – обізвався хтось з фотографів. – Я його знаю особисто. Він останнім часом майже не сидів за комп’ютером, тренувався. Молодець, лінощі свої переборов! Між тим, трійка лідерів наближалася до фінішу. Зоставалося метрів сорок чи п’ятдесят. У кожного з трьох калатало серце, перехоплювало подих... Раптом перед очима кожного з них почало німим кінофільмом поставати все їхнє життя з радощами та невдачами, злетами та падіннями. Коля згадав, як щось два роки тому примусило його відірватися від комп’ютера, який вже почав замінювати йому справжнє життя, і настав момент, коли воно стало якимось чорно-білим та тьмяним. Яскравим та кольоровим було лише віртуальне життя. Та і здоров’я від сидячого способу життя вже було далеко не бездоганним. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Якось увечері у Колі вдома вимкнули світло, отож він, не маючи чим зайняти себе, одягнув кросівки, футболку та шорти, вийшов прогулятися. Надворі стояв чудовий червневий вечір. Гуляючи містом, побачив двох спортсменів, які здійснювали вечірню пробіжку. Вони бігли і посміхалися. І чого тут радіти, подумав Коля? Я ось тут без комп’ютера зостався, так би мовити, без дозвілля... А що, ну його в пиляку! Може, і мені пробігтися?.. І Коля побіг. Біг неквапливо, прислухаючись до своїх внутрішніх відчуттів. Так він пробіг десь півкілометра, потім побачив лавочку і присів перевести дух. «Хух, давненько я так не бігав просто так! І як ці бігуни пересилюють себе? що в цьому класного? – почухав потилицю. – Та ще й окуляри ці кляті заважають... Ні, все, йду додому, – може, світло вже включили.» Коля повернувся додому. Світла до сих пір не було. Вже стемніло, і квартиру поглинула напівтемрява. Коля вирішив підкріпитися, та й пити хотілося. Впав, розслаблений, у крісло, але утоми майже не було. З’явилася якась бадьорість, незнайома раніше, стало якось легко і приємно на душі. Коля сидів і дивувався своєму новому стану: відчуття з’явилися зовсім нові, до того ж цікаві!.. Так він і заснув у кріслі. Прокинувся з першими променями сонця. Спати вже не хотілося. Згадав, що – субота! – і це було добре. Електрика у квартирі вже відновилася – мабуть, уночі, і Коля автоматично увімкнув комп’ютера, поставив варитися каву, а поки що вирішив трохи почитати про заняття бігом. Писали багато і з захопленням, акцентуючи на неабиякій користі бігу... Через рік він вже змагався на дистанції 7 кілометрів на згаданому вище пробігу. Серед трійки бігунів особливо вирізнялася Марина. Гарна і струнка, з розкішною українською косою, вона своєю зовнішністю була зовсім нетиповою для цієї місцевості. Виразні блакитні очі, які дивилися з цікавістю та невичерпною добротою на цей світ. Чорні брови, які тільки підкреслювали глибину очей. В цих очах, здавалося, була вся мудрість та неосяжна безкінечність навколишнього світу. Трималася дівчина незалежно і водночас привітно, щиро посміхаючись та радіючи


75 перемогам інших... Марина завжди намагалася тримати форму, тож якось ї ї запросили до місцевого легкоатлетичного клубу. Відмовляти не хотілося, відтак запрошення було прийнято. Так Марина і почала бігати. Виявилося, що це досить приємно, розвантажує після напруженого дня та зміцнює серце... А потім з’явилися у неї перші змагання, і згодом вже Марина посідала призові місця. Творча людина творча у всьому, навіть якщо йдеться про біг. І в ці секунди дівчина згадала все своє коротке життя – з радощами та смутком, перемогами та невдачами... Багато всього бувало, навіть не розказати, але творчість завжди рятувала від чорних днів, переплавляючи зло в горнилі доброти. Маючи багатий, кольоровий внутрішній світ, Марина охоче дарувала його оточуючим. ...Тим часом на фініші придивлялися до боротьби трьох спортсменів. – Та я кажу, Марина буде першою, так сказати. Вона і раніше, так сказати, показувала результат. Той, як його, Олексій її не обгонить, – пробубонів веселий здоровань. – Та ні, я кажу, що Коля буде першим, – відізвався худорлявий оператор зі злобним виразом обличчя. – Так, як Коля тренувався – не тренувався ніхто. Пам’ятайте, всі троє – новачки, і не з професійного спорту... – Та давайте вже на шоколадку забиватися, або на морозиво, тільке велике! – засміялася огрядна жінка. – Ха! – знову відізвався худорлявий оператор. – Яка до чорта шоколадка! Забиваємося на коньяк! Я його сьогодні увечері буду пити. – А що, ну, так сказати, давайте, – зрадів веселий здоровань. – Якщо ... той, як його, мій переможе – я й вас всіх пригощу. І вони всі разом склали свої руки. Отже, парі укладено. Серед трьох бігунів був і Олексій, трохи похмурий юнак, але добрий. Почав бігати він теж спонтанно: так вирішив відволікатися від роботи, паперової та дуже нудної. І біг дійсно допомагав боротися з депресивними настроями, які оволодівали часом Олексієм. Біг був проявом самовираження і способом поліпшення здоров’я. Льоша був також творчою людиною, проте не міг самореалізуватися. В

житті так, на жаль, буває, – творчі поривання не завжди знаходить собі вихід. І це жорстока проза нашого буття. Проте Олексій не засмучувався і вірив, що все колись зміниться на краще. Метрів 30 залишалося до фінішу, і трійця бігунів зрівнялася один з одним. Вони бігли плече в плече, намагаючись хоч якось обганяти одне одного, проте нічого не виходило. Всі були на межі своїх фізичних можливостей. Це було змагання якихось надлюдей: Марина закрила очі і важко дихала, Коля якось чудернацько їх вирячив, а Олексій зціпив зуби і навіть не чув, як його друг Юра шалено закричав: “Льоша, давай!”, і сховався за якоюсь своєю таємничою посмішкою. Так вони всі разом і перетнули, плече в плече, нога в ногу, фінішну пряму. Але для них це був не фініш. А лише старт. Старт до нових вражень, нових можливостей, нових відчуттів, надій і сподівань. І лише судді розгублено дивилися один на одного, не знаючи, як розподілити трійцю за долями секунд... Між тим, купка азартних сперечальників продовжувала гаряче «ділити» свої ставки на переможця. Врешті-решт добродушний велетень посміхнувся: “Та гаразд вже! Ходімо до мене – пригощу всіх коньяком зі своєї колекції. А ще у мене в холодильнику є морозиво!» – підморгнув огрядній жінці. І тільки худорлявий оператор був невдоволений усім, як і завжди. Проте і він прийняв пропозицію, і згодом всі пішли додому до здорованя, надовго засіли на кухні... А що ж бігуни? А вони потиснули на фініші одне одному руки та розійшлися ненадовго до своїх друзів-уболівальників. Оператор Андрій, теж добрий друг Олексія, після фінішу похлопав товариша по плечу: “Молодці! Перемогли дружба і добро!” “Але ж добро і має перемагати!” – посміхнувся Олексій. І коли на другу сходинку піднялася Марина, Олексій та Коля, не стримуючи емоцій, аплодували їй, а та зі щирою приязню дивилася на своїх вболівальників, та й взагалі на всіх, хто був поруч, віддзеркалюючи своїми великими, добрими очима увесь світ та обдаровуючи їх, як сонцем, своєю любов`ю.


76 Творчество юных – Творчість юних

Оксана ТАРАН ученица 9 класса КНВК №35

Олександра ГУДИМ КНВК №35 “Імпульс”, 9-й клас * * * Чайка в небі радо прокигиче – І розтане вмить моя печаль. Доторкнусь щокою до обличчя І навік про свій забуду жаль. Хай іде війна в усьому світі – Я сховаюсь під твоє крило. Завжди в нас з тобою буде літо, Най всю землю снігом замело. Ми посадим в нашім домі квіти – Встелять пелюстки до тебе шлях. Розпущу свої тендітні віти, Небом заблищу в твоїх очах... Наче птах, до тебе закурличу, І розтане вмить моя печаль. Не забуду обрисів обличчя, Хоч ми вже й не стрінемось, на жаль...

* * * Пожовклим цвітом стелиться планета, А я ледь-ледь тримаюсь на плаву: Піймавшись у твої звабні тенета, Від зустрічі до зустрічі живу. Не дочекавшись іншої утіхи, Взяла на серце любощів тягар... Пташине щебетання тихе-тихе На землю ллється з-попід сніжних хмар.

* * * Колишеться листя у далечі мрій. У вітрі вологому – пам’ять побачень. Куточок за містом улюблений мій Шептав: ти не вартий душевних пробачень. Сльозами наповнились очі мої, Від зради у грудях пекло та щеміло: Ти міри не знав, перебравши її, – Я ранки злотаві стрічать розлюбила.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

* * * Вспоминая тайные свиданья, Голову прижми к моей груди. Не страдай слезами расставанья! – Много счастья будет впереди. Вспоминая вкус хмельного слова, Не печалься, и не хмурь бровей, – Ведь влюбляться для тебя – не ново, И прощаться – тоже не новей...

Альона ЦМЄХ БЕРЕЖІТЬ МАТЕРІВ Хто має найгарніші в світі очі? У кого руки теплі і дбайливі? Хто буде поруч у безсонні ночі, Піклується, щоб ми були щасливі? Хто не завдасть ніколи тобі лиха І заспокоїть у тяжку хвилину? Хто заспіває колискову тихо-тихо?.. Так тільки мати дбає про дитину! Оберігайте і любіть рідненьких! Не поспішайте жити – озирніться! Бо час іде, і ви вже не маленькі, – Отож-бо закликаю: зупиніться! Запам’ятайте кожну мить, Цінуйте кожне її слово, Тримайте міцно її руку, Шукайте тільки її погляд, Тихенько стримуючи подих... Ви слухайте, як сонце її б’ється, І на усе життя запам’ятайте дотик: Такого в цілім світі не знайдеться

Сергій ГАНІН * * * Панує смерть над головами, У мороці війни кипить:


77 Країна вкрита ворогами, В пекельнім полум’ї горить.

Аня ПОНОМАРЁВА ученица СШ№88

Свобода.Танки, мов кайдани, Стискають сонце і блакить Сумного неба, і садами Лунає пісня тільки мить. У пісні відпочили люди Перед тяжким рішучим днем, Бо відпочинку вже не буде, Бо все окутане вогнем. Від небуття за сотню кроків На вірну смерть пішов солдат... І так тривало кілька років, Поки не вигукнув комбат: «Все, годі, хлопці, воювати! – Перемогли ми в цій війні. Нехай зрадіє рідна мати Чудовім ранку на Дніпрі…» О, синяя небесна зоре, Якби ти знала, як болить Страшне смертельне сиве горе, У серці матері щемить!..

ЗАГАДКОВИЙ КРАЙ Чудовий день, і сонце гріє, Пташки співають у гаю, І соловейко там десь мріє, Леліє пісеньку свою... Блукають хмари небокраєм, В садочку вишеньки цвітуть, І плине річка чистим гаєм, І бджоли в вуликах гудуть. І ця місцина дуже мила У барвах квітів потопа. Кленова роща гомінлива Їх пахощі в собі збира... Панують радість, вільна воля У цих квітуючих краях, І кожного щаслива доля Пливе, мов мрія, по морях.

* * * Лето пахнет лугом и цветами, Осень пахнет золотой листвой, А весна – роскошными садами, А зима – метелью и пургой... Всё на свете свой имеет запах. Можно просто запахи смешать... А любовь чем пахнет – я не знаю, И никто не может мне сказать. В ней одной все запахи смешались! Ароматы голову пьянят. Всё, что серым мне вчера казалось, Расцвело сегодня, словно сад.

Максим ГРІНЧЕНКО МОЄ МІСТО «Кривий Ріг – моє місто», Лине пісня врочисто. Кривий Ріг – моє місто, Воно в серці моїм. Я ж-бо тут народився, Я ж-бо тут підростаю, Я ж-бо тут змужніваю Разом з містом своїм. Рідні вулиці міста, Ви святкові й врочисті, Ваші будні і свята – В патріотів серцях. Разом з мамою й татом, Разом з друзями, з класом Ми посадимо квіти На майданах твоїх. Вдягне сукню із квітів Та віночок з привітів – Навесні забуяє Рідне місто моє. Будем жити щасливо, Працьовито і мило. Не забудемо славу Мужніх предків своїх! «Кривий Ріг – моє місто» – Лине пісня врочисто. Кривий Ріг, моє місто, – Вічно в серці моїм!


78

партию до старости, чтобы внуки приходили и смотрели на нас. Наши внуки! А А. МИРОНИК может, и нет. Я ещё не знаю. И сколько бы я ни смотрел в твои завораживающие глаза – ответа нет. Достав из кармана пиджака сигарету, ИГРА я подкурю и сладко затянусь. На твоём личике появилась недовольная гримаска: Вот уж не ожидал тебя увидеть!.. За- ты никогда не любила эту мою привычку. чем ты пришла? А, поиграть... Ясно. Боль- И пускай я уже бросаю, тебе об этом не ше ничего не могло привести тебя в гос- скажу. Люблю смотреть, как ты злишься, ти. Или могло? А ведь не первый раз бу- – ты тогда становишься очень забавной. дем играть! – мог бы и научиться пониМысли понемногу успокаиваются, обмать тебя... ретают смысл. Удивление сменяет логиНа старой доске остались дорожки от ка. Сухая, бесчувственная. До пугающепальцев: её давно никто не касался. Ста- го точная. Абсолютно не абсолютная. ринные фигурки с глухим стуком стано... Увлёкшись Игрой, мы не сразу завились на места. Я не забыл, как проиг- метили, что пластинка доиграла, а единрал в последний раз, хоть память и не ственные звуки, нарушающие тишину, – сохранила всех ходов. это наше дыхание да шорох фигурок на Сегодня, наконец, моя очередь играть доске. Мы молчим. Не потому, что нечечёрными, а потому я жду твоего хода. го сказать, – совсем наоборот! Просто Твои тонкие пальчики коснулись несколь- слишком много внимания забирает Игра. ких фигурок, а затем уверенно выдвину- Мы давно перестали замечать всё, кроли пешку. Что же, начало положено. Я ме неё. Даже сейчас не видим ничего парирую. Понять бы, чего ты хочешь, – больше. но пока слишком рано судить. Кстати, спасибо, что сказала. Я бы так Вот ты, наконец, повела фигуру потя- и не заметил, что идёт дождь. Капли бажелее. Я могу её бить, но тогда твой за- рабанят по стеклу, светятся в фонаре. В мысел так и останется нераскрытым. Нет, фонаре? Да, на часах давно за полночь. я проглочу наживку, тем более, это пока Идём спать? Доиграем потом. не мешает моим планам. Думай, что я у И мы пойдём рядом, ты возьмёшь меня тебя на поводу, считай себя победитель- под руку, как обычно. Такие близкие, но ницей – и тогда ты начнёшь совершать такие далёкие! Игра связала нас, но вмеошибки. сте с тем Она же и разделила. Мы с тоЯ поставлю пластинку в граммофон, и бой сами, как шахматные фигуры! Копо залу разольются ноты дивной музыки. роль и королева. Разных цветов... Ты удивлена, не привыкла к такому? Что же, у меня было время измениться! Ты растеряна, а это ещё полшага к моей победе. Только я не решил, хочу ли разбить тебя или же сдаться. А может, и просто вечно играть с тобой, растянуть эту Альманах “Саксагань” № 3 4 2015


79

Галина БЛИЗНЕНКО

Мостовая, избитая ритмом Позабытых, не наших шагов, Опустела. Так хочется выть мне От своих несуразных стихов! Слышишь – точат то ль перья, то ль зубья, На весь мир о пороках трубя? Ты меня средь людского безлюбья Приласкай, как когда-то тебя Приласкал добрым словом Ошанин… Зябнет зыбкий закат за рекой – Там девчонка, танцуя на шаре, Грустно машет мне тонкой рукой.

Григорию Туренко Как же мне иногда одиноко Посреди неприкаянных строк! Г.Туренко Говоришь, что порой одиноко Посреди неприкаянных строк? Что-то есть в тебе, Гриша, от Блока, – Он, по сути, ведь был одинок! Проникая сквозь сонные окна, Тени прячутся в складках портьер. Знаешь, Гриша, когда одиноко – Не спасут ни Басё, ни Бодлер. Я сотру карандашные чувства С непрозрачной бумаги ночей, И моё о тебе безрассудство Станет вроде в порядке вещей. По преданью, в присутствии Бога Примерял ты небес благодать. Мне бы, Гриша, согреться немного, Чтобы женскую суть оправдать! Ниспадают в тетрадь лепестками Слёзы-строки с простуженных век. Я давно заболела стихами Упомянутой Танечки Бек.

Это я из далёкого детства… Гриша, Гриша, давай помолчим! Мне бы только немного согреться У твоей потаённой свечи... Небеса безнадёжно провисли, Звёзды тают в скрипучей арбе. Если ночью цепляются мысли – Это мысли опять о тебе. О тебе и, конечно, о Блоке. Лунный свет распластался у ног… Мне ведь тоже порой одиноко Посреди неприкаянных строк!

БОЛЬНИЦА Вывих времени здесь так привычен! – Как недетский, приглушенный плач. Окликается голосом зычным Добродушно настроенный врач. На замшелом, заброшенном парке Не задержится чувственный взгляд. Крякчут «утки» в руках санитарки – Разве только что вверх не взлетят. Даже небо здесь, точно в запое, Нездоровой блестит синевой, А за старым поникшим забором Фонарей протянулся конвой.


80

Близорукие окна больницы Безнадёжно глухи и грустны. И стирает стерильные лица С тонких стёкол рука тишины.

Я пришла из стылых зим, Ты – с безоблачного юга. В нежном трепете осин Мы с тобой нашли друг друга.

Я ЖДАЛА ТЕБЯ ВЧЕРА Одичали вечера, Обмелели в окнах лужи. Я ждала тебя вчера, Чтоб сказать: «Ты мне не нужен!»

Две судьбы слились в клубок – Неразлучные до срока. Ты цитируешь Ли Бо, Я – Набокова и Блока...

Очертила резко грань. Ночь в котельной – дольше жизни. Там, где дремлет Саксагань, Окоём дождями выжжен. Окунулась в круговерть Тополиной душной ваты. Всё смешалось в голове: Ночи, дни, туманы, даты... Я сожгла себя дотла – Ломовая баба-лошадь. Я всегда тебе была Верным другом, мой хороший! Надоело плыть щепой По течению, по кругу. Мне за счастьем не впервой Опускать в карманы руку! Я хлебаю лаптем щи, Вышиваю вышиванку – Ты свою рубаху-жизнь Примеряешь наизнанку. Ты – с котомкой на Майдан, В шалый омут революций, – Я – на старенький диван – Погадать себе на блюдце. Я в ночи пишу стихи – Ты зализываешь раны. На двоих – одни грехи, На двоих – одни изъяны... Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Не смотри, что я реву, Вою бешеной собакой: Не жалею, не зову, – Бабе только бы поплакать! Вот бы... если бы... кабы... – Разгуляться б сонной сини! Милый, может, ты забыл, Что я родом – из России? Всё ворчу, ворчу, ворчу... Как тебе со мной живётся? Чур меня! ей Богу, чур! – Всё не терпится, неймётся... Сквозь теснение в груди, Сквозь шуршанье птиц под крышей Я скажу «Не уходи!» Так, чтоб ты меня услышал. Звёзды... Свет ночного бра Сквозь проём дверей – всё уже... Я ждала тебя вчера, Чтоб сказать: как ты мне нужен!

СОБАКА Два шага осталось до лета... Живу и пишу на ходу. Я, видите, полуодета – Как пугало в нашем саду, Смотрящее вдаль удивлённо, Как липнут к стеклу мотыльки. А я, не таясь, исступлённо Во тьму обнажаю клыки. И слышится рядышком где-то


81

Скулёж, исходящий извне. Но мало кто знает, что это Собака тоскует во мне! – Собака без имени, роду, Без окрика: «Псина, к ноге!» Такую бродяжью породу Травили, топили в реке... Она не блазнит предо мною, Не дразнит огни переправ, Лишь тихо скулит за спиною, Звериную суть оправдав. Мы с нею дрожим и не знаем, Как верить другому зверью. Давай же, собака, полаем, Чтоб Боги проснулись в раю, Чтоб в гуле грачиного грая, Кружащего над городьбой, Слепую тоску попирая – Мы счастливы были с тобой! ... Протяжно из душного мрака, В безгласой, глухой тишине Скулит одиноко собака, Которая дремлет во мне.

ГЕРАСИМ Месяц собачьею мордой Трётся о неба живот. В маленькой, тусклой коморке Дворник Герасим живёт – Глухонемой от природы, Дикий, как волк – нелюдим. Сука испанской породы Ходит повсюду за ним… Спят комариные кручи, Челяди чёрная рать. Барыня в сонной падучей Требует псину убрать. Сумрак московских окраин Щупает пальцами тишь. Что ж ты, Герасим, как Каин, Над собачонкой стоишь? ... Выйдет, сцепивши он зубы, В скучный, неласковый день.

Изб покосившихся срубы Рябью качнутся в воде. Лодку отпустит по ветру. Два кирпича – и петля... Примут невинную жертву Травы, река, тополя. Ляжет Герасим под сливой, Бедную вспомнит Му-Му. Станет ещё сиротливей В мире ему одному. Скорбно, с тоской отрешённой Скомкает шапку в руке. И поплывут обречённо Годы его по реке. Будут в легендах и мифах Баять: гуляя по дну, Бледная, грустная нимфа Кормит рыбёшкой Му-Му.

ЛЮБИ МЕНЯ… Люби меня всегда непрошено – За гнев, печаль, за радость, боль, За слёзы на лице с горошину, За то, что быть могу собой. Люби меня за уходящие С пустых вокзалов поезда, За девочку, в окно глядящую, За необдуманное «Да-а...», За то, что вышиваю крестиком На флаге собственной страны, За то, что чай люблю без крепости, За вязкие, цветные сны, И за стихи мои смолистые, За иногда корявый слог, За старый сад, укрытый листьями, За громкий вскрик, за тихий вздох, За откровенье сонной улицы, Что вся в заколках фонарей, За бабку, что стоит-сутулится У нераспахнутых дверей, За то, что судьбы не разгаданы, За грома грозовую плеть, За то, что оберегом-ладанкой


82

Мне на груди твоей висеть. Люби за то, что неприкаянно Брожу средь призрачных теней, За грех, за позднее раскаянье, За ватный говор тополей, И за молчанье, и за искренность, За горечь всех твоих измен. Люби за страсть и за неистовость, За ожиданье перемен, За небо, тихое и талое, За ночь, за лунный свет в горсти, За бабье лето запоздалое... За то, что всё смогла простить.

САФО Я ей шептал: «Молчи! молчи, проклятая Сафо!» М.Анищенко Ты океаном был, а я... А я – была рекой. И смешивалась грусть моя С небесною тоской. Я понимала рыбью речь, Я принимала боль И уходила вдаль стеречь Весенний водополь. Сменялись лето и зима, Сменялись день и век, А я, сходившая с ума, Топтала талый снег. Ты называл меня Сафо, Отчаянно грешил – Паяц с повадкой комильфо, Суконкою души Стирающий с кривых зеркал Проклятье прошлых лет. О, как умело ты мне лгал, Развратник и поэт! Когда на Ведьминой горе Свистел безумный рак – Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Я твой отмаливала грех, В себя вбирая мрак... Ты приходил ко мне – как тать, Стоял – едва живой, А я пыталась разливать По окнам сумрак свой. Коптил огарочек свечи, И дождь всё лил да лил, А ты шептал: «Сафо, молчи...» И пёс в ногах скулил. Благоухал в горшке люпин, Склоняясь над строфой. Ты умолял: «Сафо, люби! Люби меня, Сафо!» – И я впадала в странный сон, Не оттолкнув руки, А ты входил, как Соломон В живую плоть реки. А ты алкал: «Сафо, кричи! Кричи, как дикий гром!» И выла сукою в ночи Сирена за окном. Сжимались яростно уста Недоброю молвой, А вязкий привкус воровства Витал над головой... Вставали птицы на крыло, Отчаявшись взлететь, И билась веткой о стекло Берёзовая плеть. Река крутила жернова, Рука писала стих, И таяли, как лёд, слова: «Прости, Сафо, прости...»


83

Павел ЛИНСКИЙ

О СЕБЕ Писать о себе всегда трудно. И написать о себе непредвзято практически невозможно. Но ведь никто другой и не знает меня лучше, чем я сам. Друзья, наши близкие видят нас одно1 боко, с одной стороны, потому что мы так себя ведём: с кем1то мы откровенничаем больше, с кем1то меньше, с одним нас связывают одни интересы, с другим 1 иные. Это как в мозаике: полная картина складывается из отдельных фрагментов. А отдельные фрагменты 1 это и есть наша жизнь. К тому же, в разные перио1 ды жизни мы и ведём себя по1разному. Чело1 век не стоит на месте, он всегда в движении. Он или растёт, или падает вниз. И моя 1 жизнь не исключение. Я совершил довольно глупых поступков. Много чего я сделал с опозданием на несколько лет, есть вещи, которые ещё ждут, чтобы я, наконец, проявил к ним свой интерес. Но это мой опыт, моё знание, мой путь. Моя жизнь принадлежит только мне. Что касается моей биографии, то она обыденна. Родился и рос в Кривом Роге. Ясли, дет1 сад, школа. Затем завод. Потом был инсти1 тут. В институт я поступил, когда мои одно1 классники уже заканчивали обучение. Учеба на

филологическом факультете открыла мне глаза совсем в иной мир – мир литературы. В сту1 денческие годы я начал писать. Сначала это были стихи, затем пошла проза. Но дальше трех десятков стихотворений и набросков прозы дело не пошло. На то, чтобы заняться литературой всерьёз, у меня никогда не хватало ни сил, ни времени, 1 надо было зарабатывать на хлеб на1 сущный. Скорей всего, просто врожденная лень была всему виной. Затем последовал долгий пе1 рерыв в творчестве. Работа, работа, с утра до ночи, без выходных, без отдыха, 1 суровые ус1 ловия жизни требовали от меня полной само1 отдачи. Не так давно я начал снова писать. Вместе с этим я увлёкся фотографией. Одно другому совсем не мешает, напротив, увлече1 ние фотографией помогает мне взглянуть на мир под иным ракурсом. Благодаря фотографии я начал смотреть на окружающий мир совсем другими глазами: обыденные, казалось, вещи, что окружают нас, начали представать в новом свете. Я начал замечать то, на что до этого со1 всем не обращал внимания. Мы каждый день проходим мимо одного и того же дома и не об1 ращаем на него внимания: подумаешь, дом, ка1 ких полно вокруг, что в нем особенного? А ведь у дома, как и у человека, 1 своя история. Я го1 ворю не о коробках бетонных, а о домах, пост1 роенных в сталинские времена и ранее. Так же и люди. Я просто стал пристальнее всматри1 ваться в лица людей, в окружающие меня пред1 меты. Я люблю свой город, люблю людей, в нем живущих, люблю и наслаждаюсь миром, в ко1 тором я живу. Фотография1 это не просто спо1 соб запечатлеть прекрасные мгновения настоя1 щего, которое с последними лучами солнца ухо1 дит в прошлое, в историю, 1 это ещё и способ посмотреть на наш мир под другим углом.


84 Криворожская художник-аниматор Лариса ПОВХ

ПЕСОЧНАЯ АНИМАЦИЯ – ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЖАНР ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА Лариса Повх. Образование высшее - Харьковский художественно-промышленный институт (нынче академия искусств и дизайна). Работает преподавателем КУ «Учебно – воспитательный комплекс «Криворожская специализированная школа 1 - ІІІ ступеней с углубленным изучением иностранных языков». Ранее работала художником-дизайнером, так как по специальности художник-конструктор (дизайнер). Много читает, рисует, интересуется новинками кинематографа. Знает французский. Победитель районного, городского, областного и призер республиканского Всеукраинского конкурса «Учитель года -2011» в номинации «Изобразительное искусство». В канун нового года у нас в гостях побывала талантливый художник-аниматор, по уши влюблённый в искусство человек Л. Ф. Повх. Прежде чем послушать её увлекательный рассказ о развитии ею необыкновенного направления в искусстве «песочная анимация», мы искренне поздравили Ларису Фёдоровну с новым, совсем свежим успехом. Буквально днями её одарённая ученица Дарья Грибок презентовала свои умения в песочной анимации на международном фестивале, где получила диплом участницы и стала его призером. - Я несказанно рада за свою талантливую ученицу. Она занимается несколько лет – и такой успех! С Дашей мы уже выступали на городском мероприятии «Весна Руданы» с песочной анимацией, где композицию выполняли в две руки, т.е. четыре. Есть планы очень интересные, пока это секрет. Пожелайте нам удачи! - Конечно же, Лариса! - Если коротко рассказывать об истории поАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

явления песочной анимации, то, пожалуй, надо начать с того, что всякое искусство начинается с риска и эксперимента, - говорит собеседница. - Именно так возник оригинальный и интересный жанр песочная анимация. Первопроходцем в бесконечно прекрасном и непредсказуемом мире песочного шоу полвека назад стала канадская художница-мультипликатор Кэролайн Лиф. Популярность и признание ей принесли мультфильмы «Петя и серый волк» и «Сова, женившаяся на утке». Не отставали от своих зарубежных коллег и советские супруги – аниматоры Владимир и Елена Петкевичи. Они создали популярную «Сказочку о козявочке». Скажу, что значительных успехов в популяризации песочной анимации достигли венгерский аниматор и режиссёр Ференц Чако, который посвятил этому искусству более 30-ти лет и, благодаря своей короткометражке с космическо-антропологической тематикой, был номинирован на Оскара. В настоящее время песочная анимация приобрела огромную популярность. На Евровидении выступила наша соотечественница Мика Ньютон, где фоном шла песочная анимация. Песком рисуют картины, которые заслуживают, чтобы их назвали шедеврами, снимают клипы и фильмы, также создан театр песка, который погружает зрителей в удивительный и безграничный мир sand art. - А в Украине, как известно, это направление искусства стало стремительно распространяться и развиваться после победы художницы-евпаторийки Ксении Симоновой в телевизионном шоу «Україна має талант»? - Совершенно верно. Ксения показала, как лёгкий песок легко может ложиться на стекло, а изображение с помощью проектора передаваться на экран. Она создаёт песочные картины руками, иногда использует щёточки и кисточки. Чаще темами песочных произведений у аниматоров, да и у меня, становятся вечные - любовь, борьба добра и зла, создания Вселенной, рекламные ролики и т.д. Люблю создавать композиции необычные с философским смыслом, не привязываться к теме в буквальном смысле. - Вы - единственная в Кривом Роге художница, работающая в очень непростом жанре «песочная анимация». Ваши песочные короткометражки авторские, выполнены вживую, захватывают и вдохновляют всех, кто хотя бы раз имел возможность оценить ваше творчество… - Пока, на сегодняшний день, это творчество в нашем городе я пытаюсь развивать одна, но уже есть маленькие таланты, и это приятно. Если говорить в целом, то я за стремление творить благодарна, прежде всего, преподавателям своего ВУЗа, где


85 нас, студентов, наставляли развивать фантазию, ассоциативно-образное мышление и пронизывать прекрасным даже обыденные вещи, ведь искусство не имеет границ, и настоящий художник сможет рисовать чем-либо на любой поверхности. Я их использовала, работая с детьми по методике Монтессори, которая развивает творческие способности и мелкую моторику рук ребенка. После окончания академии искусств работала как дизайнер, потом, в силу сложившихся обстоятельств, когда сын Август пошёл в первый класс, я вместе с ним стала работать в школе. Я начала готовить малышей в первый класс, занимаясь с ними по методике Монтессори, где одним из главных способов развития мелкой моторики руки у ребёнка было и есть рисование разными материалами манной крупой, рисом, солью, кофе. В то время применяла манную крупу, но потом, чтобы детям было интересно, я делала цветную соль (мелками закрашивала мелкую соль). Детям было очень интересно, они ее считали волшебной. Я даже не могла представить, что это будет в дальнейшем песочная анимация. И было это около 17 лет назад. С годами практики я сделала вывод: лучшим материалом для анимации всё-таки является песок. Однако не весь, только очень мелкой фракции. Идеалом стал вулканический, хорошо подходит и песок со Средиземного моря. Пробую рисовать анимации, используя песок, привезенный друзьями из Кубы, Италии, Арабских Эмиратов. Мои друзья, если куда-то едут, обязательно привозят для меня для пробы немного песка. Смешно? Я им очень благодарна за внимание. - И всё же, на чём основывается технология вашего творчества? - Да, собственно, на всеобщих известных принципах, ведь я не первая в мире, кто так рисует. К примеру, в Арабских Эмиратах талантливо рисуют, в России – Артур Кириллов (я преклоняюсь перед его талантом), Израиле и др. странах. Всё заключается только в специально приспособленном для этого столе и идеальном песке. - Впечатляют многие Ваши, они нестандартные, необычные, оригинальные… - Мне нравится анимировать необычные темы: как создавался мир, этапы, начиная с того, как ангел появился на небе, любовь, время, жизнь и т.п. Самое главное – аниматор должен уметь хорошо рисовать, быть профессиональным художником. Также важно, чтобы рисунок переходил в рисунок, а истории из песка оживали, необходимо обладать режиссёрским талантом, а значит, развитой фантазией, образным мышлением, интуицией и логикой. Важнейшим в этом искусстве есть мысль, которую художник должен донести зрителям.

Внутренние качества художника, эмоции влияют на создание анимации, также важна и музыка! Она помогает художнику, когда она звучит, она вдохновляет и помогает. Опускаешь руки в тёплый песок – и уже не видишь зрителей, ничего не слышишь - ты и песок, я полностью погружаюсь в мир песочной истории (анимации). В этом есть своеобразная философия. Вообще я считаю, что песок несет какую-то философскую ноту. А музыка очень эмоционально на меня действует. Анимация - это не просто становишься и рисуешь песком, да, можно импровизировать, но серьезные вещи создаются иначе. Сначала рождается сюжет, его я фиксирую на бумаге в картинках, иногда придуманные сюжеты не могут реализоваться на песке, это как негатив фотографии. Я на бумаге рисую чёрным карандашом. А здесь наоборот: свет подсвечивает снизу, поэтому я сначала высветляю. Завораживаешься, когда смотришь картины из песка, написанные под музыкальное сопровождение Ларисой Повх. Они создают ореол загадочности, уникальную магическую ауру, философию, которая пронизывает и пленит. Ты понимаешь, что находить общий язык с необычным художественным материалом аниматору очень и очень непросто. И отмечаешь - она действительно одарённая, настойчивая, сильная, потому и пришёл к ней успех. Ларису приглашают на концерты и городские праздники, где, в зависимости от мероприятия, она воплощает соответствующую тематику. Освобождение Кривого Рога - военная тематика, 8 марта - лирическая и душевная, тёплая. Не утаила гостья «Домашней газеты» и того, что арттерапия в Харькове положена на коммерческую основу, а во Львове лечат детей, больных ДЦП. Когда малыши касаются песка, у них раскрываются нотки, которые способствуют выздоровлению больных. - Я не могу останавливаться, - улыбается Лариса. - Мне кажется, что каждый мой шаг, каждая анимация - это путь к развитию, к чему-то новому. В моей жизни — это направление настолько лирическое, настолько лёгкое, душевное и успокаивающее! Когда я творю, получаю огромное наслаждение, вы даже не можете представить, сейчас я без этого не могу жить и чувствую себя востребованной. Песочную анимацию, как спектакль в театре, невозможно сыграть одинаково дважды. Каждый образ является уникальным и неповторимым. Поэтому герои песочного фильма каждый раз смотрят со стола на своего создателя новым взглядом, и вместе с ним переживают счастливые и грустные мгновения жизни. Материал предоставлен Ларисой ПОВХ


86 Критика, обзор

Светлана ЗАХАРОВА

ПОГРУЖАЯСЬ В ХОРОШО ЗНАКОМЫЙ МИР... (№ 1 за 2015 год)

После двух лет «молчания» (именно столько я не писала обзоров) появилось желание сказать многое о многом. А если говорить коротко – номер удался. Не буду рассуждать по поводу плохих-хороших стихов, но представленная в альманахе поэзия «требует» сделать несколько общих замечаний (на страницах «Саксагани» появляются новые имена, на заседаниях литобъединения – новые лица). Для того, чтобы писать, надо, по утверждению В. Маяковского, переживать нечто подобное: «Видите – гвоздями слов прибит к бумаге я». Вы готовы подписаться под этим признанием? Только упорно работая над строкой, только чувствуя «томление духа», можно что-то стоящее явить на свет. Но одни живут муками творчества, другие – беспомощным стихосложением. Как отличить хорошие стихи от плохих? Хорошие – это когда мне, читателю, поэт от-кры-ва-ет мир и делает это как будто заново, делает это «выражаясь картинами своей жизни», изъясняясь «на языке своего времени». Плохие – это когда автор разделяет общие чувства окружающих, когда он повторяется, а весь процесс стихосложения превращается в привычку. О лирических публикациях на заседаниях больше всего разговоров, однако творческих «споров», как правило, не случается. Кто-то почитал – ктото послушал. Но стихами сегодня говорят многие. А потому отсылаю читателя обзора к Эмили Дикинсон: «Если я читаю книгу, и все мое тело становится холодным, так что никакой огонь не может его согреть, я знаю, что это – поэзия. Если физиАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

чески я ощущаю нечто такое, как если бы мне сняли верхушку головы, я знаю, что это – поэзия. Только так я это знаю. Есть ли способ узнать иначе?» Не могу утверждать, что именно так проникает в меня поэзия, нет, мои «требования» куда скромнее: если стихи согревают душу, даже если они согревают только ладони – это значит, что в строке живет неповторимое слово и фраза «дышит» особой интонацией, значит, рядом, где-то близко бьется мысль... Это тоже поэзия. Надо... надо быть требовательным к себе, больше «выбрасывать в корзину», отшлифовывать поэтические ряды; надо... не пренебрегать правилами стихосложения и заботиться о том, чтобы в слове, в ритме ожило «что-то колдовское»; надо... своим творчеством «вселять в нас веру, что возвышенное принадлежит нам». Это ответственно и не каждому по плечу – надо ждать, терпеливо ждать, когда явится на свет хотя бы одна поэтическая строка, способная «взорвать» сознание, разбередить душу читателя... Попутно несколько общих замечаний по поводу прозы. «Беда, коль пироги начнет печь сапожник...» Беда, если автор самонадеянно думает, будто рассказ написать легко, стоит лишь придумать сюжет, разработать детали, контурно «очертить» образ... А что же делать с психологической тонкостью изображаемого? Как описать пространство человека – что делать с самим человеком: выбросить его из среды или дать ему воздуха жить? Как избежать скуки на страницах прозы? Как в рассказе сказать больше, чем иногда говорят в романе? Что «делать» со стилем, который с головой выдает автора? Как раствориться в рассказе до неузнаваемости и быть узнаваемым? Как «фильтровать» фразу, чтобы оставить в ней бьющуюся мысль? Как писать так, чтобы этот процесс, по Ренару, не превратился «в строгание досок»? Как о своих чувствах говорить всем, а волноваться, тревожиться и думать заставить каждого... в отдельности? * * * «О близких всех душа не позабудет...» (Николай Рубцов) Рассказы Андрея Дюка – о родных и самых близких людях. Рассказы-воспоминания Андрея Дюка надо читать. Что говорить понапрасну? Они будоражат, встряхивают душу. В своих воспоминаниях автор ничего не говорит «о моменте вечности», но он, этот момент, жи-


87 вет на страницах его прозы. Во-первых, Дюка не хотел и не хочет ничего забывать. Во-вторых, он не желает все это «похоронить» в себе, предать забвению. В-третьих, он готов мир вокруг растрясти, чтобы найти ответ на вопрос, которым мучается: что же там внутри болит? Душа? сердце? память? Душа, которая иногда готова выскользнуть прочь и отправиться по свету навстречу кому-то близкому? Память, за которую так тревожатся больше всего и боятся потерять именно ее? Сердце, это «вместилище Всеблага»? В коротких рассказах автор выпукло обрисовал свой мир – вчера и сегодня. Мир детства – это бабушки, дедушки, их драма, их судьба, их, только их, правда жизни. Это так дорого, так важно, что Андрей Дюка «умудряется» на нескольких страничках, сжимая слово, густо накладывая краски, чтобы уместить все, что составляло прошлое. Для него это не просто небольшой рассказ – это «эпос внутреннего возвышения и обновления». Мир сегодняшний – это прежде всего то, что мы называем «моментом истины», моментом, когда пришла пора не просто дальше жить, как жил прежде, не просто иметь дом, не просто посадить дерево в память о близких – это время, когда то, что «внутри болит», требует выхода, требует ответа: «Кто я?», «Зачем я?» «Память берет за горло» – и появляются рассказы, которыми, по меткому замечанию Игоря Золотусского, «он душу готов был мою из меня вытряхнуть и поселить на месте ее свою...» * * * «О чем заботишься? – Да какая разница? Живи и все...» О рассказах Василия Чернявского Василий Чернявский обратил на себя внимание с первой публикации. Это была подборка стихов, которые имели... вкус поэзии. И это было ярко, дерзко, талантливо! В первом номере за 2015 год опубликованы два совершенно невероятных рассказа. Невероятных – это, наверное, преувеличение. Но мне чертовски понравилось! За иронией, что притаилась в рассказах, сквозит легкая грусть и одновременно – ощущение счастья, пусть не такого большого, как хотелось бы, но – счастья. Сюжеты двух рассказов, занимающих меньше страницы, строятся на диалоге. Героям Василия Чернявского вовсе не обязательно что-то делать, им надо просто быть. Этого вполне достаточно, потому что, несмотря на комизм ситуации, в кото-

рой они оказываются, герои думают о жизни и думают вполне серьезно. Что поражает в творчестве Чернявского, так это раскрепощенность мысли. Это позиция автора быть с жизнью на «ты». Это выбор темы – пишет как будто ни о чем, вырисовывая иногда совершенно немыслимые линии, создавая образы героев – «головотяпов». Это потрясающее настроение рассказов, когда, как сказал как-то Михаил Веллер по другому поводу, «возникло желание ржать в согласии». Не ищите в рассказах практической полезности: это не книга о здоровой и вкусной пище. Не копайтесь в тексте, чтобы отыскать какой-то особый смысл. И уж тем более не ждите от автора какойто универсальной философии на той самой тарелочке. Это смешно и глупо. И не задавайте с раздражением вопросов вроде этих: «Зачем это? Куда он клонит? Он что, издевается над читателем? Это же ни к чему не ведет!» Но вот в этом-то весь секрет того, что у Чернявского есть читатели, которые любят и автора и его творчество – то, что он сочиняет. Сочиняет «современно», без оглядки на жизнь! Язык рассказов покажется кому-то «без особого блеска». Создается ощущение, что фразы не конструируются, не шлифуются, не оттачиваются, а отливаются в формах-заготовках. Может, так все и есть. Но это лишь на первый взгляд, лишь поначалу выглядит именно так. Однако в его словах «чувствуется широта и здоровая мысль». А достоинство и значимость стиля Василия Чернявского определяются не тем, насколько эффектно и красиво звучит слово, а тем, насколько оно передает читателю картину и звучание, настроение и вкус жизни, состояние и движение души. С этим у Чернявского все в порядке. Придется повториться, но хочу обратить внимание читателя, что безупречность стиля Чернявского в том, что при пристальном рассмотрении рассказа слова, из которых «выстроен» текст, не могут быть заменены никакими другими словами и выражениями. И в этой простой конструкции, называемой художественным текстом, каждое слово, как каждый камень в саду, «размещено» на единственном месте. И последнее. Нравится вам или не нравится разговор о чужом успехе, но секрет творчества Чернявского, думается, «прост»: он в мироощущении автора, что жить все-таки можно, что жить все-таки стоит. И не просто жить – радоваться жизни, жизни, которая есть блаженство, а внутри самого человека – любовь. Всего-то! «Есть такая история об одной мухе, которая случайно попала в универсам. В витрине стояли сред-


88 ства для истребления насекомых. Муха глянула на витрину и прочитала надпись, сделанную большими красными буквами: «Новейший распылитель – уничтожает мух мгновенно!» «Какие же все злые!..» - вздохнула муха, улетая прочь». Читайте Василия Чернявского – станете добрее... * * * «Она действительно заря...» О лирике Оксаны Зори Шесть лет назад единственный сборник стихов Оксаны Зори попал в руки Светланы Маслянки, филолога, человека верующего, с ясным взором. Ее оценка стихов была немногословной, но однозначной. Предлагаю вниманию читателя эти попутные заметки. «Источник воды живой, родник чистый, «наполняющий». Каждому дано напиться из него. Ведь все мы путники и странники на этой Земле». «Ее жизненное кредо – это прямой (без кривизны) Путь в Небо, потому, что там Отчизна и ответы на все вопросы». «Родом из израильтян, потому что умеет постигать истину (Божья правда и Божья любовь), когда говорит, что нашего ничего нет, кроме «эго» и ошибок. Здорово!» «Она действительно заря, я бы сказала – солнце, солнечный луч, благодаря которому существует все живое». ...Подборка из новых стихов в первом номере за 2015 год составлена из последнего, чем полнилась душа. И эти стихи-раздумья, стихи-боль вызывают знакомые чувства и влекут к жизни новой. Оксане Зоре каким-то образом всякий раз удается услышать звуки мира и передать в стихах мотив своих откровений. А строки, положенные на музыку, и вовсе несут свет, свет духовный и неугасимый. Индийский философ Ошо в своей книге «Горчичное зерно» заметил: «Зачем вообще слова? Разве нельзя красоту оценить без слов? Разве обязательно твердить, что это красиво? Зачем вообще чтото говорить? Как будто самих [стихов] мало, как будто нужно еще и подтверждение их красоты...» Читайте стихи в молчании. «Как-то учитель дзен попросил японского поэта Басё: «Объясни свою философию. Ты говоришь, но в своих речах выступаешь против слов. Ты сам говоришь, но утверждаешь, будто слова излишни. Объясни это!» Знаете, что ответил Басё? «Это другие говорят, а я просто роняю пыльцу!» Поэт Басё говорил слоАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

вами, но это было без усилий, это было естественно, как аромат!» («Горчичное зерно»). Оксана Зоря глядит на мир всегда свежим, новым взором. Это правда. Она смотрит, просто смотрит, но еще не знает, что видит. Такой взгляд приносит новое восприятие. Тогда-то появляются слова – те самые, которые легко исходят из души поэта и легко ложатся на сердце читателя-слушателя. Они не тяготят. И именно это – просто смотреть в мир – помогает развернуть Оксане Зоре свои крылья, чтобы взмыть в небо, или остаться на земле... цветком. Всего-то – «цветок, роняющий пыльцу», а по поэтическим строчкам капельками стекает мысль... Сказанного достаточно. * * * «У вечности дороги бесконечны...» Владимир Сердюк. «Вересневий бузок». Мое знакомство с творчеством Владимира Сердюка началось с «Бандитского фронта». Новая повесть, написанная в 2001-м, возвращает нас в 30-е годы прошлого столетия. История в лицах, история людских судеб интересует автора и в этом произведении. В. Сердюк не писал о строительстве «Криворожстали», но где-то совсем рядом грохочет стройка века – этот гул отдаленно слышится на страницах его произведения. Он не повествует о героях первых пятилеток, героях производства, потому что его волнует судьба отдельных людей, тех, кто на этом трудовом фронте не был, но историю не отрицал, от страны своей не отрекался, кто был за новую жизнь, но что делать со своим прошлым – понятия не имел. Автор сочувствует не тем, кто созидает новую жизнь, кто «мы», не героям революции, гражданской войны, первых мирных пятилеток – он всецело на стороне тех, кто был врагом, «белым», «кулаком». Они, по мнению автора, пострадали больше, чем те, кого ставили под красные знамена и с песней «Широка страна моя родная, где так вольно дышит человек» отправляли на труд, на подвиг, на доблесть. Автор не противопоставляет тех и других (вспомните, иначе у И. Бунина в «Окаянных днях». На его вопрос новой властью всем ходом исторических событий, ГУЛАГом был дан однозначный ответ: «... народу революции все прощается, а мы-то что ж, не люди, что ли?»). «У нас была великая эпоха» (что имел в виду Эдуард Лимонов, мы знаем). Великая в этом смысле, что она никого не пощадила, уравняв всех в нище-


89 те и бесправии. Время всем досталось одно – общее время, - с одними проблемами и тревогами. Страна, которую мы когда-то получили в наследие вместе с историей, одинаково расправлялась и с теми и с другими – и с теми, кто поверил, что «стал всем», и с теми, кто был когда-то тем, кому в новой жизни делать нечего. Эпоха созидания такой страны дорого обошлась народу, но этих рассуждений автор не касается, как не касается той проблемы, что история советского периода «горит» ненавистью – взаимной ненавистью, - вот и получается, что время одно, ненависть одна на всех, судьбы похожи, а вот развели народ по разные стороны баррикад. Его герои – он и она. Она из семьи кулаков, семьи, которая была пущена в расход. Он – из голытьбы, попал в органы, чтобы стоять на страже нового порядка. И даже не по идейным соображениям «уходит» он в неизвестность – любовь к «кулачке» стала началом трагедии и конца. Страна огромная – «от Москвы до самых до окраин» - а спрятаться негде, убежать некуда. Теперь врагов становится двое. А если враг не сдается, то его – что?.. Слишком много хотим мы порой от литературы. Хотим, чтобы она ответила на все «грозные вопросы» (Анна Ахматова). Это, как показало время, не под силу ни литературе, ни истории. Потому заметим, что В. Сердюк лишь обозначил проблему, «не разворачивая» ее вглубь. И не предлагая никаких легких решений. Он рассказал драму жизни, сочувствуя своим героям. Зная, что из малой истории делается большая, из мелочей, незаметно, но верно, складывается облик времени, его дух, он писал «самый сложный роман» чужой жизни. Автор обладает искусством повествования, умением четко очерчивать своих персонажей, чувствует напряженность момента. Не хватает психологизма в воссоздании характеров. Просто, увлекаясь фабулой, автор разворачивает повествование вширь, не вовлекая читателя в трагические раздумья о том, «куда несет нас рок событий» в том самом «развороченном бурей быте». Но на первом уровне – читательском – произведению обеспечен успех. * * * «Так, для души...» О лирике Юрия Ващенко ...Время обгоняет нас... Как это возможно? Может, это всего лишь метафора, а время, как категория вечная, вообще на нас никак не отражается? Нет, все-таки время бежит, обгоняет нас, но ко-

ординаты его, времени, условны. Вот осень с набежавшими тучами и коробом осыпавшихся листьев. Вот уже и зима, выстудившая небо голубое, и оттого дома, озябнув, жмутся друг к дружке... А вот и лето – рюкзак за спиной и затерявшаяся на земле тропа, которую надо отыскать. И несмотря на календарь, в любую пору года «неизменен» вокзал, от которого лучеобразно расходятся пути, ведущие во все концы света, и одна-единственная дорога, которая возвращает тебя домой. Картины мира меняются незаметно: время осторожно наносит на мир краски то «вечной» весны, то вьюжной зимы... А душа – «категория» тоже переменчивая – становится со временем только богаче, потому что ей не хочется ни обнищать, ни потеряться. Вот и «бродит» поэт по свету и ему «вроде не много надо». Юрий Ващенко печатается редко. На сей раз опубликовано пять стихотворений, где значимой темой стала любовь, координаты которой, в отличие от времени, вполне реальны: это вокзал и поезда, чтобы возвращаться, потому что самое главное – здесь, дома; где окно, но очень хочется, чтобы было свое «окно, где опять не спят... окно – крик разлук и встреч...»; это свидание – пока не с Богом, - но встреча, когда обретаешь силы и чувствуешь, что «пребываешь внутри чуда» (Амвросий Оптинский); и это стая птиц, с грустью покидающая землю. Стихи не надуманны. Они написаны в момент чувствования: «Я ничего не хочу писать без чувства...» (Жюль Ренар). Ващенко не экспериментирует в поисках необычной рифмы; он не выкрикивает стихами; не увлекает звукописью в слове... И еще много «не»... Но в стихах есть особая интонация, своя мелодия, свой ритм, «своя» метафоричность, свой разбег, своя пауза – легкая, естественная, - пауза, когда человек пребывает в «состоянии» поиска и понимает, что движение – это единственное, что «никогда не лжет». * * * «Где-то есть город, в котором тепло...» Несколько строк о стихах Татьяны Дудниковой. Стихи, предложенные криворожскому читателю, - о городе, который есть; о городе, который стал песней в судьбе; о городе, в котором живут детские сказки, юношеские мечты, шальные ветры и... временщики... Город «контрастов»... Город с таким прошлым, что думаешь об этом – и сразу ощущаешь холод в душе. Прошлое прокалено ветром, па-


90 мять о нем хлещет пургой, а настоящее чувствуешь кожей и вдруг понимаешь, что несешь на плечах чужую, не свою судьбу. От строк Татьяны Дудниковой веет холодом. Убедитесь сами: «Скоро снег, и надолго – лишь черное с белым»; «До слепящего бел, до гнетущей тоски тяжел этот снег, вечный снег...»; «Я снега не хочу – а он идет»; «Хлёстко ветер бьет по щекам»; «...мир срывался на снегопад. И, как будто от боли, снег становился злым»; «И пошел гулять разухабистый, разбитной, жуткий гул пурги в подвывающих проводах»... Достаточно холода? И зимой и летом – неуютно. От строк Татьяны Дудниковой веет бездомностью. Хотите удостовериться? Читайте: «Я хочу домой, но, увы, не приду домой, Потому что совсем один»; «А он понуро, точно нищий, бродил, и жизнь его была страшна»; «Ну прошу, отпусти! Я рвану далеко»; «Это город людей, стремящихся на вокзал»; «Мой город – он прожжен, прокурен, пропит». Доводов достаточно? Вот и автор утверждает: «Да какая там, к черту, легкость и красота?» От строк Татьяны Дудниковой веет одиночеством и вселенской «неуютностью». Куда там пурге и ветру! Здесь столько беды, что висит она прямо над головой. Не верите? Читайте: «И основы мои, что незыблемы, как Тибет, Пошатнулись вдруг...» «Не то чтобы он Город не любил, - живя по схеме призрачного «нужно», Терпел туман и морось, часто стужу и липкость замусоленных перил...»; «Город-призрак, город-ребенок, с рожденья брошенный, И всегда по лицу по каменному - слеза»; «Мой город – он прославлен очень зло Строкой стихов и непечатным словом». Еще цитировать? Но... Перед читателем и без того предстает город, скорее похожий на разорванный нерв, чем на город, в котором есть «страховое агентство», где бы тебя могли оградить «от ветров земного шара», «от ожога вечных тем», от запаха горечи, разлуки, несовместимости... Стихи жесткие, хлесткие, жгучие, экспрессивные. Между строк много молчанья, в строках – крика; между словами – покой, в словах – буря; а в целом – в строчках и в «междустрочье» уживаются холод и огонь. (Где уж тут до длины строк, размеренности и сложных рифм? Выговориться бы – вот главное. Слова рядом стоят – оглушающе звонкие; «расталкивают» друг друга; слова всем понятные, но вместе – какую они гремучую смесь создают!) Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Стихи Татьяны Дудниковой – это стихи – «голод» по невыразимому. Помните у Роберта Рождественского: «Не понимаю. Понимаю. Приветствую и осуждаю. Смиряюсь. Голову ломаю... Дышу. Найти себя пытаюсь»? Стихи Татьяны Дудниковой – это стихи – «приговор»... городу, который все-таки есть. Помните у Роберта Рождественского: «Будет ветер сухим, как плеть. Будут набережные пусты. Я заставлю камень гореть и сожгу за собой мосты!»? Стихи Татьяны Дудниковой – это стихи одиночества в ночи. Помните у Роберта Рождественского: «Не верю никому, считаю дни до поезда... И страшно одному, а с кем-то – боязно»? Однако все подмеченное, все сказанное мною есть прелюдия. Как бы ни «захлебывалась» поэтесса строками о «неуютном» крае – она в облике города «ищет» спасенья. Как бы ни горюча была боль за свои «белые снеги» - она ту боль стерпит. Как бы не решителен был однажды брошенный городу вызов: «Я на Вы иду» - она «объявляет ему свою любовь»... Да-да!.. «Я объявляю любовь...» «Где-то есть город, в котором тепло...» И если придется уехать – «Ну уже отпускай, ну уже не держи», она уедет, чтобы тут же начать по дому тосковать. * * * К читателю последнее слово. Если вы еще не пролистывали журнал, не принимались за чтение, познакомьтесь с теми стихами и той прозой, о которой речь шла в обзоре. Если наши точки зрения не совпадут – будет о чем подумать потом. Главное, чтобы вы насладились публикациями, чтобы утолили свой читательский голод, чтобы хоть от чего-то пережили тихий восторг... Читая, помните аксиому века: «...культура является точным отражением самого человека. Каков средний человек, такова и культура общества». Будем надеяться, что литература возвысится (не без читательской «помощи»), что она и впредь будет «заниматься не прошлым, не будущим – она [будет] заниматься человеком». За пределом моего обзора – публикации, о которых я хотела бы сказать (значит, выскажусь): переводы Любови Барановой, проза Святослава Олейникова, театральная критика гостей нашего альманаха.


91

Павел КУЧЕР

Павел учится в 28-й школе в седьмом классе. Его интересы удивительно разносторонни – от скрупулезного изучения характеристик стрелкового оружия до разгадок тайн ближнего и дальнего космоса. Он может часами создавать новые уровни в игрушке с прыгающими геометрическими фигурами. Усердно и сосредоточенно, тратя на это, со стороны – совсем бесполезное, дело все свободное от занятий время. Павел пишет странную прозу, читая его произведения, каждый раз я удивляюсь, как здравый смысл, реалистично построенные диалоги могут уживаться рядом с абсурдом ситуации и совершенно немотивированным поведением героев. Но, на мой взгляд, именно в этой кажущейся бессмыслице, неразберихе событий – тайна автора, его талант передать сегодняшнее ощущение жизни. В чем-то – до крайности абсурдной, в чемто – наполненной верой и надеждой, в чем-то – безысходной и бессмысленной. Объемные и яркие образы, ощущения и предощущения автора заставляют «глотать» строчку за строчкой, в надежде, что Павел раскроет секрет, расскажет, что же нам делать дальше, куда идти. Но этого не происходит, автор лишь заставляет поверить: его фантастический мир уже давно существует! Просто мы все были настолько заняты своими насущными делами, что не заметили его появления. Андрей Дюка

КРАСНОЕ СОЛНЦЕ ГРУСТИ Лёша Военный жил в обычной квартире, обычной жизнью. Снились ему обычные сны, которые забывались через десять минут после того, как заканчивались. Когда он просыпался (это почти всегда было в 5:00), то без завтрака ехал на работу. Возвращался домой через три-четыре часа. В его голове играла песня, которая очень раздражала. В песне не было ничего особенного, но заканчивалась она словами, которые он хотел забыть навсег-

да: «Ты не знаешь, кем я хотела бы родиться!!! Не знаешь!!! И я не знаю!!! Вдруг я хотела родиться животным, вдруг рыбой! Понимаешь?!!!». Эта песня звучала в голове каждый раз, когда он ехал на своём автомобиле. Однажды он решил продать автомобиль, в надежде, что это спасет от навязчивой песни. Но Лёша верил с трудом, что слова, надоевшие, раздражавшие его так долго, когда-нибудь забудутся. Летом 1973 года он купил новую машину. По пути на работу каждый раз вспоминал ту «жуткую песню». Ему с самого детства казалось, будто весь мир – лишь иллюзия, сон какого-нибудь существа. И когда оно проснётся, то вся вселенная просто пропадёт. Пропадёт абсолютно всё. Это ощущение ни на мгновение не покидало его. Бродя по улицам Ленинграда, он с испугом и тревогой взирал по сторонам. А вокруг – красота такая, и это всё – иллюзия! В один прекрасный день ему надоела однообразная до отчаянья жизнь, и он решил уехать из родного города. Проехал немного, так как накануне забыл заправить машину. Со злостью пошёл пешком дальше. Краснеющее на закате солнце заставило его вспомнить много грустных моментов из жизни. Шёл он по бездорожью днями и ночами. Ел лесные ягоды, пил из луж, из рек и озёр. И вскоре перед ним возникла дилемма: – слева – водопад, справа – скалы, впереди – бездна, позади – тоже, можно образно сказать, бездна. Лёша чувствовал голод, а растений тут было крайне мало. Он подошёл к водопаду. Из пещеры, которая виднелась в одной из скал, лилась вода, притом очень грязная, то ли стоки, то ли размытая почва. По воде плыли мешки, мёртвые животные, никому не нужный хлам, который люди выбросили в мусор. Этот водопад ещё и вонял. Лёша пошёл по течению. Прошёл километр, а места, из которого вытекала зловонная жижа, все не было видно. Навстречу восходило солнце. Оно грело Лёшу. Ему казалось, что чем ближе он будет идти в сторону солнца, тем теплее будет. Он даже отвлёкся от грязной реки, в которую преобразился водопад, и стал идти в сторону солнца. Но через десять минут он вдруг стал тонуть в грязной воде, совсем забыв, что ступает по жиже. Он смотрел лишь на солнце. Плавать он не умел, поэтому позвал на помощь, в надежде, что кто-то откликнется. Он орал что было сил: – На помощь! На помощь!!! Я сейчас утону в этом… – и закашлялся. Он захлёбывался в течении, но дно немного «поднялось», и он сумел поднять голову. Кто-то откликнулся. – Не двигайся! – послышался незнакомый голос. – Течение опасно, унесёт, и будешь, как большинство, бесконечно плыть. Я помогу.


92 Беспомощно побарахтавшись, Лёша обернулся и увидел человека в чёрном. На том была странная кепка, не подходящая совсем к остальной одежде. Человек взял Лёшу за руку и аккуратно вытащил из зловонной жижи. – Откуда ты взялся? – поинтересовался Лёша. – Я пришёл, чтобы найти девушку, – ответил человек в чёрном. – Такая милая, такая красивая, но она хотела сфотографировать природу, сделать несколько снимков и показать мне. В квартире пустые стены, их пора было бы украсить. Пустых стен очень много в нашей квартире! Но она не вернулась. Ищу я её, ищу, а найти никак не могу. Если найду её мёртвой, точно повешусь. – Печально, – ответил Лёша. – А как её зовут-то? – Надя, – неохотно ответил человек в чёрном. – А тебя? – спросил Лёша. – А меня Саша. Ты, кстати, не представился. – Ах, да! Лёша! – с улыбкой Лёша произнёс своё имя. – У нас с тобой очень похожие имена! – ответил Саша. – Кажется, ты тоже идёшь за своей девушкой, ищешь её? Лёша сразу вспомнил ту жуткую ночь, которую он хотел забыть навсегда. В ответ можно было только сказать правду, по-другому никак нельзя было поступить. Он не мог сказать правду, он боялся это сделать, он очень стеснялся, но, поборов свои страхи и сомнения, всё же сказал: – Моя девушка умерла ещё полгода назад. – А как её убили? – заинтересовался Саша. Лёша до этого думал: «Только бы он не спросил об этом, только бы он не спросил об этом!!!» - однако надежда не оправдалась. Но всё же он переборол страх и рассказал: – Её убил какой-то пьяный мужик. Это было ночью. Когда мы шли ужинать, то навстречу выскочил тип с ножом. Он, угрожая, что убьет ее, взял мою девушку за руку и потащил ее в ресторан! Мне он приказал не заходить туда. Он стал у неё что-то спрашивать, какую-то чушь, я не помню все, но последний его вопрос звучал так: «Кем ты хотела бы родиться?» Тогда она закричала… Я не хочу это вспоминать. Эту фразу я хотел забыть навсегда! Эти слова слышу каждый день! Это были последние слова моей девушки… – Бывают случаи в жизни и пострашнее! – ответил Саша. Когда Лёша возбужденно говорил, страх улетучился. Он почувствовал облегчение. И совсем забыл, что хотел найти исток реки. Было уже светло. Лёша извинился и сказал, что ему надо идти. Саша пошёл рядом, сказав, что тоже хотел бы найти исток, в надежде, что там будет его девушка. Но Лёша Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

развернулся в другую сторону, потому что устал бесконечно идти по течению. Вскоре прилетел вертолёт, который забрал его на базу. Когда Лёша пришёл в себя, стал расспрашивать, куда его доставили. Но все отвечали ему одинаково: «На базу». И он ни разу не успел спросить: «На какую?», потому что люди мгновенно теряли интерес к собеседнику. Наконец он решился открыть окно. Там, как ни странно, уже начался поздний вечер. «Но как же так?» - возмутился Лёша, ему казалось, что только пятнадцать минут прошло, а на самом деле - несколько часов. Видимо, он спал в вертолёте. Но как заснул, не заметил. Он решил выйти из помещения. А за дверью был длинный и очень тёмный коридор. Этот коридор словно не заканчивался. Лёше казалось, будто он шёл по нему уже несколько дней. Обернулся и за спиной увидел худощавых людей, на которых были надеты стулья с большой дыркой в середине сиденья. Они просто проходили сквозь Лёшу. Он не понимал, куда попал. Коридор краснел от солнца. Но как так? Нигде же не было ни окна, ни щели! Одни двери да стена. Лёша снова пошёл вперёд. И тут – чудо. Коридор кончился, и впереди оказалась дверь, которую открыли странные люди. Он пробежал насквозь и попал в небольшую комнату, где стоял человек, держа в руке пистолет. Этот человек, даже не взглянув на Лешу, вышел. У Лёши закружилась голова. Благо, он увидел диван в помещении. На него он и лёг. Через какое-то время женский голос разбудил его: – Посмотри на меня! Я люблю тебя! Я хочу выйти за тебя замуж! Лёша вздрогнул от неожиданности. Он резко вскочил и бросился бежать, не оглядываясь. Впереди оказалась ещё одна дверь. Тот же голос, захлёбываясь от рыданий произнес: – Не уходи!!! Пожалуйста!!! Я же умру без тебя!!! Этот голос был знаком Лёше. Он узнал голос своей девушки, те же интонации, как в тот последний их день, когда её убил пьяный псих. Но он точно знал, что это была вовсе не его девушка, и, может, даже вообще не человек. Страх, отчаянье, бессилие – все смешалось. Он и представить боялся, что это за существо. Лёша наконец достиг конца коридора. Там была ещё одна дверь, которая вела уже в жилой комплекс. – Ты видел ту тварь? – спросил прохожий. – Если это то, что гналось за мной, то да, не видел, а слышал, – ответил Лёша. Оглядевшись по сторонам, Лёша нашёл в этом комплексе и Сашу, который молча наблюдал за ним. И вообще вёл себя очень странно: никак не реагировал на слова, но при этом пристально, не отры-


93 ваясь, смотрел Лёше в глаза. Какая-то женщина сказала: – Вы что себе позволяете, молодой чело… – не успела договорить, как он пихнул её изо всей силы. – Я на Вас в суд подам!!! – выругалась женщина. Саша взял стул и бросил его прямо в искажённое гневом лицо. Она сразу же заплакала, а Лёша обнял её – хоть он и особо не обращал внимания на посторонних людей, но сейчас ему было по-настоящему жалко. Но стоило закрыть глаза, как он оказался на том диване, на котором лежал до тех пор, пока не услышал женский голос. Мимо проходил человек с пистолетом. Лёша же сразу дал дёру оттуда. Он хорошо помнил, что коридор был освещён. И с улыбкой на лице побежал – в надежде на то, что выход рядом. Был Лёша очень сытым и бодрым, ему казалось, что он пробежит ещё тридцать километров, не сбавляя темпа. Примерно через минуту, которая показалась Лёше днём, он достиг выхода. Там была обычная улица, а над дверью горела надпись «Развлекательный центр». Но Лёша воспринял это с иронией и спокойно вернулся к тому самому течению. Он ужаснулся, когда мимо по течению пронёсся Саша. Вероятно, он решил покончить жизнь самоубийством, может, потому, что гдето нашёл свою девушку мёртвой, или ещё из-за чегото. Красное солнце, которое уже давно можно было наблюдать в небе, смотрело на Лёшу. Оно напомнило о большом количестве грустных моментов из жизни. Тогда он не сдержал слёз. И снова – тот самый вертолёт, который летел то ли случайно мимо, то ли специально прямо за ним. В кабине теснился добрый десяток подмигивающих солнечными зайчиками вояк. Лёша попытался убежать от преследующего вертолёта, но тот словно высасывал из него энергию. Вдруг Лёше резко захотелось спать. Он бежал на предельной скорости, пока не достиг обрыва. Присел у обрыва, совсем забыв про вертолёт. И... провалился в сон. Очнулся он на этот раз в какой-то избе. За окном – тёмная, без единого просвета ночь. Лёша протер глаза, и... за окном оказался день. Эта жизнь ему уже начинала казаться сном. Встал он с кровати и пошёл на кухню. На кухне стояла девушка лет семнадцати. Она посмотрела в сторону Лёши и сказала, улыбаясь: – Хорошая собака! После этих слов Лёша сразу закашлялся, а эта девушка сказала в ответ: – Нехорошая собака. Лёша подумал, что над ним издеваются. – Где я, вашу...?! – выкрикнул он. – В СССР, сынок, в СССР, – спокойным голосом ответила девушка.

– Я случайно не в психушке?! – разозлился Лёша. Девушка лишь улыбнулась и сказала ему очень странным голосом: – Нет. – Я что-то сомневаюсь, – Лёша стал понемногу успокаиваться. Он вышел из избы и осмотрелся. Поговорил с двумя местными мужиками. Оказалось, что село, в котором он очутился, находится в пяти километрах от Ленинграда. Леша решил возвращаться домой, направление ему указали, да и сам он прекрасно видел окраину города. В километре от дома прямо на проезжей части скопилась толпа народа, которая не давала ему сделать ни шагу. – Какой сейчас год? – спросил Лёша у народа, чтоб удостовериться, что он не переносился во времени. – Сейчас семьдесят третий год, а что? – ответил один из них. – Значит, всё хорошо, – с облегчением ответил Лёша и пошёл дальше. Пришёл он домой и решил забыть это происшествие, как страшный сон. Но, как назло, не забывалось, не вылетало из головы, все время мучили вопросы: «Сон?, Не сон?, Может, это сумасшествие?». Он заварил себе крепкий кофе и включил телевизор, по которому шёл очень скучный фильм, который Лёша захотел вырубить, чтобы заняться чемнибудь другим. Проверил всё, в тумбе нашёл конверт, в котором спокойно лежали десять тысяч рублей по сотне. Лёша очень обрадовался. На конверте не было ни обратного адреса, ни имени или чьейнибудь фамилии. Деньги Лёша потратил на новые вещи – еду и инструменты. Конечно, не забыл купить и парашют, который потом использует, чтобы прыгнуть с обрыва, под которым виднелась манившая его зловонная река. Из важных приобретений также была наполненная «под горлышко» канистра с бензином. Автомобиль Лёши расходовал топливо очень экономно, и поэтому он не беспокоился особо за бензин. Но на всякий случай... Приготовления были завершены, и Лёша вновь оказался возле манящего, загадочного обрыва. Он прыгнул вниз благополучно, парашют открылся нормально, и еще в полете он увидел трубу, в которую и затекала эта мутная вода. Возле трубы стоял Саша, улыбаясь Лёше. – Так ты же умер! – произнёс Лёша. – Это как так-то? – Это был сон! – ответил Саша. – Мне снились и пострашнее вещи – однажды мне приснилось, что тут Надя плыла. А ты… а ты… а ты обнимал её!!! Очень крепко обнимал!!!


94 – Ужас, – сказал Лёша. – Ты, кстати, как сюда попал? – При помощи парашюта, – ответил Саша. – Я тоже, – усмехнулся Лёша. – Я видел твой парашют, – ответил Саша. – У меня такой же. Ты, кстати, не мог бы отправиться в эту трубу? Вода тут до пояса, вполне можно проплыть. Только будь осторожен – один мой друг умудрился каким-то образом утонуть в этом течении. И не наткнись на хлам, который может оказаться под ногами. И ты можешь заплыть не туда. В общем, плыви прямо, ни в какую мелкую трубу не заворачивай. Там ничего не будет. Тупики, и ты вряд ли сможешь выбраться. Двигайся вдоль центральной, ее не спутаешь, эта труба шире всех. В некоторых местах даже есть лампочки, и, что самое странное, многие из них светятся. Там должно быть что-то интересное. – Саша как-то странно улыбался, и Леше вновь показалось, что происходящее – всего лишь сон. Но, несмотря на странную ухмылку нового друга, не вникая в собственные ощущения и опасения, Лёша, ничего не сказав, направился в трубу. Течение начало усиливаться, и поэтому он буквально мчался на огромной скорости. Саша оказался прав (вот только откуда он это знал?), здесь в трубе мерцали редкие лампочки, освещая мутный поток. Лёша отталкивался плечами от скользких стен трубы, стараясь, чтобы его не завертело потоком. К счастью, путешествие по зловонному тоннелю оказалось недолгим. Несколько минут спустя Лёша всё же достиг конца сумасшедшего течения. Теперь это вновь была просто речушка, мелкая, спокойная, грязная сточная речушка. Лёшу чуть не вырвало, когда он увидел, как этой водой мыли руки три человека, стоящих на берегу. Он очень хотел выругаться на них, но онемел от отвращения и не мог ничего произнести. – Смотрите! У нас появился зритель! – сказал один из незнакомцев. – Помой руки этой водой! Самая чистая вода в СССР! Такой чистой воды нигде не было и не будет! – Не слушай этот бред! – сказал человек позади Лёши. – Это призраки, которые мыли руки в этом месте ещё тридцать лет назад. Тогда тут вода была идеально чистой, но вскоре этот поток стал зловонным, и, разумеется, руки тут стало мыть невозможно! После его слов Лёша всмотрелся в этих людей. Вода протекала сквозь них! А чуть позже они стали пить эту воду!!! Лёша выскочил оттуда и старался не заорать от страха, но это, кстати сказать, получалось у него крайне плохо. Он рассказал это всё человеку в униформе, охранявшему помещение, откуда выходила труба. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Охранник в ответ рассказал Лёше о призраках. Оказывается, это были люди, которые строили здания, прокладывали трубы, пока их не расстреляли фашисты. Фашисты же стали выбрасывать в реку различный хлам, мёртвых людей и животных. Таким образом они испортили течение, которое навсегда осталось грязным. Охранник шепнул, что у призраков есть небольшое казино, в котором любой желающий может нехило заработать. Но Лёше это абсолютно не было интересно. Лёша решил вернуться домой. Уже светало, в который раз подряд. Когда Лёша нашёл Сашу, то предупредил, что возвращается. И Саша решил поехать вместе – они уже считали друг друга друзьями. Саша даже хотел некоторое время пожить у Лёши, и тот согласился, потому что до ужаса скучно жить одному. Саша был богатым (по меркам того времени) и мог купить для себя и Лёши всё. Казалось, жизнь налаживается. И еда есть, и вода – да всё, что угодно! Но в один из самых обычных и заурядных дней кто-то постучал в дверь. Саша решил проверить. Оказалось, просто почтальон принёс бандероль. Сверху на бандероли была приклеена телеграмма: «Друзья! Меня хотят убить! Если кто может спасти спасите! Я вам хоть все свои деньги отдам, хоть что угодно! Только вытащите меня!!!», а внизу был написан адрес. Тот самый дом, в котором жил Лёша, только квартира напротив. Саша распаковывал бандероль, а Лёша поспешил спасать соседа. Зайдя в квартиру, Лёша увидел посреди комнаты человека, а напротив него – женщину, которая держала в руке пистолет и целилась прямо в лицо. – Отойди! – закричал Лёша. Она злобно улыбнулась, но отступила на шаг назад и опустила оружие. Вскоре приехала милиция и забрала странную женщину с собой. Та не сопротивлялась, словно давно этого ожидала. – Спасибо, брат! – сказал спасенный человек. – Ты из-за телеграммы пришёл, да? Тварь, убила жену и дочь. Один сын остался! Она и его хотела убить! Но ты спас меня! Спасибо! Если что – приходи! И вещи отремонтирую, и всё, что угодно! Всё бесплатно! После этого Лёша вернулся к Саше, который уже распаковал бандероль – там был двигатель, притом только с завода! Но они его не стали продавать, оставили у себя, на всякий случай. Им в голову всё время приходили разные идеи, как можно использовать этот двигатель. Но ни в коем случае не продавать! Они решили починить автомобиль... И, как ни странно, вдруг опять попали на ту дорогу, где слева водопад, а справа – скалы. – Давай в этот раз пойдём в сторону скал, – неожиданно предложил Саша.


95 – Как скажешь, дружище! – согласился Лёша. Они вышли из машины и двинулись в сторону скал. – Двигатель забыли! – вспомнил Саша через пару минут. – Давай я пойду за двигателем, а ты подожди тут, – предложил Лёша. – Отлично! – обрадовался Саша. Лёша вернулся к автомобилю, взял оттуда двигатель и поспешил обратно. Но друга нигде видно не было. – Саша! – Лёша стал звать Сашу. – Сашааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа! В ответ – тишина. Лёша уже подумывал о возвращении домой, но кто-то за спиной сказал: – Не сейчас, братишка! Лёша обернулся и увидел за спиной какого-то бомжа с большой картонной коробкой. Обидевшись на бомжа, Лёша ударил его ногой по лицу, и тот упал. Лёша быстро взял коробку у бомжа и убежал оттуда как можно дальше. Вскоре появился Саша, который принёс коробку с игральными картами. – Это для чего? – спросил Лёша. Саша ничего не ответил и пошёл в сторону скал. Близился закат. Красное солнце грусти смотрело прямо на Лёшу, напоминая о всех неприятных событиях в жизни. Лёша даже прослезился. Но прятал мокрые глаза, отвернувшись от друга, чтобы Саша не заметил этого. Он и не заметил, а Лёша уже вновь был бодрый, хорошее настроение вернулось. Поднялись на одну из скал. Там было здание, и возле него стояло около тридцати машин. Еще одну Леша заприметил в гараже. Возле неё стоял механик, который занимался двигателем. – Помощь нужна? – спросил Саша. – Нет, спасибо! – ответил механик. – Только принесите мне, пожалуйста, детали дымящегося двигателя, машина с дымящимся двигателем находится на севере отсюда, спуститесь с горы, и там вы всё найдёте. Лёша поставил коробки возле автомобиля и пошёл к машине. Все вновь представилось сном, а во сне не задаешь вопросы, просто следишь за происходящим... За рулём машины сидел мёртвый водитель. Изпод капота, правда, валил дым. Вещи, которые оказались в идеальном состоянии, взяли с собой. И быстро вернулись, неся механику необходимое для работы. – Сейчас она как зарычит! – с гордостью заявил механик. – А вы идите по делам, я вас позову, когда закончу с ремонтом. Саша и Лёша были даже немного обижены: для

ремонта не понадобилось ничего из принесённого. Они ушли со всеми коробками в машину. Саша улёгся на заднем сидении. Лёша положил коробки в багажник, сел за руль и стал ждать, когда механик закончит с автомобилем. – Знали бы, что ничего не понадобится, – не брали бы вообще, – вполголоса сказал Саша. – Надо было бы продать это всё нафиг! – Успокойся! – ответил Лёша. – Всё когда-нибудь пригодится! Даже то, что, казалось бы, совсем не нужно, когда-нибудь да понадобится! – Ага! – всё тем же тоном сказал Саша. – Не рассказывай мне сказки! Мне в детстве родители то же самое говорили, но некоторые вещи так и не понадобились. Вообще все вещи когда-нибудь теряют свой… – Ты это слышал? – неожиданно спросил Лёша. – Что? – очень тихим голосом спросил Саша. Через пять секунд раздался очень громкий звук. Саша с Лёшей выскочили из машины и бросились к скалам. Запыхавшись, часто дыша, они в считанные минуты оказались у странного гаража. – Я закончил с машиной. Можете взять её себе! – сообщил механик. – Вот, кстати, деньги! Механик сунул десять тысяч рублей по сотне и отдал ключ. Они были более удивлены, чем рады, но когда сели в машину, то радость словно растворилась, как и не было. Лёша ни разу не забирался дальше этих мест. Но он четко знал, что двигаться нужно прямо, никуда не сворачивая. Через какоето время дорога привела к Москве. – Я, кстати, тут жил недалеко, – сказал Саша. – До тех пор, пока Надя не потерялась. Когда она потерялась, я вообще забыл про свою квартиру. – А где она? – спросил Лёша. – Вон там, прямо, – ответил Саша. – Через мотель проезжаешь, едешь прямо, и потом налево – там моя квартира. Лёша сделал все, что говорил Саша. А Саша сверлил взглядом Лёшу и напевал: – А я иду, шагаю по Москве… – Что? – Лёша не расслышал песню, которую напевал Саша. – Ничего, – вполголоса сказал Саша. – Где же твоя квартира? – выполнив все указания Саши, спросил Лёша. – В том доме, что справа. Видишь его? Вот зараза! Стоянка полностью забита автомобилями! Нам тут никак не проехать! А давай припаркуемся гденибудь у стоянки? Лёша остановился возле тротуара и зашагал вслед за Сашей в подъезд. – Какая квартира? – спросил Лёша. – Восьмая, – ответил Саша. – На втором этаже!


96 Они дошли до квартиры. Та, что вполне нормально, оказалась закрытой. – Вот же зараза! – выругался Саша. – Я ключи потерял! Запасные ключи – в квартире! – Есть у меня идея! – глядя в глазок, сказал Лёша. – Я попробую своим ключом отпереть дверь! – Классная мысль! – обрадовался Саша. Ключ отлично подошёл к двери, и Лёша с Сашей вошли в квартиру. Но радость вскоре пропала, когда они оба почувствовали чьё-то присутствие в квартире. – Ты чуешь это? – тревожно спросил Саша. – Да, – с тем же дрожанием в голосе ответил Лёша. – Может, вызовем милицию? – Нифига! – ответил Саша. – Попробуем своими силами! Они медленно продолжали двигаться по комнатам, в которых, казалось, кто-то есть. Но, на удивление, никого не нашли. Был лишь газ, который быстро наполнял помещение, словно поглощая чистый воздух. – Вот дерьмо! – снова выругался Саша. – Это же я поставил чайник и ушёл за Надей. Прошло хрен знает сколько месяцев после этого! Труба рванула. Но все же целое. Но это газ... Как меня за… – Не матерись, если что, – Лёша словно предугадал, что Саша собирался материться. – Откуда ты знал, что я хотел сказать? Лёша промолчал. А Саша долго не мог оторвать взгляд от Лёши. Лёше вспомнилось то существо из жилого комплекса, которое внешне копировало Сашу. Оно таким же взглядом смотрело на Лёшу. «То существо показывало мне будущее. Вот почему Саша так себя вёл. Он онемел, и догадаться не мог, что я «предскажу» его слова» – пронеслось в голове у Лёши. Саша словно окаменел и не только не мог издать ни малейшего звука, но и сдвинуться с места. Лёша заметил странную вещь: Саша неестественно дрожал, как будто половиной тела, но в квартире было тепло, и замёрзнуть там нельзя даже голым. Лёша ломал голову, почему это происходит. Он пытался задавать вопросы, но они ни к чему не привели. Стоило Лёше шагнуть за порог, как Саша вмиг выскочил из комнаты и побежал со скоростью автомобиля, всё так же дрожа. Лёша заметил, как Саша пытался что-то крикнуть, но не получалось, не хватило сил. Наконец, успокоившись, он неожиданно сказал: – Давай уедем! Мне тут всё уже надоело! Но эту мысль прервал звонок в дверь. – Кто это? Так поздно! – Сейчас посмотрю! Лёша посмотрел в глазок. Там стояла худощавая женщина, которая непрерывно звонила в дверь. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

– Что Вам надо?! – сдавленным голосом выкрикнул Саша и, собравшись с силами, сказал: – Не открывай эту долбаную дверь! Я нутром чую – там нет ничего хорошего. – Откройте! – твердила женщина. – Мы не собираемся открывать! – ответил Лёша и показал средний палец. Женщина через дверь, разумеется, не могла видеть жеста, но стало гораздо спокойней. – Как хотите! – разрыдавшись, сказала женщина. Она вскоре вышла из подъезда и, пройдя десять метров, испарилась. Лёша обернулся и увидел за спиной… эту же женщину!!! Она стояла рядом, всего в нескольких сантиметрах. – А я говорила! – злобно кричала она в лицо Лёше. – Я теперь отомщу! Саша стал стрелять из ППШ, который был спрятан со времён ВОВ. – Спасибо тебе, братишка! – произнёс Лёша, вдыхая ртом грязный воздух. – Ты спас мне жизнь! У женщины за спиной оказался рюкзак с инвентарем, он блестел в свете лампы, которая светила в коридоре. Лёша с Сашей распаковали рюкзак: батарейки для камер наблюдения, пыльные вожжи, детская игрушка, которая, по виду, валялась около сотни лет… Труп женщины выбросили в окно. Милиция сразу же заметила его и унесла кудато. А Лёша с Сашей пошли в спальню, этот кошмар еще крутился яркими вспышками памяти. Они както резко уснули. Через считанные минуты, а может, часы, ведь сон – понятие абстрактное... их разбудил звук из кухни. Они оба вышли проверить, что там такое. Тот самый чайник снова попал на плиту. А возле балкона лежала та самая женщина, которую Саша расстрелял несколько минут назад. Она медленно поднималась. – Какого… Лёша совершенно обезумел. И у него пронеслось в голове: «Пуля!», и кто-то выстрелил в окно. Саша замертво упал на пол, а женщина накинулась на Лёшу, и тот закричал: – Помогитееееееееееееее!!! – и проснулся. – Это был сон? – спросил он. – Да, – неуверенно проговорил Саша. – Откуда ты это знаешь? – не понял Лёша. – Тебе что, снилось??? – Да, – всё так же произнёс Саша. – Там была та самая женщина, которую мы убили, и она вновь поднималась? – Да. – И тебя убили? – Да. Я же сказал тебе! Лёша заметил, что теперь он так же обезумел, как


97 Саша. На этот раз совпадение было слишком большим. Просто гигантским! «Что это за совпадение? Это, наверно, самое масштабное совпадение… за всю историю человечества? За всю жизнь вселенной???» - сказал Лёша про себя. Отойдя от Саши и сделав по комнате несколько шагов, он увидел рядом призрака незнакомой женщины. Призрак чтото говорил. Но Лёша не мог расслышать, что именно. Он услышал только два слова: «Ненавижу понедельник!». Ему пришлось начать борьбу с почти никогда не приходившим ранее, как во сне, так и наяву, вопросом: а не спит ли он? Чтобы получить ответ, Лёша ударил себя по лицу. Никаких результатов. Потом решил упасть из окна, однако не смог это сделать, – призрак словно притягивал его, как генератор гравитации. – Нет!!! – заорал призрак. – Ты теперь в моём измерении!!! Лёша старался не обращать внимания, что у него получалось крайне плохо. За несколько секунд он ослабел, захотел шагнуть прочь, но не хватало сил шевельнуться, он окаменел, он замерзал, ему было плохо. Он даже не мог издать ни единого звука. Через минуту почувствовал боль в спине. Та нарастала, становясь очень резкой. Спина умылась чем-то жидким. Через секунду послышался нечеловеческий смех. А потом мозг потихоньку отключился. Он переставал себя контролировать. Очень хотелось позвать Сашу, но тот, наверно, опять не захочет приходить... Мысли путались, логика стала совсем непонятной, словно в голову вставили чужие мысли. Через минуту Лёша услышал непрерывно повторяющийся громкий звук. А после того, как звук прекратился, какой-то голос стал повторять короткое слово. Лёша слышал очень плохо, словно через вату, и не мог откликнуться. Он хотел только… умереть. В глазах темнело, и вскоре он перестал чувствовать своё тело и замертво упал. Прошло время... Сколько? Вы что, издеваетесь? Счет времени Лёша потерял, казалось, совсем и безвозвратно... Он услышал завывающий ветер, чуть позже – почувствовал его. И одновременно понял, что может двигаться, снова почувствовал тело. Он открыл глаза и увидел расстеленную постель, понял, что лежит на мягкой подушке. Все это лишь сон, и в реальности ничего не произошло. Саша крепко спал, и будить его было бесполезно. Лёша не пошел на работу, тем более, она была слишком далеко отсюда – в Ленинграде. Ему и тут было хорошо, только газ непрерывно выходил из взорвавшихся труб. Заделать их невозможно. И совсем скоро газ чудом перестал сочиться. Трубы заросли сами собой. Друзьям до ужаса надоела здешняя жизнь, и они решили снова отправиться в путешествие.

Вышли они из квартиры, забрав с собой всё необходимое. Сели в машину и двинули в сторону скал. Добрались за какой-то час. Тамошние жители были очень рады встрече. К ним редко кто-либо заезжал. Каждый приезд гостей в эту местность был праздником для этих людей. – Ку-ку! – весело прокричал тот самый механик, выходя из гаража. – Ку-ку… – ответил Саша. – Если хотите, можете продать мне свой хлам! – продекламировал механик. – А то мы хоть не из богатых, но деньжата какие-никакие водятся! Тащите всё ненужное! Я сделаю из этого что-нить ценное. Да и вы подзаработаете. Они оба слегка растерялись. Но Лёша всё же продал двигатель, игральные карты, а также прочий хлам. А коробку, которую Лёша забрал у бомжа, они оставили себе. – Крутяк! – обрадовался механик. – Щас такое из этого сделаю! – и пошёл в мастерскую, мастерить для Лёши с Сашей какой-то механизм из предоставленного хлама. – Я сообщу, когда будет готово! Идите по делам! И они пошли. Новые деньги – новые товары. Саша решил вернуться в Москву и купить все там. Лёша согласился и отвёз его обратно. Но, выйдя из машины, Саша увидел женщину в красной майке и розовой юбке до колена. Он сразу же побежал к ней. – Саша! – крикнул Лёша. – Саааааааааааааааааашаааааааааааааааааааааааааааааааа!!! На Сашу это никак не действовало. Они вдвоём с незнакомкой уходили вдаль. Лёша вытащил из кармана пистолет и приставил его к виску. Нажал на спусковой крючок. Выстрел не произошёл. Он повторил нажатие на курок. Выстрел снова не произошёл. Он проверил, заряжен ли пистолет. Как ни странно, в пистолете была полная обойма. Но почему-то он не срабатывал. Тогда Лёша решил вернуться в Ленинград, откуда и приехал. Пошёл в машину, но та не заводилась. Он пробубнил какое-то слово. Он хотел лишь… проснуться. Он думал, что это всё сон, что Саша смотрит прямо в глаза, просто Лёша этого не видит, потому что всё это снится. Он закрыл глаза и не открывал их несколько минут. Открыв глаза, он увидел свой автомобиль, что он лежит на заднем сидении. Но Саши и близко не было. После долгих скитаний по Москве он нашёл Сашу с этой незнакомкой. Они о чём-то разговаривали, улыбались друг другу. На слова Лёши они никак не реагировали. Лёша решил подождать, пока они договорят. – А это ещё кто? – резко обернулся Саша. – Это же я! – напомнил Лёша. – Забыл, что ли? – Я тебя никогда в жизни не видел! – ответил Саша.


98 Вдруг с Саши слезла одежда и тут же сформировалась новая. – Как «Вас» зовут? – с недоумением спросил Лёша. – Андрей! – сказал «Саша». На голове выросли волосы. А незнакомка стала испаряться. – Что ещё за фигня?! – выкрикнул Лёша. – Ничего, хы-хы, – ответил «Саша». Лёша понял, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет, и ушёл от «Саши». Лёше было даже грустно. «Неужели это всё сон? Или воспоминание? Он был моим напарником! Да каким там напарником? Другом! Мы столько всего купили! Столько всего продали!» - думал Лёша, глядя вдаль. Вскоре он вновь пришёл к скалам. «Всё пропало! Всё пропало!» - думал он, еле сдерживая слёзы. «Где механик, который сюрприз делал? Зачем я вообще сюда шёл!!! Лучше бы я просто сидел на одном месте и умирал от скуки…» - думал он. Но он всё же взял себя в руки и попробовал позвать механика. – Механик! – кричал он. – Механик! Механик!!! Меха… кхм-кхм… блин! Механик, мать твою! В ответ – тишина. Лёша полностью удостоверился, что здесь нет ни одного живого существа. И на той же скале, на которой он находился, не было базы, не было автомобиля. Совершенно пустые скалы, полностью безлюдная местность. Тогда Лёша вышел на дорогу. Несколько минут - и увидел тот самый водопад. К нему и поспешил. Солнце снова покраснело и смотрело прямо в лицо. – Солнце, пощади меня! – закричал Лёша. – Хватит издеваться надо мной, верни моих друзей, мою девушку, всех, кого я любил! Едва сдерживая слёзы, он шел по течению. И снова забыл про реку. И чуть не упал в зловонную жижу. Справа от него оказалась женщина с фотоаппаратом, она сидела со скучающим видом на берегу. Но как только Лёша обратил на неё внимание, тут же испарилась. Лёша был готов утопиться в этом зловонном течении, но не сделал этого, понимая, что это бессмысленно. Он вновь стал терять чувство реальности: что происходит вокруг? Может, это та скука, которая наступила, когда Лёша потерял девушку, и она подействовала, как наркотик? Или это его грустная жизнь довела до такого состояния? Он сам не понимал, но надеялся на то, что это всё ему почудилось, что ничего этого нет, что это должно пройти. Он прыгнул в зловонный поток, который тут же стал набирать скорость, погружая Лёшу всё глубже и глубже. Лёша закрыл глаза, надеясь, что скоро проснётся. Вдруг он перестал чувствовать течение. Странная река оказалась позади. Он снова преодолел поток. Лёша обернулся и увидел четырёх мужиАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

ков, которые хриплыми голосами что-то друг другу говорили. Но они говорили не на русском языке. Лёша попытался разобрать хоть одно слово. Но не смог: это был чужой язык, чужой для любого из людей. Не арабский, не греческий, не английский, – вообще никакой. Лёшу немного напугали эти люди, и он решил убежать от них. Но, как только он подумал о побеге, то оказался в пустынной местности. Вероятно, его мгновенно телепортировало, когда решил сбежать. Он огляделся. Никаких признаков жизни. Одна лишь пустыня. И, к тому же, до ужаса холодно. Лёша тихо стал молиться. И даже не заметил, что закрыл глаза... Открыв глаза, он увидел автомобиль и дом. И ничего, кроме этого, не увидел. Он решил пойти в сторону дома. Он надеялся, что там будет хоть ктото живой. Дверь оказалась открытой. Лёша обрадовался и зашёл. И сразу же почувствовал чьё-то присутствие. В доме была чистота. Полы и стены пахли живой природой. На каждой из стен неестественно сияли ковры. А освещали это помещение огромные лампы, о которые Лёша не раз ударялся, пытаясь отыскать хозяев жилища. И когда он решил выбрать путь направо (слева тоже была комната), то оттуда вышел незнакомый человек с длинными волосами, весь в доспехах, а в руке у него поблескивал золотой меч. – Пойдём к столу, – предложил он. – Мы новый хлеб испекли. – Кто вы? – с недоумением спросил Лёша. – Иисус Христос! – Да ладно! – Пошли. Мы хлеб же испекли! Очень вкусный! Иди, пока не испортился! Лёша пошёл на кухню. Там сидели апостолы. Их было одиннадцать, а не двенадцать. Но стульев было как раз двенадцать. Один пустовал – как раз для Лёши. Он уселся, и женщина в кожаном платье достала хлеб из печки. – Нате! – она положила на стол хлеб. – Кушайте на здоровье! Лёша с осторожностью начал есть, боясь, что хлеб отравлен. Эти мысли вовсе не смущали: мысли, больше ничего... и он ел дальше. Потом женщина достала ещё хлеба и дала его одному из апостолов. Тот разломил кусок пополам и дал его другому человеку, а тот дал следующему, и так дошло и до Лёши. – У меня уже есть хлеб, – тихо проговорил Лёша. – Всё равно ешь, – сказал один из апостолов. – Хлеб даёт силу. Лёша совсем забыл про потерю Саши. Как будто этот хлеб удалил из его памяти все грустные воспоминания. Доев, пошёл осматривать комнату слева от прихожей. Там стояла кровать. Лёша отвернулся


99 и повернулся снова. Кроватей стало восемь. Ни телевизора, ничего такого, к чему Лёша привык с давних лет. Но стоило ему ещё раз отвернуться и повернуться, как там и телевизор появился. Лёша сразу же включил его с помощью пульта. Правда, он не знал, как им пользоваться. Но сразу же понял, что надо нажать на красную кнопку. Телевизор оказался цветным. В существование таких телевизоров он и поверить не мог. В эфире шли передачи, которые Лёше не понравились, и он выключил телевизор. Улёгся в кровать. И... Как только открыл глаза, то очутился у себя в квартире. «Это был сон?» - подумал Лёша. Протёр глаза и заварил себе бодрящий кофе. В комнате стоял и плазменный телевизор, и компьютер, и PlayStation 4. И был это 2020 год. Ему больше не мешали никакие преграды, ничего вообще. Он почувствовал в себе силу, такую силу, которую он в себе давно уже не чувствовал. Он посмотрел в окно. Оттуда была видна половина всего мира. Он жил на самом деле в американском небоскрёбе, на девятнадцатом этаже. И стал звонить друзьям, чтобы рассказать об этом сне. После стал печатать на клавиатуре про чудесный сон. Написал рассказ и вышел на улицу. Тут было полно народу. – Вы знаете? – кричал он. – Вы знаете, какой классный сон мне приснился? Ах, этот сон! Ах, этот сон! Он прекрасен! Он восхитителен! Лёша бегал по улицам, радуясь жизни. У него была полная свобода действий. А девушки у него никогда не было. Решил он зайти в бар, попить кофе с друзьями. И там он тоже рассказал об этом сне, но тот никого не заинтересовал. Но кофе заставил забыть Лёшу про всё, что он видел, и вернул обратно, к настоящей жизни. – Это не сон, – сказал он сам себе и забыл о том, что видел. – Ну как? – пришёл Иисус в его комнату. – Видел ты это будущее? Лёша взялся за голову и завыл. – Зачееееем? – промолвил он. – Зачем вы меня туда засунули? Ответа он не услышал. Через несколько секунд он осмотрелся. Он сидел на скамейке посреди пустынной местности. В ста метрах от него была та самая дорога. И красное солнце смотрело на Лёшу. – Солнце, уйди! – орал Лёша. – Ты бесишь меня! Ты заставляешь меня… – и его куда-то потащили. – На помощь! На помощь! Куда меня тащат?! На помощь!!! Он осмотрел того, кто его тащит. Это был какойто толстый мужик, который наверняка охотится на людей. Мужик посмотрел на него и испарился.

– Фу-у-у-ух! – перевёл дух Лёша. Солнцем на небе и не пахло. Лёша обрадовался и решил вернуться в квартиру, но помешал ему это сделать силуэт, который виднелся невдалеке. Силуэт направился к Лёше. Тот уже весь вспотел от страха, но и не думал двинуться. Посмотрел Лёша в свой бинокль и увидел в нём женщину с фотоаппаратом. Лёша закричал, бросил бинокль и бросился прочь. – Постой! – послышался голос издалека. – Я такую классную фотку сделаю! Не уходи! Лёша не обратил на это никакого внимания и бежал дальше. Крики женщины не прекращались. Но Лёша вспомнил, что это девушка Саши, и обернулся. Улыбнулся и стал махать рукой. Женщина, успокоившись, сфотографировала его, а Лёша пошёл дальше... Буквально через несколько дней совершенно обыкновенной жизни и выживания в безлюдной местности Лёша добрался до Ленинграда. Ему оставалось пройти три улицы, как он окажется дома... В своей квартире он обнаружил портал. Взял автомат и спокойно шагнул внутрь. Его телепортировало в заснеженную местность. Лёше было так холодно, как никогда ранее. Вдалеке виднелись пингвины. А за спиной был дом, хорошо укреплённый, а значит, в нём можно спрятаться от холода. С этой мыслью Лёша спокойно пошёл в сторону дома, открыл ржавую дверь, вошел внутрь. В доме никого не было. Зато там было охотничье ружьё, а также жарились котлеты. В чулане лежали ледяные трупы пингвинов. Лёша решил, что котлеты именно из них делаются, но он никогда их не ел. На кухонном столе стоял фарш, а рядом – мясорубка, которая была вся вымазана в мясе. От фарша сильно воняло кровью. Лёша выключил плиту. Котлеты как раз дожарились. Он выложил их в одну из тарелок, нашёл в холодильнике десять вареных яиц, взял пять штук, подогрел. Взял вилку и принялся за еду. Котлеты оказались очень вкусными, а у яиц был вкус колбасы. Лёша съел стряпню очень быстро. И положил себе ещё. Лишь после добавки он наелся. И как только открыл дверь, сразу же зашёл человек в скафандре. Лёша прокрался мимо, а как только человек снял скафандр, Лёша накинулся на него и стал царапать. Тот орал, задыхался, звал на помощь, но смерть переборола его действия. Он замертво упал на пол, а Лёша обрадовался победе. Он надел скафандр и вышел из дома. И Арктика превратилась прямо на глазах Лёши в тот самый водопад. Но на этот раз водопад был другим – поток летел намного быстрее, в нём было меньше грязи. Лёша уже перестал соображать, что происходит. Его постоянно куда-то переносят, и, как считал Лёша, издеваются.


100 – Помогите мне! – кричал он. – Меня слышно?! В ответ начался ураган, температура понизилась очень резко и сильно. «Хватит меня испытывать!!!» - сказал про себя Лёша. Ему уже не хотелось видеть ни Сашу, ни своих старых друзей, ни подарок из их же собственных продаж. Ему хотелось вернуться домой и заснуть под грустную мелодию. Ураган и страшный холод не давали Лёше покоя. И, судя по всему, ураган настолько силён, что откуда-то издали слышалось пение птиц. А метрах в ста пронесся на огромной скорости грузовой состав. И ехал он по бездорожью. Лёша зажмурился и через минуту открыл глаза. Хаос не прекратился, а только усилился. Помимо всего, он сзади слышал звуки бьющегося стекла. А через пять минут полил дождь. Лёша завыл в надежде на то, что его хоть кто-нибудь услышит. Он хотел спокойно вернуться в Ленинград и забыть об этом происшествии. Он хотел только вернуться… и больше ничего. И тогда он со всей дури ударился лицом об асфальт. Потом он поднялся и сделал это ещё раз. Нос был сильно разбит. Щёки залила кровь. Но Лёша всё равно повторил это ещё несколько раз. Всё лицо невыносимо ныло, а из носа лилась кровь. Но Лёшу это не напрягло. Он думал, что своя смерть заставит людей побеспокоиться. И он сделал это ещё два раза. Он уже ничего не видел. Глаза были разбиты об асфальт. Он заорал что было сил. Изо рта во все стороны летели слюни, забрызгивая асфальт кровью. Тогда он услышал звук шагов. – О, господи! – воскликнул женский голос. – Кто это с тобой сделал? В ответ Лёша бессильно закричал и снова со всей силы ударился лицом об асфальт. Он уже слышал собственное сердцебиение. И даже не заметил, что дождь давно прекратился. Восходило солнце. Женщина погладила его, и тогда он разозлился на неё и попытался задушить. Было это непросто, потому что у него не было глаз. Он нащупал её тело и стал сжимать его очень крепко. Выпустив промятое горло из сведённых судорогой пальцев, от стыда снова ударился об асфальт, и был уже не в силах подняться. Не найдя сил, он последний раз в жизни ударился лицом. Кровь текла рекой, заливая всё вокруг красным цветом грусти, и слегка светилась, словно в ней отражалось круглое насмешливое солнце, выглянувшее из-за багровых туч. Что его довело до такого состояния? Дождь? Красное солнце? Водопад? Мистическое приключение? Ответ знал только Лёша. На следующий день по этой дороге проехала «Волга». Из неё вышли три блондинки в платьях до колена. Они положили труп в машину и уехали оттуда. Через десять минут они доехали до кладбиАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

ща, где и похоронили Лёшу. Там откуда-то взялась могила Саши. Их могилы смотрели друг на друга. А могилы освещало солнце. Красное солнце грусти. ЭПИЛОГ Лёша смотрел вниз с обрыва, разглядывая реку. Ее отсюда очень хорошо было видно. Как на ладони. Течение огибало небольшой холм и скрывалось за ним, прячась в зелени леса. «Похоже на линию судьбы, – подумал Лёша, – Прямая, изгиб и... обрывается». – О чем задумался, друг? – голос Саши прозвучал неожиданно громко среди меланхолии и неги окружающего мира. Лёша вздрогнул и оглянулся. Саша шагал по траве, не сминая ее, едва касаясь земли кончиками носков своих оранжевых кроссовок. – Ну ты и выпендрёжник! Только вот перед кем? – никого, кроме нас, тут нет, кого удивить хочешь? Неужели меня? – Ты о чем? – Саша не сразу понял сути вопроса, с непонимающей улыбкой глядя в лицо друга. – Твое нежелание ходить нормально по земле, – Лёша кивнул на Сашины кроссовки. – Ах, это! Да нет, просто траву жалко мять, смотри, какая красивая! А кстати, – непонимание во взгляде сменилось живым интересом, – что там с твоими путешествиями в мир людей? – Все, как ты говорил, полная безнадега, – Лёша вздохнул, но в его вздохе была скорее усталость, чем грусть, – люди разучились жить чем-то большим, утонули сами в своем, перекисли в мелком. Это все слова, Саша, вывод прост – они не пройдут в Новое Время. – Что, все? – Почти, а те единицы, что все же пройдут, никогда не останутся здесь, никогда. – Почему? – А потому, что есть такая удивительная и в то же время омерзительная вещь – память, тебе-то этого не знать, друг мой! Они улыбнулись друг другу, говорить больше об этом совсем не хотелось. – Знаешь, Лёша, – вдруг резко, с какой-то скрытой радостью, сказал Саша, – хорошо, что мы с тобой ангелы, а не люди, и наш дом далеко отсюда, а то бы нам сейчас с тобой было до боли грустно. – Точно! – ответил другу Лёша, глядя на заходящее за горизонт красное солнце, понимая, что в солнце нет и не может быть никакой грусти, что это просто конец. Конец Земного Дня.


101 Наши гости

Леонид БОРОЗЕНЦЕВ

ГРАММАТИКА ПЛОЩАДЕЙ (Диптих) 1. Введение Для кого наши правила точат ножи? Для кого мы придумали все падежи? Мой предательный друг, обвинительный брат, Для кого мы пред ложным взросли во сто крат? А когда сотворительный главный падеж В именительных нас попускает мятеж, Кто в родительном взгляде потушит упрёк? Если б Авель был жив… Если б Каин не смог…

Родился в 1971 г. в Виннице. Окончил филологичес1 кий факультет ВГПИ имени М.М. Коцюбинского. Идеолог поэтической группы «Лирики T». Автор книг стихов «Холодный рубеж» (2000), «Ли1 стополь» (2005), «Монгольфьеры» (2015). Публико вался в антологиях «Украина. Русская поэзия. ХХ век» (Киев), «Поэзия третьего тысячелетия» (Бер1 лин); журналах «Листья» (Остин, США), «Бал тика» (Калининград), «Окно» (СанктПетер бург), «Современный Ренессанс» (Киев), «Радуга» (Киев), «Символ» (Кривой Рог), Интернет1журна1 лах «Ликбез», «Новая Литература», «451я парал1 лель», «Дикое поле», «Ступени» и др. Стихи вошли в шорт1лист Международного литера1 турного конкурса «Согласование времён» (Германия, 2010). Лауреат Международного поэтического интер1 нет1конкурса «Эмигрантская лира12013/2014» (Бель1 гия), литературной премии имени Владимира Сосю1 ры, литературной премии имени Юрия Каплана. Участник оргкоманд ряда всеукраинских и международ1 ных литературных фестивалей. В том числе проведённо1 го в 2010 г. в Кривом Роге в ДК им. Артёма и кафе «Рио» кочевого литературно1музыкального фестиваля «Сила ветра».

2. Золотое сечение Здесь, меж складками грузных столетий, Между будущим и настоящим, Где танцуют костры междометий, Заслоняя всех нас — подлежащих, Где глагольны крикливые формы Обстоятельных вестников мира, Где согласные служат лишь фоном Для смягчения гласных кумиров. Здесь, в беззвучно1страдательной связи: Пресмыкание и управление, Мы справляем предательский праздник: Неимущих слогов ударение.

* * * Время собирать камни — это момент истины, когда в тебя целятся из огнестрела, целятся и стреляют, а у тебя — ничего, кроме Слова, и ответить больше нечем...

Из цикла «ЦЕПИ СОБЫТИЙ» ОТЧЕ… И когда сквозь время — по сколу бритвы, и когда, как снег, — сапогами в кашу, я пытаюсь вживаться в слова молитвы: «…яко же и мы прощаем должникам нашим».

СЛЕПОЙ Он помнит отшумевшую листву И краски утра, и травы высокой спицы, Которые вывязывают звук Над прорезью отставленной бойницы.


102

Когда смолкает грохот канонад, Затишьем заглушив сердцебиенье, И тучные холмы небесных стад У водопоя замирают на коленях, Он слышит, как лучи сосёт оса, Как трогает закат седые ветки, И светом наполняются глаза, И музыкой звучат порывы ветра.

КИЕВСКИЕ ПРОГУЛКИ Дождь мягко шлифует расплёсканных улиц брусчатку, Слетают обрывками строчки кленовых тетрадей. Здесь всё — как впервые, и наших шагов опечатки Присыпаны моросью слов анонимности ради. По всем водостокам капризная вечность струится, Намокшие крылья домов превращаются в крыши — Мы пьём эту Осень на каждой свободной странице И, кроме грамматики книжной, иного не слышим. В опавших томах — отголоски тревожных прелюдий, Притихшие липы в листве золочёной — как сёстры. Царапаем взглядами небо — беспечные люди, Не слыша, как сыплются следом погасшие звёзды.

ЛЕПЕСТКИ Никогда не читал ни Клару, ни даже Маркса, Не воровал кораллы, лорнет, маслины, Не возводил напраслину вслед Хармсу И не плевал незаметно врагам в спину — Бабушки падали, Карл разводил нищих, Рос Капитал, Энгельс писал ксивы — Много ли нужно тем для мозгов пищи? Чтобы спастись, нужно ли быть красивым? Время течёт гулко и ткёт струны Наших с тобой жизней, гитар, нервов, Если тебе будет со мной трудно — Только скажи — я оборвусь первым.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

* * * Звон серебра в дожде? Нет, дорогая, нет — Это в талой воде рыбы текут на свет, Это идут киты — бьют по воде хвостом, Это мечтаешь ты сны оживить потом. Сны — 251й слог в наших с тобой стихах, Где уронил весло, не удержал в руках Пьяный старик Харон, в Лету спуская бот, — Дрогнули тени крон, вечер вспорхнул, и вот — Мы посреди дождя, в нитей его игре, В вечность переходя в шелке и серебре, Слушаем плеск волны, время зажав в горсти, Пробуем луч Луны в волосы заплести. Чувствуя — быть беде, шепчем во тьме: «Держись…» Мыслями по воде развоплощаем жизнь.

* * * Цепи событий, как цепи врагов одержимых, Целью считая не нас, но идущих за нами, Снова железом щетинятся в шквальном режиме, Нас прошивая навылет тревожными снами. Как удержать их — в затылок мне дышащих ради, В явь просочиться не дать им волной смертоносной? Кто1то, наверное, знал, расставляя в тетради Тонкие сети из клеток над дымкой морозной. Пусть прорастают и жгут, но внутри остаются Кровью чернильной, строкой бесталанной занозной! Катится яблоком сердце по краешку блюдца. — Господи! Дай удержать, если только не поздно!

ЧЁТКИ Иконы окон золотит закат. Вновь крестный ход домов в моленье замер — Сдается Вечность в плен и напрокат, И за крестами на стекле танцует пламя. И кажется, что в этой тишине Мы можем наших мыслей шёпот слушать И чувствовать, как кто1то в вышине На солнца нить нанизывает души.


103

Леся СУХОМЛИН

КО ТОРЫЙ ЧА С? КОТ ЧАС Знаете ли Вы, который час? Сейчас время кофейных мыслей, пафоса, гламура и ровных волос. Если человек не вписывается в эти критерии – его считают странным или настоящим... Глупо всё как-то! Ведь, создавая свой стиль, репутацию, человечество не думает о времени. Со временем всё меняется, мы становимся взрослее, начинаем понимать смысл жизни. Если углубиться в суть вопроса, то фраза «который час?» звучит как-то печально, ведь это лишнее напоминание о том, что время пролетает очень быстро. Не успеешь оглянуться, как уже одиннадцать часов вечера, – и что теперь делать? Мы со своими задуманными планами и мыслями ложимся спать. А завтра – новый день, как чистый лист жизненной книги, и ведь именно от вас зависит, что там будет записано. Многие говорят: «у тебя ещё вся жизнь впереди», и мы, расслабившись, проводим дни так, что со временем не будет даже чего вспомнить. Ну да, у нас ведь вся жизнь впереди – успеем ещё многое... Утро. 7:00. Подъём. Завтрак. Кофе. Джинсы. Духи. 8:00. Дверь. Ключ. Дорога. Мысли.

8:30. Учёба. Работа. Проблемы. Книги. Лица. 16:00. Дом. Кошка. Ужин-обед. Ноутбук. Книги. Вечер. 22:30. Душ. Полотенце. Кровать. Сон. Этот спектакль люди-актёры играют каждый день. Кто-то проигрывает, кто-то выигрывает... Обидно, что в жизни нет дублей. Нужно, чтобы всё получалось с первого раза. На парах, уроках, работе каждый из нас думает: поскорее бы пролетело время! – очень хочется домой... И мы даже не задумываемся о том, что время действительно пролетает с огромной скоростью. А вообще, весь наш мир живёт по этим циферкам и стрелочкам, изображенным на циферблате. Все мы от них зависим. Попробуйте остановить все часы в доме!.. Ну как? Да, не получилось остановить время! Наверное, оно всё же витает где-то в воздухе, и идёт, идёт, идёт... Оглянитесь назад – все ли дни из своей жизни чётко и ясно всплывают в памяти? Нет, конечно же. Запоминается только самое приятное, или негативное. Человек не в силах остановить время, или круговорот в природе, ведь все мы – всего лишь маленькие песчинки со своими мнениями и заморочками. Своей деятельностью мы, казалось, можем всё: лететь в космос, управлять огромными машинами, рушить природу, строить, ломать, – но ни один из нас не может остановить время и изменить круговорот в природе. Часто думаешь, что если бы вернуть все назад, то можно было бы поступить както иначе, что-то изменить в своей жизни, и тогда жилось бы намного лучше и спокойнее... А который час? О, уже поздно, мне пора спать, извините... Поскорее бы прошел завтрашний день! – хочу дождаться вечера с новыми загадками бытия...


104

Юрий ВАЩЕНКО

Сергею Попову посвящается

ХОЛОДНОЕ СОЛНЦЕ ДЕКАБРЯ Дело было – дрянь, и с этим нужно было согласиться. Мотор молчал. Шансов запустить его повторно – не было. Мысленно ругнувшись, Серёга скользнул взглядом по приборной доске. Стрелка вариометра* замерла на отметке – 1.5 м/с. Мотодельтаплан медленно терял высоту. До поверхности планеты оставалось метров 120-150. С такой скоростью снижения минуты через полторы он коснется земли.

А внизу, как назло, – ни одной подходящей площадки. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулись бесконечные виноградники. Их белые бетонные столбики торчали из земли ровными рядами, слегка изгибаясь в складках местности. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

«Торчат, как зубы у акулы» - подумал Серёга, осматриваясь вокруг и соображая, что делать дальше. Вариантов, если честно, было немного. Если совсем честно – не было вообще. Указатель скорости показывал 110 км/ч. На такой скорости столкнуться со столбиком, служащим опорой для виноградной лозы… Об этом даже не хотелось думать. Но не думать было нельзя. Нужно хотя бы снизить скорость. Но аппарат – гружёный, скорость не очень-то уменьшишь. При мысли о грузе сделалось совсем тоскливо. На подкосах стоек шасси в навесных контейнерах он вёз несколько сотен пачек сигарет. Контрабанда. А внизу под ним – не земли родной Кировоградщины и даже не Украина. Под ним была Молдавия. А вдали, за видневшейся на горизонте грядой холмов, – Румыния. Цель его полёта. Минут через 25 он должен был приземляться там. Должен был… Он почти все время был кому-то что-то должен. Вот из-за этих долгов он сейчас тут. Между небом и землёй. В прямом и переносном смысле… Вариометр упорно показывал «-1.5»… - Работает безотказно. Лучше б мотор так работал… Холодный декабрьский воздух свистел в тросовых растяжках. Крыло слегка поскрипывало, чутко отзываясь на плавные движения ручки управления. Все эти звуки стали отчетливо слышны после того, как умолк «движок». - Сколько раз говорил – мотор на пределе, ресурс выработал – менять надо, так нет же, все им некогда. А теперь выкручивайся, как хочешь… О том, что делать, если все же не удастся аппарат посадить в чужой стране, без документов и денег, как объяснить в случае чего, кто он, и, главное, чем он тут занимается, Серёге даже не думалось. Он видел только эти бесконечные бетонные столбики и пытался хоть чтото предпринять. Запас высоты таял. До поверхности земли оставалось метров семьдесят. Секунд через сорок пять полёт закончится: от него уже мало что зависело. Обычно пилоты о своем предыдущем полёте говорят «крайний», избегая сло-


105 ва «последний». А для него каким окажется этот - Легче считать, через сколько секунд на земполёт – «крайним» или «последним»? ле окажусь… …Скоро все закончится. А как красиво на… Обучаясь летному делу, все пилоты изучиналось! Хоть и давно это было, а помнится чают так называемые «особые случаи». Каждый так отчетливо! из них в глубине души надеется, что уж ему-то … Май 1991г. Крым. Полевой аэродром Ка- не доведётся столкнуться с ними, но все же нерагоз, неподалеку от Феодосии. И он, курсант, обходимо знать, как действовать при посадке выполняющий первые полеты с Инструктором. на лес, на воду, даже на высоковольтную лиТогда для него все было впервые: первый взлет, нию… Серёга тоже их изучал, но ничего, что первая радость от того, что тяжелый Т-2 вы- могло бы помочь ему именно сейчас, как-то не полняет плавный разворот, отзываясь на его, вспоминалось. Серёгины, движения... Уже можно было определить то место, в коА потом – послеполетный анализ. От взгля- тором произойдет его посадка. И везде – всё да инструктора не ускользало, казалось, ниче- те же бетонные столбики. Ни одного просвета! го. Иногда Серёге думалось, что тот читает его И тут вспомнилось (ему даже показалось – мысли. он слышит голос Инструктора). Вспомнилось, И еще вспомнилось… полёт над аэродро- как тот, рассказывая о методах выбора площадмом. После разворота, прямо по курсу, почти у ки для вынужденной посадки, говорил: самого горизонта сияет малиновым шаром за- Трава не должна быть высокой! Будет ходящее Солнце. Над ним – слой серых свин- слишком высокой – кувыркнешься, аппарат поцовых туч, от чего Солнце кажется еще краси- бьёшь, да и сам можешь не уцелеть. Особенно вее. Серёге захотелось поделиться своим вос- будь внимателен при посадке на посевы. Тут торгом от увиденного с Инструктором, но он есть правило: если сквозь посевы не видно земтут же одёрнул себя: скажет потом на разборе, ли – значит растительность слишком высокая, что отвлекаюсь от управления, глазею по сто- садиться нельзя. Если же землю видно – моронам… жешь садиться. Есть, правда, одно исключение В этот момент он ощутил похлопывание по – виноградники. Там землю видно, но садитьплечу: Инструктор сам решил привлечь его ся на них, сам понимаешь, не стоит… внимание, указывая пальцем на лежащий у гоА сейчас он был именно над виноградником. ризонта теплый малиновый диск. Это майское И нужно было что-то делать. Солнце было таким теплым… … Высота уменьшилась метров до деся… Холодный поток воздуха вернул его к дей- ти. Планета со скоростью больше ста килоствительности. Вариометр продолжал показы- метров в час неслась совсем рядом. Проклявать снижение аппарата. Хотя скорость сниже- тые столбики мелькали под ним, как разметния была чуть меньше – «всего» «-1». Высота – ка на шоссе, сливаясь почти в однородную метров 30-40. массу. Нужно было сделать хоть что-то, что уменьшило бы скорость полета – тогда удар будет слабее… … Пять метров до столбиков… три… два… один… Серёга слегка подал от себя ручку управления, потом еще немного… Скорость начала падать, аппарат стал набирать высоту, взмывая над виноградником. Взмыв метров на восемь, дельтаплан завис на месте, шум ветра в тросах резко стих, наступила неестественная тишина.


106 От горизонтальной скорости полета не осталось почти ничего. Зато появилась вертикальная… Заваливаясь на крыло, дельтаплан устремился к земле. Один из бетонных столбиков был точно под ним. Серёга это видел, но изменить уже ничего не мог… Вечером следующего дня на одном из центральных телеканалов Молдавии промелькнуло сообщение: «… недалеко от границы с Румынией пограничники обнаружили разбитый мотодельтаплан, перевозивший контрабанду. Пилот погиб. Документов при нем не обнаружено. Случай этот – уже не первый в данном районе. Подробности – в следующем выпуске…»

Декабрьский день подходил к концу. Солнце, необычного ярко-малинового цвета, на несколько минут выглянуло из-за серых свинцовых туч. Оно было таким холодным…

* Вариометр – прибор, показывающий скорость снижения или, наоборот, наборы высоты в метрах за секунду. При наборе цифры идут со знаком «+», при снижении «-». Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Ольга ВАЛЕНСКАЯ

НЕМЕРКНУЩИЙ СВЕТ Погода резко изменилась. Солнце исчезло. Небо затянулось сплошными низкими облаками, переходящими в туманную размытость. И длинная вереница пасмурных дней нависла над городом. Юлия стояла у окна, вглядываясь в серую неприглядность мартовского дня. Раньше она никогда не задумывалась о таких в её жизни понятиях, как размеренность и ритм. Сейчас она вспоминала, что где-то читала о том, что в жизни во всём должны присутствовать ритм и мера. И только выбившись из привычного жизненного ритма, в связи с болезнью, осознала эту закономерность. Да, ритм нарушен, думала она. Уже прошёл месяц, как её выписали из больницы, и теперь она находится дома. Врачи обнадёжили, что необходимо определённое время для восстановления организма после операции. Но депрессия вместе с болезнью незримо и прочно вошла в душу. Юлия смотрела в окно, через которое лениво просачивался тусклый рассеянный свет. Своей безликостью дни угнетали. И ей порой казалось, она утрачивает реальное ощущение времени. Утро, полдень и вечер, словно единым движением кисти, были окрашены в блекло-матовый цвет без переходов, полутонов и оттенков. Её охватило странное чувство какой-то беспросветности, где воедино уживались тяготившие её переживания, связанные с недугом, затянувшаяся унылость сумрачных дней, душевная опустошенность и чувство давящего одиночества. Её всё чаще посещали грустные мысли, и она хандрила, очутившись в этом отрезке безвременья, где на её психическое состояние свой отпечаток накладывали нездоровье и погода. Как-то она проснулась в сильном смятении чувств. Ей приснился мистический сон, устрашающий своей неопределённостью. В сновидении себя она не видит, её образ незрим, но у неё есть внутреннее ощущение своего присутствия здесь, где вокруг существует ог-


107 ромное множество затерянных миров, которые соседствуют со всепоглощающей Чёрной Дырой. Она охвачена паническим страхом, понимая: почти невозможно избежать встречи с этой гигантской воронкой, которая с неимоверной скоростью приближается к ней. Отсчёт времени идёт на доли секунды. Внезапно Вселенная выдаёт вариант спасения – вопрос, на который необходимо ей ответить, чтобы Дыра не смогла поглотить: кто она? Волнуясь, она пытается отыскать ответ, но все усилия напрасны. Она всё же силится вспомнить и осознать себя: кто она, откуда она, есть ли у неё семья и чем она занимается? Ещё и ещё раз напрягает память, но происходит что-то невероятное… Этого не может быть! Она всё забыла! И, мертвея от страха, Юлия просыпается. Некоторое время она не могла понять, что с ней происходит и где грань между действительностью и сновидением. И вот она почувствовала радость облегчения от осознания, что находится в своей комнате, и вместе с исчезновением жуткого сна – жизнь её вне опасности. И первым реальным живым существом, которое она увидела возле себя, был её любимый кот Умка. Он мирно спал, свернувшись клубочком возле неё, тихо посапывая. Она нежно погладила его шелковистую спинку. Тишину в комнате нарушало только размеренное тиканье настенных часов, она взглянула – стрелки показывали шесть часов утра. Спать не хотелось, и она стала размышлять о недавнем сновидении, которое будоражило сознание и придавало импульс иному ходу её мышления. Но мысли терялись, путались, прерывались и куда-то исчезали. И невозможно было связать всё происходящее во сне в единую логическую нить. Чтобы как-то отвлечься, она поставила диск с записью музыки Сергея Рахманинова, которая давно покорила её душу своей непревзойдённой мелодичностью и искренностью в ней выраженных чувств. Она знала, что стояло за рождением этой гениальной музыки: сомнения композитора в своём даровании, недовольство собой и непреодолимая тоска по далёкой родине. Она задумалась: сомнения и недовольство собой у великих людей преломляются в кристалле необъяснимой тайны творчества, рождая в их творениях могучий сгусток жизнеутверждающей энергии. Кто знает, возможно, в этом – врачующая сила искусства и творчества?.. И неожиданно она ощутила приятное тепло мягкой шерсти Умки, который, урча, тёрся о её ноги. Юлия сразу же поняла: сейчас семь часов утра. А это значит – Умка проснулся и зовёт её на кухню, чтобы его покормили.

Он был из породы сиамских котов и придерживался строгих правил, которые установил для себя сам. Вот и сейчас с гордо поднятым хвостом он важно шествовал впереди неё на кухню. Традиционно оглядывался, чтобы убедиться: следует ли она за ним? Убедившись – всё в порядке! – он усаживался у своей миски в ожидании, когда её наполнят обожаемой им овсяной кашей, смешанной с кусочками куриного филе. После окончания трапезы обычно кот сидел на подоконнике и, не торопясь, умывался. Сначала он лизал шершавым языком правую лапу, потом – растопыренную пятерню левой, и, зажмурившись от удовольствия, обслюнённой лапой мыл морду. И по завершению ритуала умывания он тщательно тёр у себя за ухом. Общение с котом изменило её настроение, и, наблюдая за ним, она невольно улыбнулась пришедшей ей мысли: настроение капризно и переменчиво, как ветер на море. Временами она испытывала где-то глубоко в душе тяготившее чувство внутренней неудовлетворённости собой и окружающим миром. Тогда она обращалась к творчеству своих духовных друзей – Рахманинова, Блока, Чехова, Бунина. Вот и сейчас у неё возникло желание почитать чтонибудь из Паустовского, перечитать самые полюбившиеся страницы из его книг. Почему-то из всех писателей именно Константин Паустовский был особо ей близок своим светлым лирико-романтическим мироощущением жизни, пронзительной любовью к природе и проникновенной искренностью чувств и мыслей. Она взяла книгу «Повесть о жизни» и, перелистывая страницы, решила отыскать в ней понравившиеся главы, но случайно её взгляд задержался на следующих строках: «Я думал, что никогда и никому не поверю, кто бы мне ни сказал, что эта жизнь, с её любовью, стремлением к правде и счастью, с её зарницами и далёким шумом воды среди ночи, лишена смысла и разума. Каждый из нас должен бороться за утверждение этой жизни всюду и всегда – до конца своих дней». И, откинувшись в кресле, отложив раскрытую книгу она задумалась о прочитанном, вникая в его глубинный смысл. И в эти минуты комната словно наполнилась светом и теплом. Слова писателя несли «немеркнущий свет» его души, прозвучав, как совет мудрого друга. Неожиданно её охватило необъяснимое чувство спонтанной радости, то состояние, когда ощущаешь неимоверный подъём душевных сил, и жизнь снова обретает смысл и яркость красок… 10.02.2015 г. – 03.03.2015 г.


108 МЕЖСЕЗОНЬЕ Море штормило. Ее душевное состояние было сродни морской стихии – волнительно и тревожно. Панорама нависших облаков и свинцовая хмурость неба с надвигающейся мощью черно-синей громады волн одновременно захватывала и страшила. Откуда этот пессимизм?.. – раздумывала она, стоя на пирсе и наблюдая, как разъяренные белые буруны с раскатистым гулом разбиваются о скалы и прибрежные камни. И, наблюдая за перекатами бурлящих волн, Кира мысленно перенеслась в свою комнату, где ее ждала немецкая овчарка Рольф – верный друг, который остался дома. Он единственный, который молчаливым своим участием придавал сил ей и уверенности в писательском творчестве. Сколько бессонных ночей с ним было проведено за написанием рассказов! Она работала, а Рольф всегда лежал рядом, возле письменного стола, и чутко дремал, положив морду на вытянутые лапы. Кира любила эти часы сосредоточенности и свободного парения мысли, когда комната тонула в приглушенном свете настольной лампы, и все звуки и шорохи дня растворились в ночной тиши. Она вела доверительный диалог со своими героями, сопереживая самые волнительные моменты их жизни. Но чаще всего написанное не удовлетворяло ее, и, скомкав черновики, она бросала их в корзину, затем опять продолжала работать. Рольф от неожиданного шуршания бумаги, в такие моменты вздрагивая, поднимал голову. Недоумевая, он смотрел умными глазами на хозяйку и, убедившись, что ничего ужасного не произошло, сладко зевая, снова умащивал морду на лапы и засыпал. Но протяженность его сна была непродолжительна. Каким-то особым чутьем Рольф чувствовал, что время давно уже перевалило за полночь. Почему так долго затянулась работа, время ведь позднее? Он проявлял беспокойство и тихо скулил, но Кира не обращала на это внимания. Тогда он подходил к ней и на колени клал свою лапу. Кире этот жест был понятен: пора спать. «Рольф! Милый дружище, ты всегда меня понимаешь, но моих сомнений даже ты не в силах понять» – думала она, вспоминая друга… Эти «вечные спутники» – неверие и сомнения, не покидали ее. Кира размышляла о настроении человека, которое так же переменчиво, как на море – погода. Ей сильно хотелось, чтобы все сомнения, как клочья пены, поглотил сырой песок. Неожиданно начавшийся дождь заставил ее уйти с пирса и укрыться в близлежащем кафе. Войдя в кафе и окинув беглым взглядом небольшой зал, она сразу же ощутила здесь непринужденАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

ную, располагающую атмосферу, где было спокойно, уютно и тепло. Ей приглянулся своей необычностью дальний столик у окна. Он был отделен от остального пространства зала живой стеной сочной зелени вьющихся лиан. Ей было приятно, слушая тихо звучащую музыку, сидеть в кафе, одновременно наблюдая за его немногочисленными посетителями, и пить зеленый чай с жасмином. Она понимала, что жизнь состоит не только из повседневных забот, огорчений, но и также из встреч, бесед и маленьких праздников души. Она с сожалением подумала, что сейчас не с кем ей даже поделиться своими думами. С этой неутешительной мыслью она покинула кафе. Так быстро и незаметно пролетало время, и до конца ее отпуска оставалось чуть больше недели. Море все еще штормило, но дни стояли солнечные. Ежедневно прогуливаясь по набережной, она не один раз видела непринужденно играющего пуделя. С интересом наблюдала за собакой, которая, почувствовав свободу, бегала, радостно резвясь с мячом. Однажды мяч, совершенно случайно, очутился у Кириных ног. Пес подбежал к ней, остановился и влажными агатами черных глаз выжидающе смотрел на нее. Кира осторожно подняла мячик и бросила в сторону пуделя. И неожиданно она увидела направляющегося к ней мужчину: подтянутого, с приятным открытым лицом. Она сразу догадалась, что это хозяин собаки. - Напрасно вы с ним заиграли, – улыбаясь, произнес он, – сейчас он вам снова принесет мяч. И действительно, пудель не заставил себя ждать, подбежал к ним, держа в зубах небольшой мяч. - Вы, очевидно, любите собак? - Разве возможно относиться к ним по-другому? Собака – добрый и преданный друг, - ответила она. На следующий день они встретились на набережной, уже приветствуя друг друга, как добрые знакомые. Когда они, прогуливаясь, беседовали, Кира узнала из его рассказа, что он архитектор, и почему в его жизни сложились так обстоятельства, что, выйдя на пенсию, ему пришлось уехать из Санкт-Петербурга в Крым. «Вы знаете, как бы это ни прозвучало странно, но благодаря болезни я понял, что самое важное для меня в жизни - заниматься своим делом, именно тем, что предназначено тебе природой. И, живя здесь, в Гурзуфе, начал рисовать излюбленные уголки Крыма, открывая для себя его ранее неизведанные красоты. Душевное спокойствие, целительный воздух, море, крымская природа и занятие любимой живописью словно придавали мне здоровья и сил. И болезнь отступила». Внимательно слушая собеседника, Кира почемуто почувствовала именно ту доверительную ноту, которая сейчас ей просто необходима.


109 Она ощутила в себе настоятельную потребность искренне с кем-то поделиться своими сомнениями. И ей показалось, что сейчас такой человек оказался с нею рядом. - Знаете, я пишу рассказы, – сказала Кира, – и, судя по тому, что их читают, думаю, они кому-то нужны. Но я хочу сказать не об этом. Сейчас у меня возникли большие сомнения относительно моего дальнейшего творчества, как писателя. И мне кажется, что это связано, прежде всего, с моей внутренней неуверенностью. И эта неуверенность появилась у меня после «дружеской» критики моих коллег, которые выразили мнение о том, что я пишу в последнее время «не то и не так». Они считают, что пишу слишком романтично и оторванно от реальной жизни, что в наш ХХІ век, век высоких технологий, надо писать реалистично, а «не витать в облаках». Но что такое реальная жизнь? Эта наша действительность с ее повседневностью, в которой каждый может увидеть свое: свет звезд или грязную лужу у дороги… Она остановилась и, посмотрев на собеседника, обратилась к нему. - Очевидно, вам мои рассуждения утомительны и неинтересны? - Нет, почему же! Пожалуйста, продолжайте, мне интересно услышать ваше мнение. – Он улыбнулся одними глазами, его улыбка говорила об искренности и открытости души. - Я стала задумываться о нашем времени: веке жестокости, лжи, вседозволенности и бессердечия. И это заставило меня усомниться в правильности и нужности того, о чём я пишу, и могут ли рассказы иметь отклик в сердцах читателей? Все это и породило хандру и затянувшееся межсезонье в душе, которое я не могу развеять… Она замолчала и посмотрела в сторону моря, откуда доносился неугомонный гул… - Я думаю, – сказал он, – на ваши сомнения лучшим ответом будут строки Булата Окуджавы: «Каждый пишет, как он слышит,/ каждый слышит, как он дышит,/ как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить…/. Так природа захотела, почему – не наше дело, / для чего – не нам судить...» День подходил к концу. Они попрощались. Прошло несколько дней, и Кира покинула Гурзуф, чувствуя в себе невероятный прилив сил и уверенность в правильности выбранного пути. И она с нежностью подумала о Рольфе, который ждал ее дома. 09.12.2014г. – 21.12.2014г.

Денис ДУБОВ Я работаю сварщиком на АрселорМиттал Кривой Рог. В свободное от работы время увлекаюсь велоспортом, велопоходами и занимаюсь социальной деятельностью. Долгое время являлся заместителем главы общественной организации “Велоклуб “Команда Адреналин”, в составе которой провел не одно спортивное и социальное мероприятие. Сейчас занимаюсь регистрацией своей общественной организации. Иногда пишу стихи, в основном для своей второй половинки или для себя. Бывает это крайне редко, поэтому стихов не много.

ТУМАН Туман, спустившись на дорожку, Состряпав призрачную мглу, Немножко рыженькую кошку От мира скрыл в сухом углу. И, очарована туманом Размытых линий перекат, В глазах зеленых, как обманом, Скрывал от кошки он закат. Причудливо деревья вились В волшебной той вечерней мгле. Тропинки словно испарились, Туманом скрытые в траве. Как в сладкой вате на низине, Укрывшей балки и ручьи,  В белесной сладкой паутине Скрывались прелести земли. И, как из сказок великаны, Со множеством горящих глаз, Дома, стоявшие в тумане, Вошли тихонько в мой рассказ. А люди, словно привиденья, При тусклом свете фонарей, Как мимолетные виденья, Передвигались все быстрей.


110 А воздух будто стал тягучим, И застревал любой в нем звук. И у немножко рыжей кошки В глазах проснулся вдруг испуг.

О тумане, привиденьях, И о черном о коте. Разогнавшем все виденья, О приятной дремоте,

“Но ты не бойся, дорогая, Мурлыкнул голос рядом с ней, - Туманов, грозных великанов, Теней, летящих все быстрей.

О заботе и о ласке, Понимании в семье. Все уснули, слушав сказки. Стало тихо во дворе.

И этой призрачной субботой Тот сумрачный водоворот Отгонит нежною заботой Твой бородатый черный кот.”

Лапой приобняв родную, Кот и кошка - с ними в ряд. Пеструю создав кривую, Спало семеро котят.

Они уснули рядом, вместе. Она уснула на плече. Туман ушел, оставив капли На рыже-черном калаче.

РУБЕЖ Сегодня я на рубеже, И жизни полон мой стакан Наполовину и уже Уходит время в океан.

КОШАЧЬИ СКАЗКИ Тихий вечер, за окошком, На зеленом на лугу, Чуток рыженькая кошка  Стала резко на бегу.

Уходит, чтобы не вернуть Ошибки молодости лет. Наполовину пройден путь, И юности уж больше нет.

Посмотрела, где котята И любимый черный кот, Как играются ребята, Бегая за поворот.

Немного грустно - и пускай! Осталось столько ж - ну и что ж? Огонь еще горит в душе, И без него не проживешь.

Как зеленая травинка Прижимается к земле, Как пушок, словно пылинка, С легкостью парит во мгле,

Поставив цель - лететь вперед! Разбивши в щепки тьму преград! Идти всегда только вперед, Чтоб не было пути назад!

Как последний лучик солнца, Все еще борясь со мглой, Резко прыгнул на оконце, Попрощавшийся с травой.

Вперед, где светлый горизонт, Где небо чистое к земле. С него звезду достать рукой, Сбивая пыль в густой траве.

Легкий шорох, тихий шелест, Все готовится ко сну. Подбежал один котенок: “Мама, сказку! Не усну”.

Лететь по небу за мечтой, Ее поставивши за цель. По морю быстрою волной Нестись – и не попасть на мель.

Паучок на паутинке, С парами горящих глаз, Вдруг застыл, как на картинке, Кошки слушая рассказ -

Идти сквозь горы, лес и степь За целью этой, за мечтой, Чтоб жизни не пустой стакан Дополнил я своей рукой!

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015


111 СОН Мне сегодня был сон, Где с тобою вдвоем По песку мы босые ходили. Мне сегодня был сон, Где с тобою вдвоем  Мы так нежно друг друга любили.

Ігор КОНОНЕНКО

Этот сон - словно явь На безумных мечтах, Вновь приснится мне снова и снова. Этот сон - словно быль, Словно звездная пыль В темноте мне осветит дорогу. В этом сне есть огонь, Что на легком ветру Раздувается в мощное пламя. В этом сне есть цветок, Что так мил и далек, Дарит нежность и колет шипами. Эта нежность - вся мне, И пускай я в огне Спепелюсь в твоих нежных объятьях! Я на это готов Лишь бы меньше шипов, Чтоб цветок поцелуем достать мог. В этом сне не одна Молодая луна Тихо светит над ласковым морем.  В этом сне для тебя, Словно лучик тепла, Отгоню я заботы и горе. Мы стоим босиком. Тихо шепчет прибой И ласкает нас нежно волнами. Я за руку возьму И тихонько спрошу Про  искру, что сейчас между нами.  Не услышу ответ -  Либо «да», либо «нет»: Передать то нельзя лишь словами. Я пойму по глазам И по бьющим сердцам О любви, что сейчас между нами.

СЛОНЕНЯ І РАВЛИК (Як слоник мріяв стати різнокольоровим)

До великої річки підійшло маленьке слоненя. Воно було дуже засмучене. Зайшло у воду, гляну1 ло на своє відображення. І навіть не відразу почуло привітання свого друзяки равлика. А той здивувався. Адже кожного разу, коли слоник приходив на річку, вони починали одну дуже цікаву гру. Вухастий друг спочатку підкидував равлика хоботом догори. Потім швидко набирав води і обливав його, аж доки равлик падав униз. При цьому слоненя тримало струмінь води так, щоб равлик залишався на ньому. Обидва так реготали, що заважали обідати великому бегемо1 ту. Але зараз слоник явно був не в гуморі, тож равлик вирішив не допитуватися. Минуло кілька хвилин, аж нарешті слоненя помітило свого друга. — Привіт! — пробурмотів слоник. — Привіт, друже! Як справи? Ти якийсь такий, мов у воду опущений. Що сталося? — посипав запитаннями равлик. — Як тобі сказати… — Слоненя щось об1 мірковувало і ніби підшукувало слова. — Мене дещо турбує... — Що саме?


112

— Ну, знаєш… ну, це саме… одне слово, мені не подобається мій колір шкіри! — випалив слоник і відвернувся. — Як це? — здивувався равлик. — Чому? — Бо я хочу мати яскраві кольори, а не такий сірий, як зараз! — Не розумію, навіщо це тобі, — розгублено промовив равлик. — Ось і ти не розумієш. А я хочу виглядати веселим і кумедним. — Так ти і є веселий і кумедний! Для чого тобі міняти колір? — спробував заперечити равлик. — Ось дивись, світ навколо який? — озирну1 лося слоненя. — Ну… — озирнувся і равлик навкруги. — Зелений … мабуть. — От бачиш! А має бути різнокольоровим! Щоб усі дивилися і раділи тому, як гарно жити на світі. — А хіба нам обом не весело? — ледь не заплакав равлик. — Ні, це не те! — крикнуло слоненя. — Невже ти нічогісінько не розумієш? Слоник замовк і насупився. А равлик дивився на слоненя і дивувався: — Друже, та невже ж від кольору залежить настрій? Та ж якщо в тебе добре серце і ти хочеш дати другу все найкраще, це і є дружба. І від цього має бути радісно. — До чого тут дружба? — майже вигукнуло слоненя і мало не заплакало від розпачу. — Дідусь мене вчив, що внутрішній світ повинен… як же він казав? А, згадав: гар1мо1ні1ю1ва1ти із зовнішнім. А що можна розгледіти в мені, якщо я маю таку сіру шкіру? Равлику стало шкода свого друга. І тут його враз осінило, він аж вигукнув. — Я знаю, як зробити тебе яскравим! Знаю, знаю, знаю! Слухай: треба дочекатися райдуги і стати під її промені! Вони торкнуться твоєї шкіри 1 і ти відразу станеш різнокольоровим! Гайда на Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

водоспад! Слоненя недовірливо глипнуло на друга. — На водоспаді щодня гостює райдуга, хіба ти не знав?! — равлик аж зіп’явся на свій хвос1 тик, показуючи в бік водоспаду. Слоник просяяв і, не кажучи ні слова, посадив равлика собі на спину і закрокував до водоспаду. Поспішав з усіх сил, але, на жаль, не встиг. Коли слоненя і равлик дійшли до водоспаду, сонце вже сховалося за великими деревами, а разом із ним зникла й райдуга. — Не встигли, — схлипнув равлик і зиркнув на слоненя. Те трохи відхекалося, тоді спустило равлика зі спини і каже: — Ти знаєш, друзяко, я поки біг, то подумав: а навіщо мені той інший колір шкіри? Адже мене всі люблять такого, який я є. А з мене зеленого, червоного чи жовтого всі будуть сміятися, як із клоуна. Не знаю, хто це такий, але моя бабця так говорила, коли служила в цирку. — Який ти молодець! Все правильно вирішив! — усміхнувся равлик. — А поки ти не переду1 мав, побігли назад до нашої річки. Може, ще встигнемо пограти в нашу гру… І він із надією подивився на слоника. — І дійсно, гайда!.. Розходилися друзі пізно ввечері, пообіцявши одне одному зустрітись завтра вранці. І не просто так, а у слоненяти знайшлося важливе діло. Воно полягало в тому, що слоненя надумало… зменши1 ти свої розкішні вуха. Мовляв, вони йому трохи заважають. Равлик спершу хотів заперечити, а тоді передумав. Він усміхнувся і запропонував слоненяті скотитися з великої гори, на схилі якої ростуть кактуси. «Ти справжній друг!» — сказав слоник равлику і вони, позіхаючи після виснажли1 вого дня, розійшлися по домівках спати.


113

1 Белого. 1 А какого цвета маршрутка нужна дяде?

Олег САДОВОЙ

ЖЕНЩИНА С РЕБЕНКОМ Женщина с ребенком едут в маршрутке. Жен1 щина полновата, светловолоса, ей немного за трид1 цать, ее пальцы унизаны тонкими золотыми коль1 цами, а подбородок утопает в пышном меховом во1 ротнике серого пальто. Ребенок: мальчик лет пяти1 шести, розовощекий, в красной курточке, синих джинсах и смешной полосатой шапочке с бубончи1 ком. Ребенок: 1 Мам, почему тот дядя остался стоять на оста1 новке, а не сел в нашу маршрутку? 1 Какой еще дядя? 1 Ну тот, что стоял на остановке! 1 Ну, наверно, потому, что ему нужна другая мар1 шрутка. 1 А почему ему не нужна наша маршрутка? 1 У каждой маршрутки есть номер, и номер на1 шей маршрутки ему не подходит. Понятно? 1 Нет. 1 Маршрутки с разными номерами едут в раз1 ные места, и наша маршрутка едет не туда, куда надо этому дяде. Понятно? 1 Нет. 1 О1ох… Пойми, дяде нужно ехать в одну сто1 рону, а нам – в другую. Ребенок несколько минут молча смотрит в окно, а потом снова спрашивает мать: 1 Мам, а какого цвета наша маршрутка?

СТАРАЯ УСАДЬБА Между Рябухами и Петьковым петляет дорога далеко вглубь полей. Рябухи и Петьково – села ста1 рые, казацкие, но дорога эта, говорят, еще более древняя. Километра через два она упирается в вы1 сокий пологий холм, густо поросший соснами. Люди рассказывают, что когда1то на вершине холма, тог1 да еще голом, высилась церковь, массивная, дере1 вянная, построенная во времена правления Михаи1 ла Черниговского, родоначальника князей Долго1 руких. Теперь от церкви ничего не осталось, лишь жалкий мазок в летописях да в смутной памяти на1 рода. Сейчас на вершине заросшего соснами холма стоит заброшенный помещичий дом, длинный, од1 ноэтажный, с мезонином и широким крыльцом, го1 товым обрушиться в любую минуту. Ниже дома раз1 лит пруд овальной формы, который жители близле1 жащих сел окрестили Панским, на его берегах рас1 тут ивы, купающие ветви в его тихой воде. Пруд питается водой ручья, бьющего ключом на середи1 не подъема к усадьбе, его называют Ручьем Трех Попов. Это название новое, ему около года. Вода в ручье целебная, освященная Церковью. Даже летом, в сильную жару, она обжигает горло холодом. Год назад, когда ручей получил имя, воду в нем освящали трое батюшек. Помахивая кадила1 ми, святые отцы перессорились: каждый хотел при1 писать ручей к своей церкви. Ссора закончилась большим скандалом. Батюшки, впопыхах пристро1 ив по паре икон на полки, прибитые к стволу одной из сосен у истока ручья, подозвав дьячков, разъе1 хались. Люди, пришедшие на освящение и остав1 шиеся после отъезда святых отцов у ручья, пере1 крестившись на иконы, увидели, что те стоят не1 правильно. Младенец Христос на руках у Богоро1 дицы оказался не в центре между матерью и Нико1 лаем Чудотворцем, а на краю. Все батюшки поста1 вили иконы неверно. Но никто ничего менять не стал. Усадьба была построена в конце восьмидесятых годов восемнадцатого века, почти сразу после об1 народования Жалованной грамоты Екатерины II


114

«На права, вольности и преимущества благородно1 го российского дворянства», и на протяжении ста двадцати лет принадлежала старинному дворянско1 му роду Судовых. В 1911 году Платон Судов про1 играл поместье в баккару профессору Киевского университета Степану Александровичу Вожениц1 кому. Профессор Воженицкий, вступив во владе1 ние, бывал здесь только краткими наездами. В 1917 году, в самом начале революции, он был убит фаб1 ричными рабочими на выезде из Киева. В 19301х годах в национализированном поместье была орга1 низована четырехклассная Первомайская школа, просуществовавшая вплоть до Второй мировой вой1 ны. В 2010 году усадебный дом представляет собой полуразрушенное строение. Крыльцо, поддержива1 емое когда1то четырьмя мощными дубовыми колон1 нами, потеряло одну колонну и грозит обвалиться; стекла в окнах давно выбиты; полусгнившие поло1 вицы протяжно скрипят под ногами; лишь потолки в барской части дома местами сохранили остатки лепнины. Лужайка перед домом заросла сорной тра1 вой, а большая часть редких сосен, привезенных са1 женцами из Тростянца Скоропадских, превратилась в сухой бурелом, активно растаскиваемый местным пасечником, арендующим часть былого поместья со сторожкой, в которой он живет. Пасечник, учитель истории на пенсии, за небольшую плату, непрестан1 но поправляя очки на носу, проводит экскурсии по поместью для туристов, приехавших к ручью за ле1 чебной водой и с любопытства забредших в забро1 шенную усадьбу. Бывший учитель истории охотно покажет барс1 кий дом, остатки приусадебных построек, проведет по едва теперь заметным аллеям парка, без умолку рассказывая о бывших владельцах усадьбы и о двад1 цати семи еще сохранившихся тростянецких соснах. И в завершение подведет вас к Панскому пруду, с ивами, купающими ветви в тихой воде, и кувшинка1 ми, растущими в середине пруда. Природа здесь сочная и прекрасная, но усадьба умирает, и никто не хочет, а возможно, не может этого изменить.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

ИНТИМНОСТЬ ОТНОШЕНИЙ Познакомились они на работе. Он работал в бан1 ке экономистом, она – бухгалтером. Знакомство началось не очень удачно. С первых же дней он не понравился ей, и она постоянно язвила ему, подка1 лывала, плохо скрывая свое раздражение. Он был умнее и многое не замечал. Он понял, что ее жесто1 кость к окружающим обосновывается внутренним одиночеством, и, несмотря на то, что рядом с ней всегда крутилось много мужчин, ей чертовски не хватает тепла. Все мужчины казались ей пресными и недалекими, и ее НАСТОЯЩЕЕ протекало скучно и однообразно, до тех пор, пока они не по1 знакомились. То, что их отношения перерастут в крепкую дружбу, она и предположить не могла. В один прекрасный момент она осознала, что идет на работу почти как на праздник. Все началось с дож1 дя, от которого они спрятались в кафе по пути с ра1 боты. За бутылкой вина, окутанные теплом зала и тихой музыкой, они разговорились. Оказалось, с ним можно затрагивать любые темы, оказалось, он, как ни странно, совсем не «узколобый», в отличие от большинства мужчин. Он был оригинален, умел заинтриговать, и она поняла, что перед ней человек, которому можно раскрыться. Впоследствии они часто встречались после ра1 боты, делились секретами, смеялись над общими знакомыми, иногда просто спорили. Ей никогда не было с ним скучно, даже когда молча стояли на бал1 коне, курили одну сигарету на двоих и глядели вниз на проезжающие машины. И она никогда не ревно1 вала его к другим женщинам. Потому что любила его не так, как любят женщины. Она любила его особо, за то, что нашла в нем частичку своей души. Ей не важна была физическая близость с ним, ей важна была близость их мыслей. Вскоре их отношения оборвались. Она постоян1 но была в поиске себя и соответствующего мужчи1 ны, он тоже что1то искал в водовороте жизни… Но прошло время, и они снова встретились, и без умол1 ку болтали о прошлом, настоящем и планах на буду1 щее. И незаметно, глядя на него, она подумала: «Дай бог, чтобы мне встретился для жизни такой чело1 век, который сейчас сидит передо мной...»


Игорь ЦИЗМАН

115 рассуждающие о том, что было бы интересно обсудить мне, у меня есть всего пара «моих» собеседников. Многие согласятся со мной в том, что даже ближайшее окружение наше, имея какое у кого образование, не в полной мере отдают должное языку, поэзии, литерату1 ре. Получив семейную, школьную, институтскую... «дозу», они не заболели благородной болезнью,1 обы1 денность излечила их. Был такой поэт Георгий Иванов, из его «Посмерт1 ный дневник»: «Зимний день. Петербург. С Гумилевым вдвоем Вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты, Мы спокойно, классически просто идем, Как попарно когдато ходили поэты.»

Вместо предисловия

ЭКЛЕКТИКА ЧУВСТВ Эссе 1 Мы теряем умение писать письма. Как «говорил» мне кто1то из великих, мозг 1 как дойная корова: пере1 стаешь доить 1 пропадает молоко. Лично для меня эпи1 столярий 1 довольно строгая форма, требующая дис1 циплинированности в мысли; говорить с другом за кружкой пива 1 одно, с кем1то о чем1то предметно 1 другое, но то же самое 1 в письменном виде... Даже написать , как говорится, просто про погоду становит1 ся, если задуматься, непростой задачей, хотя и тут со1 ревноваться в юморе с синоптиками бессмысленно. С детства люблю музыку, позже стал слушать и джаз, и мелодичный хард, и даже хеви1метал, но все же классика осталась на положенном ей месте, а по1 пробовав учиться играть на гитаре и трубе, понял, на1 сколько это сложно и прекрасно 1 уметь творить му1 зыку. Отсюда пришло и более глубокое понимание зву1 ковой поэзии, даже, скорее, не понимание, а чувство1 вание. Также и с живописью: попробовав рисовать мас1 лом сам, на многие картины смотришь по1другому. Когда попробуешь написать что1то связное прозой, рассказ или просто записать какие1то свои мысли, ста1 новишься другим читателем... Ведь стать читателем, зрителем и слушателем, не простым наблюдателем, а собеседником автора, иногда дружелюбным спорщи1 ком,1 тоже труд, и, порой, не менее достойный уваже1 ния... В силу того, что мое окружение составляют люди простые, но не глупые, начитанные по1своему, но не

Какое место занимает поэзия в жизни не только русского языка, но и в жизни людей, говорящих на нём, до какой степени они, русскоговорящие, причастны к поэзии, в какой части из этих людей поэзия имеет хоть какое1нибудь значение, в скольких из этих жизней по1 эзия сыграла свою роль, организующую сознание ин1 дивида, направляющую его в русло русского языка, в этот, на первый взгляд, кажущийся порядок, где в силу безбрежности, неразличимости полутонов суффиксов и обертонов окончаний (что подчас является непрео1 долимой преградой для иноговорящих),1 возникает такой хаос в голове и на языке, что требуются годы, чтобы преодолеть его и хоть на йоту приблизиться к пониманию того, что тебе хочет сказать твой со1языч1 ник. Не дубина, оказавшаяся в руках догадливой обезь1 яны, а Слово сделало из праха 1 Человека. Останемся ли мы в потёмках, или в потомках, на каком языке эти потомки будут говорить, исчезает ли Аз, Буки, Веди..? Когда приходит понимание глупости некоторых сво1 их качеств (выпендрёжа, или что называется метани1 ем бисера...), начинаешь ценить простоту, но не ту, что хуже воровства. Разве не бывают мудры жизненной мудростью люди, или обладающие в объеме школьной программы, или не обладающие совсем 1литературно1 стью? Один мой друг детства может наизусть (еще со школы) цитировать куски «Евгения Онегина», но при этом остается профаном в поэзии. Бабушка, читаю1 щая в жизни только библию, может оказаться намного мудрее некоторых образованных. Хотя простота фи1 лософическая (как, к примеру, у ценимого мной А.Ф. Лосева) мне ближе, интересней. Говорить, не споря, с кем1то милым, Грея взгляд о кончик огонька...


116 2 Люблю читать из серии «о писателях». Г.Гейне. Будучи молодым, попробовал написать гекзаметр. Гейне говорит брату: «Вот видишь, я тоже пустился сочинять гекзамет1 ры!» Брат ему в ответ (на отрывок из «Утешение Дидо1 ны»): «....Ведь в этом гекзаметре у тебя только пять стоп!?» Спустя несколько дней, однажды утром, он (брат) увидел Генриха стоящим у своей постели: «Ах, дорогой Макс,1 начал Генрих с жалобным вы1 ражением лица,1 какая это была ужасная ночь! Сразу после полуночи, когда я только уснул, меня начали му1 чить кошмары, несчастный гекзаметр с пятью стопами, хромая, подошел к моей постели и потребовал от меня шестую стопу, испуская ужасные стенания и изрыгая страшные угрозы. Сам Шейлок не мог бы настойчивее требовать свой фунт мяса, чем этот наглый гекзаметр – свою недостающую стопу. При этом он ссылался на свои исконные древние права, строил ужасные гримасы и отстал от меня, лишь когда я обещал, что никогда боль1 ше, покуда жив, не покушусь ни на один гекзаметр.» 3 Кто и что научит лучше... Продолжаю систематизировать свое невежество. Не имею глубоких познаний в философии, но из того, что изучал, пытаюсь вынести пользу для души; при этом остаюсь на твёрдой почве Христианства. Когда1 то давно прочитал «Роза Мира» Д.Андреева и под первым впечатлением написал карандашом на после1 страничье: «Эта книга разрушила последнюю прегра1 ду между мной и Евангелием...» Многое меняется в жизни, становятся другими взгляды на многие вещи, но когда просматриваешь дневники, или пометки в про1 читанных книгах, замечаешь, как менялся сам, вместе с окружающим миром. БезобрАзность или безОбраз1 ность? Вот о чем начинаешь думать. Слепил табурет,1 он в любом случае будет соответ1 ствовать табуретности, как образу всех табуреток,1 идея вещи; захотел перекрасить, или украсить резьбой, или выгнуть ножки поменяется Образность, но идея оста1 нется той же, что и была: седалищность... А вот если вырезать круглое отверстие на седушке, то поменяется идея... Еще наглядней это происходит с душой, с её движением 1 с мыслепространством, когда записыва1 ешь мысли, и потом видишь становление, переплавку, изменение самой сути, когда беда может превратиться в биде и т.д. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

4 ...Автономность. Так можно договориться до того, что совершенная красота человека 1 в гробу, под двумя кубами земли. Совершенная красота, по моему мне1 нию, если отрешиться от вопросов веры (хотя – воз1 можно ли это?), 1 в отсутствии страстей, а значит, стра1 дания, когда лежишь на траве...(безотносительно, где), слушаешь пение птиц.... это ли не любовь? но разве можно испытывать сексуальное влечение к Природе? Хотя больных 1 хватает! Эгоизм, доходящий до пре1 возношения себя, до чувства исключительности себя, до исключения себя из Природы... Нельзя придавать механистичности слишком боль1 шого значения: когда достояния цивилизации становят1 ся довлеющими понятиями, они превращают нас в своих рабов. Раб Лампы. Он может вершить невозможное, но он 1 раб. 5 Интеллигентность. Последнее время я всё более перестаю находить в придаваемом современностью смысле этого слова то значение, какое было в былые времена. В английском (ихнем) словаре были разные поня1 тия: интеллигенция и русская интеллигенция; а у нас еще было 1 рабочая интеллигенция, тому пример Гоша из «Москва слезам..», и это не химера, это была ре1 альность, хотя, скорее, исключение из правил. Были люди, имеющие образование, образованные; от 1 Об1 раз, а не так, как зачастую сейчас: корочки1бумажки – пыль в глаза – без1образие. Без образа. Как теперь модно общаться бездель1 никам1бездумникам на всяческих форумах; зашел под ником и тереби писю (пардон), мели, Емеля, 1 твоя неделя, словоблудие, а если еще и слова начинают ко1 веркать, выдавая это за самовыражение… Тяга наше1 го народа к поездным исповедям, доведённая до аб1 сурда. Легко, не видя собеседника, не представляя ни зрительно, ни тактильно, быть ОТЧАСТИ откровен1 ным. Просто при этом не всегда понимаешь, что на скрижалях всё выбивается... Мысль: если представить, что в пространстве, пусть даже бесконечном, движется точка (мысль?) с беско1 нечной скоростью, следует вывод, что она в любой про1 межуток времени будет находиться в любом месте1 т.е. везде... Что должно сообщиться телу, чтобы оно стало жи1 вым? Должна сообщиться душа. Значит, душа, чем бы она ни владела, всему и всегда приносит жизнь; жизни же противна смерть, – логическая мыслимость бессмертия.


117 Это простота и философичность. ночь способно обмануть путника, заставив его поду1 Музыка не нуждается ни в каком образе 1 ни в зри1 мать, что он попал в какую1то сказку, в которой он не был со дня сотворения его мира. тельном, ни в скульптурном, ни даже в поэтическом. И все эти голоса сливаются в моей душе и поют мне В поэзии же вещество мысли находится в пределах умственной живописи и образности. Живопись 1 двух1 самую лучшую колыбельную для моих страхов и разо1 мерна. А как архитектура и скульптура? Дух и тело в чарований. одном целом... Это уже образование. На закуску. Когда клюёт, забываешь обо всем. И дело уже не в количестве рыбы, не в том, кто пойман на твою нажив1 6. О мыслепространстве. ку, заготовленную заранее, Не хочу умничать. Это очень сложный вопрос. Но а в том, что ты после себя оставишь, когда я вспоминаю фаворский огонь (про), мне думается, хорошо, если 1 маленькое пепелище, что это не просто так. Не просто так умирают люди где1 какое будет смыто будущим дождём, нибудь в Зимбабве, или, допустим на Северном полюсе не оставив ни осколков разбитого самолюбия, (или Южном). Интересно, кто1нибудь там похоронен? ни полиэтиленового или резинового удовольствия, Своей мыслью, а именно этим, способностью мыс1 ни даже мысли плохой своей... лить и анализировать, т.е. сравнивать свои разные мыс1 И когда привозишь домой несколько килограммов ли, человек отличается от остальных млекопитающих. живой рыбы, чувствуешь: не зря. Способность знать смерть, смириться с ней, принять Вот тут1то и можно (даже нужно) под жареного ее неотвратность, невозвратимость к прошлому,1 имен1 карасика с икорочкой вмазать сто водочки. но это возвышает человека. 7. Красота и автономность. Я – рыбак, как Христос(смеюсь). Приходится делать самому себе наживку, т.к. лиш1 них денег на все современные прибамбасы не хватает. Приходится делать самому себе опарыш, – это такая личинка мясной мухи, на которую клюёт... рыба. Какая вонь стоит, когда я их добываю! Рядом на1 ходится мой друг, не выносящий запаха, говорящий при том (красота и автономность): 1 Как ты можешь?.. они нас будут жрать после смер1 ти… ну, ты же мне дашь пару штук на рыбалке? Сделал (именно сделал) опарыша, накопал червя1 ков (где они живут? чем они питаются?), еду на ры1 балку. С ночевкой. Всю ночь поют соловьи, жабы квакают, как им и положено, – но есть же даже среди них лягушка со стре1 лой! и я, как Иван1дурак, ищу в этом свое счастье. И нахожу.

Наблюдение. Утром просыпаюсь, рано. Количество спиртного (а это почему1то считается неотъемлемой частью таких симпозиумов) не мешает мне понять, насколько ма1 ленькое место я занимаю в этом мире, как слаб мой голос в этом хоре жизни, когда смешиваются в симфо1 нии все звуки: кваканье лягушек, пение птиц, шелест травы, стук капель плачущих деревьев и шуршание карасей, трущихся об траву, что даже в безветреную

Гекзаметры на память 1 Если рожден ты в стране, где торгуют свободой и жизнью, Пыльный талант отыскав на дороге, ведущей в забвенье, Грязь оботри с серебра и сожми его потной ладонью, Не покупай на него ни рабов, ни чинов, и тогда он, Может быть времени станет и страсти людской неподвластен. 2 Лепту свою я принес и отдал на храненье банкиру, Тайной надеждой объят, что вернет мне её он с лихвою. Только вот лепта прилипла в руке у менялы лихого, Так для младенческих мыслей своих оказался я 1 Ирод. 3 Если ты вынес ребенка из пепла сгоревших столетий, Дал ему имя, одежду и кров, научил его слогу, – Стань летописцем прилежным его золотых междометий, Все собери и отдай ему клад, провожая в дорогу. Может быть он и тебя позовет насладиться победой, Зрелищем, сердцу приятным, обрушивающихся пылью, Стен, пред которыми робко ты в юности остановился.


118

Рождественское Я бросаю старую монету – Решка упадет или орёл. На гербе оттиснута планета. На обратной – прошлое моё.

Растворился вечер Растворился вечер без остатка В хрустале холодной зимней ночи. На душе остался привкус сладкий. В теле – страсть, разорванная в клочья.

Не спалось безлунными ночами, Глядя в незнакомое окно. Всё сбылось, что должно сбыться с нами, Не сбылось, что сбыться не должно.

Я услышал, как ты улыбнулась, Опустив доверчиво ресницы.

Я живу на севере и юге. Растопляю сердцем жизни лёд. Намела сугробы ночью вьюга. Затерялся детства слабый след. Нахожу скрипящую дорогу Я по еле видимым следам. Снег идёт, предвосхищая Бога, Снег идёт, предшествуя волхвам. На границе Севера и Юга, На границе трех великих сред, Там, где днём – метель, а ночью – вьюга, Там, где ничего как бы и нет, – Говорил со мной безумный вечер, Горло сжав чернеющей рукой. Всё, что я любил – увековечил, Всё, что ненавидел – взял с собой. Гордый дух витает над планетой В поисках законов бытия... Он бросает Землю, как монету, На которой отпечатан я.

Мне достаточно... Мне достаточно знать, что с тобой всё в порядке, что не зябко тебе в самый сильный мороз, что никто не играет с душой твоей в прятки, говоря: «я люблю – не всерьёз.» Мне достаточно – верить, Как верят – рассвету. Пробираюсь наощупь сквозь сонную тьму. Теплота твоих губ согревает мне веки, когда снишься ты мне одному.

Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Муза, чуть обидевшись, вздохнула И укрылась чистою страницей, Точно дева, ждущая супруга. Мне не спится. Ей, как видно, тоже. Медленно вытаскиваю руку, Чтоб уйти, тебя не потревожив. Собираю из осколков страсти Зеркало, в котором отразится Тень моя с душой открытой настежь, И падёт на чистую страницу.

Зеленоглазая Раньше ты была – зеленоглазая, А теперь – какая1то туманная, Но всё так же я проглатываю гласные... Пью, не напиваясь, твою манну я.

Твои волосы пахнут пеплом Твои волосы пахнут пеплом. И глаза 1 точно два уголька. А ладони 1 меж небом и пеклом 1 Меня держат на грани греха. Может, выпадет нам на рассвете, Долюбив, безмятежно уснуть. Твои волосы ласковый ветер Мне чуть слышно положит на грудь. Может, выпадет мне лунной ночью Любоваться тобой при свечах. Подари моему пепелищу Огоньки, что сверкают в очах! Твои волосы пахнут пеплом Моей юности.

Времена года Не забыть тебе трепета сердца... Возле утренней майской реки


119 Волны пели ленивую мессу, И бледнела луна от тоски. Вдаль за речкою – старый повеса! – Плыл туман. Мысли были легки. И звучали в «Весне» звуки «Спейса», И звучала в весне дрожь руки. Не забыть тебе нежных объятий... Летним вечером в тихой степи Пахло сеном и душною мятой, И трещали сверчки; на цепи Отбрехался за ближнею хатой Хриплый пёс; за ставком мужики Пьяно пели «...не бый мене, маты...» И блестели глаза1васильки. Не забыть тебе жар поцелуев... Звёздной ночью в осеннем саду Гладил ветер листву голубую. В звёздах небо казалось седым. Было жарко и душно с тобою. Повернулся весь мир кверху дном. Пахла шея опавшей листвою. Пахла грудь ядовитым вином. Не забыть мне холодного взгляда... Лютым днем с индевеющих глаз Осыпалась на губы прохлада, Превращаясь в поток мутных фраз. И осталась одна мне отрада: Кто, скажи мне, несчастней из нас? Для тебя целый год – как отрава, Для меня и февраль – весна.

Океаны Я – океан – стихия – шторм. Стихи и я. Я и стихи. Я – стих. Я стих. Утих я. Галечно катаюсь, Трусь о волну, стираюсь до отсутствия Судьбы. Судьбы Предначертания смывает Волна. Волна Из самого нутра, от глыбы рухнувшей, Как тромб. Как тромб, Крадётся по теченью вен моих Чужая боль.

«Не трусь», – волна мне шепчет. Я не трушу, – Отряхиваюсь от ненужных мыслей, От брызг соленых океанских глаз. Накатывает, до потрясения основ, До гула в сердце, Пью1глотаю остатки прошлого, Накатывает снова, отступает, Зубовный скрежет сонных волн Сознания... Сознания Чего1то, что еще Не сотворялось в этом мире: Того, что еще только в разговорах Двух тел влюбленных, Душ открытых настежь, – Каждое свою мелодию играя, Сливаясь в хоре жизни, То фугой торжествуют, дерзновенно Потоки чувств смешав в единый гул, То а1капельно вскидывают звуки, Переходя во всхлип, в речитатив, А то молчат, затихнув... Паузой продлясь, Бекарно скрещивают друг у друга руки, В безмолвии нахлынувшей судьбе Молясь об отречении от скуки... И о другом, – как о себе.

Когда знакомых шорохов разноголосье По1новому врывается в их жизнь, Движенье ветерка По волоскам, – По волоскам,как по колосьям Трав полевых, Сливает воедино янь и инь. Когда любви река этюдом предзакатным Их души наполняла семь седмиц, И вдруг каприччливо вернула им загадку, Разлившись полнокровно без границ.


120 Уходит лето. Может, навсегда, 1 А мы спешим. У нас нет ни минутки.

Анастасія ДЯЧУК

Июней сотни будет впереди 1 Но дело, как ни странно, здесь не в этом. Ведь если в чудо вера 1 позади, То из души навек уходит лето. * * * …То якого щастя ти тепер хочеш, дівчинко? Може, вічних любовей? Чи просто брендові кеди? Про що мріє та, ким давно вже напам’ять вивчено: “Хай руйнується світ, але, перш за все, ти 1 леді”?

* * * Моїм віршам, написаним так рано, Не прийде час, але нічого з тим. Я неЦвєтаєва. Віршем не згою рани. Не стану повелителькою рим. Моїм віршам нема про що кричати, Вони, як автор, тихі й мовчазні. Моїм віршам не суджено повчати Про те, як буде добре і як ні. Моїм віршам не хочеться визнання, Вони у мене надто про своє, Про непотрібне, а не про кохання, 1 Та я щаслива, що такі вже є. * * * Не люблю осінь. Вона холодна І пахне ліками від застуди. Усі в депресії, бо так модно, Це ж тренд сезону 1 похмурі люди! Не люблю осінь за теплі пальта, За вітер той, що шугає всюди, За те, що пишуть на першихш пальтах Про те, як стали чужими люди. Не люблю осінь. Та що із того? Вона мине 1 і забудуть люди. Але не буде тепла вже твого І обіцянок твоїх не буде. Вони лишаться у нашім літі Поміж ялинок чи, радше, сосен, Де ми дощами були зігріті. За це я справді не люблю осінь. * * * Приходит осень с запахом дождя, Простудою, бессонными ночами, С привычкой не прощаться, уходя, И больше не рассказывать всё маме. Подкрались незаметно холода, И все облачены в пальто и куртки. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Пам’ятаєш часи, коли ти ще була яскравою, Як стобарвно жила і сміялась як кольорово, Як любила кефір і на “Ви” тоді була з кавою, Як стара перешита сукня вважалася за обнову? У будинку на стінах шпалери почали бліднути, Потемніли й затерлись старого паркету дошки. За цей час з тебе фарби встигли змитися, зникнути, І байдужим став погляд кольору неба й волошки. Дефіцит різнобарв цей так вдало ховає косметика, Як годиться, щоранку лягає дешева пудра. Густі вії твої 1 це ніяка, на жаль, не генетика 1 Їх такими робить заморська туш хитромудра. На питання усі ти 1 відмовками й недомовками, Щоб ніхто не вдивлявся в твоє чорно1біле обличчя. А проспекти кишать дівчатами1розфарбовками, І за них всім найбільше болить двадцять перше сторіччя. Скажеш, ти не така? В цьому світі егоїстичному Виправдання чи правда 1 пусте. Ceep calm, моя мила! Розфарбовки тепер 1 у кожнісінькому зустрічному! Просто фарба яскрава занадто цей світ втомила.


121

Анатолий ЕСЬКОВ

(Продолжение, начало в № 2-2015)

РЯДОВОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК (повесть)

К 200-летию со дня рождения Тараса Григорьевича Шевченко Захалявная книжечка Книжный домик (так называл его унтер Добрынин) находился рядом с харчевней. Конечно, одна корова в нем бы разместилась, но с трудом. В дверь Тарас протискивался боком, но не пригибался, как унтер – офицер, а в окошко мог влезть только ягненочек. «Библиотекарь» принялся наводить порядок и с удовольствием обнаружил на полу нары. Вот так повезло! Не надо ночевать в казарме! Ну, а матрас он достанет. Тарас провозился до полуночи, устал, лег на голые нары передохнуть и проспал до утра. А ямщик еще до восхода солнца повез почту в Оренбург, не попрощавшись со своим новым приятелем. И только после завтрака Тарас принялся внимательно рассматривать книги. Были здесь и Шекспир, и Писемский, и Лесков, и много других, неизвестных ему писателей. Есть что читать. За ужином Тарас познакомился с помощником повара, который возил баки с едою плотникам. Оказывается, месяц назад солдат вез бревна из лесу в крепость – на дрова. Переезжая через деревянный мостик, повозка провалилась – и бревна рухнули в воду реки Урал. За бревнами в воду свалился и солдат. Плавать он не умел, поэтому цепко обнял одно из бревен и плыл по течению. Солдата выловили рыбаки верст за пять от моста - еле оторвали его от бревна.

Без моста крепость не могла существовать. Началось строительство. Третья рота, в которую был зачислен солдат Шевченко, целиком была занята возведением моста. Тарас взобрался на земляной вал и увидел, как копошатся на реке строители. Конечно, носить сваи и доски он сумел бы, но не больше. Однако книги читать куда интереснее. И вдруг ему пришло в голову: записывать стихи внутри книг. А что? Вернувшись в книжный домик, Тарас взял первую попавшую под руку книгу, карандаш и подсел к окну. Но что это такое? На подоконнике лежала маленькая книжечка для записей. Нет, Тарас точно помнит, что ее не было на окошке. Не было! Значит, в его отсутствие кто-то заходил в домик. Кто? Унтер – офицер? Подполковник? А может, это подарок от Богородицы? Нет, спрашивать офицеров он не будет – это нетактично и глупо. А вот Богородицу поблагодарил. Книжечка была узенькой, но ведь для стихов широкая и не нужна. Неужели благодетель и об этом подумал? «Э, да что гадать! – надо записывать, пока можно». «Неначе злодiй ….. В недiлю крадуся я в поле. Талами вийду понад Уралом На степ широкий, на волю…» « Ой зоре! Зоре! – I сльози кануть. Чи ти зiйшла вже i на Украйнi? Чи очi карi тебе шукають На небi синiм? Чи забувають? Коли забули, бодай заснули, Про мою доленьку щоб i не чули..» Тарас писал до темноты, глаза устали - ничего не видно. Да ведь уже ночь! Хватит. Но кто это зажег свет в домике? Поэт оглянулся – никого нет. О Господи, да ведь это луна взошла! Тогда можно еще пописать. А теперь рука устала. Нет, хватит… А куда же книжечку спрятать? В домике нельзя: а вдруг обыск? Где же тогда? Тарас рассмеялся своей придумке: ну, конечно, в сапог – за халяву! И под рукою, и надежно – не потеряется. «Захалявная книжечка», усмехнулся поэт, упал на нары и уснул. Да, для Тараса наступила райская жизнь. Он выходил за пределы крепости, бродил по киргизкой степи, провожал взглядом бухарских верблюдов и сочинял стихи. Тарас уже давно заметил, что на ходу сочиняется легче и быстрее. Не надо торопиться и вытаскивать «захалявную книжечку» - успеется. Как-то в Орскую крепость заехал по служебным делам Михаил Лазаревский – родной брат Федора. Познакомились, разговорились и никак не могли наговориться. Тарас решил показать Михаилу свою


122 захалявную книжечку. Гость одобрил действия Шевченко, но посоветовал никому не говорить о том, что сочиняет стихи и записывает их в книжечку. - Узнаю, что ты нарушил предписание царя, строго промолвил Михаил, – получишь пожизненную ссылку, да еще направят на какой-нибудь рудник безвылазно работать под землею. Тарас вздрогнул и мысленно дал себе клятву: никогда и никому не показывать книжечку. Поездки в Орск у Михаила были частыми, и всякий раз он привозил какие-нибудь книги для Тарасовой библиотеки. Штабс-капитан Мешков косо поглядывал на визиты постороннего человека к опальному солдату, но запретить частые посещения книжного дома не мог. Во-первых, сам комендант почему-то благоволил к солдату, во-вторых, Лазаревский был чиновником высокого ранга. А вот какие книги он привозил солдату, знать очень хотелось. Мешков Шестнадцатилетним деревенским парнем Мешков попал а Орскую крепость. Да, в таком возрасте в солдаты не забирают, но староста напоил и убедил его отца, что сие выгодно: раньше вернется со службы. Какой смысл два года валять дурака? Мешков был здоровым и сильным парнем – и за двадцатилетнего сошел бы. Характер у парня был мягким, покладистым, – одним словом, телок. В казарме над «телком» потешались все. Солдат вне очереди мыл полы в казарме, колол дрова на подворье, чистил котлы на кухне, – в общем, всю тяжелую и грязную работу выполнял солдат Мешков. Он не отказывался, но все равно каждый считал своим долгом дать парню подзатыльник или сапогом в зад – в воспитательных целях, конечно. Ну, а муштровали Мешкова до упаду. И на четвертый месяц службы молодой солдат не выдержал и бросился в реку. Рыбаки не дали утонуть парню, а начальство перепугалось, и порешили отправить Мешкова куда подальше. На новом месте к парню присмотрелись и отнеслись к нему по-своему. В общем, через полгода Мешков вернулся в Орскую крепость ефрейтором. Первое, что он сделал, когда переступил порог казармы, рявкнул: - Встать, засранцы!! Один из солдат в удивлении промолвил: «Ты чо, телок?» и получил такой удар в зубы, что перелетел через три нары на четвертую. И началось: ефрейтор не только вымещал злость на своих обидчиках, но и навел невиданный порядок в казарме. Самый показательный лазарет не мог похвастаться такой Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

чистотой и таким порядком, какой навел Мешков в казарме. Свирепый ефрейтор достал где-то цемент, белила, кисти и превратил казарму в «дом отдыха». Внешний вид казармы привлекал внимание всех проверяющих, а внутренний приводил их в восторг, чем комендант весьма гордился. Кому – то из проверяющих ефрейтор приглянулся, и «телка» опять куда-то увезли. Он отсутствовал несколько месяцев и вновь появился в крепости с сабельным шрамом на щеке, с унтер-офицерскими пагонами на плечах и медалью на груди. Поговаривали, что он участвовал в подавлении какого-то бунта. Старые солдаты скисли, но Мешков оказался совсем другим: зуботычинами не увлекался и даже очень редко повышал голос. Но зато муштру любил проводить сам и загонял солдат до обмороков. А потом начались штыковые «бои». Это было легче. Года через два Мешкова пригласили на Всеуральский смотр боевых искусств. На нем Мешков занял первое место. Сам генерал-губернатор Обручев пожал ему руку и вручил погоны поручика. Мешкова оставили в Оренбурге. Здесь он проявил такую кипучую деятельность, что все военные чиновники застонали: они привыкли сидеть за столом, скрипеть перьями, рассказывать анекдоты, а этот «солдафон» организовал полевые учения, на чем и заработал звание штабс-капитана. Подполковник Исаев был на хорошем счету у высокого начальства, и его собирались перевести в Екатеринбург на полковничью должность. Стали искать ему замену, и тут приключилось необычное: все высказались за надоевшего и низшим, и высшим чинам Мешкова. И штабс-капитан отбыл в родную Орскую крепость. В это же время в крепость и приехал Тарас Шевченко. Подполковник Исаев сразу оценил рвение Мешкова и поручил ему строительство моста через реку Урал. Штабс-капитан блестяще справился с непростым поручением, и задолго до зимы мост вошел в эксплуатацию. Наверху это оценили, и Мешков получил погоны майора, что вполне соответствовало должности коменданта. А что? Во главе крепости станет не кабинетский, а боевой офицер! Что касается Исаева, то он одновременно получил и благодарность, и выговор. Благодарность – за мост, выговор – за создание льготных условий ссыльному Шевченко. Но подполковник не огорчился приказ о его повышении уже был подписан. Исаев возвращался в Орск холодным осенним днем, хотя когда направлялся в Оренбург было тепло, даже жарко, и подполковник предпочел коляс-


123 ку без верха. На обратном пути он пожалел об этом: ветер пронизывал до костей. А вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя киргизская степь: ни кустика, ни деревца. Путники промокли до нитки и дрожали, как в лихорадке. В крепость Исаев прибыл в жару. Фельдфебель сбился с ног, Мешков дал ямщику два стакана водки и отправил его в Оренбург за врачом. Но тот прибыл на похороны подполковника.

А комендант продолжал следить за муштрой измученного солдата. Вскоре муштра закончилась, и начались «бои»: Тарас бежал с ружьем наперевес и колол штыком противника, второго бил прикладом по зубам, третьего убивал выстрелом. Бои были полегче шагистики, тем более, ползания, но все равно Тарас выматывался за день так, что еле передвигал ногами. Так продолжалось до зимы. Глава IV. Экспедиция на Арал

Для Тараса это был сокрушительный удар: он потерял самого дорогого человека, который хотя и не разговаривал с солдатом, но опеку его Шевченко ощущал повседневно. Тараса и еще одного новобранца фельдфебель задержал на плацу, остальные - с лопатами и носилками двинулись к южным воротам. Майор Мешков был уверен, что если соединить углубленную канаву с рекою, то вода наполнит канавку, а для врагов она будет дополнительным препятствием. Унтер-офицер Добрынин пытался доказать коменданту, что для этого канаву придется углубить на юге - на 2-3 сажени, а на севере – на 5. - Надо будет – и на десять углубим, - отрезал Мешков, который дважды в день проверял земляные работы и трижды в день появлялся на плацу, наблюдая за тем, как фельдфебель муштрует солдат. Солдатская форменка на Тарасе была мокрой от пота. Пот капал с бровей, носа и усов, но упрямый хохол не просил снисхождения у коменданта. Трудней всего было ползать, а шагистика казалась уже неким отдыхом. Хорошо, что наступили осенние холода – дышать стало легче. А когда шел сильный дождь, не только для Тараса, для всего батальона наступал рай. Правда, Мешков и в дождь находил для солдат работу: приказывал раздеться донага и стирать на дожде свои портянки. А Тарас больше всего боялся за свою « захалявную книжечку». Но пока что никто не обнаружил ее. Как-то в крепость заглянул Михаил Лазаревский. Посмотрел, как «законно» издевается фельдфебель над Тарасом, пожалел его, попытался объяснить фельдфебелю, что он, Михаил, – родственник Шевченко, но тот рявкнул: - Родственники - в воскресенье! И Михаил уехал ни с чем. Вечером Тарас падал на нары с одной мыслью: обязательно разуться и раздеться. Но сон опережал действия - солдат спал, как убитый, не слышал ни криков, ни храпа, ни вони. У солдат пропал к нему интерес.

Лейтенант Бутаков Алексей Иванович Бутаков в свои тридцать два года был известен в России как опытный мореплаватель и географ. В Петербурге Бутаков случайно познакомился с рисунками неизвестного ему художника Шевченко. И лейтенанту пришла в голову мысль: взять с собою в экспедицию этого талантливого художника. Да. Всероссийское географическое общество обещало ему дать только что появившийся в Европе фотографический аппарат для съемок берегов Аральского озера, но, как всегда, передумало, да и специалистов по фотографическому делу в обществе не было. Лейтенант не очень огорчился: он видел черно – белые фотокарточки, и они ему не понравились. Как географ, Бутаков знал, сколько много красок таит в себе природа. А что дает черно-белое изображение? Практически ничего. Куда лучше, если делать цветные рисунки. А это может только художник, и только талантливый. Бутаков объяснил ситуацию оренбургскому генерал-губернатору Обручеву, но тот только развел руками и промолвил: - Навести аппарат на объект и нажать кнопку может любой человек. А вот приготовить химические растворы может только специалист. У нас такового нет. А вот дать вам художника в экспедицию могу. Кого конкретно вы хотите? - Шевченко Тараса Григорьевича. - Такие шутки неуместны, лейтенант, - огорчился генерал. – Вы же прекрасно знаете, что этот… художник… писал пасквили на царскую семью. - Я этого не знал, ваше высокопревосходительство,- соврал Бутаков, которому его друзья не только поведали все о Шевченко, но и попросили взять его в экспедицию, чтоб хоть как-то облегчить жизнь ссыльного. - Так знайте! Наступило молчание, которое прервал Бутаков: - Ваше высокопревосходительство, тогда фамилию художника можно не называть. Я подпишу его в Оренбурге.


124 - Ваша хитрость, лейтенант, шита белыми нитками. - Извините, ваше высокопревосходительство. - Извиняю, - генерал сел за стол и задумался, но не надолго. – Единицу художника я вам даю, но имейте ввиду, лейтенант Бутаков, защищать вас я не буду: вы не согласовали со мною кандидатуру художника. - Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. - Уходите, Бутаков. Мне с вами неинтересно. Алексей Иванович не стал ждать повторного наказа. Пока что лейтенанту Бутакову везло. Как то дальше будет? Ну, да ничего – что-нибудь придумаем! Бутаков нацепил на пояс отцовскую шпагу – подарок августейшей особы – и отправился в далекое путешествие. Он ехал по той же дороге, что и ссыльный Шевченко, и тоже доехал до Оренбурга за восемь дней. Но в Оренбурге ему сказали, что рядового Шевченко перевели в Орскую крепость. И вновь – дорога, правда, не столь длинная, как первая. - Лейтенант Бутаков,- представился он майору Мешкову. – Помощник начальника экспедиции на Аральское море. - Очень приятно, – комендант протянул руку гостю, не сводя глаз с красивой шпаги. – Чем могу помочь? - Я вижу, ваше высокоблагородие, что вам понравилась моя шпага, - нахально произнес Бутаков, снял шпагу и положил ее на стол. – Так я вам ее дарю, тем более, что она мне не по чину. Бывалый майор смутился. Но потом усмехнулся и изрек. - Я вижу, вам что-то от меня надо, лейтенант. - О Господи, - деланно взмолился гость,- ну почему я такой неприспособленный? Любую мою хитрость начальство разгадывает с первого взгляда… - Так говорите, чем могу помочь? - Вначале два слова о нашей экспедиции. Ее цель – выполнить описание Аральского моря, его фауны и флоры, дорог, степей и пустынь, окружающих ее, и так далее. Но описаний – мало, нужны зарисовки. В Оренбурге я нашел неплохого художника, но он заломил такую сумму, что я вынужден был отказаться от его услуг. Из разговора с полковником Лифляндом я узнал, что у вас проходит службу художник рядовой Шевченко. Лифлянд не возражает, если вы, господин майор, отчислите его в нашу экспедицию поваром. Без права писать и рисовать… Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Мешков не был готов к такому повороту просьбы. Но, с одной стороны- согласие Лифлянда (его покровителя), а с другой стороны – то бишь, прямо перед ним – прекрасная и дорогая шпага… - Всю ответственность я беру на себя, – послышался голос гостя. – Слово офицера. Молчание коменданта затянулось. Наконец он невнятно промямлил: - Но ведь он – преступник… - Его подставили его же земляки. И он раскаивается в том, что пошел у них на поводу. - Откуда вам это известно? – усмехнулся комендант. - Из письма рядового Шевченко к княгине Репниной, – врал напропалую Бутаков. – Она показывала мне его письмо. А графиня Толстая активно хлопочет об освобождении опального солдата. Я уверен, она добьется своего, и Шевченко помилуют вскоре… Фамилии известных в России высокопоставленных особ, конечно, произвели на Мешкова определенное впечатление, но главным аргументом явилась все-таки шпага. Однако он спросил: - Что вы так настойчиво хлопочете о нем? - Не о нем, ваше высокоблагородие, а об отчете экспедиции, который придется писать мне. А любое описание будет неполным без красочных и точных рисунков. Государь император может поинтересоваться результатами такой дорогостоящей экспедиции. Ну не будем же мы подавать царю толстенный отчет? Нет, конечно. А вот красочные рисунки, наиболее интересные, – безусловно, покажем. Если начистоту, то от этого зависит моя дальнейшая карьера. Здесь Бутаков уже не врал, и Мешков это понял. «Так вот почему ты так легко даришь мне семейную реликвию!» – подумал комендант, но вслух промолвил: - Ладно, забирай повара под свою ответственность. Счастливого пути и удачного возвращения. - Спасибо, ваше высокоблагородие! Бутаков поспешил удалиться, а Мешков принялся внимательно рассматривать шпагу. Попутчики Экспедицию возглавил генерал Шрейбер. Он понятия не имел, кто такой Шевченко. А поскольку Бутаков сразу же переодел Тараса в гражданскую одежду, то государственный преступник внешне ничем не отличался от других членов экспедиции. Генерал уже по первому рисунку Тараса понял, что лейтенанту Бутакову удалось найти талантливого художника, и это хорошо.


125 Перед походом молодой священник окропил святою водой всех руководителей экспедиции (и Шевченко тоже) и прочел напутственную молитву. Кроме священника и художника в экспедиции был еще фельдшер, остальные – все военные (кроме башкиров, сопровождающих обоз). Если бы кто-то смог с высоты птичьего полета поглядеть на движущуюся экспедицию, то он усмотрел бы в ней воинственную орду, решившую покорить несчастный туземский народ. В самом деле: по обе стороны дороги, тремя рядами с каждой стороны, двигалось 1500 подвод, загруженных провиантом и имуществом, которые растянулись почти на версту. Рота пехоты с двумя мортирами разместилась между рядами подвод чуть впереди них. А две сотни казаков распределились по обе стороны подвод и сзади них в качестве охраны. Ну чем не войско нашественников? Начальство ехало в кибитках и открытых колясках сразу за пехотой. Бутаков пригласил к себе Шевченко и дружелюбно объявил: - Давайте мы сразу договоримся обращаться друг к другу по имени-отчеству. Меня зовут Алексей Иванович. - Тарас Григорьевич, - улыбнулся Шевченко. - В моей коляске, Тарас Григорьевич, находятся и карандаши, и краски, и бумага. Вот в этом сундуке, что стоит под облучком возницы, можете рисовать, что вам угодно и когда захотите, но в первую очередь – по моему наказу: ваши рисунки пойдут в отчет экспедиции. - Я понял, Алексей Иванович, и очень рад, что мой труд – мои рисунки - дополнят ваш научный отчет. - Ну и прекрасно. Не знаю, как вы, а я пойду пешком с подветренной стороны, поскольку пыль, поднятая и лошадьми, и пехотою, забивает дыхание. - Я с вами. Попутчики периодически перебрасывались фразами. Тарас постоянно оглядывался по сторонам, но рисовать нечего было – сплошная выжженная солнцем степь. - По дороге вряд ли что-нибудь нарисуете: ковыль – и та выгорела, и стала желтою. - Да, киргизкая степь неприветливая. У нас, на Украине, извините, в Малороссии, степи покрыты высокими и сочными травами… - А сами киргизы вам понравились? - Да, Алексей Иванович. Для художника эти люди – находка: стройные, важные, но не гордые. К сожалению, мне не удалось их нарисовать. - Еще нарисуете. И не только киргизов. И вновь путники долго шли молча. Наконец Бутаков заговорил, поглядев на художника:

- А знаете, Тарас Григорьевич, что мне в вас нравится? Шевченко не отозвался. - Мне нравится, что вы умеете молчать именно тогда, когда разговор неуместен. Терпеть не могу, когда человек говорит только для того, чтобы заполнить паузу. Тарас улыбнулся, но ничего не сказал. Он поправил широкую сумку, висевшую на левом плече и хранившую в себе все художественные принадлежности. Увы, рисовать нечего было, но художник, как и охотник, должен быть начеку – «добыча» может возникнуть в любое время. И она возникла. Словно по команде, все башкирские повозки остановились, возницы загалдели, соскочили с облучков и устремились на обочину. - В чем дело? – спросил по-башкирски Бутаков у одного из возниц, который тоже соскочил на землю. - Священное дерево, - ответил тот и устремился за толпою. Только сейчас Тарас заметил на противоположной стороне от дороги высокое разлапистое дерево. Башкиры окружили его и молча стояли, склонив головы. Впрочем, они наверняка что-то шептали, но низко склоненные головы не позволяли разглядеть их губы. Пробиться к дереву было невозможно, да Тарас и не стремился к этому – он решил переждать поклонение. А ждать пришлось недолго: опять же, как по команде, башкиры разбежались и уселись на свои повозки. Тарас устремился к дереву, на ходу извлекая бумагу и карандаш. Сев на горячую землю, он погрузился в работу. Рисовалось легко - рука словно соскучилась по карандашу и бумаге. Тарас сразу обратил внимание на то, что толстый ствол имел пять «пальцев». Правда, два сука уже были надломлены, но остальные шелестели листьями, словно говорили: «Мы еще поживем…» Да, в такой раскаленной степи выжить нелегко, но дерево подживлялось слабым родничком, который создал вокруг себя мелкую лужу. Зачерпнуть воду ведром было невозможно, а вот опустить руки в источник и умыть лицо – пожалуйста. Что и сделали башкиры. Тарасу понравилось, что справа, невдалеке от древнего дерева, произрастал «сын» и Джангиз – Агача, который был окружен низкорослыми «детьми» - внуками Священного дерева. « Как у людей», - промелькнуло в голове художника. – Дед – отец – внуки. Башкиры еще несколько столетий будут поклоняться Священному дереву…» Шевченко взялся за акварель и не заметил, что и подводы, и казачий арьергард уже давно скрылись


126 в облаках пыли. Художник подхватился, хотел было догонять обоз (пробежка не помешает!), как боковым зрением увидел посреди дороги коляску Бутакова. Тарас подошел к своему благодетелю, подал ему рисунок и, весь сияя от радости, промолвил: - Спасибо, Алексей Иванович. Лейтенант внимательно рассматривал рисунок, лишний раз убедившись в том, что не ошибся в выборе художника. - Этот рисунок мне особенно дорог, - сказал Тарас,- он первый, выполненный в … ссылке. - Даже камыши приютились у воды,- отозвался Бутаков. – И молодое поколение подрастает… А лужица мелкая? Вы не заметили? - Заметил- мелкая. - Значит, выдает на поверхность столько воды, чтобы и дерево напоить, и самому не высохнуть. Как все гармонично в природе… - Вы хорошо понимаете смысл Священного дерева, – радостно улыбнулся Тарас. – Это приятно. - Ну что ж, Тарас Григорьевич, будем надеяться, что Священное дерево принесет счастье не только башкирам, но и вам. Возница догнал колонну, казаки расступились, и коляска вклинилась между повозками с грузами. Тарас, уже в который раз, хотел спросить Бутакова, зачем такое огромное количество подвод и что они везут, но вновь передумал: его дело – рисовать. Объяснение самому себе Уже на первом привале Тарас устроился в сторонке и начал рисовать башкирский табор. Днёвка длилась недолго, но он успел зарисовать и юрты, и людей, и треногу с котлом над скупым огоньком. Справа, на возвышенности, только-только начиналось строительство военного форта, и экспедиционный священник отслужил молебен и освятил место будущего укрепления. А руководитель строительства пригласил Тараса в свою кибитку разделить с ним походный обед. Вернувшись в табор, Тарас обратил внимание на то, как верблюд переходит речку, завидев на противоположном берегу зеленые колючки. А второй забрел на середину реки и нюхал воду, не понимая, почему она воняет. - Как называется река? – спросил Тарас у башкира. Но тот не знал русского языка и, мигая, смотрел в глаза художника. Тарас показал пальцем на реку, и башкир, широко улыбнувшись, изрек: - Карабутак. Шевченко сел недалеко от юрт и стал рисовать, а башкир стоял за спиною, цокал языком и покачивал головою. Затем он отбежал к юрте и сел у входа, в надежде, что белый человек нарисует и его. И Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Тарас нарисовал и башкира, и верблюдов, и реку, и котлы на треногах. В это время на горизонте вспыхнуло зарево, превратившееся в обширный пожар. Зрелище было потрясающее. Позже Тарас узнал: киргизы подожгли старую высохшую ковыль, дабы дать возможность произрасти молодой поросли. Когда Тарас закончил рисунок, к нему подошел Бутаков и воскликнул: - О, Тарас Григорьевич, так вы уже нарисовали пожар!.. А я только что от генерала Шрейбера. Он просил вас нарисовать пожар и подарить ему этот рисунок. - Пожалуйста, - и Тарас протянул листок Бутакову. - Так, может, вы сами? - Алексей Иванович, я – рядовой, и вообще… - Хорошо, – перебил лейтенант художника и зашагал прочь. А Тарас вытащил из бокового кармана «захалявную книжечку» и начал писать: « Встає пожар, i диму хмара Святеє сонце покрива, Устала тьма, i од Уралу Та до тингиза, до Аралу Кипiла в озерах вода…» Да, красные отблески пожара в реке создавали иллюзию ее кипения. Тарас не раз задумывался: зачем он, художник, пишет стихи? Он прекрасно понимал, что его стихам ох как далеко до его рисунков! И поэт ответил сам себе: Не для людей, тiєi слави, Мережанi та кучерявi, Оцi вiршi вiришую я. Для себе, братiя моя! Поэт прочел четверостишие еще раз и продолжил: Менi легшає в неволi, Як я їх складаю. З – за Днiпра мов далекого Слова прилiтають. I стеляться на паперi, Плачучи, смiючись… Ну, вот наконец сам себе объяснил, и стало на душе легко и радостно. Если разобраться, то за свои 34 года жизни Тарас Шевченко очень редко говорил на своем родном языке. Да, в Петербурге были его земляки: и Кулиш, и Гребинка, и Сошенко, и Щепкин… Но ведь он встречался с ними редко. А вокруг – русская речь. Даже на Украине приходилось объясняться на русском языке. Немец Энгельгардт заставлял казачка Тараса говорить по-русски. А здесь, на Южном Урале, украинский язык знали только «хохлы», переехавшие сюда, да и те не все – только пожилые люди. Но ведь как можно забыть язык своих предков!


127 Нет, Тарас себе этого не позволит: он будет писать стихи – пусть несовершенные, пусть посредственные, но – на украинском языке! Писать и писать! Укрепление Раим На протяжении многих дней караван двигался по бескрайней пустыне. И вот наконец на горизонте появились стены укрепления Раим, которое возвышалось на очень высоком берегу реки Сыр-Дарья. Благодаря разливам этой реки образовались два озера – Джалапчаг и Раим. По имени сказочного богатыря Раима и названо укрепление. В свое время берега озер заросли высоким тростником, который при строительстве укрепления пошел на кровлю казарм и других объектов. Когда Тарас увидел длиннющую казарму, покрытую тростником, сердце у него защемило. А когда навстречу гостям высыпал весь гарнизон, он ужаснулся: бледные, худые, с лицами арестантов. Еще больше удивился Шевченко, когда присмотрелся к киргизам, жившим около укрепления в ветхих и грязных кибитках. Взрослые мужики и женщины ходили в лохмотьях, а дети (и даже подростки) бегали нагишом. Ни лошадей, ни коров, ни овец у них не было. Правда, у кое-кого сохранились козы. Но киргизы умудрялись выращивать хлеб, и зерна толкли в деревянных ступках и варили кашу. Тарас неустанно рисовал Раимское укрепление и со стороны верфи, и изнутри. А на верфи кипела работа. Моряки, за два дня раньше прибывшие в Раим из Каспия, монтировали шхуну «Константин». Только сейчас Тарас понял, для чего так много было подвод: помимо других предметов, на них покоились доски, «ребра» и целые узлы двух шхун. Вот так экспедиция! Лейтенат Бутаков с утра до ночи пропадал на верфи. Моряки оказались не только опытными мореходами, но и знатными кораблестроителями. Они не жалели себя – работали и в нестерпимую жару, и в дождь, и ночью, когда их оголенные тела грызли лютые комары. Пока Шевченко вырисовывал укрепление, моряки смонтировали корпус шхуны «Константин», и художник поспешил запечатлеть его на своем рисунке. Бутакову, случайно оказавшемуся рядом с Тарасом, понравились его рисунки – он дважды пересмотрел их. Отплытие В разгар лета шхуна «Константин» была собрана и готова к отплытию. Медлить не стали: шхуну спустили на воду, и она распустила паруса. Все судно было забито имуществом и провиантом. В офи-

церской каюте, рассчитанной на четверых, разместились семь человек: лейтенант Бутаков, штурманпрапорщик Поспелов, топограф – прапорщик Акишев, географ Макшеев, рядовые – Шевченко и Вернер, фельдшер Истомин. «Константин» направился через Сыр-Дарью к Аральскому морю. Бутаков знал, что Арал – самое бурное и непредсказуемое море. Укрыться от шторма можно было за любым мысом, но погода так быстро менялась, что опасность надвигалась уже с другой стороны. В общем – начеку в любое время суток. Но Бутакова это не пугало – он был опытным мореходом. С Томашем Вернером – польским ссыльным, Шевченко познакомился в Орске, буквально накануне похода к Аралу. Они подружились, объединенные сходной судьбою и общей работою. Поскольку шхуна шла под парусами, а ветер в течении суток часто менял направление, то судно, соответственно, нередко становилось на якорь. Тарас использовал всякую стоянку для зарисовок – и по заданию Бутакова, и по собственному выбору. В результате появилось немало рисунков, на которых были изображены мысы, берега, острова. Островов было много, и безымянным Бутаков давал свои названия. Один получил имя Обручёва – инициатора и организатора экспедиции. И Тарас все эти острова зарисовывал. Еще один большой остров Бутаков назвал именем Николая. Шевченко сделал несколько рисунков этого острова. Особенно красиво выглядел гористый берег острова Николая. У подножия возвышения находилась скала, напоминавшая развалины древнего замка, и произрастала редкая растительность. Шхуны «Константин» и «Михаил» бросили якоря около форта Кос-Арал. Тарас сошел на берег и рисовал, рисовал и рисовал. Он никак не мог утолить жажду художника. Казалось, на полуострове Кос-Арал и многочисленных островах около него не было такого места, где б не побывал художник. Рисовал Тарас даже ночью. Бутакову особенно понравился рисунок, который он назвал « Лунная ночь на Кос-Арале»! Шевченко не возражал – ему и самому нравился сей рисунок. Казахи подсказали художнику, что на полуострове Куланди находится могила Мула-Доса-Мал. Тарас забыл спросить у казаха, кто таков этот человек, – настолько спешил запечатлеть эту могилу. Однажды Шевченко нарисовал и самого себя среди участников экспедиции. Вот он стоит за спиною штурмана Поспелова, который, опустившись на одно колено, глядит в свой «драгоценный» секстант. Тарас во всем белом: белый «капелюх», белая «свитка» невероятной длины, белые штаны. А в левой руке – неизменная папка с рисунками.


128 Тарас посмеивался сам над собою – до того смешно он выглядел в гражданской одежде. А Бутаков сказал: - Ваши потомки, Тарас Григорьевич, с удовольствием будут рассматривать своего земляка у берега Аральского моря. Тарас только улыбнулся, а вечером написал: I знов менi не привезла Нічого пошта з України… За грiшнiї, мабуть, дiла Караюсь я у цiй пустинi… В конце сентября Бутаков объявил зимнюю стоянку – первый этап путешестивя был успешно закончен. Рисунки и стихи Новый 1849 год Тарас вместе с Бутаковым и Истоминым встретили во временном зимовнике. «Пиршество» было очень скромным: продукты завезли в середине января. Шевченко изобразил своих друзей в зимовнике и показал рисунок Бутакову. Тот обрадовался: пусть жена и родственники потом полюбуются на него – не в военной форме, а в рабочей одежде. Как-то Тарас сказал Бутакову: - Алексей Иванович, я на Кос-Арале зарисовал уже все, что нужно и можно. Дозвольте мне на зимние месяцы отлучиться в Раим. Хочу запечатлеть быт казахов… - Ради Бога, Тарас Григорьевич. Я вас прекрасно понимаю и буду рад пересмотреть ваши рисунки. Но в конце марта – начале апреля мы ждем вас… Тарас поселился в длинной казарме, где царили брань и драки. Но «новичок» приходил сюда только ночевать – целые дни он проводил в казахских юртах. «Да, - рассуждал гость, - нищета – она везде одинакова. У кого больше: у украинского селянина или казахского хлебороба - трудно сказать». Художник заметил, что у уральских казахов отопление юрты идет не от костра, а от клепанной из железного листа печурки. Тарас попросил мальчика открыть дверку печурки, чтобы осветить его полуголое худое тело, и принялся рисовать. Мальчик сидел неподвижно – он не понимал, что делает дядя. Но когда огонь в печурке стал гаснуть, он схватил пучок сухой ковыли и отправил его в печурку. Тарас краем ока увидел этот момент и тотчас запечатлел его на бумаге. Мальчик постоянно улыбался – ему нравилась такая «игра». А когда Тарас закончил рисование и показал рисунок мальчику, тот обомлел: себя он никогда не видел, но юрту, печку, чайник узнал и понял, что сидящий у огня – он! Выхватив из рук гостя листок он убежал к соседям, показывал им рисуАльманах “Саксагань” № 3 4 2015

нок, что-то радостно лепетал и смеялся. Вскоре в юрту впорхнули два мальчика – хозяйский и соседский. Похоже, они были ровесниками. Соседский мальчик, разумея, что дядя его не понимает, тыкал пальцем в себя и бумагу и тоже постоянно улыбался. Конечно, Тарас понял, что он хочет, и пошел за подростком в его юрту. Зорким глазом художника Тарас сразу отметил, что дверка печурки открывается влево, – видать, хозяин юрты – левша, а на печурке стоит не чайник, а металлический сосуд, напоминавший древнегреческий лекиф. Да и штаны мальчика из более «дорогой» ткани, чем у первого. Пока художник рисовал печурку, мальчик, согретый ее огнем, уснул, чему Тарас очень обрадовался: двух одинаковых рисунков не любил. Удивительно, но мальчик проснулся как раз в тот момент, когда художник нанес на бумаге последний штрих. Оба мальчика плясали с рисунками в руках, и Тарас понял: надо сделать две копии и подарить их мальчишкам. Дело это недолгое. Оба подростка враз уразумели, зачем дядя перерисовывает их на другие листки. Мальчишки молча глядели из-за спины художника, как быстро движется его рука по листу бумаги и как вновь «оживают» их тела. До позднего вечера приятели бегали из одной юрты в другую и показывали свои изображения. Когда Тарас вернулся в казарму, бушевавшие там споры прекратились. Солдаты украдкой поглядывали в сторону их «постояльца», но ничего не говорили. Шевченко понял: слухи о его художестве добрались и до казармы. А комендант укрепления перевел «барина» из казармы в домик унтер – офицера, с которым Тарас сразу подружился. У Шевченко появилась возможность «общаться» с родным языком. И он увлекся стихами. В неволi, в самотi немає, Немає з ким серце поєднать. То сам собi оце шукаю Когось-то, з ним щоб размовлять… Тарас оторвался от «захалявной книжечки» и задумался. Да, конечно, он «в самотi», можно сказать, и «в неволi» - тоже правда, - но чего он скулит? После муштры Мешкова в Орской крепости экспедиция с Бутаковым показалась ему раем. Он вертелся в кругу офицеров, шутил, смеялся – они тоже. И сейчас он, в гражданской одежде, – как равный среди равных. Да, он – ссыльный, а они, офицеры, сами напросились в научную ссылку – и ничего! Не скулят. А он? Поэт вновь склонился над книжечкою. За сонцем хмаронька пливе, Червонi поли розстилає


129 І сонце спатоньки зове У синє море… Ну вот, так уже лучше: прошла хандра. Скорее бы в море… Буйный Арал чем-то напоминает могучий Днепр. А вот и долгожданный май. Готово! Парус розпустили, Посунули по синiй хвилi Помеж кугою в Сирдар`ю Байдару та баркас чималий. Прощай, убогий Косарале. Нудьгу заклятую мою Ти розважав-таки два лiта. Спасибi, друже; похвались, Що люде i тебе знайшли, I знали, що з тебе зробити. Прощай же, друже! Нi хвали, Анi ганьби я не сплiтаю Твоїй пустинi; в iншім краю, Не знаю, може й нагадаю Нудьгу колишнюю колись! Поэт поймал себя на том, что стал писать белыми стихами. А какая разница? Глава V. Круговерть Острова Арала Начался второй этап экспедиции Бутакова – в Аральское море. Это вам не Сыр-Дарья. На море было множество островов. Чтобы не сесть на отмель, моряки постоянно измеряли глубину, и шхуна «Константин» виляла то влево, то вправо, как пьяная. Тарас еле успевал зарисовывать острова, одни из которых имели казахские названия, а другим – безымянным – имена придумывал Бутаков. Остров Чикит-Арал, который Шевченко нарисовал акварелью, напомнил Алексею Ивановичу настенные «ковры» в его родной деревне: справа – лебеди, слева – пеликан и цапля, посредине – кустарники и камыши. Бутаков сказал о том Шевченко – оба посмеялись. А что? Пусть идет в отчет и «мещанский» пейзаж. Чтобы успеть зарисовать все острова, художник перешёл на карандаш. - А вы знаете, Алексей Иванович, если я сейчас назову имена всех островов, которые нарисовал, то вы подумаете, что я – казах. И художник выпалил: - Чекан-Арал, Чикит-Арал, Курзунды, Кара-Тамак, Кизил-Булак, Каска-Джул, Ак-Тумсук, БшиКум, Усь-Чека… Бутаков расхохотался и промолвил: - Ну и память у вас, Тарас Григорьевич… Приедете в Петербург и на приветсвие своего знакомо-

го ответите перечислением Аральских островов – знакомец ваш будет поражен знанием казахского языка… Тарас тоже рассмеялся и добавил: - А ведь в каждом названии острова заложена его характеристика: нрав, высота, крепость и прочее. На Днепре есть порог и Ненасытец, Ревучий, – названия говорят сами за себя. У казахов – так же. - А знаете, Тарас Григорьевич, я как-то исподтишка наблюдал за вами – очень быстро вы рисуете. Такое впечатление, что кто-то до вас навел на бумаге тонким карандашом, скажем, остров, а вы только и делаете, что рисуете по-готовому . Очень быстро у вас это получается. - И всё равно, Алексей Иванович, я не успеваю дорисовать до конца, – много на Арале и мысов, и заливов, и островов, и полуостровов. Придется мне дорисовывать после окончания экспедиции. - Ну и прекрасно: в Оренбурге у вас будет много свободного времени. - В Оренбурге? – насторожился Тарас. - Да. А что вас тревожит? - Комендант Лифлянд…. - Ах, вот что! Но экспедиция ему не подчиняется. А генерал-губернатору Перовскому нет до вас дела. Да он наверняка ничего не знает о вас… Но Бутаков ошибся: Перовский все знал, и более того – имел неприятности из-за Шевченко. И было это года два назад, когда генерал-губернатор посетил Петербург. На балу в Зимнем дворце к Перовскому подошли две знатные дамы и наперебой застрекотали: - О, Василий Алексеевич, голубчик, как мы рады, что встретились с вами! - Вы даже не представляете, как от вас зависит наше спокойствие. - Наша жизнь будет омрачена, если вы не снизойдете к нам, испуганным женщинам… - Милые дамы, объясните, наконец, что случилось? - Беда случилась, Василий Алексеевич, беда… - И надежда только на вас… властителя Урала. Перовский терпеливо ждал, когда закончится эта слезливая «увертюра». Наконец одна из дам промолвила: - В ваш край направлен отбывать ссылку Шевченко… - Талантливый художник нашего времени. - Его подвели малороссийские земляки… - Они опубликовали ненадежные стихи художника… - Позвольте, - взмолился генерал, - но я-то чем могу вам помочь? - Государь к вам благоволит… - Да, замолвите слово за художника…


130 - Я обещаю вам, милые дамы, замолвить слово. И замолвил. Царь, которому уже надоели «замолвники», резко прервал генерала: - Никогда!! И генерал понял, что вступил в лужу. Бутаков ничего этого не знал, Шевченко – тем более, но оба надеялись на лучшее. А пока – выполняли повседневную работу, связанную с описанием Арала. Шхуна «Константин» описывала зигзаги от одного острова к другому, четко выполняя поставленную задачу по наблюдению и описанию Аральского моря. И в сентябре экспедиция закончила свои работы 1849 года, направилась в Раим, а оттуда – в Оренбург. Опять Оренбург Возвращение в Оренбург было для Шевченко неприятным явлением. Отсюда начиналась его ссылка. Тарас несколько оттаял от хандры, когда узнал, что его поселят не в казарму, а в частной квартире Кутина. Дом Михаила Ивановича был огромный – Тарас насчитал пять окон с одной стороны и семь с другой. Здесь квартировали ссыльные поляки, которые служили в военноисправительной роте. Но на квартире Кутина Тарас прожил всего два дня – его забрал к себе Бутаков после того, как у лейтенанта состоялся необычный разговор с генерал-губернатором Перовским. Руководитель экспедиции посчитал нужным доложить губернатору о результатах поездки на Арал. Перовский внимательно выслушал Бутакова и с большим интересом рассматривал рисунки с непонятными названиями островов. И вдруг генерал увидел остров его имени. «Хитер, однако, Бутаков, - мелькнула у него мысль. – Но приятно, что не забыл меня…» - Прекрасные рисунки, - промолвил Перовский. - Да, - поспешил гость,- без этих рисунков научный отчет был бы далеко не полным. Кстати, ваше сиятельство, могу я обратиться к вам с просьбою? - Говорите, Алексей Иванович, - подобрел генерал. - Эти рисунки денно и ночно – я не преувеличиваю – выполнял рядовой Шевченко. Не кажется ли вам, ваше сиятельство, что художник этот заслужил звания унтер-офицера? Перовский, вспомнив разговор с царем, чуть было не выгнал наглого лейтенанта, но сдержал себя и даже деланно улыбнулся. - Я согласен с вами, Алексей Иванович, усердных солдат, так же, как и исполнительных офицеров, губернатор взглянул на погоны лейтенанта, - надо Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

обязательно поощрять. Но, любезный Алексей Иванович, вы, очевидно, подзабыли, что любой офицер в любое время имеет право подать рапорт с просьбой об отставке. Ваш подопечный сделал бы сие на второй день после присвоения ему унтерофицерского звания. И получается пикантная ситуация: государь-император отправил преступника в ссылку, а какой-то генерал-губернатор способствовал освобождению преступника, который сразу же появится в Петербурге. Бутаков побледнел и смешался. - Извините, ваше сиятельство, я действительно забыл… - Я так и понял. - Разрешите идти? - Нет. Разговор еще не закончен, милейший Алексей Иванович. Сегодня утром мне доложили, что ваш подопечный, который остановился в доме господина Кутина, уже встретился с польскими ссыльными, в прошлом – бунтарями. Это очень странно, Алексей Иванович, ведь он никого из них не знал и прежде никогда не встречался. - Да, это действительно странно, - промямлил гость. - Вам, любезный Алексей Иванович, не мешало бы провести с этим… солдатом… надлежащую беседу. - Я обязательно это сделаю, ваше сиятельство. Разрешите идти? - Да, пожалуйста. Бутаков вылетел из кабинета губернатора красный, как рак. «Вот это вляпался… А Тарас Григорьевич тоже хорош…» Вечером лейтенант провел-таки беседу. - Тарас Григорьевич, я договорился со штабом Отдельного Оренбургского корпуса о выделении вам в помощь художника – рядового Залесского. Вы знаете его? - Да, это один из польских ссыльных. - Где же вы успели с ним познакомиться? - В доме Кутина – они там часто собираются. - А вы знаете, что все поляки находятся под надзором Оренбургской полиции? - Нет, этого я не знал. - Так знайте и будьте осторожны. Я не имею права запрещать вам что-либо, но советовать, надеюсь, я ещё могу… Тарас ничего не ответил. Целый день вместе с Брониславом Залесским он трудился над рисунками, а вечером вместе с приятелем он вновь был среди польских ссыльных, правда, уже на другой квартире. Гостей встретил Людвиг Турно, который на ходу объяснил, что Алексей Чернышов рисует всю их компанию и они, Тарас и Бронислав, вовремя


131 пришли. Чернышова Шевченко помнил по академии искусств в Петербурге. Чернышов схватил друзей за руки и, недолго думая, Бронислава усадил на стул (впереди компании), а Тараса поставил рядом с ним. Но Шевченко заупрямился и стал в ряду поляков предпоследним. Через несколько вечеров, когда рисунок был готов, Тарас отметил про себя, что выглядит он в этой компании, как белая ворона. Майор Как только Шевченко и Залесский покончили с дорисовкой Аральских рисунков, Бутаков отбыл с отчетом в Петербург. Алексей Иванович полагал, что вначале он отчитается в Географическом обществе, но царь решил по-своему и пригласил лейтенанта к себе. После очень краткого сообщения Бутаков протянул царю тонкую пачку «избранных рисунков». Николай с интересом и подолгу рассматривал каждый рисунок, читая непонятные казахские названия островов и заливов. Бутаков заметил, как царь задержал в руках рисунок с названием «остров Николая». Императору понравилось, что сей остров отличался от других (низменных) высокой горою, напоминавшей медвежий остров в Крыму . Знал бы царь, чьими рисунками он восхищается! - Оказывается, - начал Николай,- Аральское море, в отличие от Каспийского, имеет много, я бы сказал, экзотических островов и мысов. - Совершенно верно, ваше императорское величество,- искренне заверил Бутаков. Если бы сейчас царь спросил: «А кто художник?», то Бутаков, не задумываясь, ответил бы: «Господин Залесский». Но Николай не спросил об этом. - Насколько мне известно, - промолвил царь,- вы, Алексей Иванович, готовитесь к новой экспедиции. - Так точно, ваше императорское величество. - Может быть, нужна моя помощь? - Спасибо, ваше императорское величество, но это всё текущие вопросы… Я решу их сам. Император приятно удивился: другой бы подал целый список различных просьб, а этот считает свои проблемы мелкими. Деловой офицер. Надо дать ему майора. - Тогда мне остается одно: пожелать вам, Алексей Иванович, успехов. - Благодарю вас, ваше императорское величество! С тем Бутаков и покинул царский кабинет. А на заседание Географического общества Бутаков явился с погонами майора. Некоторые поздравляли его с успешным завершением экспедиции, а кое-кто тихонько ворчал:

- Надо же! Прокатился на море – и вернулся майором… - Да, я к этому званию шел двадцать лет, а этот – поди ж ты: раз-два – и в дамках… - Везет незаконнорожденным… Алексей Иванович знал, что с каждым его успехом число недругов возрастает. Ну и пусть. Они тут протирают штаны о кресла, а ему нравится исследовать неведомые края и стирать «белые пятна» с карты великой России. Громкие слова? Нет, смысл жизни. Все у майора Бутакова шло нормально. Петербург, конечно, не Оренбург, но именно на восток тянуло майора, словно он боялся, что кто-то другой опередит его в открытии новых земель. ПОРА НА УРАЛ! Донос Если у Бутакова дела шли прекрасно, то у Шевченко они пошатнулись, и здорово. А все началось с прапорщика Исаева – дальнего родственника покойного коменданта Орской крепости. Узнав, что Шевченко прекрасно рисует портреты, Исаев попросил художника «изобразить» и его. Тарас прекрасно выполнил портрет молодого офицера, и тот вывалил солидную сумму денег – до того он понравился сам себе. Шевченко отказывался от большой суммы, но Исаев настоял на своем. Наивный Тарас не мог и предположить, что переплата – за молчание. Впервые Шевченко встретился с Исаевым на квартире Чернова, с которым подружился. Уже тогда Тарас приметил, что юный самовлюбленный прапорщик совершенно откровенно ластится к хозяйке, озорно подмигивая рядовому Шевченко. И Тарас понял, почему Исаев переплатил ему за портрет. Нет, совесть не покупается. И Тарас все рассказал Чернову, который устроил прапорщику скандал. Исаев понял, кто на него донес мужу, и состряпал донос на Шевченко и Чернова. Мгновенно состоялся обыск, и хотя он ничего не прояснил, обвиненных бросили в каземат. Дело раскрутили так, что оно дошло до ушей царя. «Мало того, что он рисует, – деньги берёт с русских офицеров!» Во гневе Николай издал наказ, согласно которому всякий, кто будет пытаться облегчить участь преступника, будет наказан (о Бутакове царю не решились докладывать). И началась бумажная «перестрелка»: старший начальник строго указывал среднему, средний – младшему… И в каждом наказе повторялись слова «подвергнуть строжайшему аресту», «возвернуть арестанта в Орскую крепость»…


132 А Шевченко все это время сидел на гауптвахте в Оренбурге, дожидаясь приговора. И он, наконец, появился: Тараса направляли далеко на юг, на Мангчышлакский полуостров, в Новопетровскую крепость. Когда рядового Шевченко доставили в Орскую крепость, майор Мешков обрадовался: вот теперь он отведет душу на муштре, он покажет этому художнику, где раки зимуют. Но когда комендант крепости прочел предписание, настроение его испортилось: преступника надо было незамедлительно доставить в Гурьев-Городок. «Ну и черт с ним, – выругался про себя Мешков. – Там, в Новопетровской, ему покажут кузькину мать». Несмотря на ночное время, майор приказал унтер-офицеру Добрынину лично сопровождать опасного государственного преступника. Добрынин, в свою очередь, наказал двум солдатам с ружьями сидеть по обе стороны злодея, а сам уселся рядом с возницею. Эти старые меры унтер-офицер предпринял для того, чтобы скрыто посмеяться над комендантом: Добрынин знал, что Шевченко не злодей и бежать никуда не собирается. Но такой шаг Добрынина позволил Мешкому доложить Оренбургскому начальству о самых строгих мерах по доставке преступника в указанное место. В общем, военно-бюрократическая машина заработала серьезно. Глава VI. Новопетровское укрепление Назначение Новопетровское укрепление строили долго. Но не потому, что камень возили издалёка, а специалистов-каменщиков было раз-два – и обчёлся. Нет, причина чисто российская: деньги разворовали и пропили. А к концу второго года следовало возвести все четыре башни и приступить к строительству оборонительных стен между ними. Однако денег хватило только на одну башню, да и та оказалась на один сажень ниже от проектной высоты. Тем не менее, в Петербург направили донесение об успешном возведении всех четырёх башен и просили ускорить выделение денег на строительство стен. В столице порадовались успеху верноподданных строителей и деньги выслали. А на башне восседал «совет воров» и решал извечно российскую проблему: что делать? В конце концов сошлись на том, что надобно возвести стены без башен – хватит одной. Пить стали меньше, а работать – от зари до зари. Стены возвели не сплошные, а с заполнителем, то есть пространство между двумя стенками засыпали песком и тем самым «сэкономили» приличную сумму на выпивку. Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

И – отрапортовали о досрочном окончании работ. Солдаты отмыли свои штаны и рубахи от серой строительной пыли и ждали приезда первого коменданта Новопетровского укрепления. Ожидание было не из легких, потому как «питиё» закончилось, а в карты играли только под кукарекание: Проигравшие влазили на башню, становились около российского флагштока и пять раз подряд кричали «кукареку!» Остальные деланно смеялись, потому что петушиные выкрики повторялись раз десять на день. Под деньги никто не играл – денег ни у кого не осталось ни полушки. Кого пришлют комендантом, никто не знал. А в Петербурге уже заготовили приказ о назначении комендантом Новопетровского укрепления подполковника Маевского Антона Петровича – вольнодумного и образованного офицера, каковых в столице недолюбливали. Вообще-то комендантами укреплений назначали майоров, но ведь Новопетровское было четырехбашенным, возведенным по последнему слову науки и техники. Нет, таковым обязан руководить только подполковник! Ну, и потом, неудобным офицером был Маевский. Таких надо подальше от столицы. Песня длиною с дорогу Мангышлакский полуостров врезался в Каспийское море с востока глубоко на запад и заканчивался мысом Тюб – Ксераган, который был сложен из скальных пород и возвышался над заливом высокой кручею. Вот на этом-то возвышении и было построено Новопетровское укрепление. На северном побережье Каспийского моря располагался Гурьев-Городок. Между ним и укреплением раз в месяц курсировало почтовое судно, доставлявшее в основном письма с предписаниями для солдат и коменданта. Почты было мало, и капитан судна за невысокую плату брал на борт далеких и близких родственников солдат Новопетровского укрепления. Однако подполковник Маевский, плохо переносивший морскую качку, порешил добираться до укрепления по суше и пересек весь полуостров с востока на запад. И правильно сделал: надо хотя бы визуально оценить ту местность, которая простиралась за укреплением. Так, на всякий случай. Казах-возница, которого Антон Петрович нанял для доставки его персоны в укрепление, всю дорогу – без перерыва! – пел какую-то песню. Трудно было догадаться, о чем казахская песня, но подполковника она устраивала: молчание всегда тяготит человека, а разговаривать с возницей ему, офицеру русской армии, неочем. Под нехитрую мелодию


133 этой бесконечной песни Маевский даже задремал. Проснулся он, когда песня оборвалась и послышались слова возницы: «Видать укрепление!» Антон Петрович усмехнулся: собирался обозревать назнакомую местность – и проспал. Приоткрыв веки, он рассмеялся: впереди белели крепостные стены и одна-единственная башня, – а где три других? О Россия-матушка, твои признаки можно обнаружить даже в пустыне! - Подъезжай со стороны моря, - бросил путешественник. Возница кивнул и вновь запел. «Сколько ж он песен знает? – подумал Маевский но перебивать казаха не стал. - Потом узнаю! Вскоре повозка остановилась на песчаной отмели, и возница спросил: - Стоят будэм? - Да. Я пройдусь вдоль берега. Со стороны моря укрепление выглядело внушительно – никакой Стенька Разин не страшен. Остановив взгляд на юрте, пристроившейся как раз под укреплением, Антон Петрович вновь усмехнулся: «Кто кого охраняет: укрепление казахов или казахи – укрепление?» Веселое место! Подполковник удовлетворительно оценил и выбранное для укрепления место, и высоту стен, и зорких часовых с ружьями, монотонно шагавших по стенам. Один из них сразу приметил на мысе «чужака» и помчался докладывать начальству. Как только Антон Петрович вернулся к повозке, из юрты выскочил возница, ловко вскочил на облучок и сразу запел. - О чем ты все время поешь? – перебил казаха Маевский - Аб том, что вижу. - Как это? - Вижу плохая дорога – аб ней пою; вижу свою конь – аб ней пою; вижу птица над нами – аб ней пою; вижу конь остановился, отливает – аб ней пою… Антон Петрович расхохотался, утирая слёзы. - Ну, а сейчас, когда только сел в повозку, о чем запел? - Аб кунаке запел: весеной он занял у меня две копейки и не отдает. Поругались толька-толька – аб этом запел. На этот раз Антон Петрович воздержался от смеха. - Тебя как зовут? - Караган прозвища моя. - В укрепление! – бросил путешественник и подумал: «А ведь в его песне есть смысл. Спроси другого возницу, что он видел по дороге? Толком не ответит. А этот вспомнил свою песню и выложил все мелочи».

У ворот, к которым левая стена была подведена, а правая – нет, стоял бравый часовой высокого роста, завидев подполковника, он так рявкнул «Здравия желаю, ваше высокоблагородие», что конь казаха попятился назад. Антон Петрович извлек из кармана серебряный рубль и подал вознице. - За то, что благополучно довез и хорошо пел. Казах не поверил своим глазам и забыл поблагодарить щедрого русского офицера. А часовой силился открыть калитку, которая перекосилась и, по-видимому, никогда не отворялась. Новоиспеченный комендант не стал ждать, пока часовой сломает калитку, и обошел ворота справа. Знакомство Очутившись на территории укрепления, подполковник остановился перед строем солдат и выслушал рапорт унтер-офицера. Поздоровавшись с солдатами и представившись, комендант бросил: - Вольно, разойтись. Унтер-офицер зычно повторил команду, и солдаты ударились врассыпную: одни налево (по-видимому, в казарму), другие направо (в харчевню), а третьи – просто подальше от начальства. Антон Петрович понял, что его приезд застал гарнизон врасплох, и решил не унижать солдат. - Вначале – на крепостную стену, - изрек комендант, и унтер- офицер обрадовался такому повороту и поспешил к лестнице, ведущей на стену. Как только Антон Петрович взобрался на стену, его охватило радостное чувство: вокруг, насколько хватало глаз, простиралось бескрайнее море – чистое, спокойное, блестевшее, как зеркало. - Море всегда спокойное? - Никак нет, господин подполковник. Бывают такие штормы, что страх берёт. Особливо, когда гром и молнии свирепствуют в небе. Заметив вдали парусник рыбака, комендант спросил: - Рыбной ловлей не занимаетесь? - Никак нет, ваше высокоблагородие. - Напрасно: хорошая добавка к еде. - Понял, ваше высокоблагородие! Шедший навстречу часовой замер, не зная, что говорить, и Антон Петрович прошел мимо него. Пятачок башни был чист благодаря ветрам с моря, свистевшим в каменных зубьях. - Надобно здесь соорудить железный шатер, дабы башня казалась высокой. - Уже начали делать, господин комендант. «А может быть, здесь и мортиру какую ни на есть


134 поставить?» - подумал подполковник, но унтеру ничего не сказал: это уже забота коменданта. Антон Петрович вплотную подошел к зубьям и глянул вниз, на казахскую юрту. «Да Бог с ней! – пусть казахи живут рядом с укреплением». Унтер ждал разгона, но его не последовало: пронесло. - Желаете взглянуть на свой домик? – робко спросил он. - Пожалуй, можно. Комендантский домик, выбеленный до блеска, находился поодаль от казармы. Дверь и два окошка выходили на плац, зазывая хозяина вовнутрь. Маевский вошел, унтер остался на крыльце. Домик коменданту понравился: две маленьких комнаты и крохотная кухонька; боковые окна поменьше фасадных; под окнами – цветы. Ну, что ж, можно писать Маше, чтоб приезжала. Хозяин присел на софу, а унтер, сообразив, что комендант с утра ничего не ел, помчался в харчевню. Когда повар пришел с обедом, комендант спал на софе, подтянув под себя длинные ноги. Комендантша Мария Маевская прибыла в укрепление после нового года. Энергичная молодая женщина сразу же принялась наводить порядок в хозяйстве крепости. Особенно досталось харчевне, где обнаглевшие тараканы бегали по столу во время приема пищи. Главный повар сбился с ног, но, в конце концов, избавился и от насекомых, и от грязи, и от матерщины. Детей у Маевских не было, женился Антон Петрович на Марии год назад по-военному: с лету, с ходу, наскаку. И теперь супруги надеялись на скорое потомство. (Но потомство появилось через два года- девочка. А еще через два года – мальчик. Ну, и хватит). Антон Петрович заметил странную закономерность: дни – с утра до вечера – тянулись медленно – тягуче, а годы летели один за другим, как ласточки. Что за притча? В гарнизоне все было в порядке. Еще раньше Марии прибыл в укрепление поручик Евсеев – и это все, на что расщедрился Петербург. Молодой офицер был молчалив, требователен, но не придирчив. В общем, дела шли нормально – лучше и не надо. А хуже? А худо пришло из Гурьева –городка. В Гурьев-городок доставили государственного преступника, которого надлежало переправить в Новопетровское укрепление. Начальник городка есаул Назаров искренне ненавидел политических бунтовщиков, считал их предателями и не понимал, Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

почему государь церемонится с такими. Повесил же он главарей бунта, не посчитался с их благородным происхождением! Ну, а с мелкой сошкой чего стесняться? Утопить в болоте – и пуль не тратить. Втайне есаул побаивался злодеев: натворит что– нибудь, а наказание будет ему, начальнику. Нет, надо поскорее сплавить преступника в Новоопетровскую. И Назаров вызвал к себе унтер-офицера Булатова. Расхаживая по кабинету, есаул начальственным тоном поучал подчиненного: - Я б мог направить арестованного и с рядовым солдатом, но преступник больно хитер и коварен – солдат может растеряться. А ты – боевой офицер, опытный, исполнительный – не подведешь. Но, подчеркиваю еще раз, государственный преступник коварен – будь начеку. Узнай, когда почтовое судно идет в Новопетровку. - Через две недели, господин есаул. - Что??? – глаза Назарова расширились. – Завтра утром поплывешь – я сам договорюсь с капитаном. Не хватало нам две недели возиться со злодеем! Еще натворит чего… Ты все понял? - Так точно! Разрешите идтить! - Выполняй! – Назаров постоял у окна, подумал и решительно вышел из кабинета. «Надо самому ехать в порт, иначе волынка затянется». В море Утром следующего дня почтовое судно отчалило от пристани. Капитан был во гневе: всякий раз, когда он вез почту в Новопетровск, брал на борт родственников солдатни, служившей в укреплении. И что? Какой-никакой, а приработок! А тут – государственный преступник! Никого не брать! Даже почту не взяли. А кого бояться? Этого маленького солдатика? Да он, капитан, убьет его одним щелчком! Злодей называется… А ведь унтер-офицера приставили к нему! Унтер-офицер Булатов, глядя на преступника, рассуждал по-иному: «Гляди-ка, каков притворщик! Мило эдак усмехается, кланяется, исполняет команды, а дай в руки оружие – всех перебьет: и капитана, и матроса, и его – Булатова. – Унтер-офицер пощупал рукою шашку – на месте. – А ведь засни сопровождающий, злодей порубит всех. Знаю я этих политических…» В полдень захотелось есть. Булатов развязал офицерский вещмешок, извлек лепешку, два крутосваренных яйца и бутылку воды. Подкрепился. Выдали, конечно, сухой паёк и злодею – ну да обойдется. Поначалу ветерок был тихий, но северный, и судно шло ровно и точно на юг. Затем ветер усилился, начало покачивать. Арестант спал, Булатов


135 боролся со сном, однако уснул. А когда проснулся – узрел: государственный преступник исчез. Пот прошиб Булатова от ушей до пяток. Он вскочил и огляделся. Арестант стоял на корме, готовясь прыгнуть в море. - Стой!! – заорал унтер, выхватил шашку из ножен и устремился к преступнику. Тот медленно повернулся к Булатову лицом, неторопливо застегивая ширинку. «Ишь, какой культурный», - зло подумал унтер и вложил шашку в ножны. Арестант молча вернулся на свое место, а Булатов подумал-подумал и решил, что ему тоже следует отлить. Только сейчас унтер-офицер заметил, что у преступника из-за пазухи выглядывает веточка вербы. Да, Булатов не забыл о том непонятном явлении, которое приключилось с ним, когда они – унтер и преступник – шли к пристани. А как можно такое забыть? Ни оттуда, ни отсюда налетел смерч, закрутил все вокруг себя и поднял к небесам. Путники в страхе остановились. А смерч приблизился к вербе, одиноко росшей на пристани, и начал срывать с нее ветки и разбрасывать по сторонам. Одна из веточек упала на грудь преступника, но он ее не отбросил, а упрятал за пазуху. «Плохая примета», подумал тогда Булатов, но вскоре успокоился, хотя случай сей позабыть не мог. Всю ночь Булатов боролся со сном, а преступник спокойно посапывал, а иногда что- то говорил во сне. Унтер-офицер прислушался: не по-русски говорит. Значит, иностранный лазутчик. Надо будет доложить есаулу. «А ты спытай, спытай його…» - донеслось до ушей унтера, который весь напрягся, прислушиваясь. «Ишь ты, – пронеслось в голове Булатова,- видать, когда-то пытал кого-то. А теперь сам поймался – будут пытать тебя…» Всю ночь мерещилась Булатову какая-то ересь: то есаул Назаров бил его – унтер-офицера! – по лицу веткой вербы и, смеясь, приговаривал: «Не я бьюверба бьет…»; то преступник схватил капитана за горло и закричал: «Сворачивай в Персию, а то задушу!»; то матрос- это ж надо такое! – ссал ему на голову и кричал: «Не могу добежать до кормы!» Булатов, отбиваясь от брызг мочи, наконец проснулся. Шел дождь. Преступник был на месте. Вытащив из-за пазухи ветку вербы, он подставил ее дождю. Унтер стряхнул с головы брызги дождя и успокоился. А дождь быстро прекратился, поскольку и судно по морю, и туча по небу двигались навстречу друг другу. И сразу же высветился восток: надвигалось утро.

День прошел безо всяких приключений, а вот ближе к ночи начался шторм. В полдень Булатов плотно поел. Хотел было поделиться едою с преступником, но передумал. И Бог наказал его. Шторм усиливался. Волны бросали судно со стороны в сторону, как щепку. Булатова стало тошнить, и вскоре он раз за разом начал блевать. Все, что съел в полдень, вылетело с каким-то гиком. «Господи, помилуй и прости меня, - пронеслось в голове унтер-офицера. – Я понял, Господи, за что ты меня караешь… Не по-христиански я поступил… Не по братски… Утром же я поделюсь с ним куском хлеба… Прости меня, Господи…» Булатов взглянул на преступника. Тот лежал на полу и шептал не то молитву, не то заклинание: «Реве та стогне Днiпр широкий, Сердитий вiтер завива… Додолу верби гне високi, Горами хвилi пiдiйма…» А Булатов продолжал просить у Бога прощения. И выпросил: шторм вскоре прекратился. В укреплении До полдня Булатов проспал мертвецким сном. Есть не хотелось – только пить. Вспомнив свое обещание, он полез в вещмешок, извлек оттуда яйцо и горбушку хлеба. Молча подал преступнику. Тот взял и тихо промолвил: - Благодарю. Унтер краем глаза видел, как медленно жует преступник хлеб, как понемногу откусывает кусочки от очищенного яйца; как смущается, когда приходилось икать. Конечно, Булатов на своем веку видел немало государственных преступников, но этот чем-то резко отличался от других. Чем – унтер не мог понять. Да и зачем вникать? Вон уже видна Новопетровская башня – к вечеру он, Булатов, сдаст коменданту преступника и утром отправится в обратный путь, в Гурьев – городок, домой. Так все и произошло… Придерживая шашку левою рукою, Булатов шел по плацу рядом с преступником, оглядываясь по сторонам. Завидев часового у маленького дома, он понял, что комендант находится именно здесь, и направился к крыльцу. Часовой перегородил дверь ружьем и спросил: - Как прикажете доложить? - Унтер-офицер Булатов от есаула Назарова. Часовой исчез в дверях, а Булатов посмотрел на преступника. Тот, как всегда, был спокоен. - Проходите, господин унтер-офицер. - Присмотри за ним, – Булатов кивнул в сторону преступника и шагнул вовнутрь.


136 А преступник вытащил из-за пазухи веточку вербы и огляделся. - О, ракита! – обрадовался часовой. - Верба. - Ракита, я же вижу! И только привяла сильно. - Ничего, она живучая. Где бы ее воткнуть? - А вон там, промежду казармою и домиком коменданта. Тамо никто не сломает. Преступник выбрал удобное место и воткнул веточку в землю. «Водицы бы плеснуть,- подумалось ему, – ну да ничего – земля сырая…» А в домике коменданта Булатов заканчивал доклад Маевскому: - … рядовой государственный преступник Шевченко доставлен в ваше расположение целым и невредимым. Унтер-офицер выхватил из-за пазухи письмо и подал подполковнику. Тот вскрыл его и извлек бумажку. Пробежав глазами по строчкам, Антон Петрович усмехнулся: артист у него уже есть, дьякон растрига тоже, имеется и учитель словесности – не хватает только преступника. Комендант еще раз прочел послание начальника Гурьева- городка есаула Назарова: «… рядового из политических преступников Тараса Шевченко… на почтовом судне, под наблюдением унтер-офицера Булатова имею честь направить…» «М-да, – промычал про себя Маевский, - удостоился чести перевоспитывать государственного преступника». - Где он? - Под охраной вашего часового, ваше высокоблагородие. Изволите взглянуть на злодея? Маевский молча двинулся к двери. Часовой и преступник вытянулись по стойке смирно. - На гауптвахту его, - бросил комендант и повернулся к Булатову: - А вы можете поужинать в нашей харчевне. Переночуете у поручика Евсеева. - Благодарю, господин подполковник. И все разошлись в разные стороны.

«САКСАГАНЬ» АДРЕСА РЕДАКЦІЇ: 50101, Україна, м.Кривий Ріг, пл.Радянська, 1 ЗАСНОВНИК – Виконком Криворізької міської ради Свідоцтво про реєстрацію № 108 ДП-1994

Коректор Iван Найденко Фото на обкладинці Вальдемара Боутмена Кольорова вкладка: Сергій Нєженцев Павло Линський

Матеріал про художницю Галину Драбата читайте у наступному номері Верстка і дизайн альманаха – Андрія Дюка

Рукописи редакцією не рецензуються, а обсягом менш ніж 48 аркушів не повертаються. Автори можуть зустрітись з головним редактором, за домовленістю, в Управлінні культури і туризму міськвиконкому, або при зборах міського літературного об‘єднання у бібліотеці №10 на площі ім.Артема. Контактні телефони 92-51-60, 74-69-38. e-mail: andrey.dyuka@mail.ru

Здано до набору 05.09.2015 р. Підписано до друку 11.10.2015 р. Формат 60х84/1/8.Тираж 400 примірн. Об‘єм 8,0 ум.др.арк.

Ціна вільна.

продолжение следует Видавництво «Діонат» (ФО+П Чернявський Д.О.) пр. 200+річчя Кривого Рогу, 17 (зуп. «Спаська»),

тел.: (056) 440+21+63; 440+05+92. Свідоцтво ДК 3449 від 02.04.2009 р. www.dionat.com Альманах “Саксагань” № 3 4 2015

Саксагань №3-4 2015 року  
Advertisement