Page 1

Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год «Если даже всего два человека, разные – по возрасту, призванию, религии и духу, приходят к одной идее, то эта мысль уже заслуживает внимания» В. Кузнецов

№2 (39) март-апрель 2013  

Журнал писателей Северомуйска Учредитель – К и К Основан в 2008 году С 2010 г. выходит 6 раз в год

  Г л а в н ы й р е д а к т о р В и т а л и й К у зн е ц ов  Зам. главного редактора по связям с общественностью Т а т ь я н а Л о г и н о в а Зам. главного редактора по международным литературным связям Н и к о л а й Т и м о хи н Консультант по международным литературным связям А н д р е й К о с т и н с к и й Заведующий отделом критики и публицистики В а л е р ий К и р и ч е нк о Заведующий отделом прозы Ев г е н и я Р о м а н о в а Заведующий отделом поэзии А л ек с а н д р К о б е л е в Заведующий отделом культуры Т а т ь я н а Л а п а х т и н а Корректор И р и н а П о п а н д о п у л о

 

Л и т ерат урн ы й эксп ерт н ы й со в ет 

Байб о р о дин Анатолий Григорьевич, прозаик, публицист, член Союза писателей России, исполнительный редактор альманаха «Иркутский Кремль» - г. Иркутск.

Бильтр ик о ва Елизавета Михайловна, поэт, член Союза писателей России – г. Улан-Удэ. Г о р б ун о в Анатолий Константинович, поэт, прозаик, член Союза писателей России – г. Иркутск. З о рк ин Виталий Иннокентьевич, профессор ИГУ, Заслуженный работник культуры РФ, член Союза писателей

России, член Союза журналистов России, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Иркутск.

К о р н ило в Владимир Васильевич, поэт, прозаик, публицист, член Союза писателей России,

член Союза журналистов России, член Международной Гильдии писателей – г. Братск, Иркутская обл.

О р ло в Максим Томасович, поэт, член Союза писателей России - г. Братск, Иркутская обл. Р у м ян ц ев Андрей Григорьевич, поэт, публицист, член Союза писателей России, Народный поэт Республики Бурятия, действительный член Петровской академии наук и искусств – г. Москва.

Ск иф Владимир Петрович, поэт, секретарь правления СП России – г. Иркутск. Хар ито н о в Арнольд Иннокентьевич, публицист, прозаик, член Союза российских писателей, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ – г. Иркутск.

Ч еп р о в Сергей Васильевич, поэт, публицист, член Союза писателей России – г. Бийск, Алтайский край.  

Редакция просит читателей обращаться с пожеланиями и отзывами, а также с рукописями своих литературных произведений. Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Редакция вступает в переписку только с теми авторами, материалы которых приняты к публикации. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с мнением редакции. Фото на страницах обложки – В а л е н т и н а Я к ов л е в а . Адрес редакции: 671564, Бурятия, Северомуйск, улица Геологическая, 2. Тел.: 8 9024582889; 8 9085957230 E-mail: catalog3@yandex.ru Подписано в печать 18.04.2013. Формат А4. Стр. – 88. Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 500 экз. Отпечатано в типографии «COPIR», г. Новосибирск. E-mail: copir@inbox.ru 

© Северо-Муйские огни № 2 (39) март-апрель 2013 год Авторский литературный журнал Издаѐтся с июня 2008 года

1


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Сод ержание  Приветственная страница

Гор ьк ое вино Победы ………………………………………………………………………..……….3 Николай Тимохин. «Спасибо за слѐзы, спасибо за радость». Несколько слов о поэзии номера………….4

Публицистика

Виктор Батраченко. Орѐл-командир с ангельским сердцем…………………………………...……….5 Наталья Шеметкова. Путь командира…………………………….……………………….…………….6 Надежда Рунде. «Для меня блокада – не слова, не вымысел...»…….……..…………………………….9 Анна Атрощенко. Фронтовая медсестра………………...………………………………………………11 Татьяна Тимохина. Мой прадед – защитник Сталинграда…………...…………………………..……12 Валентин Кривчиков. Вот так, волей войны……………………….………………….……………….13 Раиса Дейкун. Шѐл солдат дорогою побед……………………...…………………………….……….15

О ветер анах з емл и муйск ой

Елена Беднюк. Воспоминания снайпера…………………………………………………………….…18 Светлана Седых. И девчонки защищали Родину... ………………………………….………………...20 Проза

Евгения Романова. Судьба Евгения хранила. Рассказ………………………………….…..…………...26 Анастасия Шпунтова. Рассказы……………………………………………..…………………………..28 Райнгольд Шульц. Эмиль и Эмилия. Рассказ……………………………………………….…………..31 Антонина Шнайдер-Стремякова. Дедушка Голодный. Рассказ………………………………………..41 Роман Мальцев. Рассказ длиною в жизнь. Рассказ…….……………………..……………...…………44 Лидия Шульц. Танкист. Рассказ………………………………………..………………………………..50 Валентина Кайль. Таѐжные зори. Рассказ………………………………………………………………51 Елена Думрауф-Шрейдер. Рассказы из цикла «Тогда была война»………………………………..….52 Юрий Дилис. Противостояние. Рассказ…………………………………………………………...…….59 Юрий Табачников. Рассказы……….………………………………...…………………………………61 Виктор Калинкин. С судьбою наперегонки. Рассказ……………………………………...……………63 Людмила Владимирова. Голос деда……………………………………………………..……………..70 Поэзия

Посвя щае тся В ел ик ой Победе …………………………………….………………………....……71

Владимир КОРНИЛОВ, Андрей РУМЯНЦЕВ, Владимир СКИФ, Денис ЦВЕТКОВ, Василий СКРОБОТ, Максим ОРЛОВ, Виктор БАТРАЧЕНКО, Николай БЕРЕЗЕНКОВ, Елена ДУМРАУФ-ШРЕЙДЕР, Владимир КОЛОДКИН, Анатолий КАЗАКОВ, Иннокентий МЕДВЕДЕВ, Светлана СТЕПАНОВА, Александр КОЛУПАЕВ, Александр ШУРАЛЁВ, Александр КОБЕЛЕВ, Татьяна ЛАПАХТИНА, Михаил КРИВОШЕИН, Нина ИСАКОВА, Игорь СТОЛЯРОВ, Ольга МЕТРОПОЛЬСКАЯ, Геннадий АСТРАХАНЦЕВ, Ирина КОТЕЛЬНИКОВА, Светлана ВАСИЛЬЕВА, Александр РЯЗАНОВ, Галина МАРТЫНОВА, Иван ГРИШИН, Зинаида ВАСИЛЬЕВА, Станислав РОМАНЕНКО, Сергей СЕРКИН, Анатолий ПУГАЧЕНКОВ, Ольга ФИЛОНОВА, Людмила ПЛОТНИКОВА, Иван КОЛОКОЛЬНИКОВ, Нина БЕДНЮК, Михаил ТКАЧЕНКО, Галина ЧЕРЕЗОВА, Светлана АНИНА, Валерий ЖУКИН, Ирина НАБАТНИКОВА, Юрий КОНЬКОВ, Юрий ТАБАЧНИКОВ, Галина МИРОШНИКОВА, Анатолий ЛИСИЦА, Юрий ЛУБКИН, Александр НЕКЛЮДОВ, Владимир ШАРОНОВ, Татьяна МИЛОРАДОВ, Валентина КАЙЛЬ, Павел ЧЕРКАШИН, Юлия БОБИНА, Виталина КОРЯКИНА, Константин РОДИОНОВ ……………………………………..87

Твор ч еск ий совет жур нал а ………….……………………………………………...…………………...….88

2


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Они живут рядом с нами всю жизнь. Они всегда жили и живут в другой стране, которая называется Война. Самые молодые из них старше меня всего на каких-нибудь десять-пятнадцать лет. Но они неизмеримо старше – на целую войну. Значит, между нами – вечность. Я помню, как они возвращались. В семью приходил праздник. Садились за столы, пили, пели… А фронтовик сидел между своими счастливый, в чистой рубахе, с блестящими глазами, пьяный не столько от вина, сколько от того, что он выжил. Уцелел. Пережил это страшное время. Один из тысяч. Помню, как к моему дружку-якуту приехал дядя-фронтовик. Он, наверное, был совсем молодым, этот красивый черноголовый офицер с раскосыми глазами. На кителе блестели ордена и медали. Он много смеялся – блестели белые зубы. Когда же снял китель – обе руки заблестели от запястий до локтей: они были сплошь покрыты часами. Для меня, девятилетнего, это было весѐлое зрелище – он снимал их с рук, как маленьких зверьков, и раздавал направо и налево. Может быть, ради этого момента он их и набрал. Но и после раздачи на столе осталась внушительная сверкающая и тикающая горка. Набивать карманы часами на войне – плохо? Не знаю. Не мне судить. В той стране была другая мораль. Было ещѐ такое страшное слово – «инвалиды». Даже в нашем маленьком северном городке их было много. «По Ярославской не ходи – там инвалиды», - говорила мне мама, но я всѐ равно шѐл именно по этой самой Ярославской. Там была какая-то столовая или пивнушка, где они собирались – кто без руки, кто без ноги, иной вообще обрубок на тележке с колѐсиками. Они пили водку, громко разговаривали, пели, а потом начинали драться – почти каждый день. Дрались с криками, со стонами, со слезами, били друг друга кулаками, протезами и всем, что попадалось под руку. Милиция их разнимала и куда-то увозила. Я только потом, много позже с ужасом осознал, что часть каждого из этих людей где-то уже похоронена, зарыта в землю. Может быть, они никак не могли смириться с тем, что их руки, ноги лежат в чужой земле, а им уже никогда не побежать босиком по росной траве, не ударить по тугому мячу, не надеть хромовый сапожок, сдвинув его книзу лихой гармошкой. Как это должно быть страшно – жить человеку, часть которого уже упокоилась в земле! Может быть, во сне она приходит к инвалиду – его крепкая, молодая нога, которая покоится где-то у Одера или Шпрее… Так к нам приходят навсегда ушедшие друзья и близкие. Однажды я ночевал в бамовской заежке, где в одной комнате, кроме меня, спало ещѐ человек десять. Приехал я поздно, соседей рассмотреть не успел и сразу упал спать. Под утро же был разбужен криком, который раздался откуда-то из угла: «Впе-е-ерѐд! В атаку!» Из другого угла разнеслось зычное «У-р-ра!». Два пожилых человека разом вскочили и кинулись бежать неведомо куда. Потом вдруг остановились, посмотрели вокруг дикими глазами и… поникшие, побрели обратно. Какой-то молодой здоровяк оторвал от подушки тяжѐлую голову, пробурчал недовольно: «Чѐ, отцы, всѐ воюете?» Солдаты сели на одну койку, закурили. «Ты на каком фронте был?» – услышал я, засыпая… Парень был прав, сам того не понимая – они всѐ воюют. И будут воевать, пока живы. «Я не участвую в войне – она участвует во мне…» «Мы за ценой не постоим!» - поѐтся в песне, написанной мудрым фронтовиком. И не стояли… Вспоминаю свою единственную встречу с генералом Белобородовым. Мы говорили с Афанасием Павлантьевичем долго, несколько часов. Генералу шѐл девятый десяток. Время подумать о душе… Он вспоминал горькие часы и минуты войны… Как гнал своих солдат в студѐную воду декабрьской Истры, потому что не мог иначе – такой был приказ, а приказы не обсуждаются… Как брали города – не всегда уменьем, часто и числом… Мука мученическая отражалась на лице старого солдата, который видел в жизни такое, чего простому смертному видеть – не дай Бог. «Много, ой, много народу отправил я на смерть, - говорил он горько, - можно было бы меньше». Наверное, можно было… Но опять же – не нам его судить. Это они выпили до дна горькую чашу победы, это их радость и их неизбывное горе… Это с ними беседуют по ночам души павших друзей. Они уходят. Их – всѐ меньше. Может быть, и там, в иных мирах, они вскакивают с криком «Вперѐд, в атаку!» и вспоминают кровавые бои. Но, может быть, хотя бы там им дарован покой. Они его заслужили.

Ар но ль д Х АР И Т О Н О В , И рк у т с к . Заслуженный работник культуры РФ, член Союза журналистов России, член Союза российских писателей. Член литературного экспертного совета журнала «Северо-Муйские огни».

3


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Николай ТИМОХИН г. Семипалатинск, Республика Казахстан Член Союза писателей России. Председатель Казахстанского отделения Всемирной корпорации писателей. Заведующий отделом международных литературных связей журнала «Северо-Муйские огни».

« С п а с и б о з а с л ѐ з ы , с п а с и б о за р а д о с т ь » (Несколько слов о поэзии номера)

За свою жизнь я много прочитал о войне. И немало хорошего отложилось в моей памяти на долгие годы. Среди всего прочего частенько вспоминаются вот эти строки из песни-клятвы ленинградских партизан: Родная мать! Мы все полны стремлений Громить врага как ночью, так и днѐм. Скорей умрѐм, чем встанем на колени, Но победим скорее, чем умрѐм… Еѐ автор – поэт, писатель, журналист, гражданин земли псковской – Иван Виноградов, написавший знаменитую книгу «Дорога через фронт». В творчестве поэта-фронтовика центральное место занимает стихотворение «Клятва», которое и было написано в декабре 1941 года. Песни и стихи военных лет – не знают забвения. Но время идѐт и берѐт своѐ. Им на смену приходят, рождаются новые стихотворения о войне. Авторами которых являются теперь уже чаще всего внуки и внучки героев той войны. И отрадно заметить, что эти современные мысли в стихах о великой войне не просто волнуют сердца, они заставляют задуматься о многом. И прежде всего о том, что растѐт достойная смена фронтовым писателям из современных поэтов. Во втором номере журнала «Северо-Муйские огни» в своѐм большинстве собраны очень хорошие и сильные стихи о войне. Более всех мне запомнилось стихотворение Михаила КРИВОШЕИНА из Балаганска Иркутской области «В косых лучах кровавого заката». В нѐм автор картинно описал чувство печали и тоски по погибшим героям войны. И навѐл меня на грустные размышления о той тяжѐлой поре. Следом за ним хотелось бы отметить ещѐ одно очень удачное и интересное стихотворение Юлии БОБИНОЙ из Твери. Оно настолько мастерски лаконичное, что его можно привести полностью: Не дымятся дали, Мать черна от слѐз. Ни одной медали Дед мой не принѐс. Только в этом самом Нет его вины, Потому что сам он Не пришѐл с войны. В нѐм автор очень точно описала судьбы миллионов советских семей, в которые, после долгожданной победы, с полей войны не вернулись отцы. Мой дед тоже остался навечно под Сталинградом. О нѐм, кстати, в этом же втором номере опубликована небольшая статья. День Победы – это тот праздник, когда хочется поздравить любого ветерана, даже незнакомого, преклоняясь перед его вечным подвигом. Именно это и сделал Юрий Лубкин из Москвы, написав стихотворение «С Днѐм Победы, Россия!». Оно не оставит равнодушным ни одного человека, прочитавшего данное поздравление. Также, в преддверие великого праздника, хочется всем ветеранам войны за их подвиг сказать: «Спасибо!», невольно вторя замечательным строкам стихотворения Татьяны МИЛОРАДОВОЙ из Шушенского Красноярского края: «Спасибо за слѐзы, спасибо за радость».

4


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Виктор БАТРАЧЕНКО Воронеж Д о ц е н т В о р о н е ж с к о г о г о с у д а р с т в е н н о г о п е да г о г и ч е с к о г о у н и в е р с и т е т а . Член правления Воронежского отделения общероссийского Союза военных писателей «Воинское содружество». Член литературного экспертного совета журнала «Северо -Муйские огни». 

О рѐл-к ом анд ир с анг ельс к им с ерд цем 

Истинный патриот должен интересоваться историей своего Отечества, знать еѐ светлые и грустные страницы. Обилие имѐн и дат, разные, порой полярные точки зрения, объективные и предвзятые оценки событий и личностей – чего только нет на страницах «исторических» романов и исследовательских публикаций… Прочитанное формирует мировоззрение, используется в качестве аргументов в спорах, становится побудительным мотивом для углубленного изучения исторического события, судьбы конкретного человека. Сколько раз я проходил мимо двери библиотеки Воронежского гарнизонного Дома Офицеров, сколько раз я открывал эту дверь, но так и не удосужился тогда выяснить, почему библиотека носит имя А. Е. Снесарева. Нет теперь этой библиотеки, и табличка на двери отсутствует – ликвидирован Дом Офицеров и здание передано другому ведомству. Но так получилось, что, практически, одновременно с этими невесѐлыми событиями я узнал о яркой жизни и нелѐгкой судьбе Андрея Евгеньевича Снесарева, выдающегося русского учѐного – энциклопедиста, философа, географа и геополитика, педагога и лингвиста, знатока культур и языков многих народов Востока и Запада, генерал-лейтенанта, командира корпуса, героя Первой мировой войны, участника 75 сражений, которому сослуживцы подарили Георгиевскую шашку с надписью: «Нашему доблестному, бесстрашному орлу-командиру с ангельским сердцем генерал-майору Снесареву в память славных боев 64-й дивизии в Лесистых Карпатах 1916 г.». С началом наступления немецких кайзеровских войск в 1918 году А. Е. Снесарев принимает решение защищать Родину, служить в Красной Армии. Боевому генералу, знаменитому учѐномувостоковеду и геополитику поручают стать военным руководителем Северо-Кавказского военного округа. Он участвует в обороне Царицына, добросовестно выполняет свой долг, но затем с подачи Сталина: «Военрук Снесарев, по-моему, очень умело саботирует дело…» - подвергается аресту вместе со своим штабом и оказывается спасѐнным от расстрела только благодаря вмешательству инспекции Высшего Военного Совета. На должность начальника Академии Генерального штаба Красной Армии он назначается в августе 1919 года... Имя А. Е. Снесарева было присвоено библиотеке по ходатайству известного писателя, поэта и публициста Виктора Будакова, написавшего книгу о своѐм земляке, уроженце слободы Старая Калитва Острогожского уезда Воронежской губернии. Пятисотстраничный труд «Честь имею. Геополитик Снесарев: на полях войны и мира», вышедший в 2011 году в Издательско-полиграфическом центре Воронежского государственного университета, автор считает более документальной, чем художественной книгой. Виктор Будаков начал собирать материалы о своѐм знаменитом земляке ещѐ в начале семидесятых, на протяжении трѐх десятилетий встречался в Москве с его дочерью – Евгенией Андреевной Снесаревой. В предисловии автор сообщает, что, отслеживая жизненный путь героя, он побывал «…не только в станицах бывшей Области войска Донского, где протекали его детские и юношеские годы, но и в Санкт-Петербурге, Ташкенте, Киеве, Царицыне, Смоленске, Вильнюсе, Берлине, Риме, в Карпатах, на Соловках…». Жизнеописание А.Е. Снесарева открывает новую книжную серию «Неизвестные известные воронежцы», в которой планируется рассказать о подвижниках культуры, литературы, искусства, науки – уроженцах воронежской земли. Совершенно не случайно эта серия начинается с книги Виктора Будакова, который, будучи редактором Центрально-Чернозѐмного издательства, подготовил и осуществил издание в Воронеже 30-томной книжной серии «Отчий край». Вот что писал Валентин Распутин, вспоминая об этом событии: «…ещѐ в 1977 году российский Госкомиздат принял решение об издании… серии. И это после долгого осторожного упоминания был торжественный парад великих имѐн русской литературы только одного отчего края: Державин, Боратынский, Веневитинов, Станкевич, Кольцов, Никитин, а затем Фет, Лесков, Эртель, Бунин, а затем ещѐ Пришвин, Замятин, Платонов…». Большую часть книг из этой серии мне удавалось приобрести по мере их выхода, некоторые пришлось доставать с большим трудом – их с нетерпением ждали читатели. А с рассказами Андрея Платонова я познакомился впервые, купив его сборник, вышедший в этой серии. Нынешнему читателю не составляет большого труда взять в руки и раскрыть нужную книгу любого писателя – в книжных магазинах глаза разбегаются, а в библиотеках можно найти, практически, всѐ. Многое можно узнать и о А. Е. Снесареве, воспользовавшись одним из поисковиков в

5


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год сети Интернет, но мне посчастливилось получить экземпляр «Честь имею» из рук Виктора Будакова с автографом, содержащим пожелание добра, мужества, веры на родной земле. Раз за разом обращаясь к этой книге, я поражаюсь многогранности героя, его фантастической работоспособности, разносторонности и глубине знаний, принципиальности и беззаветной верности Отечеству. Сделавший так много для России и до, и после революции 1917 года (Герой Труда – 1928 г.), он был дважды приговорѐн к расстрелу в начале 30-х годов и во второй раз спасѐн теперь уже запиской Сталина, адресованной Ворошилову: «Клим! Думаю, что можно было бы заменить Снесареву высшую меру 10-ю годами. И. Сталин». Этой запиской открывается первая глава «Перепутья», фотокопию этой записки автор приводит в главе «Узник Лубянки, узник Бутырок. 1930-1931»… Затем были Соловки, Кемь. Здоровье А.Е. Снесарева настолько ухудшилось, что в июне 1934 года было принято решение направить его на лечение в Ленинград в тюремную больницу имени доктора Гааза. В сентябре того же года, безнадѐжно больной, он был освобождѐн, перебрался в Москву, но, постепенно угасая, прожил всего три года – 4 декабря 1937 года его не стало. Через день он был похоронен на Ваганьковском кладбище. В предпоследней главе «Москва – в последний раз. 1934-1937» автор снова возвращается к той записке Сталина: «Впервые эта, написанная карандашом записка предстала взорам любопытствующих в 1989 году на аукционе «Сотбис», где и была продана…». Дело Снесарева Андрея Евгеньевича было пересмотрено 27 января 1958 года, он был реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления… С некоторых пор, к сожалению, перестала существовать библиотека им. А.Е. Снесарева, но на его родине в Старой Калитве появилась улица им. А.Е. Снесарева, есть улицы Снесарева в Воронеже, Краснодаре, Россоши. В различных публикациях Виктор Будаков уже не первый раз поднимает вопрос об установке в Воронеже памятника знаменитому земляку – военному, геополитику, востоковеду Андрею Евгеньевичу Снесареву. Хочется верить, что памятник этот появится. _________________________________________________________________________________________________

Наталья ШЕМЕТКОВА г. Гомель, Республика Беларусь Участник литературного объединения «Пралеска»

П у т ь к ом анд ира 

Приближается 68-я годовщина Победы в Великой Отечественной войне. В эти дни многие семьи листают старые альбомы, со слезами на глазах рассматривают пожелтевшие фотографии, вспоминают рассказы о войне. Многие хранят память тех огненных дней. И в нашей семье сохранилось много документов, газет, фотографий – немых, но таких красноречивых свидетелей ратных подвигов того времени, свидетелей боевого пути командира, моего деда Шеметкова Александра Лаврентьевича. Шеметков А.Л. (1912–1989) родился 12 августа 1912 года на станции Якимовка Белорусской железной дороги, в семье железнодорожного рабочего. Окончил Севастопольское училище зенитной артиллерии (СУЗА). С 1937 года работал в системе местной противовоздушной обороны (МПВО), а в 1939 г. стал работать помощником начальника штаба МПВО г. Гомеля. В июне 1940 года Александра Лаврентьевича перевели в Минск, где он и проработал до 22 июня 1941 года в должности старшего преподавателя тактики школы МПВО. 22 июня 1941 года первые бомбы упали на город Минск. А утром 24 июня начались массированные бомбардировки. В городе было разрушено восемьдесят процентов жилой застройки. Оставшись без дома, документов и личных вещей, лейтенант Шеметков с женой, четырѐхлетним сыном и племянницей пешком прошли почти триста километров до Рославля. Там он посадил их в товарный поезд, идущий на юг, а сам отправился в военкомат. В начале войны (июнь 1941 года) Шеметков был командиром 5-го батальона 13-й армии Западного фронта, командиром 2-го батальона 409 стрелкового полка Брянского фронта. В боях под Козельском, Калужской области, д. Слаговищи, в середине ноября 1941 года Александр Шеметков был тяжело ранен и контужен. Он мог бы погибнуть, если бы не случилось настоящее чудо – Александра Лаврентьевича спас пионер Миша Барынин. Миша и его друг были совсем детьми – им было около десяти лет. Немыслимо представить, что дети, найдя в лесу раненого мужчину, не испугались, а привели помощь, а потом не выдали, не проговорились никому – сохранили в тайне пребывание в деревне раненого лейтенанта. Ведь расстреляли бы не только Шеметкова, но и всю семью, которая укрывала его в своѐм доме. А возможно, и всех жителей деревни. Семья Барыниных около месяца ухаживала за Александром Лаврентьевичем, скрывая его от немцев. Рана на ноге Шеметкова воспалилась, возникла опасность гангрены. Выхода не было, его решили отвезти к врачу в соседнюю деревню. А врач… врач донесла немцам о раненом офицере.

6


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Немцы явились с обыском, но соседи уже предупредили Барыниных, и Шеметкова спрятали, не выдали немцам даже под страхом смерти. А потом, когда опасность миновала, снова ухаживали за раненым, не жалея собственной жизни. В декабре 1941 года Миша Барынин встретил в лесу конных разведчиков нашей армии и рассказал им о раненом. Они забрали Шеметкова с собой. Белорусский писатель Евгений Курто рассказал об этом случае с Александром Лаврентьевичем в повести «Над яром», которая позже вошла в книгу «Шумел Негневичский лес». Правда, в книге А.Л.Шеметков был назван иначе – Иван Шаметок. После выздоровления, в августе 1942 года, Александр Шеметков получил направление на Донской фронт, в 120-й зенитно-артиллерийской полк (ЗАП), где был назначен командиром батареи, а затем помощником начальника штаба полка. В конце октября 1942 года 120-й ЗАП был отозван в Москву на формирование, а в марте 1943 года Шеметков был назначен начальником штаба и заместителем командира по строевой части 1394-го зенитно-артилерийского полка (1394 ЗАП). Полк вступил в бой в составе 3-й стрелковой армии в Орловскую операцию и участвовал во взятии Орла. 9 августа 1943 года по приказу командующего Центрального фронта полк вошѐл в состав 3-й гвардейской танковой армии (3 ГТА), в составе этой армии полк будет до конца войны. В августе 1943 года командир полка майор Алмазов погиб, и командиром 1394 ЗАП 17 августа 1943 года был назначен капитан Шеметков. В декабре этого же года Шеметкову было присвоено звание майора. С 9 сентября 1943 года полк участвует в кровопролитных боях на левобережной Украине. Полк первым из всех зенитных частей занял боевой порядок для обеспечения ПВО центральной переправы через Днепр. Полк принимал участие в боях за освобождение города Киева, населѐнных пунктов Василькова, Фастова, Фастовца, Брусилова и др. В период Киевской операции полк сбил более тридцати самолѐтов противника. В Львовско-Перемышльской операции полк обеспечивал снабжение нашей армии, прикрывал от налѐтов железнодорожные станции, склады, военную технику. 9 июня 1944 года от имени Президиума Верховного Совета СССР полковник Оганесян вручил полку Боевое Красное Знамя. В июле 1944 года на станции Корначувка для противовоздушной обороны по инициативе Шеметкова полк начал готовить «ефрейторские расчѐты». Орудийный расчѐт состоял из семи человек и командира орудия. Задача состояла в том, чтобы в боевой обстановке каждый из семи мог заменить любого другого и даже – командира орудия. Инициатива была поддержана и распространена. Звание «ефрейторский расчѐт» присваивалось приказом по армии по результатам инспекторской проверки и по результатам боѐв. 21 октября 1944 года полк занял боевой порядок в районе г. Перемышль, а 31 октября 1944 года полк передислоцировался в д. Стале для обеспечения ПВО сосредоточения частей армии. 3ГТА стала готовиться к знаменитому наступлению с Сандомирского плацдарма. 19 декабря 1944 года приказом командующего артиллерии 3ГТА 10 орудийным и 8 пулемѐтным расчѐтам полка было присвоено звание «ефрейторских». Успехи полка в дальнейших операциях (Ченстоховско-Радомская, Силезско-Одерская, Берлинская операции) во многом зависели от боевой подготовки полка осенью 1944 года. Совместно с передовыми частями полк под командованием Шеметкова первым вошѐл в Силезию. Во время этой операции с 12 января 1945 по 7 марта 1945 года полк сбил более 50 самолѐтов противника. За проведение Силезско-Одерской операции полку присвоено наименование «Силезский». За участие во взятии города Бунцлау Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 апреля 1945 года полк награждѐн орденом «Красная звезда». Весной 1945 года полк обеспечивает ПВО переправы по реке Нейсе, Шпрее и Тельтов-канала, вместе с частями армии принимает участие во взятии Берлина. После взятия Берлина (2 мая 1945 г.) война для Шеметкова не закончилась: полк вместе с частями 3ГТА участвует в боях за г. Дрезден и в освобождении Праги. В столице Чехословакии Александр Лаврентьевич Шеметков и встретил незабываемый День Победы. За участие в прорыве обороны на реке Нейсе, за участие во взятии Берлина полк Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 мая 1945 г. награждѐн орденом Александра Невского. 90% личного состава полка было награждено орденами и медалями. Родина высоко оценила боевые заслуги командира 1394 зенитно–артиллерийского полка. За выполнение боевых заданий, командование на фронте, борьбу с немецко-фашистскими захватчиками Шеметков Александр Лаврентьевич награждѐн:        

Орден Красного Знамени (30.10.1943), Медаль «За боевые заслуги» (3.11.1944), Орден Отечественной войны 2-й степени (9.01.1945), Орден Александра Невского (28.02.1945), Медаль «За взятие Берлина» (5.05.1945), Медаль «За освобождение Праги» (9.05.1945), Медаль «За победу над Германией» (9.05.1945), Орден Красного Знамени (июнь 1945).

Войну Александр Лаврентьевич Шеметков закончил в звании подполковника.

7


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год В 1947 г. по состоянию здоровья Шеметков А.Л. был уволен в запас и проживал с семьѐй в г. Гомеле. После войны он отыскал Мишу Барынина – своего спасителя, и принял живейшее участие в его дальнейшей судьбе. Жена Шеметкова А.Л., Вера Васильевна, дождалась мужа, хотя ещѐ в начале войны получила извещение о том, что он пропал без вести. Но отказывалась верить. И пусть все говорили, что его не вернуть, что муж, скорее всего, погиб – она одна верила, что он выжил. Как оказалось, была права. Вместе они прожили долгую, счастливую жизнь и вырастили двоих детей. А.Л.Шеметков пользовался огромным авторитетом у своих боевых товарищей, и после войны не изменил свою активную жизненную позицию. Он много времени уделял военно-патриотическому воспитанию молодѐжи, рассказывал о мужестве и героизме советского народа в годы Великой Отечественной войны. Александр Лаврентьевич щедро делился своим богатым жизненным опытом. Его рассказы о том, как он прошѐл с боями от Москвы до Берлина находили искренний отклик в сердцах подрастающего поколения, он был 300-кратным почѐтным пионером пионерских дружин г. Гомеля. Вѐл активную переписку со своими товарищами, встречался с однополчанами, с которыми так крепко связала его судьба. Имя Шеметкова А.Л. занесено в книгу «Вечной славы» освободителей Киева, он является почѐтным гражданином украинской столицы. Часы марки «ЗИФ», отечественного производства, которые Шеметков А.Л. носил всю войну и которые были у него на руке во время освобождения Киева, находятся в Киевском государственном музее. 

…Доблестно сражался наш народ против немецко-фашистских захватчиков. Все – от мала до велика – встали на защиту своей Родины. Мы никогда не забудем имена героев и свято чтим память о тех, кто уже не с нами. Подвиг их бессмертен. Моему поколению посчастливилось общаться с теми, кто прошѐл войну от начала до конца, услышать из первых уст рассказы о днях давно минувших. И теперь наш долг – рассказать нашим детям и внукам о героической борьбе советского народа, сохранить в памяти потомков имена тех, кто ценой своей жизни защищал нашу Родину, нашу страну, нашу сегодняшнюю мирную жизнь. Благодаря им – известным и, к сожалению, неизвестным героям уже 68 лет над нашей страной сияет мирное солнце.

Этот снимок был сделан в 100 км от Берлина. Полк под командованием Александра Лаврентьевича Шеметкова отразил атаку 40 немецких бомбардировщиков. П. С. Рыбалко лично приехал в размещение полка, чтобы поздравить солдат и командиров с блестящим и героическим выполнением задания. Александр Шеметков – второй ряд снизу, третий слева, по правую руку от П. С. Рыбалко. (Рыбалко Павел Семёнович, 04.11.1894 - 19.02.1948 — выдающийся советский военачальник, маршал бронетанковых войск, командующий танковыми и общевойсковой армиями, дважды Герой Советского Союза.)

8


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Надежда РУНДЕ г. Дингольфинг, Германия Поэт, критик, журналист. Постоянный корреспондент русскоязычной газеты «Контакт -Шанс» (Köln , D e u t s c h l a n d ) , « Н е м е ц к о - р у с с к о й г а з е т ы » (A u g s b u r g , D e u t s c h l a n d ) . С 2 0 0 6 г о д а с о т ру д н и ч а е т с газетой «Deutsche Allgemeine Zeitung» (Almaty, Kasachstan), с 2012 года с нем ецкой редакцией г о с у д а р с т в е н н о г о р а д и о « Г о л о с Р о с с и и » , « S t i m m e d e s R us s l a n d s » .

«Для м еня б л ок ад а – не с лов а, не в ы м ы с ел...» 27 января отмечался день снятия блокады Ленинграда. За время блокады от голода и обстрелов погибло свыше 641 тысячи жителей (по другим данным, не менее одного миллиона человек). В условиях блокады ленинградцы трудились на оборонных предприятиях, воевали в дивизиях народного ополчения. Живущий сегодня в Германии и отметивший в прошлом году своѐ девяностолетие свидетель тех событий Роберт Лейнонен будучи студентом вместе со своими однокурсниками дежурил на смотровой вышке команды по борьбе с последствиями воздушных налѐтов фашистской авиации на город, едва пережил голод, потерял близких. Позже им был написан цикл стихотворений о блокаде. Его пронзительные строки словно возвращают нас в то жуткое время: «Город замер и зарос могилами. Засыпали сверху бомбами, снарядами. Я и горы трупов видел, милые! У больницы с моргом жили чуть не рядом мы...» «Столько на душе я горя выносил, что всего не перескажешь враз», – пишет он в том же стихотворении «Блокада», но всѐ же пытается «пересказать» пережитое – честно, правдиво, проникновенно. Об авторе: 

Роберт Адольфович Лейнонен родился в 1921 году в Петрограде. По материнской линии он российский немец. Воспитывался в немецком окружении. Будучи студентом математико-механического факультета Ленинградского университета и пережив год блокады Ленинграда, в августе 1942 г. был выслан по национальному признаку и переправлен через Ладогу. В возрасте 49 лет закончил заочное отделение университета в Уфе (германистика). В 1982 году уже в пенсионном возрасте вернулся из мест высылки в Ленинград, откуда в 1991 году эмигрировал в Германию. Обосновался в городе Лауша (Тюрингия) – родине предков по материнской линии. Куски Вот если б мог вернуться я назад, на много лет, в блокадный Ленинград, и те куски, которые сейчас в ногах валяются у нас, – на улицах, в садах и во дворах, которые не ценят, не хранят, бросают в мусор и гноят. Вот если б смог я их голодным разделить – как много слѐз помог бы сохранить... Не тем, кто умирал – они не знали слѐз! а тем, кто гибель близких перенѐс... Книги

ни дома, ни в окопе, ни в трамвае. Романы, повести, учебники, стихи, рассказы – мы и тогда простились с вами и сожгли не сразу... И даже осенью, пока ещѐ в домах не отключили ток, и мы из самовара вечерами дули кипяток, нам тѐтушки не Драйзера, не Блока, не Стендаля – поваренную книгу вслух читали... К ро вь 

– Будьте любезны! Как лучше добраться... Где-то сдают здесь кровь?.. – Видите дом? По Советской шестнадцать. В среду сдавала свекровь!..

Мы с книгой выросли: их дома было много – немецких, русских, финских – всех сортов! Они прокладывали в жизни нам дорогу из пѐстрых корешков, страничек и томов.

Вроде бы доноры по разговору? Это в блокаду, зимой?! Люди, как люди, и в этом нет спору – сколько ж в них силы живой!

Мы с ними шли, мы шли среди героев Толстого, Пушкина, Некрасова, Дефо, Рабле. Жюль Верн здесь был, Джек Лондон, дядя Том и Сойер, Желябов, Нансен, Шмидт, Колумб на корабле...

Камень и тот начинает сдаваться, рушится даже бетон... Сдали блокадные ленинградцы крови сто сорок тонн...

И вдруг – война! Но мы, мы книг не забываем –

9


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Благодетель Осенью 1941, когда блокадники стали съедать своих домашних животных, тѐтушка, придя с работы, рассказала, что одна еѐ сослуживица жаловалась на трудное положение: что делать с котом, когда кормить его нечем, а дочурка очень любит кота и расставаться с ним не хочет. Именно тогда и пришла тѐтушке в голову идея разыграть некий спектакль: объяснить дочери, что какой-то институт якобы усыпляет домашних животных. На сим мать, будто бы, пригласила представителя, чтобы забрать кота. Роль этого «представителя» должен был исполнить я. Иней на оборванном троллее. На углу заснеженный трамвай. Кажется, в парадной стужа злее. В трубах лѐд – тепла не ожидай... Медленно ступаю в темноте я. Прихватил верѐвку и мешок. Тѐтушкой подсказана идея. Нужен был помощник – я помог... – Леночка! Пришли из Филиала. Ваську предлагают усыпить, – дверь открывши, женщина сказала. – Жаль кота! А чем его кормить?.. Девочка, укутанная шалью. На руках костлявый чѐрный кот. Взрослые глаза очерчены печалью. Судорожно вздрагивает рот... Спрашивает: «Ваське будет больно?.. Вы – укол ему?.. Уснѐт он?.. Да?». В пол уставились глаза невольно. Что-то я пробормотал тогда... Медленно спускаюсь в темноте я. В сумке – шевелящийся мешок... Всѐ сошло, и удалась затея. Только я ли, мне ли кто помог?.. Боль, упрѐк в глазах забыть смогу ли? В душу мне запал девчушки взгляд... – Леночка! Тебя мы обманули – твоего кота сейчас... съедят...

В с т у д е н ч е с к о й с т о л о во й – – – – –

Здорово, Витя! Как дела? Когда дежуришь? Завтра в ночь. Английский сдал? Бомбѐжка не дала... Ну, заходи – могу тебе помочь!

– Вчера заняться толком мне не дали: весь вечер с бабушкой сидели мы в подвале... – Чем кормят? – Суп известный: дрожжевой! Кусок дрожжей, разжиженных водой! А вот второе – я б сказал, по-царски: у нас сегодня конские пожарские... – На днях смотрел «Дворянское гнездо» – подкинул Николай билет в Александринку. Спектакль и сирена – чѐрт-те что! Не знаю, как тебе, а мне в новинку. – В театр не попасть. Я раза три подряд ходил в «Маяк» на «Маскарад». Вот это фильм! Как в мир иной я сразу окунулся с головой... Тамара – прелесть! Просто очумел! Как будто дома больше нету дел... Таких бы фильмов нам поболе... А в остальном... не знаешь, что ли? – отец не пишет... брат погиб... мать положил в больницу... сам простудился, слышь – охрип?.. На вышку через день – не в Ниццу!.. Тут Витя застегнул портфель с помятым котелком, где суп для бабушки, прикрытый миской, и, вылизав тарелку русским языком, пошѐл сдавать английский...

«Маяк» – кинотеатр в нашем районе. Тарелки тогда в столовых вылизывали языком, их можно было и не мыть... Эти студенты (я среди них) дежурили на смотровой вышке команды по борьбе с последствиями воздушных налѐтов фашистской авиации на город.

10


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Анна АТРОЩЕНКО г. Гомель, Республика Беларусь Член Союза писателей Беларуси. Член Белорусского С оюз а журналистов. 

Ф ронт ов ая м ед с ес т ра 

Вечерний телефонный звонок принѐс печальную весть: ушла из жизни Софья Васильевна Голухова. Неожиданно набежали горькие слѐзы, пришлось пить успокоительные капли. Эту участницу Великой Отечественной войны знала давно. Когда-то Антонина Уварова, заведующая городской библиотекой №11, предложила мне, как журналисту, написать об этой удивительной женщине. И я согласилась. И никогда потом об этом не пожалела! Именно в тот вечер произошло переосмысление человеческих ценностей, получила хороший урок патриотизма и доброты. … Мы сидели в уютной однокомнатной квартире, пили чай с вареньицем и разговаривали. Софья Васильевна Голухова, несмотря на преклонный возраст, по-прежнему тогда оставалась миловидной, доброжелательной. Хотя болезнь постоянно шагала рядом, но она не подавала даже вида. Фронтовые раны не давали покоя ни днѐм ни ночью. В последнее время мужественная женщина с трудом поднималась с постели, не могла самостоятельно передвигаться. Благодаря вниманию, заботе родной племянницы Верочке, фронтовая медсестра прожила долгую жизнь. …Когда началась Великая Отечественная война, Софью Голухову сразу же вызвали в районный военкомат. Девушка не удивилась. Она хорошо знала, что военнообязанная. После окончания соответствующего учебного заведения, уже работала медсестрой. Поэтому должна всегда служить людям и своему Отчеству. В любое время. В тот же день еѐ направили в г. Борисов, где сформировали временный передвижной госпиталь. В связи с военной обстановкой – линия фронтового огня стремительно приближалась, пришѐл приказ выехать в далѐкий тыл. Вот так Софья Голухова оказалась на Волге. Обязанности были несложные: переправлять раненых бойцов, офицеров на санитарном судне в военный госпиталь. Но в тоже время очень опасными. Почти каждый день фашистские самолѐты-стервятники кружили в этих местах, бомбили важные объекты, обстреливали мирное население… Шесть месяцев «путешествовала» по красавице-реке. Потом – пришла зима, Волга покрылась непробиваемым панцирем. Медиков отправили на берег. Пояснили, что до весны. Девушки настойчиво пишут просьбы своему руководству: мол, направляйте нас на фронт. Не желаем больше бить баклуши! Трудолюбивых белорусок жалели, пугали трудностями. Но упорство и настойчивость победили! Софья Голухова служила старшей медсестрой в 134-ой стрелковой дивизии, в отдельном медицинском батальоне. Под грохот артиллерии, разрывы бомб и снарядов медики сутками не отходили от операционного стола. От усталости болели руки, ноги, кружилась голова. Но никто не жаловался на трудности, недосыпание. Ибо свято несли честь медицинского работника, спасали жизни многочисленным раненным. Девушка с белорусского села Люшево Буда-Кошелѐвского района всем сердцем стремилась на передовые фронтовые рубежи. Верила: только там необходим профессиональный опыт, сильные, молодые руки. И добилась своего! Уже в августе 1942 года Сонечка находится на поле боя. Медицинская сестра увидела тогда смерть рядом, как никогда в своей жизни. Однажды, за короткое время, под шальными пулями и снарядами она вытянула с поля боя около пятидесяти красноармейцев и офицеров. Позднее, уже в мирное время, по достоинству были учтены мужество и смелость Софьи Голуховой. Фронтовичка будет отмечена высшей наградой Международного Красного Креста – медалью «Флоренс Найтингейл». Два ордена Великой Отечественной войны, многочисленные медали – тоже знак героизма и отваги. Спасая других, молодая девушка не сберегла себя. Однажды Софьюшку без сознания отыскали санитары, срочно принесли в медсанбат. Врач-хирург, осмотрев раны, с жалостью взглянул на бледное красивое лицо… Левая рука, оторвана снарядом, серьѐзно повреждены правая рука и ноги… Когда пришла в сознание, страдала не только от болей, но и от мыслей, которые не давали покоя ни днѐм ни ночью. Но, благодаря стараниям врачей, которые боролись за молодую жизнь 18 месяцев, Софья Голухова выжила. За это время, когда кочевала из одного госпиталя в другой, о многом передумала. Бывало и такое, когда одна нехорошая мысль буквально точила сердце. И думала вот о чѐм: «Если бы не попросилась на передовую фронтовую линию, осталась бы нормальным, здоровым человеком. А не инвалидом на всю жизнь…». Но внутренний голос протестовал, словно говорил, что решение было правильным! Спасла много молодых жизней, когда вытаскивала бойцов изпод беспощадного огня. Мужная девушка ещѐ в госпитале поступает на курсы стенографистки и бухгалтера. И про себя твѐрдо решила: обязательно вернусь в Беларусь и буду работать! В 1944-ом году Софья Голухова возвращается в родное село Люшево инвалидом первой группы… Спустя некоторое время медицинская комиссия разрешила ей продолжить трудовую деятельность. Сначала была фельдшером в сельском ФАПе, а потом – в больнице села Любовин. Трудилась старательно, добросовестно. Активистку дважды избирали депутатом местного совета. Прилежно исполняла обязанности заседателя народного суда Буда-Кошелѐвского района. 28 лет отдала С. В. Голухова медицине. Но в 1972-ом сельскую больницу неожиданно закрыли. Ветеран войны и труда переехала на постоянное жительство в Гомель, поближе к родным людям…

11


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Татьяна ТИМОХИНА г. Семипалатинск, Республика Казахстан



М о й п р а д е д – з а щ и т н и к С т а л и н г ра д а

В Великой Победе советского народа неизмерима заслуга тружеников тыла. Рабочие и инженеры, колхозники и врачи, студенты и работники культуры, учителя школ самоотверженным трудом делали всѐ, чтобы приблизить желанный час разгрома фашистских агрессоров. В условиях невиданной и жестокой войны школам предстояло продолжать работу по охвату всех детей школьного возраста всеобщим обучением. Обеспечить необходимую физическую подготовку учащихся, наладить труд школьников на предприятиях, в госпиталях, в сельском хозяйстве. Советские учителя справлялись с этими непростыми задачами, задачами тем более сложными, что свою педагогическую деятельность они зачастую совмещали с общественным и физическим трудом. 1941 – 1942 учебный год начался в условиях, когда труженики тыла все усилия направили на претворение в жизнь лозунга: «Всѐ для фронта! Всѐ для победы над коварным врагом!» К началу нового учебного года в Семипалатинске было 29 школ. Педагогическими кадрами школы города, в основном, были укомплектованы. В них работало 500 учителей и обучалось более 12 тысяч учащихся. Социалистическое соревнование, развѐрнутое в школах, стало стимулом в улучшении успеваемости учащихся, повышение активности в общественной работе. В любое время суток учащиеся старших классов вместе со своими учителями, оказывали помощь в выгрузке раненых из железнодорожных вагонов и готовили их к отправке в госпиталь. Некоторые классы были прямо в школах города оборудованы под госпитальные палаты. В них висели лозунги и плакаты: «Чем ты помог фронту?», «Сдал ли ты тѐплые вещи и белье для Красной армии?». Было очень трудно, но сколько чувствовалось радости и гордости от того, что делалось своими руками! Фонд обороны пополнялся ежемесячными перечислениями однодневного заработка каждого учителя. Коллективы учителей и учащихся приобретали облигации по займу, отсылали посылки в действующую армию, подарки – в госпитали. Учителя своими руками ремонтировали классные комнаты и школьную мебель. Заготавливали топливо, работали в колхозах и совхозах области, показывая примеры патриотизма. Я же хочу рассказать о судьбе простого учителя химии, моего прадеда – Тимохина Николая Степановича. Война – самое страшное, жестокое и коварное творение человечества. По настоящему о ней сможет рассказать только тот, кто, отправляясь в путешествие под названием «Жизнь», вынужден сойти на остановке «Война» и умереть за свою Родину. Вот как описывает это страшное время мой прадедушка. Его письмо было написано на клочке бумаги и аккуратно сложено в треугольник. «Ко всяким условиям нужно привыкнуть и каждую минуту использовать с пользой для дела. Так вот, сегодня боец принѐс немного горючего, зажѐг свет и я взялся за это письмо. А в основном, больше сидим в темноте – и днѐм и ночью. Жильѐ наше выглядит так: длина окопа – 15 метров, ширина – 2,5 метра и высота меньше метра. Двери в дом нет, а просто дверка, которая закрывается мешками. Помещаемся мы здесь так: я и двое пулемѐтчиков. Двое стрелков располагаются в другом окопе. Вот и все люди. Пока не наступаем, а только обороняемся в случае нападения немца, но он тоже не думает наступать, наблюдаем друг за другом. Печки нет, обогреваемся по-чѐрному, а отсюда всѐ в копоти и в золе. Отмывать руки даже бесполезно, об шапку и снова вымажешь. Находимся в степи на открытой местности, где нет даже кустарников. А отсюда с топкой очень плохо. Кормят плохо. Два раза в день несоленым супом, постным, в лучшем случае, бросят немного рыбных консервов. Для среднего командного состава выдается иногда дополнительный паек: 4 штуки печенья или 100 грамм рыбных консервов, или сливочного масла 40 грамм. …Горит плохо, пишу почти в темноте. На нашем участке боѐв нет, живѐм пока тихо». Это последнее письмо, которое мы получили с фронта от моего прадеда. Оно бережно хранится в нашей семье до сих пор. В другом письме, было написано, что прадед соскучился по дому и с нетерпением ждѐт встречи с родными, после войны. А у него, кроме жены и старенькой матери, было ещѐ двое детей. По-разному возвращались с войны еѐ герои. Кто-то с орденами и медалями, целехонек. А кто-то – инвалидом. Но немало было и тех солдат, которые без вести пропали на полях войны. И их могил не знает никто. Также мало известно мне и моей семье о судьбе моего прадеда – Тимохина Николая Степановича. В 1942 году Н. С. Тимохин был призван в ряды Советской Армии. Он служил в мотострелковой разведывательной роте 331 части, в должности красноармейца. А спустя год после призыва, он погиб при обороне города Сталинграда. Но тело его так и не нашли. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне», – писал один из поэтов того времени. И с ним нельзя не согласиться. Вопреки всему советский народ выстоял и победил в самой страшной и кровопролитной войне прошлого столетия.

12


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Валентин КРИВЧИКОВ Северомуйск, Бурятия Член творческого совета журнала «Северо -Муйские огни»

Вот т ак , в олей в ойны … 

Четырнадцатого июля 1992 года ушла из жизни моя мама Лариса Николаевна, а через шесть дней – двадцатого июля – не стало моего отца Алексея Яковлевича. Они поженились в день Победы – 9 мая 1945 года в Ленинграде, и прожили вместе сорок семь счастливых лет. Как сказал на поминках отца наш сосед Василий Архипович: «Жили как лебеди, и ушли вместе». Я хотел бы рассказать всем, кому это будет интересно, как встретились они в блокадном Ленинграде, как отец в кольце блокады, вместе со всеми защитниками Ленинграда, оборонял «колыбель революции» и как мама, четырнадцатилетняя девчонка, оказавшись в блокадном городе, жила, работала и несмотря ни на что выжила. В июне 1941 года мама, будучи в возрасте четырнадцати лет, отдыхала на каникулах у родственников в деревне Судимирки, что в Тверской области – красивейшие места верховий Волги. В Судимирках, кстати, снимался фильм «Член правительства» с Верой Марецкой и Николаем Крючковым в главных ролях, и мама видела их и общалась с ними. Когда началась Великая Отечественная война, мама собралась в Ленинград – ведь там была еѐ мама, а немец уже вовсю бомбил наши города. Родственники ни в какую не хотели еѐ отпускать, но куда там, ведь там осталась еѐ мама! И девчонка одна поехала навстречу войне. Поезда уже до самого Ленинграда не доходили, и последние сто пятьдесят километров она добиралась попутным транспортом. Под Шлиссельбургом еѐ поймали русские разведчики и доставили в штаб, как шпионку, но через двое суток выяснилось, кто она такая, и хотели отправить на восток в эвакуацию. Но как она могла уехать на восток, если в городе оставалась еѐ мама – и уже через четыре дня она позвонила в дверь своей квартиры на улице Звенигородская. Я даже не берусь представить или пофантазировать, какое было состояние у бабушки, когда она открыла дверь и увидела… Мама рассказывала, что бабушка очень плохо отзывалась о еѐ поступке, чтоб не сказать хуже. Отца моего в 1939 году забрали в Армию, и так как он был парень деревенский, физически сильный, его направили служить на Балтийский флот. Судно, на которое он попал – минный тральщик «Тайфун» – входило в так называемую «флотилию нечистой силы». А «нечистой» потому, что все тральщики на Балтике имели своеобразные названия: «Тайфун», «Ураган», Шторм», «Шквал» – остальных просто не помню, а придумывать не хочу – история мне этого не простит. И вот в 1941 году весь Флот совершает переход из Таллинна – где была основная база Балтфлота – в Кронштадт. На Балтике в начале войны безраздельно господствовала немецкая авиация, маршрут перехода был плотно заминирован. Именно поэтому, Балтийский флот по численности надводных судов за этот переход сократился почти вдвое. За Кронштадтский переход отец был награждѐн своей первой боевой медалью «За отвагу». Вот так молодой морячок и девочка-подросток волей судьбы оказались в блокадном Ленинграде, а потом судьбе было угодно, чтобы они встретились, полюбили друг друга, поженились и родили двух сыновей – моего старшего брата и меня. Но всѐ это будет потом, а тогда шла война. Несмотря на то, что немецкие войска были остановлены на подступах к Ленинграду с юга, восточнее города, они объединились с финскими войсками и замкнули кольцо блокады. Выход из финского залива был полностью блокирован минными заграждениями, и поэтому корабли надводного флота были размещены в стратегических точках по заливу и на Неве и залпами своих орудий наводили ужас на собравшихся провести зиму в Ленинграде фашистов. К этому времени старшина второй статьи Кривчиков нѐс службу на крейсере «Октябрьская Революция» в БЧ-5 главного калибра. «Октябрина», как свой крейсер звали моряки, встала на рейде у Зимнего дворца, и, благодаря огневой поддержке крейсера и других кораблей, враг был выбит с Пулковских высот и в течение всех девятисот дней и ночей блокады так и не смог ими завладеть, сколько ни пытался. Весной 1942 года из моряков-добровольцев со специальным отбором был создан отряд под командованием капитана Гранина, и отец оказался одним из четырѐхсот человек, которых Гранин отбирал лично. Капитан Гранин, или как звали его бойцы отряда – батька Гранин, неординарная личность, незаконно забытая «стараниями» политработников. Боевой офицер, умница, к началу войны закончил три курса Военно-морской академии и ушѐл на фронт. В совершенстве владел всеми видами оружия, метал любые виды ножей, подрывник и просто очень смелый человек, горячо любивший свою Родину. Но при этом не терпел трусости и медлительности в принятии решений, а главное – не боялся, несмотря на звания, говорить правду в глаза. Это всѐ я узнал от отца и запомнил на всю жизнь. Через два месяца упорных тренировок все четыреста человек были ему под стать – смелые, отчаянные, готовые пожертвовать собой ради товарища. По моим понятиям, это было что-то вроде современного спецназа. И вот эти крепкие ребята вставали плотно друг к другу сзади и, обняв впереди стоящего, сливались в одну единую чѐрную массу (ведь форма у моряков чѐрного цвета). Выходя ночью в сторону расположения немецких войск, они проходили за ночь семь-десять километров, а на

13


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год рассвете, ударив с тылу по немецким войскам, с боями возвращались домой. Я думаю, что для немцев это было не просто страшно, а жутко – в тылу у них оказалось подразделение «чѐрной смерти», как они называли моряков. Так продолжалось до декабря 1943 года. За это время отец был награждѐн медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, а в 1945 году вновь утверждѐнной медалью «За оборону Ленинграда». В январе 1944 года, перед прорывом блокады, отряд ушѐл в глубокий рейд по тылам противника и, накануне начала главного наступления для ленинградцев, захватили и ликвидировали два штаба дивизий немцев, чем сорвали чѐткое руководство войсками гитлеровцев на одном маленьком направлении, но благодаря этому спасли огромное количество жизней советских солдат. После снятия блокады отец вернулся на свою любимую «Октябрину», и моряки уже с моря поддерживали огнѐм наши войска при штурме Кѐнигсберга и других городов Польши и Германии. А в это время бабушка, мама, еѐ сестра Валентина и тѐтя Полина, которая была старше мамы на десять лет, боролись в блокадном городе за выживание. Дом на Звенигородской окнами выходил на Беговую площадь, где в мирное время проходили бега. Квартира наша была на втором этаже, а на первом располагались Царские, а потом просто конюшни беговых лошадей. Когда началась война, всех лошадей забрали на фронт. В конюшнях же остался жмых – корм для лошадей. И вот этот жмых, ореховый и подсолнечный, мамин брат Анатолий – он погиб в самом начале войны на Карельском перешейке – натаскал домой. Бабушка была категорически против того, чтобы жмых оказался у них в квартире: она была уверена, что это воровство, а ленинградцы старой закалки очень щепетильны в этом вопросе. Но дядя Толя сказал: «Пусть пока лежат, а лошади вернутся – отдадим, вроде как на сохранении, чтобы другие не разворовали». С такой постановкой вопроса бабушка согласилась. Лошади не вернулись, а этот жмых помог нашей семье и ещѐ нескольким соседям выжить в страшное голодное время. Бабушка отламывала кусочек жмыха, размачивала его в воде, делала подобие блина, клала на буржуйку, где он становился коржом, но очень тонким. Делила корж всем поровну, а соседям давала со словами: «Ешьте, горемыки, где же сейчас покушать возьмѐте». А потом пили чай вприглядку. Кусковой сахар (очень часто одного «куска» хватало на месяц) бабушка колола ножом на очень маленькие кусочки, а оставшийся «кусок» клала на середину стола. Мама говорила, что такого сладкого и вкусного чая она больше никогда не пила. Тѐтушка Полина и Валентина работали на заводе (в блокадном Ленинграде все предприятия работали на фронт, на победу), а мама – в швейной мастерской. Шили и перешивали из старых вещей рукавицы, шапки, шинели, кисеты и, наверное, много ещѐ чего-нибудь нужного на фронте. А вечерами ходили в театр. Да, в ТЕАТР! В городе всю войну работали театр музкомедии, Драматический театр (сейчас БДТ), концертный зал консерватории. Это только то, что я точно помню. И ставили там не только патриотические спектакли, но и весѐлые развлекательные оперетты, комедии и водевили. А в кинотеатрах, перед началом фильмов, выступала с 15-20 минутной программой Клавдия Шульженко. Театры и кинотеатры не отапливались, зрители сидели в шубах, валенках, платках и шапках, а артисты выступали в концертных костюмах, пошитых до войны из того расчѐта, что на сцене от света прожекторов и софитов всегда жарко. Город замерзал, вымирал с голоду, но люди стремились жить полноценной жизнью. Пожалуй, никто не сможет даже частично представить, какую роль в жизни ленинградцев играло радио. Самая обычная, так называемая тарелка, была в каждой квартире, и она была окном в мир. Все жители с замиранием сердца слушали каждое выступление Ольги Берггольц, четвѐртую патетическую симфонию Дмитрия Шостаковича, написанную в блокадном Ленинграде, сводки Совинформбюро. Сводки с фронтов – это особая тема для разговора. Начиная с 1941 года, с нашей первой победы под Москвой, когда наши войска с боями оставляли города, но уже начинали выбивать немца из своих посѐлков и городов, ленинградцы каждую победу воспринимали, как свою собственную, как ещѐ один шаг к своему скорейшему освобождению. Не так быстро, как хотелось бы, но уверенно приближался фронт к западной границе. С первого до последнего дня войны сводки Совинформбюро читал Юрий Левитан. Его голос заставлял людей плакать от радости и горя, вселял надежду и уверенность в завтрашнем дне у советских людей и наводил ужас и сеял панику в немецких войсках. Сообщения Левитана передавались из уст в уста, распечатывались и листовками распространялись на оккупированной территории, что поднимало моральный дух советских людей. Недаром Гитлер издал приказ для войск группы Центр – «Когда возьмѐте Москву, первым делом повесите Левитана», но ни первого, ни второго осуществить немцам так и не удалось. В последние месяцы блокады, летом 1943 года, на спектакле в театре оперетты познакомились мои будущие родители. Мама рассказывала, что у отца были брюки – клѐш сорок сантиметров, грудь в наградах, ленты в якорях (прямо как в песне) и не влюбиться было просто невозможно, плюс к этому он хорошо играл на гитаре, балалайке и мандолине. Всему научился сам в деревне до призыва в Армию и научил своих сестѐр, а их было четверо, так что на танцах в клубе у них был свой деревенский оркестрик. Вот так, волей судьбы, морячок, родившийся в семи километрах от Прохоровки, где произошло грандиознейшее танковое сражение, защищал великий город на Неве, встретил там свою любовь и судьбу, женился в день великой Победы и после хрущѐвского сокращения численности Армии и Флота приехал с семьѐй в город Белгород, на родину предков. Май 2010 года

14


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Раиса ДЕЙКУН г. Гомель, Республика Беларусь Окончила Белорусский государственный университет, факультет журналистики. Авт ор книг на правоохранную тематику и книги «Мой ЧарноБыль або Я боль людскi… кранаў …рукамi». Ведущая рубрики «БульбаЁсць!!!» в журнале «Мир животных», Гомель.

Шѐл с о лд ат д орог ою поб ед  Се ме йные ре ликвии 

В нашем доме, в котором я родилась и выросла, о Великой Отечественной войне напоминали в первую очередь два портрета: отца в форме старшины и молодого парня – лейтенанта. Со множеством боевых наград у каждого. Лейтенант на рисунке-портрете был похож на отца и когда я была совсем маленькой, то мне казалось, что второй военный тоже отец. Но это был не он, а его младший брат Михаил, который прошѐл всю войну, дошѐл до Германии и погиб на реке Одер. Портреты висели в зале на самом видном и почѐтном месте. Рядом с отцовским находился портрет матери, а дядьки Миши висел немного дальше. Кроме портретов, которые всѐ время были на виду, в доме были и другие немые свидетели той страшной войны. В той же комнате в одной из шуфляд самодельного стола (в доме после войны был не только самодельный стол, но и другая мебель, сработанная местным мастером-краснодеревщиком Иваном Бураком), отец хранил свои боевые награды, орденские книжки, медаль материнства мамы, документы, к которым нам – пятерым детям – самостоятельного доступа не было. В альбоме, сделанном из какой-то канцелярской книги, находилось несколько небольших желтоватых фотографий, на которых был изображѐн отец в войну: в шапке-ушанке и шинели, подпоясанной ремнѐм; на двух фотографиях – с однополчанином-лейтенантом; ещѐ на одной – на мопеде-мотоцикле довоенного образца. Эти фотографии он прислал матери с фронта. Когда отец садился за стол на своѐ место, мать или старшая сестра, а потом и подросшая я подавали ему его вилку и ложку, он ел только ими. Отцовы были непохожими на фабричные, которые гнулись и ломались. И вилка, и ложка были сделаны каким-то мастером-самоучкой на войне из латунной гильзы-снаряда. Они были постоянными спутниками отца на дорогах войны. С ними он не расставался и в мирное время. «Ты б прымеў, дык i ў госцi з iмi хадзiў бы», – так говорила мать отцу на его привычку есть только ими. Тот на это еѐ замечание только посмеивался. Ножницы матери и платье из парашютного шѐлка тоже были в числе тех свидетелей и в нашем доме занимали особое, почѐтное место. Ножницы – чѐрные, тяжѐлые, похожие на кованку-самоделку, всегда находились в маленьком ящичке материной швейной машины. Платье – ярко красное, с жѐлтыми вставками, из крепчайшего шѐлка – в шкафу с красивым зелѐным окошком. У двух этих вещей была своя история. Ножницы, узнав из писем, что его молодая жена научилась шить, отец принѐс ей в подарок с войны. По дороге домой он выменял их за часть своего сухого пайка. У платья история была подлиннее. Наша мать переживала ту войну с двумя старшими малыми детьми в деревне Корчевое Хойникского района у родителей отца. Когда пришли немцы, рассказывала она, жители деревни спрятались в лесу. А когда вернулись – в доме было хоть шаром покати. То ли полицаи, то ли сами немцы подчистили дома и сараи по всему селу. Вот и осталась она с малыми детьми, родителямистариками и старшим братом отца, инвалидом, в чѐм стояли. Еѐ мать, а наша баба Ганна, привезла тогда (из-под Калинкович, на возу под хворостом) ручную швейную машинку. Отец с фронта прислал матери парашют, вернее, куски-клинья ткани из него. Одни куски были красными, другие желтыми. Мать умела вязать, ткать, вышивать, но не умела шить. Она сняла с себя платье, в котором была, распорола его до клинышка и выкроила по образцу из тех парашютных клиньев себе платье. Много лет потом оно у неѐ было выходным. Тогда она сшила и старое, и новое. Так и научилась шить. Та машинка и спасла всю семью от голода, потому что наша мать стала шить всем, кто нуждался, и люди платили ей за это, кто чем мог. Ещѐ был ремень отца, тот самый, с военных фотографий. Он висел на большом гвозде, вбитом в косяк двери комнаты-столовой. Об него он каждое утро точил свою безопасную бритву, которую принѐс с войны и которую так и не сменил на подаренные электробритвы и станки. В целях «профилактики» наследников, которые время от времени «рабiлi шкоду», ремень иногда снимался с гвоздя… 9 мая отец маленьким ключиком открывал свою заветную шуфлядку в письменном столе, доставал награды, прикреплял их на парадный чѐрный форменный пиджак (он всю жизнь, до войны и после неѐ, проработал на железной дороге: техником, бригадиром путейцев, дорожным мастером) и шѐл на мероприятия, посвящѐнные Дню Победы. Позже он заказал орденскую планку, и она всегда была прикреплена к его выходному пиджаку. В ту шуфлядку отец складывал и другие свои награды, в том числе и боевые, которые находили его и после войны. Например, медали «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «Героям Дукли» (Чехословакия), орден Отечественной войны. Открывал отец ящик стола и в другие дни, поздно вечером или в редкий выходной. В такие редкие минуты отдыха он перебирал какие-то пожелтевшие документы, письма и некоторые из них

15


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год подшивал в синюю самодельную тетрадь. Когда отец садился к столу в зале и открывал шуфлядку, мать в такие моменты прикрывала двери в комнату и говорила нам: «Не трогайте отца, пусть побудет один. – Управляясь с нескончаемыми делами на кухне, добавляла: – Чтобы она сгорела та проклятая война: моего отца забрала, Мишу забрала, сколько ещѐ людей загубила!». Мы знали, что кроме дядьки Миши, на войне, в первые еѐ дни, пропал без вести наш второй дед, отец матери Прохор Харланчук. Знали, что наш отец пишет запросы, чтобы узнать судьбу своего тестя: где погиб, где похоронен. О Мише мы знали, что он погиб в Германии и там похоронен. В его честь наш средний брат носил его имя. Отец рассказывал, что он «чуть-чуть» не встретился в войну со своим младшим братом. Это было незадолго до его гибели. Когда отец выходил из зала, от той шуфлядки, то был в такие минуты невесѐлым. Он, молча, шѐл во двор, потом к лесу. Лес у нас был прямо за огородом. Одер впадает в Балтийское море  Река Одер образует часть границы между Польшей и Германией. Длина реки 854 км. Из них 187 км течёт по границе между Германией и Польшей. Исток – Чехия. Устье – Балтийское море… (Википедия – свободная энциклопедия) 

Один за другим мы разлетелись из родительского дома-гнезда. Меня судьба занесла в Калининград, бывший Кѐнигсберг. Там мне довелось писать книгу-путеводитель для автотуристов. Заказчиком, Калининградским книжным издательством, было поставлено условие, что при описании маршрутов области (кроме характеристики дорог, схем проездов городов, адресов автосервиса и других нужных путешественникам на колѐсах объектов) обязательны еѐ история и всевозможные достопримечательности. Так что мне пришлось изучить историю, экономику, культуру, природу области; пройти, проехать – облазить еѐ вдоль и поперѐк. История создания Калининградской области была неразрывно повязана с незабываемыми страницами Великой Отечественной войны, известной Восточно-Прусской операцией Советской Армии, в ходе которой навсегда было уничтожено гнездо прусского милитаризма. Незаживающие следы той войны встречались на дорогах края на каждом шагу и километре по пути следования автотуристов. Они представали для них в виде бетонных и каменных глыб дотов и подземных крепостей-фортов, затопленных отступавшим врагом, разведѐнных мостов, оплывших стрелковых ячеек и артиллерийских окопов, многочисленных обелисков и мемориальных комплексов, поднявшихся над могилами советских воинов, павших в кровопролитных сражениях на этой земле. Именами героев Великой Отечественной войны были названы города и посѐлки области: Черняховск, Ладушкин, Гусев, Гурьевск, Мамоново, Космодемьянский; улицы: Борзова, Катина, Костикова… Те, кто выжил, не забыли тех, кто остался навечно лежать в этой земле. Когда работа над путеводителем была завершена, мне казалось, что я сама была участницей всех событий, в том числе и военных. Что вместе с нашими солдатами прошла их дорогами больших и малых побед, чтобы добыть одну – большую! И что я встречалась на них со своими земляками и со всеми теми, кто освобождал мою Беларусь, а затем погиб при штурме Кѐнигсберга и в боях на земле Восточной Пруссии. …«Он и его танкисты везде были первыми. Первой ворвалась бригада летом 1943 года на улицы древнего русского города Смоленска, первыми входили танки Нестерова в Минск, одними из первых вступили они на землю Восточной Пруссии»… – это кусочек из путеводителя, из первого его маршрута, который называется «Навстречу с самой западной областью страны». В нѐм описывается город Нестеров, названный в честь Героя Советского Союза, Степана Кузьмича Нестерова. Здесь, на этой земле погиб один из тысяч солдат, отважный офицер, освобождавший столицу Беларуси от захватчиков… В тот год, когда вышел путеводитель, отец, приехав с матерью в гости, обратился ко мне с необычной просьбой: – Доченька, ты же теперь в курсе о войне? Тогда скажи, где лучше, возле какого памятника земли с отцовского селища оставить, чтобы Миша знал, что мы его помним? Он же где-то уже здесь совсем близко?.. Отец был прав: на то время я много чего знала о земле, на которой жила и, которая была буквально вся полита кровью советских солдат. – Подождите, отец, воскресенья (к своим родителям мы обращались на Вы) – поедем к Балтийскому морю… – А причѐм же здесь море? Я же про памятник спрашиваю, – удивился отец, а вместе с ним и мать. – Так Вы же говорили, что дядька Миша погиб на Одере? Так? – Так, на Одере. – Ну, так Одер несѐт свои воды в Балтийское море. Через воду мы передадим привет дядьке, помянем его… … В посѐлке Рыбачьем, где располагался рыболовецкий колхоз-миллионер «Труженик моря», рыбаки которого вели промысел в водах не только Курского залива, на небольшом судне мы миновали

16


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год залив и вышли в море. В руках отца был небольшой полотняный мешочек-торбачка с землѐй из деревни Корчѐвое, у нас с матерью – букеты гвоздик. Как только с капитанского мостика прозвучало короткое слово: «Море!», отец развязал «торбачку»... Морской ветер, пропитанный солью, первым подхватил крупицы дедовской земли и мгновенно рассеял их по беснующимся за бортом волнам. Проследив за слаженными действиями морской стихии, отец достал из внутреннего кармана небольшую, из тѐмного стекла, запечатанную сургучом бутылку. Размахнувшись, бросил еѐ в тѐмную холодную воду. Вслед за ней полетели наши цветы… Долго мы потом стояли на палубе и, до боли в глазах, вглядывались, как волны всѐ дальше и дальше, от уходившего назад судна, уносили полученные подарки-приветы. Морю поручалось донести их к другому берегу, туда, где смешиваются его воды с водой Одера… – Папа, – а что Вы бросили в бутылке? – не выдержала, спросила я по дороге домой. – Письмо брату, то, что написал ему в 45-м и не успел отправить… Отцов наказ 

Я вернулась в Беларусь через 33 года, прожив 13 лет – в Калининграде, 20 – в Украине. Уже лежали в земле средний брат, мать, отец. Чернобыль помог. Стояла пустой наша большая хата, которую мы, оставшиеся, проведывали каждый раз, приезжая на Радуницу на могилы родных. Получив паспорт гражданки Беларуси, я приехала к старшей сестре. Та, оглядев документ со всех сторон, вернула мне его и, молча, ушла в другую комнату. Буквально тут же вернулась обратно, неся в руках картонную коробку. – На! От отца. Наказал отдать тебе, когда вернѐшься домой, в Беларусь. Я открыла коробку. Сверху лежали знакомые до боли: бритва, ложка, вилка, ножницы… В небольшой шкатулке находились боевые награды отца, медали, значки, именные часы, полученные им в мирное время. Аккуратными стопочками были сложены документы – удостоверения, орденские книжки к наградам, справки-подтверждения. Лежала в коробке и совсем полинявшая, обтрѐпанная по краям, знакомая мне с детства, синяя самодельная тетрадь. Она была сшита суровыми чѐрными нитками и подписана на обложке отцовской рукой: «Документы гвардии лейтенанта Дейкуна Михаила Ивановича, погибшего 26 января 1945 года на фронте на правом берегу реки Одер». Момент истины 

Я представила те дни, когда отец, оставаясь один на один с этими немыми свидетелями той страшной беды, под названием война, читал-перечитывал последние письма своего младшего брата. Как он возвращался мыслями в тот далѐкий город Сандомир на Висле в Польше, где он так и не встретился с братом. Они шли совсем рядом: дядька Миша – на Берлин в составе войск Юго-Западного фронта, мой отец – на Прагу с 1-м Белорусским… Потом я перебрала все названия городов, в освобождении которых брал участие мой молодой дядька Миша: Тим, Курск, Сталинград, Белгород – Россия; Конотоп, Кременчуг, Полтава, Киев… Все украинские города я хорошо знала, не раз и не два ехала-переезжала мосты через Днепр, купалась и загорала на берегу реки с сыном, внуком… После детального знакомства с содержимым отцовской шуфлядки, я обострѐнно как-то почувствовала: что это же наши, живые и мѐртвые солдаты, и мой дядька в их числе, предоставили мне такую возможность. И не про это ли писал мой отец в своих стихах, посвящѐнных погибшему брату, не познавшему радости семейной жизни, не поносившему на руках своих детей и внуков… 

– Бабушка! Нашѐл! – с таким криком ворвался ко мне внук сестры Василий. Он приехал на дачу из Гомеля. В руках сияющий парень держал несколько листов бумаги, которые гласили: «Проект ОБД Мемориал». «Информация из донесения о безвозвратных потерях», – начинался первый лист. 57306754. Фамилия – Дейкун, имя – Михаил, отчество – Иванович. Дата рождения – 1921-й. Место рождения – Гомельская обл., Окольницкий р-н, д. Корчевое. Дата и место призыва –1941-й, Пугачевский РВК, Саратовская обл., Пугачевский р-н. Последнее место службы – 13 Гв.сд. Воинское звание – гв. лейтенант. Причина выбытия – убит. Дата выбытия – 26.01.1945». – Так это же наш дядька Миша! Только ошибки там есть, их надо исправить Он же родился 9 ноября и район не Окольницкий, а Хойникский. Всѐ остальное – правильно. – Бабуля, что же ты хочешь, такая война была! Штабисты могли ошибку допустить, почерк же не у всех был, как у нашего деда Василия. Я отправлю туда электронной почтой поправки, ты только не волнуйся! И деда Прохора мы найдѐм, и деда Ивана. (У мужа моей сестры, который был родом с Украины, отец погиб под Ржевом. Об Иване Мартыненко, как и о Прохоре Харланчуке, у родных не было и нет по настоящее время никаких известий). – Василѐк! А ведь они тебе уже прадедами доводятся, – уточнила я. – Какая разница! Мои предки! Главное, что мы свяжемся с «Мемориалом» и, может быть, что-то узнаем. Так что готовь всю информацию о наших дедах-прадедах...

17


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Елена БЕДНЮК Таксимо, Бурятия Корреспондент газеты «Муйская Новь» .

Воспоминания с найпера …Крепкая бревенчатая избушка с большими глазницами покосившихся от времени окон – таких строений в селе Усть-Муя большинство. Здесь живѐт Иванов Пѐтр Фѐдорович – последний из устьмуйских ветеранов, которые принимали участие в боевых сражениях Великой Отечественной войны. Высокий, иссушенный болезнью и годами седой человек, опираясь на палку, медленно идѐт к калитке. Особой радости не проявил, обычное дело: гости из райцентра – скоро 9 Мая, вот и зачастили… Знакомимся. В надежде получить согласие на беседу, рассказываю о цели своего визита. В глазах Петра Фѐдоровича появляется заинтересованность – значит, поговорим. Меня приглашают в дом. Здесь по-деревенски просто и незатейливо, но вполне опрятно. Пѐтр Фѐдорович живѐт один: жена умерла десять лет назад. По хозяйству помогает соседский мальчишка. Единственная дочь живѐт в посѐлке Ирокинда. Однообразные будни старику скрашивает новенький телевизор. Быт обустроен, есть холодильник, микроволновка, электрочайник, в комнатах тепло и солнечно. И всѐ же, наверное, грустно бывает старому ветерану в родных, но опустевших стенах. Я прошу рассказать Петра Фѐдоровича о фронтовом прошлом. Он немного помолчал, устремил взгляд куда-то далеко и, наконец, произнѐс: «Оно, это прошлое, всегда со мной, вот и вчера во сне за курок держался, последнее время почему-то часто война снится. Интересного в ней мало, одна мясорубка». Удивительно, сколь жива и ярка человеческая память, словно всѐ было вчера. …До войны Ивановы жили в п. Новолетники Иркутской области. В 1938 году в дом пришла первая беда. По доносу, в самый разгул сталинских чисток, был репрессирован и отправлен в лагерь глава семьи, бывший школьный учитель, отец шестерых детей. Реабилитировали отца посмертно сразу после смерти Сталина. Мать тяжело переживала о горькой участи мужа и часто болела. Пѐтр, как старший в семье, взвалил всю заботу о младших братьях и сѐстрах на свои плечи. После окончания семилетки и неудачных попыток получить техническое образование, пошѐл работать комбайнѐром. Война грянула, когда пареньку едва исполнилось восемнадцать. В то время все его сверстники рвались на фронт. Вот и Пѐтр, не раздумывая, записался добровольцем. Школа по подготовке снайперов дислоцировалась в Нижнеудинске. После основательного трѐхмесячного курса подготовки молодой боец Красной Армии был направлен в Читинскую область, где формировалась 399-ая стрелковая дивизия для отправки на фронт. В 1942 году, в составе 64-ой армии под командованием В.И.Чуйкова начался короткий, по мирным меркам, но очень тяжѐлый боевой путь ротного снайпера Петра Фѐдоровича Иванова. Уже первые бои развеяли все его романтические представления о войне. Вот как это было с его слов. «Под напором немцев потрѐпанные части Красной Армии, оказывая жесточайшее сопротивление врагу, отступали к Сталинграду. У излучины Дона проходил наружный обвод Сталинградского фронта, шестая армия фельдмаршала Паулюса продолжала полномасштабное наступление. Недалеко от п. Калач через реку Дон наши наладили переправу. Сорок бойцов должны были прикрывать отход войск и техники. Шансов выжить практически не было. В этот отряд смертников попал и я. На подступах к переправе начался ожесточѐнный бой, который навсегда врезался в память. Какая уж тут романтика! Смертельный ужас, страх – вот что я испытывал на самом деле. Земля в окопе казалась живым существом, так она, бедная, содрогалась под нашими телами, от взрывов. От огня и дыма вокруг, несмотря на день, было черным-черно. Отчѐтливо помню, как снарядом разорвало в клочья рядом стрелявшего по врагу солдата, его останки липкой жижей залепили глаза, на губах горький привкус крови, земли. Как ни странно, именно в тот момент страх и ужас словно улетучились. Все мысли в голове слились в одну: «Огонь!». Руки методично нажимали на курок. Кое-как очистил глаза и уже ничего не замечал, кроме ненавистных вражеских силуэтов. Наш окоп штурмовали около полуроты немцев. Мы должны были прикрывать переправу и вести целенаправленный прицельный огонь по офицерам, выбивать их из наступающих рядов противника. Первого фрица в офицерской форме уложил выстрелом в живот, потом был второй, третий, четвѐртый. Затем уже стрелял во всех подряд, не разбирая, офицер ли, солдат ли – всѐ едино враг. На прицельный выстрел уходило 5-7 секунд. Переправы уже не было: еѐ подорвали наши сапѐры вместе с солдатами, не успевшими переправиться на другой берег. Но в той обстановке действовать иначе было нельзя. Фашисты наступали стремительно. Мы бились из последних сил. Появились танки. Я успел подсчитать – 30!

18


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Недалеко от меня вели бой два бронебойщика. Ребята погибли страшной, но геройской смертью под гусеницами танка. Под танк попала и моя снайперская винтовка. А меня самого взрывной волной отбросило, славу богу, на дно окопа. Ни единой царапины! Только в голове сильно шумело. Немного очухавшись, нащупал рядом бронебойку – противотанковое ружьѐ, оставшееся после погибших товарищей. Огляделся. На расстоянии метров 60-ти прямо на меня двигался танк. Прицелился в канал пушки и пальнул. Честно сказать, такого я и сам не ожидал! Судя по всему, пушку только что зарядили, снаряд на снаряд – танк превратился в бомбу и разлетелся на мелкие кусочки. Отступая, успел подбить ещѐ один танк. В этом бою кроме двух танков мне удалось выбить из вражеских рядов 27 офицеров и солдат. С того самого боя я стал вести отчѐт «выбитых» – это мне помогало не сойти с ума. Бой стих к глубокой ночи, нас в живых из сорока осталось семеро, многие были ранены. Под покровом ночи смастерили плот из обломков, оставшихся от переправы, и перебрались на другой берег Дона. Потом очень долго шли, сколько – не помню. По нашим ориентирам двигались в сторону Сталинграда. У меня сильно болели ноги. Товарищи ушли немного вперѐд, а я присел на дороге, чтобы перемотать портянки. Успел переобуть только одну и тут услышал рѐв мотоциклов, стремительно усиливающийся. Буквально через несколько секунд из-за пригорка показались две мотоциклетки, на каждой по три вооружѐнных до зубов фрица в плащ-палатках. Особо раздумывать было некогда, однополчане отошли на приличное расстояние, спрятаться негде, пришлось принимать бой одному. В голове успело промелькнуть: «Вот так и помру, не переобувшись». Растянувшись во весь рост на земле, в одном сапоге, нацелил свою бронебойку по двигающимся мишеням. Когда придорожная пыль рассеялась, увидел, что обе мотоциклетки покорѐжены и лежат колѐсами вверх, никто не подавал признаков жизни. Я подошѐл ближе и обнаружил, что один немец таки живой. Разорвал портянку, которой не успел обмотать ногу, и использовал еѐ в качестве верѐвки, как мог связал насмерть перепуганного фрица. К тому моменту вернулись мои товарищи. Надо сказать, что все мы очень сильно оголодали и обессилели. Не ели суток трое, запасы давно закончились, в одной фляге оставалось несколько глотков мутной донской воды - и всѐ. Поэтому мой неожиданный трофей пришѐлся как нельзя кстати. В немецких мотоциклетках чудом сохранилось целое богатство - кроме оружия, несколько пачек галет, фляга с кофе и две огромные красные банки с какими-то консервами. Честно сказать, эти банки по сей день перед глазами, там оказался маргарин. Этот заморский продукт тогда я попробовал впервые и показался он мне вкуснее нашего деревенского масла. Затем я смастерил из своего нательного белья новые портянки. Мой второй сапог в заварушке куда-то бесследно исчез, пришлось примерить немецкую обувку. Как же это было противно! Но деваться некуда, разутым далеко не уйдѐшь. Оправившись и подкрепившись, мы начали обдумывать, что делать с пленным. По нашим предположениям, он мог оказаться не менее ценным трофеем: возможно, на мотоциклетках была немецкая разведгруппа. Но так как фриц не говорил по-русски, а мы, понятное дело, по-немецки, полноценного диалога не вышло. Тащить на себе раненого врага, беспрестанно вопящего и стонавшего, ещѐ несколько десятков километров не было сил. После неудачных попыток «поговорить», используя жесты и мимику, решили его пристрелить. Жалости не было, все мы хорошо уяснили, что самый лучший враг – это мѐртвый враг. Таким он и остался лежать в придорожной пыли, на чужой земле. А мы продолжили свой путь к Сталинграду, двигались в сторону Бекетовки. Добрались до своих, участвовали ещѐ в нескольких сражениях. За это время к 27 убитым фрицам в бою на переправе я успел добавить ещѐ сотню, всего удалось уничтожить лично 139 фашистов, сам же какимто чудом оставался невредим. Но судьба баловала недолго. Настал черѐд и моего последнего боя. Он случился в самом Сталинграде, когда мы выбивали немцев из здания железнодорожного вокзала. Весь город, за редким исключением, лежал в руинах. Тысячи немецких самолѐтов ежедневно сбрасывали огромное количество бомб. На мой взгляд, фашисты погорячились и навредили сами себе. В развалинах советским солдатам держать оборону было проще, особенно нам, снайперам, да и стояли все до последнего вздоха. Именно так погиб на моих глазах боевой товарищ, когда мы вместе вели прицельный огонь по вокзальным окнам. Сначала был сильный взрыв, потом я увидел, что он неестественно застыл, я подполз и попытался сдвинуть с места, но у меня ничего не получилось. Его тело словно окаменело. Голова склонилась набок, ноги были намертво сжаты в коленях, одна рука упѐрлась в землю, другой не было вовсе. Так и сидел, а глаза были широко открыты. Я только успел прикрыть их и следом пришѐл мой черѐд. Боли не почувствовал, упал – и всѐ, темнота. Очнулся уже глубокой ночью на дне огромной воронки. Кто-то из наших перетащил меня в укромное место – этому человеку я обязан жизнью. Двигаться не мог, снарядом оторвало ступню. Сколько времени лежал без помощи, не помню. Вся одежда была мокрой от крови, часто терял сознание. Может быть, так бы и умер от ран и потери крови, но судьба вновь хранила меня. Мои ощущения – если не убит, то почти убит. Вверх по Волге на катерах везли нас, тяжело раненных, в сторону города Камышина. Где-то в тех местах дислоцировался штаб генерала Рокоссовского, командующего Донским фронтом. На месте, куда прибыли, госпиталя не было, уцелевших зданий после бомбѐжки практически не осталось. Нас поместили в огромный сарай, бывший

19


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год скотный двор, вместо кроватей солома. Было очень душно, тело издавало зловоние, хотелось пить, нестерпимо болели спина и нога с оторванной ступнѐй. Перевязочного материала не хватало, оперировали без наркоза, не было даже водки. Честно признаться, тогда появилась мысль: «Лучше б я умер». После Камышина начался долгий путь по госпиталям – Сызрань, Алма-Ата. Врачи насчитали на мне 37 ранений. Пять осколков и одну пулю я ношу в своѐм теле до сих пор. Вот и вся моя война». Время бежит вперѐд безудержно, неумолимо. Стареют и уходят из жизни те, кто вынес на своих плечах Отечественную войну в тылу, и те, кто просто помнит еѐ. Живых участников боевых сражений ещѐ меньше. Пока они с нами рядом, мы, не знавшие войны, можем из первых уст узнать, какой дорогой ценой досталась нашим дедам и прадедам та далѐкая Победа весной 1945 года. Быть может, кто-то скажет, мол, а зачем нашим детям знать ужасы войны, разве сегодня, в мирное время мало зла и насилия? Да, но ведь мы должны уметь защищать своих детей во все времена. А воспоминания фронтовиков помогают нам в этом. Так как сквозь призму отдельных реальных человеческих судеб мы в полной мере познаѐм великую силу духа всего нашего народа. Только этой силе подвластно противостоять любому злу и насилию – так было в прошлом, так будет и в будущем. Родина чтит и помнит заслуги ротного снайпера Петра Фѐдоровича Иванова, вся грудь ветерана в орденах и медалях, среди них орден Отечественной войны 2-ой степени, медали «За отвагу» и Жукова. А награды за освобождение Сталинграда почему-то нет. Пѐтр Фѐдорович говорит по этому поводу, что раненым тогда, именно на то время, этих наград не выдавали. Вот так ... Но зато у него сегодня достойная пенсия, руководство района ежегодно выделяет денежное вознаграждение к Дню Победы, не забывает, навещает. Всѐ хорошо. Есть ещѐ у ветерана одна маленькая мечта, чтобы к 65ой годовщине Великой Победы помогли с ремонтом автомобиля. Машину подарило государство несколько лет назад, к сожалению, сегодня она уже не на ходу. Уверена, что осуществление такого простого желания – не так уж много в сравнении с заслугами перед Отечеством старого фронтовика. Ведь они у него не только боевые, но и трудовые. Пѐтр Фѐдорович, будучи инвалидом войны, выработал свой трудовой стаж полностью и получил почѐтное звание «Ветеран труда» и медаль «За доблестный труд»! Остаѐтся надеяться, что просьбу нашего героя выполнят те, кто по человеческому и профессиональному долгу обязан это сделать.

_________________________________________________________________________________________________

Светлана СЕДЫХ Северомуйск, Бурятия

И д ев чонк и защ ищ али Р од ину … Из но м ера « Северо -Муйских о гней» , по свящ ённо го 65 -лет ию Велико й По беды. От редакции: склоняем головы перед светлой памятью о воинских подвигах ушедшей из жизни Марии Фёдо ро вны Мартынюк и всех ветерано в -фро нто вико в Велико й Отеч ественно й во йны.

Прошло 65 лет со дня победы советских войск над фашистской Германией. И кажется, что за давностью событий потерялась боль пережитой войны. Только ветеранам эта часть их жизни вспоминается всѐ тяжелее. И вспоминается не только накануне праздника. Жительница Таксимо Мария Фѐдоровна Мартынюк говорит, что сейчас не понимает, как вообще можно было пережить этот ужас. А в то время… Она училась в школе. Училась отлично. Мечтала поступить в Ленинградский торговый институт. После известия о нападении на страну, порыв у населения был единым – на фронт. С таким заявлением обратился в военкомат в 42-ом, после окончания 10-летки, весь класс Марии – три парня и пятеро девчат. Когда принесли повестку, Мария шла домой по просѐлочной дороге с малиной. Мама навстречу – обрадовалась, что призывают не на фронт, а в рабочий батальон рыть окопы. Думала, на пару месяцев. Но военком сказал: «Вы еѐ собирайте не на два месяца, а до конца войны». «Мама плачет, побежала домой, – вспоминает Мария Фѐдоровна. – У нас было одно пальто на всех. Принесла мне это пальто… Собрали нас, несколько тысяч девчат, со всего Краснодарского края в станице Абинской. Выстроили. В каждой роте по 120 девочек и одному офицеру. Командиром нашей роты назначили Михаила Ткаченко, у которого после ранения была изуродована рука – в строй его больше не взяли. Уже позже я случайно стала свидетелем того, как он плакал и просился на фронт – хотел воевать, как все мужчины. Меня он назначил своим помощником, Нину Цыганкову – старшиной. Переписали нас всех. А одежда у батальона – кто в чѐм.

20


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год По меркам того времени человек, окончивший семилетку, мог преподавать в начальных классах, а с десятью классами образования считался, чуть ли не доктором наук. Марии пришлось научиться ориентироваться на местности и разбираться в чертежах, на которых значились траншеи и противотанковые укрепления. Надо ли говорить, что труд был изнурительным? Однако никто не думал об отдыхе – противник стремительно наступал, приходилось обороняться. Под Абинской рота попала под обстрел немецкой авиации. «Мы отступали, – вспоминает Мария Фѐдоровна, – ноги были исколоты щебнем, все босые. Выдали нам английские ботинки на толстой картонной подошве не по размеру. У меня 38-ой размер обуви, а ботинки дали 43-го. Несли их через плечо. На двух подводах везли котлы, продукты, медикаменты, раненых. Побросали туда и свои мешки с одеждой. И тут самолѐты. Много. Стали бомбить». Прямым попаданием подняло в воздух одну из подвод вместе с тучей земли. Маша увидела летящие рядом человеческую ногу и голову лошади и начала безудержно смеяться. Девчонки закрывали глаза от ужаса и бежали к реке. Почему-то думалось, что там осколок или пуля не достанут. Самолѐты улетели, а потом снова гул – летят обратно, не все бомбы сбросили… Начали снижаться и строчили из пулемѐтов. Охотились за каждой, как за зайцем. «Я понимаю, что нынешнее поколение ни в чѐм не виновато, – тяжело вздыхает Мария Фѐдоровна, – но никогда не забуду лицо обстреливающего нас немецкого лѐтчика – он смеялся! А кого убивал-то? Детей! Да у нас, кроме кирок и лопат, ничего не было! Даже одежда гражданская. Для оставшихся в живых выбросили листовки, на одной стороне которых было написано: «Девочки, не ройте ямочки. В эти ямочки мы зароем ваших мамочек!», на другой – пропуск через линию фронта. Командир бегает, собирает по полю девчонок, а я всѐ смеюсь. Он ко мне: «Чего смеѐшься?». А я и ответить не могу. Он посмотрел пристальнее и достал из кобуры пистолет. А военфельдшер Рая, которая к нам попала после госпиталя, уже видела на передовой такие случаи, бросилась к нему: «Не надо! Отойдѐт она!». И ко мне: «Ты чего смеѐшься? Успокойся! Возьми себя в руки!». Вот такое боевое крещение. После этого я уже так не боялась. Видела, как другие испытывали подобное потрясение. Сочувствовала. Люди по-разному реагировали: кто не мог унять дрожь, кто падал и от ужаса не мог поднять голову, кто бежал на немца… Когда я пришла в себя, стала командиру помогать собирать роту. Тут наши войска догнали, везут орудия на лошадях. Один офицер остановился, у Ткаченко спрашивает: «Куда ты их?» Он: «Отступаем». Офицер: «Мы идѐм последними. Твоя рота будет замыкать». И ушѐл. А Ткаченко у меня спрашивает: «Слышала? Никому не говори, иначе запаникуют». Немцы по пятам. Повсюду маяки и указатели, где противник. А мы – с лопатами... Потом было ещѐ много боѐв в действующей армии. Страшно было всегда. Особенно тяжело приходилось пехоте – и в снег и в зной под открытым небом. Но это неправда, что мы победили благодаря водке. Обидно это порой слышать. Да, вначале войны еѐ выдавали солдатам, а потом бывало, что и есть было нечего, и овѐс съедали, и лошадей. И с куревом так же. Я недавно смотрела фильм, так расстроилась – такая ложь показывается. Как ни фильм о войне, так девушка с сигаретой. Я войну прошла, не видела, чтобы девчонки курили. Не курили мы! Может, где одна при штабе. Но не было на фронте такого, как в кино. Сейчас уже не помню, как это случилось, что где-то в районе Лазоревской часть нашей роты, 16 девчонок, попала в окружение. С трѐх сторон фашисты, с четвѐртой – море. Но нас не бросили. Прилетел «кукурузник», вышли из него лѐтчик и старшина весь в орденах, красивый. Рассчитали нас на первый-второй. И давай первую партию в самолѐт загонять. Девчата в бег. Старшина с лѐтчиком нас и ногами, и кулаками – в «кукурузник». Ругаются матом. А мы боимся – и не летали на этих самолѐтах, и прыгать же придѐтся. Первую партию вывезли, прилетели за оставшимися. С боем затолкали в самолѐт. Поднялись в небо. Старшина учит: «Кольцо в руке держите. Досчитаете до трѐх-пяти и дѐргайте. Не дѐрнете – разобьѐтесь». Прыгать все боятся. Упираются. Он силой выталкивает. Я сказала: «Меня выталкивать не надо. Я сама». Прыгнула. И он прыгнул. Слышу, он летит и ревѐт, как бык. Оказалось, что пока с нами боролся, парашют снял. И понял это, когда выпрыгнул из самолѐта. Приземлились девчата благополучно. Выстроили всех. И как начал на нас командир кричать: «Да я бы вас, такие-сякие (и матом)! Такой парень из-за вас погиб! Сколько заслуг имел…» Тяжестью тот день на сердце остался до сей поры. Сколько доведѐтся жить – не забуду того старшину. В рабочем батальоне приняли присягу. Под Туапсе простояли всю зиму. Рыли противотанковые траншеи. К английским ботинкам нам выдали фуфайки, кальсоны, гимнастѐрки, брюки-галифе, обмотки, похожие на двойные чулки в рубчик. На голову – ничего. Из обмоток мы и шили платки. Ночевали – где придѐтся. У костра сгорел носок одного ботинка – заткнула дыру тряпкой. У некоторых девчат в роте волосы слипались от гнид. В одежде и у меня вшей было полно. А на голове не было. Мама мне дала с собой алюминиевый гребешок с частыми зубцами. Я вшей сразу вычѐсывала, хотя и волос густой. Заболела. В госпитале диагноз ставили всем один – слабость после малярии. Тогда малярия ходила. А потом признали плеврит. Там же на лечении находилось ещѐ несколько девочек из нашей

21


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год части. Я болела дольше всех. Но они меня ждали. Наконец, выдали мне как старшей документы и караваи на всех на два дня. Пошли догонять своих. Идѐм мимо населѐнных пунктов, видим, что заходят солдаты в какие-то столовые, их кормят перловым супом, перловой кашей. А мы – голодные. Продукты кончились. Это к концу войны я думала, что если выживу, перловки, или шрапнели, как еѐ называли на фронте, больше в рот не возьму, а тогда… Когда уже прибыли в свою часть, командир посмотрел документы и спрашивает: «Сколько дней шли?» «Семь». «На сколько дней продуктов хватило?» «На два». «А дальше?» «Голодали». «Тебе ж продаттестат с талонами на питание в пищевых пунктах выдали». «А мне не объяснили. Вы только девчатам не говорите, а то убьют». Командир приказал неиспользованные талоны выдать нам сухим пайком. Принесла девчонкам. Они были так рады! Бывало, шли через оставленные жителями деревни, заходили в брошенные хаты, конечно, было счастьем найти еду. Были вечно полуголодными. В одном селении, помню, нашли бочку с маргарином, набросились, стали есть руками. Медсестра Рая кричит: «Не ешьте, умрѐте!» Кто-то и не послушал. А я сдержалась. Вспоминается и такой случай. Как-то я стирала бельѐ. Тут солдаты то один гимнастѐрку подкинет, то другой. Выстирала. И на речку полоскать. А вода холодная. Руки покрылись экземой. Меня оставили в госпитале. Потом мы с Катей давай своих догонять. На дороге через перевал образовалась пробка. Попросились на ночлег в один дом к многодетной хозяйке. Она пустила. Мы два дня уже ничего в рот не брали, а у женщины своих кормить нечем. Через какое-то время слышу разговор - девчонки, мол, голодные которые сутки. И нас зовѐт. Вышли из-за ширмы. За столом три офицера, только из Москвы прибыли. Молодые, статные, одеты с иголочки. А мы грязные, на головах платки, на ногах обмотки. Офицеры увидели нас, достали пайки и попросили хозяйку сварить на всех. К столу мы умылись. Сняла гимнастѐрку, под ней платье, а один из офицеров спрашивает: «Ты откуда? Я из станицы Кореновской. Растяпу помнишь?» Всплыло в памяти мирное время. Родительский дом. Она школьница-отличница, в нарядном платье на танцах. Очень любила танцевать. А в сторонке молодой застенчивый парень, «Растяпа» - так его прозвали девчонки за неуклюжесть, никак не давались ему танцы, наступал на ноги… А потом и вовсе перестал приходить на танцплощадку. И вот теперь в этом опрятно одетом, подтянутом статном офицере она, похожая в своѐм одеянии на пугало, узнала объект давних девичьих насмешек… Краска залила лицо. Призналась: «Помню. А как меня узнал?» «По платью. А так бы ни за что…» Этот ли случай стал уроком на всю жизнь или попросту повзрослела за годы войны, но с того дня, сколько живѐт Мария на свете, ни над кем больше не посмеялась, никому не посмела навесить ярлык за неумение. «Когда попала в госпиталь во второй раз, – продолжает Мария Фѐдоровна, – рабочий батальон начали расформировывать, выдали по 500 рублей, как я слышала, и медали «За оборону Кавказа». И опять же я рвалась к своим. Но после лечения меня отправили в запасной полк. Сказали, будут обучать на санинструктора два месяца. Но только две недели подучили перевязывать раны, накладывать жгуты, делать уколы, как приехал «купец» – так их называли – за «специалистами» и меня забрали в другую часть. Прибыли на место. Привели в штаб. Я вся в грязном. На голове платок из обмоток. На мне фуфайка, гимнастѐрка, брюки – галифе. На ногах обмотки и ботинки 43-го размера с прожжѐнным носком… Вся рота сбежалась смотреть! Пришѐл командир, остановился, обвѐл взглядом моѐ обмундирование и попросил пригласить женщину, Юлю. Она отвела меня в баню. Я хотела свои вещи постирать, но она запретила: «Не тронь! Тебе что, вшей своих жалко? Сейчас принесут тебе одежду». И правда, принесли рубашку из бязи, гимнастѐрку, шинель, берет, сорочку и даже бюстгальтер и панталончики. А главное – сапоги по размеру. Мой 38-ой размер! Я их схватила, давай к груди прижимать! Юля отвела меня к парикмахеру. Хорошо, что вшей не было, а то наголо постригли бы без разговора. Привела меня Юля в дом, где жила. Хозяйка на швейной машинке ушила гимнастѐрку в плечах. Дочь хозяйки развела утюг на кукурузных початках, выгладила. Я намочила берет, натянула на тарелку, чтобы придать форму. Юля принесла звѐздочку. Подшили белый подворотничок. Сажей начистили сапоги. Шинель осталась длинноватой, но остальное – всѐ по мне. Вернулись в штаб. Бойцы рты открыли, спрашивают: «Это кто? А то чучело куда дели?». Один сказал: «Маню-юня». С той поры и прилипло это имя – до самой демобилизации. Санитарка в части уже была, меня посадили при штабе на телефон - телефонисткой, значит. А телефон - это только трубка, которую постоянно держишь у уха и принимаешь информацию. У каждого телефониста свой пароль. Молодых ребят в части не было, их немцы выбили в первых же боях. Были деды, как мы их называли, лет по 30-40. И меня кто сахаром угостит, кто салом. Я думала, ухаживают. А Юля сказала: «Вот пойдѐшь в бой, узнаешь, за что тебя угощают». И, правда, когда начался бой, – Мария Фѐдоровна надолго замолчала, справляясь со слезами, – вы бы видели глаза раненных… идти не могут… Но как они не хотели оставаться! Вот тогда я поняла, как они на меня надеялись – боялись попасть в плен.

22


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год В годовщину части в штаб принесли отварную солѐную треску. В рабочем батальоне на человека в сутки выдавали по сто граммов кукурузной муки. И всѐ. И я тут как дорвалась до этой рыбы! Потом захотелось пить, а воды нет. Накануне прошѐл дождь. Начальник штаба и набрал воду в каком-то окопе. Напились. Ночью у меня поднялась температура. Когда вода спала, увидели, что в окопе, из которого пили воду, остались разлагающиеся тела убитых. Начальник штаба не заболел. То ли крепче был, то ли выпил водки. Наутро он с фельдшером посадил меня в машину и отвѐз в госпиталь. А там опять идут стричь. Я давай отбиваться – не дам. Кричу. А пожилая санитарочка подошла и говорит: «Дочечка, что ж ты так кричишь? У тебя ж брюшной тиф!» Я и смирилась: «Ну, тогда стригите. Я не выживу. Я только после госпиталя». Госпиталь располагался в каком-то клубе. Мы лежали в большом помещении, разделѐнном пополам на мужскую часть и женскую. Окно рядом с моей кроватью было заделано фанерой, а в ней дырочка. И я, как ни гляну, вижу там глаз. Это за мной наблюдала мама, которая приехала, как только узнала, что я заболела. Я потеряла сознание на двенадцать дней. В бреду слышалось, будто кто-то говорит: «Затолкай в рот два пальца, из тебя выйдет зелѐный ком, и ты вылечишься». И я всѐ толкала в рот пальцы. Санитары привязали мои руки к кровати. Пришла в себя, руки привязаны, всѐ болит. Образовались пролежни. Санитарки повели меня купать, а ноги не идут. Вымыли, переодели, уложили на чистое. Местные армяне принесли настоящую подушку, матрас, простыни. На завтрак разносили по 90 граммов колбасы. И на мою тумбочку поставили. Я дотянулась до колбасы и съела. Тут врач приходит: «Ну, как дела? А ты что, ела?» Как он кричал на санитарку! Мне стало плохо от этой колбасы, но я и тут выжила, и даже пошла на поправку. Меня вместе с одной из местных больных перевели из клуба в сарай для сушки табака. Весна. Теплело. Начала чуть-чуть передвигаться самостоятельно, но была очень слаба. Есть очень хотелось. А была неугомонная. Спрашиваю у местной: «Есть рынок?». «Есть. Но далеко». В воскресенье чуть свет я вышла из своего жилища на дорогу, ведущую на рынок, стриженая, в рубашке, кальсонах. Повстречала старушку с корзинами, попросила, чтобы она шла помедленнее – нам тоже до рынка бы добраться, но слабые. Та: «Хорошо, сынок!» Сынок, так сынок. Спорить не стала. Сходила в сарай, разбудила свою подругу, такую же стриженую. Собрали какие-то деньги. И вслед за старушкой. А на базаре зелени! Местные торговцы тоже приняли нас за парней, и каждый хочет поддержать воина: «Держи, сынок! Бери, сынок!» Назад еле дошли с охапками лука да редиски. А навстречу врач бежит, ругается... Зелень поделили на всех. После тифа мне положен был отпуск домой на месяц. На откормку. Родители ждали. В колхозе специально зарезали быка, выделили мяса. Мне должны были дать сопровождающего, но где же их госпиталь наберѐтся? Отправляли с попутчиками, которые приезжали забирать или проведывать раненых. Меня поручили одной женщине. Посадили в машину. Ей надо было ехать дальше Кореновской. Она говорит: «Машечка, я сойду, а потом без тебя меня никто в попутку не посадит (она же в гражданском). Ты от станции сама дойдѐшь?» Я: «Дойду-дойду. Не дойду, может, кто знакомый подберѐт». Расписалась за доставку. От вокзала до Кореновской два километра. Но иду. Вот уже до центра добралась. Навстречу молодѐжь, с которой я училась. На мне гимнастѐрка, юбка, сапоги, пилотка и длинная шинель. Ребята на меня даже не посмотрели. Тогда ходило много солдат, население их подкармливало. Дошла я до своего дома. Во дворе под навесом печка, стол. Папа там что-то делает. Выскочил Тузик и давай лаять, за шинель хватать. А потом руки, ноги лижет, а на шинель рычит - не нравится. Папа глянул, что-то про обед сказал и дальше своим делом занимается. Я зашла в дом. И отец зашѐл, что-то взял и вышел. Я сняла шинель, села на диван. Тут соседка: «Здравствуй, Муська! А чего это Афтономыч во дворе?». «Да он поздоровался со мной, зашѐл, – отвечаю, – и снова ушѐл». Соседка: «Это ж он тебя не узнал!». И кричит отцу: «Афтономыч, иди сюда!». Он отвечает: «Да сейчас хозяйка приедет, покормит солдата» (А мама поехала в колхоз, чтобы получить выделенное мясо и клубнику). Соседка: «Да какой это солдат? То ж твоя дочка!». Он: «Чего ты брешешь?». Она ему опять своѐ. Он зашѐл. А я уже без шинели… Как он плакал! Обнял. Кричит: «Что ж война сделала с моей дочечкой!». Так плакал… Я поправилась, и опять же за своими. А когда прибыла в часть, начала спрашивать про одного, другого – никого в живых: ни Юли, ни командира роты. Про кого ни спрошу – погибли, когда брали немецкое укрепление – «голубую линию» за станицей Крымской Краснодарского края. Погибла почти вся рота. Переживать гибель своих бойцов и подруг было очень тяжело. Было много случаев, когда и я могла погибнуть, но оставалась жива – Бог отводил от явной гибели. В сороковые запрет на церковь был страшный. Некоторых сажали за веру. Я считаю, что это неправильно. Но у меня и мама была атеисткой, коммунисткой. А меня всегда в церковь влекло. Нравился молебен. Привлекали иконы, запах в храме. Когда училась в начальных классах, на большой

23


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год перемене бежала в церковь, что стояла через дорогу. Пробиралась вперѐд между бабульками, юбками, вставала на колени и слушала. А это уже во время войны было. Как-то я с рядовым Кузнецовым охраняла склад - дежурили по двое. Обедать на полевую кухню ходили по очереди. Вот я сбегала на обед, иду обратно, слышу – читают где-то молитву. Пошла на голос. У одного из домов увидела нищих, дверь открыта. Я зашла. Видимо, это был молельный дом. Батюшка с кадилом ходит. Мы с ним встретились взглядом. Я до сих пор помню его лицо, и – столько доброты в глазах – будто благословил меня. Когда наши войска уже шли в наступление, в одном из занятых населѐнных пунктов мы решили провести комсомольское собрание. Молодѐжь расположилась на огромном старом поваленном дереве. Мне писать протокол, а бумаги нет. Побежала за бумагой в штаб, который расположился неподалѐку в саманном домике. Зашла, начальнику штаба говорю: «У нас комсомольское собрание. Дайте бумагу и карандаш». Он дал лист, огрызок карандаша. И сам же вышел посмотреть – по назначению ли бумагу понесла, а то, может, для письма взяла – в то время бумага была дефицитом. Я бегу назад, вот уже на полпути от дерева – и тут взрывы! Взлетают в воздух штаб и дерево, на котором расселась молодѐжь. Оказалось, что там были заложены мины замедленного действия. Какое месиво было на этом дереве! А начштаба, благодаря тому, что вышел из домика, остался жив. Адресами мы не обменивались – в такое пекло ходили, что не надеялись выжить. Никто не надеялся на «завтра». Но такая сплочѐнность тогда была у людей. Такое понимание. И одна общая цель – победить. Когда в небе «дрались» самолѐты, бойцы выползали из окопов, ложились на спину и, глядя в небо, молились. Вспоминается, как однажды один из самолѐтов врезался носом в землю. Лѐтчик остался жив. Выскочил из самолѐта и стал отстреливаться от всех подряд – видимо, в состоянии шока. К нему бегут солдаты: «Не стреляй! Мы свои». А он не подпускает. Сколько лет прошло – не могу без дрожи вспоминать. С начала ноября 1943-го до середины апреля 1944-го я служила медсестрой уже в составе Приморской действующей армии. Наша рота охраняла косу Чушка на побережье Керченского пролива, который соединяет Азовское и Чѐрное моря. На каждом километре был причал. С большой земли сюда везли грузы, подходили войска. Нас высадили на маяке, под Керчью. Это было самое тяжѐлое время. Мы зарывались лопатками в землю. Всю зиму находились в окопах. Здесь все комсомольцы написали заявления о вступлении в партию. За водой бойцы нашей и других рот ходили к единственному в округе колодцу, который обстреливался фашистским снайпером. Дорога к воде – по трупам. Пробирались ползком ночью. Возвращались не все. Если возвращались, то часто босиком. Зима сырая. Земля глинистая, вязкая, хуже пластилина – сапоги вязнут. Сапоги обвязывали обмотками. Каждую ночь посылали по два человека. Довелось и мне идти опять же с рядовым Кузнецовым – человеком старше 40 лет. Вечером мы со всеми попрощались – на возвращение надежды было мало. Кузнецов мне говорит: «Ложись-ка, отдыхай, стемнеет – разбужу». Я и уснула. Будит. Смотрю: уже светает. Я думала, что он принѐс воду без меня. А потом глянула, а вѐдра пустые. Я давай плакать: «Приказ не выполнили! Почему не разбудил? Обещал ведь!». Взяли четыре ведра и котелок. К колодцу подошли, Кузнецов уже не первый раз, говорит: «То очередь – не подойти, воду цедят, не успевает прибывать, а тут никого. И колодец полный чистой воды». Напились сами. Зачерпнули воды прямо вѐдрами да в котелок набрали. Вѐдра в руки, котелок он взял в зубы. Вода была дороже еды. Спокойно дошли до роты. Вѐдра на кухню, котелок воды оставили себе. А Кузнецов тогда и говорит: «Чего ревела-то? Я ждал, когда совсем невмоготу будет со сном бороться. Немец тоже человек. Должен же он когда-то спать». Я тогда обняла его грязные сапоги, целую – живы остались! Многие бойцы в войну заболевали малярией. В госпиталь увозили только тяжѐлых и раненых. А малярийный жар и бред переживали на месте. Помню, как-то военфельдшер привѐз хины в наволочке. Килограмма три. Дали мне ложечку, я бегала и для профилактики поила бойцов этой хиной. Горечь неимоверная, но отказываться еѐ принимать нельзя, иначе – штрафбат. Не хочешь быть здоровым – значит, не хочешь воевать. Кто-то дал папиросную бумагу. Я заворачивала каждую порцию хины в клочок этой бумажки, чтобы не так противно было пить. Воду носила с собой в бутылочке, потому что вода кругом – солѐная. Пресную надо было ещѐ добыть. Вот бегу я с этой хиной – пешком тогда не ходили, везде только бегом – а на одном из постов Лена Соломенцева и Таня Кузнецова варят кашу. Раздобыли где-то рис и тушѐнку. На камни поставили котелок, насобирали выброшенных приливом коряжек, развели костѐр. И мне говорят: «Маша, погоди, сейчас каша сварится, поедим!» Костѐр дымит, разгорается на сырых дровах плохо. Я смотрю, что это надолго. Говорю: «Сейчас хину раздам. Последний пост остался». Добежала. А бойцы сопротивляются: Манюнь, а может, не надо? Я им: «Пейте, а то командиру роты доложу!» И вот, наконец, бегу обратно к девочкам и дымящейся каше. И тут дальнобойным… по этому костру… Когда подбежала ближе, каша была повсюду, а на земле… Лена Соломенцева… ей снесло

24


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год череп, и мозг шевелится… Я над ней склонилась, а она только успела сказать: «Напиши ма-а…». А у Тани Кузнецовой через спину вырвало кишечник, и она тянет его к себе рукой, тянет... Ночевала я в одном укрытии с погибшими девочками. А утром комроты приказал написать письма их родителям, но я так и не нашла в себе сил. Под Керчью шли ожесточѐнные бои. Наш десант на берегу один за другим выбивали фашисты. А потом прибыла морская пехота, 900 с лишним человек. У них не было ни санитарки, ни санинструктора. Они связались с нашей частью, и меня с санинструктором Пишфановым отправили к ним. Посадили в катер, или лодку, – не помню уже, – вместе с матросами. У нас по две сумки с медикаментами, противогазы, лопатки. У меня – карабин, у него – винтовка. Моряки налегке. Переплыли пролив. Только лодка ударилась о берег, моряков как корова языком слизала. А мы с Пишфановым пока собрали свои вещи, вышли – никого. Ночь. Ничего не видно. Куда все делись? Пишфанов лѐг и стал слушать топот. Потом показал направо: «Пошли сюда». И пошли… Как оказалось позже – в другую сторону. Добрели до какой-то полуразрушенной хатенки. У нас фонарик с красным крестом – повесили его, чтобы видно было издали. И стали со всех сторон потихоньку собирать раненых: кто на своих ногах приходил, кого приводил Пишфанов и другие бойцы. У одного была перебита голень. Я жгут выше колена наложила, сделала противостолбнячный укол, срезала ножом кожу, на которой болталась нога, и отложила эту ногу в сторону. А солдат как увидел, так за винтовку и хотел меня застрелить. Кричит: «Она мне ногу отрезала!». Кое-как убедили, что нога была перебита, отрезала только кожу. У другого вся рука в крови, не понять где что. Рукава фуфайки, гимнастѐрки обрезали, а на руке кожа задрана. Я стала кожу на руку натягивать, а Пишфанов увидел это и упал в обморок. Солдат меня просит: «Сестричка, ты хоть не падай! А у меня рука-то останется? Не отрежут?». Я ему говорю: «А ты пальцами пошевели». Никто от боли не кричал – так напряжены были нервы. Собралось у нас 28 человек раненых. И тут один – с осколочным ранением в мягкое место. Всѐ распухло – не остался бы без ноги. Он и спрашивает: «А меня за это оправдают?». Я не поняла: «А в чѐм ты виноват?». Он отвечает: «Как в чѐм? Так это же штрафная рота». Начало светать. Надо было выяснить, кто занял территорию. Пишфанов ушѐл на разведку. И нет, и нет его. Меня раненые не отпускают. Но идти надо. Пошла. Пишфанова нашла убитым. Дошла до немецкого блиндажа. Немцы свои блиндажи не в земле делали, а строили из досок. И внутри всѐ доской отделывали. Услышала – есть внутри кто-то, и давай стучать: «Ребята!» А потом только сообразила, что прежде надо было послушать, русская ли речь. На счастье, оказалось, что внутри были свои. Комсостав штрафного батальона. Я объяснила, что осталась одна с ранеными, которых надо вывезти на большую землю. Комбат записал мои данные на представление к награде. Раненых переправили вместе со мной на другой берег. Через 40 лет, в 1984 году, я ездила в Крым. Не узнала бы тех мест, если бы не татарская стена. Нашла женщину, которая жила там в войну. Она рассказала, что после войны столько рыбы развелось в проливе – черпали совками. Водолазы обнаружили, что дно от трѐх до пяти метров в высоту было устлано трупами солдат… Летом 44-го меня ранило под Феодосией, попала в госпиталь вместе с Ананенко Раей. После выписки пытались догнать своих, врали в комендатурах, что отстали от поезда, чтобы узнать месторасположение нашей части. А в Минске этот номер не прошѐл. При проверке документов пришлось признаться, что догоняем своих. И нас отправили в другую часть, третьего Белорусского фронта. В боях больше не участвовала. Отец в конце войны был в партизанах. Умер в 1945 году в возрасте 54 лет». Где-то затерялись награды, к которым Мария Фѐдоровна была представлена в Крыму. После победы было не до наград. Голод, послевоенная разруха – все силы на восстановление. Тогда все были такими, прошедшими через ад. И требовать за свои заслуги благодарности, как говорит Мария Фѐдоровна, в голову не приходило. Сегодня у неѐ два сына, внучка, три внука и восемь правнуков, которых она видит честными, порядочными людьми. И которые в свою очередь гордятся такой замечательной мамой и бабушкой. А мы преклоняемся перед Марией Фѐдоровной и всеми защитниками Родины, выстоявшими и победившими в Великой Отечественной войне. Желаем здоровья и мирного неба. С Победой, дорогие ветераны!

25


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Рас с кажите любую жиз нь, и вы расс каже те мир.

Евгения РОМАНОВА Санкт-Петербург Кандидат филологических наук, автор ряда научных работ по литературоведению, международного союза творческих сил «Озарение» (Россия). Член творческого совета литературно-художественного журнала «Метаморфозы» (Беларусь). Заведующий отделом прозы журнала «Север о -Муйские огни».

член

Судьба Евгения хра нила  Рассказ

Моему дедушке, Галкину Евгению Михайловичу 

Евгений Михайлович тяжело опустился на кухонный табурет, поудобнее пристраивая больную ногу. Колено ему прострелили в далѐком теперь уже сорок первом в Синявинских болотах под Ленинградом. Высокий крепкий старик с чѐрными, как вороново крыло, волосами и совершенно седыми висками, он давно уже ходил опираясь сразу на две палки, но не собирался сдаваться на милость болезням. – Дедушка, болит? – шестилетняя внучка Евгения Михайловича забралась с ногами на соседний табурет и теперь сидела подперев подбородок руками. – Ничего, Женюра, всѐ хорошо, – вздохнул тот, прислушиваясь к залпам салюта вдалеке, – всѐ хорошо. Евгений Михайлович не любил говорить о войне. Его судьба складывалась не просто, и о многих вещах вспоминать не хотелось. Но иногда, под настроение и «фронтовые сто грамм», он мог что-то рассказать, скупо выдавая обрывки своих воспоминаний, от которых не возможно было избавиться. Он ушѐл на фронт добровольцем в самом начале войны, но практически в первом же бою под Ленинградом был ранен и попал в плен. Это определило его жизнь и судьбу на многие годы вперед, а правдивость известной фразы товарища Сталина о том, что «у нас нет военнопленных, а есть только предатели и изменники Родины» Евгению Михайловичу довелось сполна испытать на себе. Они не собирались сдаваться в плен, эти солдаты, воевавшие в Синявинских болотах, но у них была одна винтовка на троих. Они так и шли в наступление: один вооружѐнный, а два других – рядом. И если первый падал, сражѐнный пулей, то второй поднимал его винтовку и бежал дальше. Они попали под миномѐтный обстрел. Это был сущий ад. От осколочного ранения в ногу Евгений потерял сознание, а когда очнулся, всѐ было кончено. По поляне ходили немецкие автоматчики. Они осматривали раненых. Если ранение было тяжѐлым, человека добивали. Всех легкораненых сбивали в колонну. Евгению повезло – его не убили. Но беда была в том, что с раненым коленом идти он не мог. Но тут двое однополчан молча подставили свои плечи. Всех пленных заперли в каком-то сарае. Немцы выяснили, есть ли среди них врач и милостиво разрешили оказать первую медицинскую помощь раненым. Этот врач спас Евгению жизнь, без наркоза удалив осколок из колена. Рана затянулась, не вызвав осложнений, но одна нога стала короче другой, и с тех пор Евгений ходил, прихрамывая. Потом всех переправили в лагерь для военнопленных. Евгений Михайлович провѐл в плену почти всю войну. – Дедушка, почему у тебя седые виски? – однажды спросила его внучка. – Ведь сам ты не седой, только виски белые! Он не ответил. Отвлѐк еѐ какой-то игрой и другими рассказами о своей жизни. И только много лет спустя, уже став взрослой, она узнала от бабушки, как еѐ деда вместе с другими узниками немцы выводили на плац, ставили по периметру лицом к стене и стреляли по людям, целясь в затылок – в каждого третьего или в каждого пятого. Это невозможно представить, это невозможно пережить, но пришлось пройти и через это. Серое, холодное утро, беззащитные люди на плацу, и ничего нельзя сделать. Только затылок сводит от боли, когда целятся в тебя. Когда он вернулся в свой барак, ему сказали: «Женька, у тебя виски белые!» А он был совершенно опустошен. Потому что не было радости от того, что остался жив, потому что погибли товарищи. Вот тогда и пришла мысль, что надо бежать. Хуже уже не будет. Стали готовиться к побегу. Из плена Евгений Михайлович бежал трижды. Два раза его ловили, травили собаками, возвращали обратно, а потом отправляли в новый лагерь с более жѐсткими условиями содержания: всѐ дальше на запад, всѐ дальше от России. Он никогда ничего не рассказывал о том, что пришлось там

26


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год пережить. Только однажды, когда постарел, как бы в шутку завещал: «Когда я умру, вы меня похороните в земле, не кремируйте – насмотрелся я на эти печи». Зато с какой теплотой вспоминал он французских летчиков, которые помогли ему выжить, делясь продовольствием, которое передавали в концлагеря из Красного Креста. Гуманитарную помощь передавали всем, кто попал в плен. Всем, кроме русских. Но благодаря французам, Евгению Михайловичу удалось выжить. От всех нас, потомков тех брошенных на произвол судьбы русских солдат, низкий поклон тем французским летчикам из «Нормандии-Неман» и многим-многим другим военнопленным из разных стран, которые в тех нечеловеческих условиях оставались людьми, способными на сострадание, готовыми протянуть и руку помощи, и кусок хлеба. Третий побег оказался успешным. Последний в жизни Евгения Михайловича концентрационный лагерь находился недалеко от границы со Швейцарией, куда ему удалось добраться. Здесь он нашел убежище в доме одного русского эмигранта ещѐ из первой волны эмиграции после революции 1917 года. Швейцария сохраняла нейтралитет во Второй мировой войне. Бежавший из немецкого плена русский солдат не был здесь ни своим, ни чужим. Он был просто молодым мужчиной, который, несмотря на истощение и болезни, всѐ ещѐ был красивым и статным. От работы не отлынивал, приютившему его хозяину помогал вести дела, вот только улыбался редко, а чаще сидел, глубоко задумавшись, когда выпадала свободная минутка. В него – добродушного и отзывчивого русского парня – влюбилась хозяйская дочка, девушка ладная и симпатичная. В конце концов, дело обернулось так, что хозяин предложил Евгению долю в своем деле и руку дочери в придачу. Обещался справить знатную свадьбу, лишь бы только тот согласился. А объяснялось всѐ очень просто. – Жорж, – проникновенно говорил старик, – ты пойми, есть у меня мечта – хочу, чтобы внуки мои были русскими. Я очень скучаю по России, а ты и мне понравился, и Розочке моей приглянулся. Казалось бы, что ещѐ человеку для счастья надо? Сытая и спокойная жизнь, красавица жена и своѐ дело, которое можно передать детям и завещать внукам. Отказался. Отказался, даже несмотря на то, что испытывал к хорошенькой Розочке тѐплые чувства, которые грозились перерасти в любовь… а может статься, что и переросли, вот только уж об этом он никому никогда не рассказывал. Евгений рвался на родину, хотел закончить войну, а потом, если повезѐт, вернуться домой, в родную деревню, где осталась его жена – женился он перед самой войной – не по большой любви, а по воле родителей, но не жалел ни о чѐм. Он не знал, как встретит его родина. По меркам военного времени он предатель, он не должен был сдаваться в плен, а должен был застрелиться. А то, что потерял сознание и застрелиться было не из чего – аргументы слабые. Так что в худшем случае – расстрел, в лучшем – штрафной батальной. Евгений понимал это, но всѐ равно хотел вернуться. – Зачем? – спрашивала дедушку внучка, которой казалось, что еѐ дедушка мог бы стать счастливым в далѐкой удивительной стране Швейцарии, которая была настолько удивительна, что даже не участвовала в войне с немцами. – Женюр, я иначе не мог, – отвечал дедушка, – я должен был вернуться на Родину, ведь война ещѐ не закончилась, понимаешь? – Если бы ты остался в Швейцарии, то у меня в Швейцарии были бы родственники, – с детской непосредственностью обижалась девочка, – и мы ездили бы к ним в гости! – Если бы я остался в Швейцарии, то не встретил бы твою бабушку, – улыбался Евгений Михайлович, – как бы ты ездила ко мне в гости, если бы мы с тобой даже знакомы не были? – он ласково гладил внучку по голове, а та замолкала, пытаясь осознать то, что сказал ей дедушка. Он уже готов был возвращаться на родину пешком, когда в Швейцарию пришли войска союзников, которых Евгений Михайлович упросил помочь ему добраться до Красной Армии. Как ни было ему тяжело расставаться с людьми, которые дали ему приют, но голос Родины в сердце звучал громче, чем девичьи рыдания, которыми провожала его влюблѐнная хозяйская дочка, всѐ ещѐ надеявшаяся на то, что русский солдат ответит ей взаимностью. Ему повезло. По возвращении его отправили в штрафной батальон, дав возможность «кровью искупить предательство». В одном из боѐв он был контужен осколком снаряда, после чего его всю жизнь преследовали сильные головные боли. Но по тем временам ранение было пустяковым. Да он и внимания-то на него не обратил – подумаешь, царапина. Посидел, немного пришѐл в себя, чем мог перевязал лоб. Вот тут-то его и увидел командир. – Марш в лазарет! – Да ерунда, товарищ капитан, – начал было Евгений. – Марш в лазарет, – прикрикнул командир. – Ты что, до конца войны хочешь в штрафниках ходить? Иди, и что б все видели кровь на твоѐм лбу! После того как Евгений кровью искупил свою «вину» перед Родиной, его перевели из штрафного батальона, а впереди был Берлин. Ему всѐ-таки довелось участвовать в главных сражениях за Победу, окончив войну, как он и надеялся. В Германии Евгений Михайлович пробыл до 1946 года, там же узнал, что его родным ещѐ в 1941 году сообщили о том, что он пропал без вести. Сначала хотел написать домой, но потом передумал. Война закончилась, но мир ещѐ не наступил. Он не стал сообщать родным о том, что жив, потому что не был уверен, что сумеет вернуться живым обратно, и решил, что заставлять их

27


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год переживать его смерть дважды, было бы слишком. Они уже похоронили его, оплакали и смирились. Лучше уж вернуться самому, чтобы наверняка! То-то радости тогда будет! В родной деревне его не ждали, но, не успев добраться до дома, он узнал, что его жена вышла замуж за другого и уже ждѐт ребѐнка. Он повидался с родителями и уехал на следующий день строить Свирскую ГЭС. Народ поднимал страну из руин, строили новые дома, возрождали заводы. Где-то там, на пересечении человеческих судеб, Евгений Михайлович познакомился с девушкой, которая через три дня стала его женой, и с которой он прожил сорок пять лет. Из далекой Швейцарии он рвался на Родину вопреки логике и здравому смыслу, как сказали бы многие. Он ходил на Берлин и мог бы называться героем... если бы к военнопленным было другое отношение. Кроме медали «За Победу над Германией» у него нет никаких наград. И ещѐ несколько долгих послевоенных лет к нему домой приходили неразговорчивые люди в военной форме, и каждый раз его жена бледнела, обнимая детей, потому что не знала, увидит ли когда-нибудь снова своего мужа. Он справился и с этим. Вырастил детей, дождался внуков и ни разу не пожалел о своѐм выборе. Он пережил много испытаний, зато сколько хороших людей он встретил на своѐм пути! – Дедушка, – девочка слезла со своего табурета и доверчиво прижалась к деду, – я поняла! Дедушка, хорошо, что ты не остался в Швейцарии! Ведь если бы ты женился не на бабушке, а на той тѐте, то у тебя родилась бы не мама, а совсем другая девочка, а значит, меня бы тоже не было! Дедушка, как хорошо, что ты вернулся! Войны ведь больше не будет? Никогда? И ты больше никогда не будешь воевать? – Войны не будет, Женюр, не бойся, – Евгений Михайлович обнял внучку, прижав еѐ голову к своей груди, и девочка не увидела, как во взгляде, устремлѐнном куда-то вдаль, отразилась старая боль, которую невозможно избыть.

_________________________________________________________________________________________________

Анастасия ШПУНТОВА

ст. Чуприяновка, Тверская обл. Анастасия Александровна Шпунтова роди ла сь на Брянщине. В годы ВОВ малолетней трудилась на земле. После освобождения родного края от немецко -фашистских захватчиков экстерном окончила с отличием педучилище, а затем филологический факультет Новозыбковского п единститута Брянской области. 43 года отдала р аботе в школе, из них 25 лет – в сельской.

Рассказы

 Дважды похоронен

Ванечка вырос в семье Каина. Это проклятое слово «каин» неизвестно откуда и когда заклеймило род Вани. Возможно, явилось оно из тѐмных глубин веков, и прародителями его были далѐкие предки, проклятые небом. Изба Каина граничила с сельским кладбищем. Ваня был поздним и единственным ребѐнком у пожилых родителей. Скромный, застенчивый, большеглазый Ванечка был любимцем односельчан. Ещѐ в отрочестве заговорила в нѐм страстная тяга к музыке. Родители купили ему простенькую гармонь, и Ванечка часами не мог от неѐ оторваться. Вскоре мальчик-самоучка так заиграл, что удивил не только родителей, но и всю деревню. Родители, с трудом собрав деньги, купили Ване гармонь высшего класса – в деревне еѐ называли полубаяном. После школы закончив профучилище, Ванечка работал в Унече. Но каждый выходной и праздник брал он гармонь, выходил на улицу и играл. Боже мой! Что это была за музыка! Неземные мелодии взлетали из-под талантливых пальчиков Вани: то, взметнувшись вверх, лились, ликовали мажорные голоса и будили, призывно манили человека в мир счастья и безбедной жизни; то вдруг, уйдя в другую тональность, плыла на полутонах мягкая, лиричная, богом данная импровизация. Плакали звуки-голоса, тихо вздыхали басы. И снова мажор, торжествующий, звонкий, радостный – полѐт души Вани. Это был дар свыше. Искусно извлечѐнные, изумительные переборы уносились в ночь – и гомонящая ночь затаивала дыханье. Перед талантом склоняли головы деревья, цветы и травы. И умолкали птицы, и всѐ живое вокруг замирало в низком поклоне. Люди выходили во дворы и восторженно шептали: «Вот играет сын Каина – мѐртвого поднимет». Мѐртвых не поднимал, но старые, немощные выползали на улицу, больные открывали окна, капризные дети в колыбелях умолкали. И всѐ это застывало, боясь разрушить гармонию великого таланта и души. Ванечка играл…

28


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Война… Он ушѐл на фронт. Два года родители тщетно ждали весточки от сына. Да откуда ей было прийти? Село было занято немцами. В сентябре 43-го прилетели первые ласточки-треугольнички с фронта. От Вани весточки не было… Каждый день выходили родители навстречу почтальону. Видя их отчаяние, она говорила: «Успокойтесь, напишет вам Ваня, скоро напишет». И вот он, страшный конверт со словами: «Ваш сын геройски погиб в боях за Сталинград». Поседели старики в одночасье, стали часто побаливать и похоронили Ванечку в своих душах. Но боль не отступала, так и жили с ней, горевали. Но страшное проклятие снова повисло над избой Каина. Через год пришѐл другой конверт с размытой, неразборчивой печатью. Незнакомый человек писал, что их сын жив, но из-за некоторых обстоятельств пока не может им написать, что скоро, вот-вот вернѐтся к ним, ждите. У меня не достаѐт дара описать радость воскресших родителей Вани. Но проходили дни, недели, месяцы, Ваня не писал, не приезжал. В каждодневном ожидании прошѐл ещѐ год. Бедные старики с тем письмом отправились в военкомат. Военком, рассмотрев каракули, нацарапанные безжалостной рукой негодяя, молчал, поражѐнный подлостью человека. Внимательно посмотрел он и на конверт с размазанной печатью, всѐ понял: то была злая шутка подонка. Местный житель, исчадие ада, смастерил подобье печати, нацарапал письмо и опустил его в почтовый ящик. Ни на одной карте мира не значилось выдуманное название города. Старики в горе катались по полу, плакали. А когда настал вечер, отправились на облюбованное место кладбища, где должны были их после смерти похоронить соседи. Долго лежали они на траве, причитая и плача, старики молили Бога взять их поскорее. Зашумели деревья в тревоге и тут же умолкли, и поникли травы, и утихли птицы. Чѐрная печаль окутала землю… Вдруг налетели тучи, потухла луна, и померкли звѐзды; небо разверзлось, ударил гром, и водяная стена рухнула наземь… Задрожала земля, застонала, заплакали деревья и травы, онемело чѐрное вороньѐ, и люди застыли в скорбном молчании. Несчастные старики рыдали, их слѐзы смешивались с потоками дождя и неслись в реки, большие и малые. Возможно, влились они в Волгу и омыли косточки Ванечки. Так во второй раз был похоронен воин и талантливый музыкант. А на соседней улице у калитки под проливным дождѐм стояла девушка с прекрасным русским лицом, тронутым двумя скорбными морщинками, в ясных глазах еѐ – печаль. Горькие слѐзы невесты катились по бледным щекам, горячие губы шептали только два слова: «Ваня, Ванечка». Крик еѐ души – отчаянное «Ваня, Ванечка» – рванулся и вознѐсся в небесные дали навстречу душе Ванечки.

Зов родины Россия, нищая Россия, Мне избы серые твои, Твои мне песни ветровые, Как слёзы первые любви. А. Блок

Ей казалось, что поезд идѐт слишком медленно. В ту ночь она не могла уснуть ни на одну минуту. Когда же, наконец, будет граница? А поезд всѐ грохотал, качался, то и дело медленно и подолгу плыл, явно не спеша, на встречу с еѐ родной землѐй. Стук колѐс напоминал Катерине перестрелку, а буханье вагонов – разрывы бомб. Что ей, этой бездушной машине, до еѐ нетерпения, ожиданий, спешки? И захватили Катерину воспоминания. Родилась она и выросла в городе Р., что на Смоленщине. Там окончила девять классов. Война. И вот угон гитлеровцами молодѐжи в Германию. Попала она на военный завод, известный своим вредоносным воздействием на человека. Плохое питание и тяжѐлая работа уносили с каждым днѐм силы Катерины и еѐ товарищей по несчастью. Долго готовили они побег, решились однажды, убежали. Бежали по ночам, днѐм прятались в лесу или полях. Но полицейские ищейки нагнали их на третий день. И бросили их нелюди в концлагерь. Здесь умирали каждый день: хворых добивали, пристреливали, зверски издевались… Иногда лагерь посещали чины высших рангов, играя роль контролѐров-праведников. Однажды один из них, немецкий офицер, остановил внимательный взгляд на Катерине. Бледная, исхудавшая девушка всѐ ещѐ была красавицей. Замечательная стать, стройность, юность русского лица божественной красоты тронули его сердце. И зачастил офицер в лагерь. Каждый раз с обожанием смотрел на русскую пленную, понимал, красавица ни в чѐм не виновата. Проклятая война… И уже не мог жить, не увидев еѐ. В одно из таких посещений он подошѐл к Катерине и прошептал: «Hitler kaput. Ich will nicht toten. Liebe Ket, ich liebe dich» (Гитлер капут. Я не хочу убивать. Милая Кет, я люблю тебя). А Катерина таяла день ото дня. Она не могла больше работать: еѐ подталкивал конвоир, бил по спине и ногам дубинкой. Смерть кружилась над ней. Офицер чудом добился освобождения Катерины из лагеря, взял еѐ в свой дом и вскоре на ней женился. Немецкий офицер был человеком с хорошими манерами и незаурядной внешностью. Он оказался замечательным чутким мужем. Она впервые полюбила горячо и безотчѐтно.

29


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Вскоре наши войска освободили Германию от фашистского ига. Но Катерина долгое время не могла послать на родину весточку, а тем более навестить родных. Сложное было время, еѐ там, в России, не поняли бы. Родилось двое сыновей. Дети говорили на немецком и ломаном русском. Шли годы... В хрущевскую «оттепель», в 60-ых годах, выдали ей, наконец, гостевую визу в Россию. Границу пересекли ночью, а перед рассветом поезд «Берлин-Москва» остановился на одной из небольших станций. Катерина бросилась к двери тамбура. Родина! Дорогая земля! Скатилась по крутой насыпи на родимую землю, гладила, целовала еѐ, плакала. Поднялась в вагон. Окно вагона было открыто. Начиналась летняя гроза. Пузыристый дождь плясал по земле. Длинные молнии, казалось, втыкались в крыши вагонов, дождь лупил по стѐклам, и они плакали. Гроза взволновала Катерину, сердце встрепенулось, радуясь предстоящей встрече с близким и дорогим. Она всѐ тянулась к окну, вглядываясь в среднерусские деревеньки с серыми крышами и деревянной городьбой из частокола. На полях работали машины и сновали люди: на родной земле шѐл их вечный труд. До родного города ехать оставалось несколько часов. Вот она, еѐ малая родина, любимый, уютный городок. Заволновалось, застучало сердце, торопливо, почти бегом, ринулась, расталкивая толпу, на свою улицу. Вот она, дорогая, полузабытая и очень родная. Здесь было всѐ почти так же. Только одни домишки скособочились, а рядом выросли другие, сверкающие свежими красками и новыми шиферными крышами. Она здоровалась со встречными, но старухи не узнавали еѐ, а молодые и вовсе не обращали на неѐ внимания. Сверстников не видно было: вероятно, они рассеялись по России. Еѐ калитка. Забухало в груди, потемнело в глазах. Постучала – на пороге стояла мама. Мама, мамочка! Как же ты постарела за двадцать лет! Ни былой стати, ни яркого блеска в умных глазах, лицо потемнело, плечики усохли, сузились. Мать припала к груди дочери, горько заплакала. Узнала Катерина, что умер отец и еѐ младшая сестра, старшая была замужем и жила на соседней улице. Долго рассказывала гостья о превратностях своей судьбы. Всех поразил еѐ рассказ об образе жизни в Германии. Удивлялись. А Катерина говорила о чистоте немецких городов и сѐл, о высоком уровне культуры и обустроенности быта в немецких домах. Рассказала и о стиральной чудомашине, автомате. Гости верили и не верили сказочным благам в немецкой стране. На кладбище пошла одна. У околицы сорвала пылающие гроздья рябины, любимые отцом. На погосте стояла просторная пугающая тишина. Сердце упало, прислушалась: в небе – лѐгкий перезвон жаворонков и трели иволги. Глаза наполнились слезами. Бросилась к родным могилам, горе распластало еѐ тело на прохладной земле; обнимала могилы и, горько причитая, целовала кресты. Потом долго сидела у дорогих холмиков. «Вы уж не обижайтесь, родные мои, что не проводила я вас в последний путь. Круто распорядилась война моей судьбой. Папочка, вот рябины тебе принесла, родненький. Ты так еѐ любил». Катерина задрожала, и никто не видел, как снова упала она на могилу отца и всѐ говорила, говорила о своей жизни, о тоске по родине, плакала. Над кладбищем пронеслась шумная стая скворцов, потемнело небо: «Милые, светлые мои, прощайте». Горе сжало сердце, заслонило солнце; не было ни мужа, ни сыновей, была лишь она одна и… печаль. Дни проходили в общении со знакомыми и оставшимися в живых родственниками. Вспомнила Катерина о реке, и захотелось ей совсем одной увидеть еѐ, реку довоенных лет. Шла туда ранним утром. Заливные берега заросли высокими, густыми травами. Мелкая алмазная роса обжигала ноги, впиваясь сотнями колючек-капелек. Ею овладело странное желание: снять с себя одежду и упасть в росяные травы. Роса леденила еѐ тело, жгла. Она попыталась встать, но неуловимый, свежий запах трав не отпускал еѐ. И Катерина радовалась жизни. Поднялась. Тело стало упругим и лѐгким. Она побежала к воде. Река дымилась в розовом тумане. Быстро вошла она в холодную воду и поплыла. Звенящая, сильная волна подхватила еѐ и понесла по течению. Но Катерина энергично заработала всем телом, пересекла волну и стремительно поплыла к противоположному берегу. Леденящая вода отступила, и она почувствовала, как благостное тепло разливается по всему телу. Долго плавала, ныряла. Вода, небо, солнце родины ласкали и согревали еѐ исстрадавшееся сердце. И оно от счастья прыгало и пело. Родина… Там, на Западе, солнце жарче и щедрее, небо ярче и голубее, двухэтажный особняк, надѐжный любящий муж, сыновья... Здесь – извечная русская необустроенность и бедность… Гостевая виза подошла к концу. Сердце Катерины разрывалось, раздваивалось, металось между благополучным Западом и Родиной. С тяжѐлой душой оставляла она всѐ с детства знакомое, что с сердцем навеки срослось. Знала, что до конца дней своих оставляла она часть души своей на родной земле. Русская Кэт плакала.

30


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Райнгольд ШУЛЬЦ г. Гиссен, Германия Член литературного общества «Немцы из России», член всегерманского интеграционного совета «Немцы из России», ч лен ме ждународной ас социации писателей и публицистов, а также Берлинского л и т е р а т у р н о г о о б щ е с т в а „ B e r l i n e r - L i t e r a t ur b u n d “ и М е ж д у н а р о д н о г о с о о б щ е с т в а п и с а т е л ь с к и х союзов, правопреемника Союза писателей СССР.

Эмиль и Эмилия Рассказ Часть первая – вто рая депо ртация

Эмиль, трубач русского военного оркестра царского полка, перед отправкой на Дальний Восток прибыл на побывку в родное село Соротчень, на Житомирщину. Отец, трудолюбивый немецкий колонист, пригласил на радостях соседей-хуторян на вечер. Вечер получился с продолжением. Там Эмиль влюбился в самую красивую хуторянку в округе, во фрейлин Шиленберг, в прекрасную и несравненную Эмилию. Еѐ голубые, чистые и глубокие, как карельские озѐра, глаза могли утопить любого. Талия, как у пчелы. А кудряшки у виска сводили с ума. Не думать о ней Эмиль не мог, не умел и не хотел. Оба могли красиво говорить по-немецки, по-польски, по-украински и по-русски. Свадьбу сыграли тут же. Осенью. В 1916 году. Эмиль и Эмилия! Как они танцевали вальс! У зрителей голова кружилась. Вся колонистская округа радовалась этой красивой паре и на шумной свадьбе желали молодым здоровья, счастья, богатства, успехов, много любви и много детей. Молодые не могли надышаться друг на друга, ходили, как дошкольники, крепко взявшись за руки, или она держала его под руку, как будто они всѐ ещѐ шли по церкви после венчания. Люди провожали их добрым взглядом. Голубки да и только! После свадьбы полк Эмиля из Житомира отправился в далѐкую Сибирь – в Иркутск. Молодая жена осталась дома. Сразу после первого письма истосковавшаяся жена одна поехала к мужу на край света, на дальний-дальний восток. Там у них родились первенцы – дочь Линда и сыночек Альфред. Эмиль был видный парень. Красавец-мужчина, в военной форме музыканта, высокий, стройный, со светло-голубыми глазами, с лихими гусарскими усиками и с сигарой во рту, сводил с ума всѐ дамское общество. Он был очень аккуратный, весѐлый, имел много друзей, любил ходить с оркестром по балам, умел красиво танцевать, сапоги его всегда были начищены до невероятного блеска. Кроме жены, Эмиль очень любил музыку и свою звонкую трубу. Эмиль был музыкант от Бога, играл на трубе в духовом оркестре. Бывало, выйдет на крылечко, сыграет такой призывной марш, что полгорода высыплет на улицу, как горох. Толпой люди умоляли поиграть ещѐ. Кланялись. После революции царскую армию большевики распустили и молодая семья сквозь пламя гражданской войны со многими приключениями вернулась на Житомирщину. Постоянные сквозняки в дороге и зверский холод сделали своѐ дело: маленький Альфред простыл, заболел трахомой, начал неправильно развиваться: стал инвалидом – имел большую голову и живот и тонкие руки и ноги. Наконец, возвратились они на родину, в немецкую колонию Сорочин, что недалеко от Пулина. В селе было 640 дворов, к нему причислялись хутора Сорочанка, Людвиговка и Ушичная. Поселились они у его младшего брата. Жили в просторном доме. Крылечко было посередине, на одной половине жила семья Эмиля, на другой – его брат Рихард с молодой женой Марихен. Работали братья от зари до зари. Завели лошадь, корову, поросят, гусей, кур, уток. Спали на железных кроватях с соломенными матрасами. Все подушки и одеяла-перины были сделаны Эмилией из птичьего пера. Небольшой сад служил хорошим подспорьем. Летом детвора всегда могла полакомиться абрикосами, сливами, вишней, яблоками. Пироги и вареники с вишнями были любимыми блюдами ребятишек. Пашня и огород находились рядом и кормили семью. Все без устали трудились в поле. Выпалывали сорняки, окучивали, поливали, собирали урожай. Земля будто чувствовала заботу и бережное хозяйское отношение к ней. Урожаи были обильные. Картошка, лук, помидоры, огурцы, морковь, свекла, подсолнухи... Огородных запасов семье хватало до следующего урожая. Излишки продавались на рынке. Пашня обеспечивала кормом всю живность. Просо, ячмень, овѐс, кукуруза поднимались, как на дрожжах. В результате братья стали жить не хуже других, а может, ещѐ и лучше. Эмилия сама обшивала всю семью – маленьких и больших. Научила всему детей. Все умели шить, варить, вести хозяйство. Роберту и Марихин Бог детей не давал, а у Эмиля и Эмилии ребятишки рождались каждые два года. Райнгольд, Эдмунд, Адалина, Эрвин... Здоровенькие и хорошенькие. Родители были счастливы.

31


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год В соседнем хуторе Пускин жили родители Эмилии. Однажды еѐ мама пришла к дочери помочь в хозяйстве и погостить. Но вдруг неожиданно заболела и скоропостижно умерла в их доме. Этим же летом утонул еѐ брат. Жили своими заботами. Новости из центра доходили к ним уже устаревшими. Но пламя революции продолжало где-то гореть. Только интересоваться этим времени не было: работы на селе всегда много, спать некогда. Но новые порядки докатились и до их тихой колонии. В первую очередь советская власть запретила веру в Бога. В их церкви открыли ветеринарную лечебницу. Молитвенный дом переделали под клуб. Хуторскую систему ликвидировали, как неперспективную. Сѐла стали объединять, началась коллективизация. По дворам с маузером в руках ходили ленивые, полупьяные, босоногие активисты и матерились. Новая власть ломала каменные дома колонистов, их добротные конюшни, коровники. Ломали всѐ, что было построено из кирпича: строили новую хмелесушилку. Скот люди продавали и тайно резали. Попавшихся расстреливали в собственном дворе. Хозяйский дух оптимизма в колониях был сломлен. Коровы бедноты паслись в огородах бывших богатых, но те не смели их выгонять, не смели об этом и говорить. «Мы не против колхоза, только не в нашей деревне», – думали крестьяне и учились держать язык за зубами. Продотряды отбирали последние продукты. После дождя мылись в тазах мягкой дождевой водой, без мыла. От переживаний, голода и грязи заводились вши. Хлеб ели только по выходным. С одеждой было совсем плохо. Появилась новая национальная одежда – фуфайка. Коллективизация сопровождалась слезами, воем, расстрелами. Кормилицу-корову пришлось добровольно-принудительно сдать в колхоз. Землю тоже отобрали, и семья из восьми человек – шесть детей, двое взрослых – стала голодать. Прокормиться становилось всѐ труднее, и нос Эмиля пошѐл вниз. Характер от нужды стал портиться. Он стал вспыльчивым, раздражительным. Детей воспитывал по-военному – пинками, где застанет и куда попадѐт. Где много детей, там нищета. В деревнях начался небывалый голод. Вымирали целыми семьями и сѐлами. Молодѐжь гибла на фронтах. Работать было некому, всѐ зарастало бурьяном. Разруха и голод хозяйничали в стране. Умирали от истощения за столом, в постелях. Чтобы не было эпидемий, умирающие сами спускались в погреба и ложились к уже умершим. Молили Бога об избавлении. Погреба были полны мертвецами. Исхудавшие, высохшие, как мумии, мѐртвые лежали в домах. Хоронить некому. Живые были как тени, и ждали голодной смерти. Смертный смрад стоял в сѐлах – в когда-то самых богатых местах земли. Теперь сѐла стояли мѐртвые. Пустующие дома заселялись беженцами. В вымершие сѐла переселяли провинившихся из других мест, чтобы они обрабатывали землю. Началось переселение народов. Эмиль с семьѐй тоже перебрался в соседний, большой Пулин. Полтора года прожили там. Эмилия устроилась в школе уборщицей. Старшая дочь Линда часто помогала ей. Однажды Линда шла по улице в своѐм бедном латаном платьице, как всегда, босиком. Еѐ окликнула на дороге какая-то незнакомая женщина: – Девочка, ты такая бедненькая, пойдѐм ко мне, я тебе подарю пару своих платьев. Они мне уже всѐ равно малы, а тебе в самый раз будут, – сказала она. И Линда пошла. Когда зашли в дом, в нос девочке ударил странный запах. Женщина прошла в комнату, и через открытую дверь Линда увидела на столе человеческие детские отрезанные руки, ноги и отдельно – пальцы. Она повернулась, выскочила на улицу и, не чуя ног под собой, быстрее ветра понеслась домой. Ей повезло. Прибежала вся в слезах. Руки и ноги дрожат. Рассказала матери. Эмилия подтвердила, что такое бывает. – Сама слышала от людей, что есть где-то целые подпольные цеха, где убивают людей, делают из них студень и пирожки с мясом. И всѐ это продают в городе на базаре. Наживаются таким образом. В городе пропадают люди, в основном молодые, а в пирожках, в мясе иногда находят человеческие ноготки. Это целая банда орудует, и надо быть очень осторожным. Милиции говорить нельзя – там тоже их люди. На улицу больше не ходи и никому больше об этом не говори, а то они и тебя убьют, – сказала Эмилия. – Как сохранить детей в такое время? – вздохнула она. – Давай помолимся, Бог защитит! Людской водоворот набирал обороты. Одних голод гнал из насиженных мест. Другие бежали из колхозов. Третьи боролись, отстаивая своѐ добро. Шѐл 1934 год. Тогда революционные власти приняли новую политику «красного террора» – физического истребления и выселения навечно кулаков, верующих и несогласных. Комиссары ходили по улицам и считали дома. Жители каждого десятого дома выселялись. Мужчин сажали в тюрьму. Всех, кто нанимал помощника, назывался кулаком. Хотя «кулак» спал на соломе и жил чуть ли не в землянке. Он всѐ делал сам, ковал, плотничал, шил и прочее. Семья, как правило, была у него большая, сам в поле с семьѐй сажал, косил, жал и молотил. Машины прикупал. Сам машины чинил, копейку не разбрасывал. Работал больше наймита, но он считался эксплуататором, если нанимал помощников. Тысячи обречѐнных трудяг с мозолистыми руками, безвинных и раскулаченных, стали высылать в Пулин. На местах оставляли только вступивших в партию и бедноту. На десять семей давали одну подводу для вещей, детей и больных. Остальных кормильцев матушки-России гнали, как скот. Некоторых возмущѐнных и непокорных колонистов – теперешних

32


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год кулаков – красноармейцы прикладами заставляли идти на коленях. Через некоторое время их ноги превращались в кровавое месиво. Они не могли даже стоять. Высланных согнали в детский сад. Там был сборный пункт. Одну комнату с игрушками закрыли на замок, в других разместили людей. Эмиль и Эмилия с семьѐй тоже туда попали. На улице было много военных. В саду у них стоял большой котел, в котором солдаты варили суп. Запах от него вскружил всем голову. Малышня, шантрапа всякая, шныряла повсюду. Свои, чужие – не уследишь. Они где-то раздобыли котелки и – к солдатам. Повар-солдат навалил в котелок огромный черпак. Так что малыш еле мог нести. Все семьи радовались и звали малышей кормильцами. Они были счастливы. Солдатский суп был очень вкусный. С макаронами и тушѐнкой. Немцы макароны ещѐ никогда в глаза не видали, они всегда варили самодельные «шеркен». Так все вместе, как цыгане, и жили. А через стенку был детский сад, днѐм там местные дети были, а ночью комнату закрывали на замок. Вечера были длинные, осенние. Электричества не было. Радио никто ещѐ не слышал и не видел. Вечера коротали за горькими размышлениями и беседами. Жильѐ освещали лучиной, свечкой или, в лучшем случае, лампой-коптилкой. Чтобы не так было скучно, по вечерам развлекали друг друга разными весѐлыми или страшными историями. На это тоже свои мастера были. То ли врут, то ли правду говорят, никто отличить не может. А мелюзга всякая тут же первая. Сидят, слушают, рты пооткрывают. Истории с продолжением каждый вечер интереснее становились. Днѐм уже невтерпѐж было вечера дождаться. И вся толпа сидит не дыша, дети вперемешку со взрослыми, кто где устроился. А довольный рассказчик продолжает свою необыкновенную историю. Вдруг, за стенкой, в детском саду, как на железнодорожной станции, задвигался настоящий поезд. Паровоз гудит, с шумом пар выпускает. Колѐса по рельсам стучат. Громко так, и всѐ это за тоненькой стенкой, рядышком, в детском саду. Все оцепенели. Так страшно стало. Все слышали – одновременно. Звуки чѐткие. Наконец, старшие ребята посмелее, толкая друг друга, подкрались к стеклянной двери и заглянули вовнутрь. Там много всяких игрушек лежало. Разные машинки, человечки, кубики, куколки и поезд игрушечный стоял. Красивый, как настоящий: рельсы, паровоз, вагончики. Но все слышат, как он идѐт. Всем ещѐ страшнее стало. Волосы на теле зашевелились. «Herr Welt!» Уже все дрожат. Что такое? Что такое? Мелюзга заплакала. Дверь взломали. Надо же посмотреть, что это такое? Ничего!!! Всѐ на месте. Все игрушки стоят, как стояли. Ничего там страшного нет! А поезд шѐл! Все слышали. Много ведь людей было. Долго всех трясло, успокоиться не могли. Догадки строили. Многие живого поезда в глаза не видали и не слыхали. Поэтому ещѐ страшнее казалось, что это за страшный зверь за стенкой является. Наконец, потихоньку успокоились, прижались потеснее и начали дальше байку слушать. Вдруг поезд снова пошѐл, ещѐ громче, ещѐ чѐтче, ещѐ отчѐтливее звуки слышны. И так рядом, будто уже в их комнате проходит. Слышно было, как клацали буфера вагонов, как, прогибаясь, стонали рельсы. Громко колѐса стучат и всѐ в такт: «Чух, чух, чух! Чух, чух, чух! Чух, чух, чух!» Загудел! Чуть паром не ошпарил. Ну, как настоящий, только не видать. Но слышно! Все разом вскочили. Страх навалился нечеловеческий. Мурашки по телу разбежались. Руки, ноги отнялись. Дрожь проняла. Перепугались пуще прежнего. Дети рѐв подняли. Взрослые опять в садик бросились. Ничего! А Эмилия с женщинами в сторонке молиться кончила и говорит: – Das ist ein Zeichen! Это знак, знамение! Повезут нас куда-то на поезде – далеко-далеко! Я уже на поезде ездила, точно так же всѐ было. Так же колѐса по рельсам стучали, и гудок такой же был. Через пару дней собрали народ на этап, приехали подводы, семьи погрузили на телеги и повезли на вокзал. Народу на железнодорожную станцию согнали много. Было, как в муравейнике: кто кричит, кто плачет, кто смеѐтся, кто крестится, кто молится. Кто устал от всего – лежал, скрестив руки и закрыв глаза. Когда народ собрали, погрузили всех в чѐрные от паровозного дыма товарные вагонытелятники. Там уже были деревянные нары. Кое-как разместились – поехали. Куда – никто не знает. Ехали долго, страшно хотелось есть и пить. Вагоны были битком набиты народом. Открывали двери только раз в сутки, для того, чтобы выкинуть мѐртвых и набрать воды под надзором вооружѐнных охранников. Место, где всех вышвырнули из вагонов в ночь, называлось Тунгуда, в 40 км от Белого моря и города Беломорска. Карелия. Север. Снег. Промѐрзшие озѐра. Дремучий лес. Колючий ветер. Всю зиму – темнота. Солнца нет. Климат суровый, не то что на Волыни. Вечное поселение – для скорого вымирания. Карельские берѐзки маленькие, с бородавками, утолщениями, наплывами на стволе, перекрученные на ветру, давали колонистам молчаливый пример стойкости. Лишь бы в сердце тлела надежда, а в душе жил Бог. Он слышит политые слезами молитвы. Даѐт силы просящим. Вера вселяет в души надежду. Надежда – силу. Библию сохранили все. Без вины виноватые. Без родины. Без крыши над головой. Без будущего. Без всяких гражданских прав. О Германии вспоминать нельзя. Не раз повторял Эмиль тихонечко детям: – Мы рюкзакдойче. С одним рюкзаком наши деды в Россию пришли, с одним рюкзаком наши внуки вернутся в Германию. Всѐ, что мы нажили в мозолях, в поту, в слезах, в крови, останется «за так» в России. Останутся и наши могилы, лишь память о нас сохранили бы внуки! Ведь мы – их фундамент. Россия спасибо не скажет, а они? Внуки? Может, когда-нибудь в Германии вспомнят о нас и напишут книгу о наших страданиях? Дай Бог им счастья!

33


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Родной язык запретили, и немцы картавили на русском. Униженные и обездоленные трудяги осваивали новые края. Всех людей как-то расселили в бараки – по нарам. Хорошо было тем, кто успевал занять место около печки. Крайним было хуже. За ночь спящие примерзали к нарам. О лечении не было и речи. Людей актировали, как казѐнные вещи. Списывали с довольствия, вычѐркивали из списка. Над конторским крыльцом висел кровавый плакат: «Железной рукой загоним человечество к счастью!» А что это такое – «счастье», уже многие забыли, наверное, оно уже было, это когда был хлеб, а ты не хотел есть. Кормили очень плохо, суп назывался «баланда». Хлеба давали совсем мало, постоянно хотелось есть. Младшенький сыночек Эрвин, заболел корью, его положили в больницу. Сыпь по всему телу, весь в болячках, стонет – смотреть больно. Эрвин был на волоске от смерти, но выжил. Его ходили навещать Эмилия и Адалина. Старшая дочь Линда оставалась дома с детьми. Советская власть начала оформлять новые документы. Эмиля превратили в Емелю. Писарчук сказал, что истинное, сказочное, русское имя – это Емеля, а Эмиль – это пережиток проклятого буржуазного прошлого. Спорить не стали – опасно! Емелю и других мужчин сразу забрали и увезли в посѐлок «Летняя-1» на лесозаготовку. Лес нужен был для строительства Беломоро-Балтийского канала. Сталинская идея – братская могила длиной в двести двадцать километров, заваленная человеческими костями, замордованных каторжным трудом и голодом, – соединяла Белое море с Онежским озером. В результате Москва становилась портом пяти морей. Страна крепла, а люди умирали от слабости. Вечером в киножурналах показывали романтику и героизм на стройках промышленных гигантов: дымящиеся трубы фабрик, гудки белых пароходов, смеющиеся лица лесорубов-стахановцев, перевыполнявших норму для кино. Лесоповал – это тяжѐлый и опасный труд. Тракторов не было. Брѐвна вывозили лошадьми. Деревья пилили вручную, лучковой или двуручной пилой. Рабочий день – без ограничения, пока норму не выполнишь. Лесорубы спали на делянках. Со временем спецпереселенцам предложили самим строить себе жильѐ. Семья Отто (восемь человек) договорилась с семьѐй Райнветер (четыре человека) построить дом на двоих. Сделали его в течение года. Это был двухквартирный бревенчатый дом. Квартиры однокомнатные. Пока его строили, семьи жили в Тунгуде. Помаленьку стали обживаться. Дети пошли в школу, но одеть было абсолютно нечего. Обуви нет, и Эмиль сделал школьникам обувку – «Klosen» – по-русски «трепы» – деревянная подошва, а сверху кожа. В них дети ходили в школу. Пока дойдѐшь, ноги себе чуть не поломаешь: к деревяшкам налипал снег и получалось, что идѐшь, как в цирке на ходулях. Потом, когда немножко обжились, Эмилия сшила всем бурки с лаптями – такие сапоги из ткани и ваты по принципу фуфайки. У кого детей было поменьше и были побогаче, бурки носили с галошами. Весной всей семьѐй раскорчевали участок под огород, посадили картошку. Затем Эмиль построил сарайчик. Купили козу, появилось своѐ молочко. Старшие мальчики завели кроликов, они быстро размножались. Почти каждое воскресение ели крольчатину. Потом купили кур, и на столе чаще появлялась яичница. Затем приобрели поросѐночка. Осенью – кормил лес. Собирали ягоды. Заготавливали грибы. Охотились. Рыбачили на лебедином озере. Жить стало легче, жить стало веселей! Пока это всѐ осилили, Эмиль тяжело работал в тайге на лесоповале, но получал очень мало – двадцать пять рублей в месяц. На ноги надеть нечего, обуви купить негде. И Эмиль отморозил себе в лесу обе ноги. Долго лежал в постели дома – больницы в посѐлке не было. Эмилия лаской, заботой, молитвами поддерживала дух больного мужа. Часами читала ему Библию. Рассуждала, убеждала, умоляла, плакала. Какой-то фельдшер приходил, чем-то мазал, но, в конце концов, большие пальцы на обеих ногах Эмилю отрезали. Заживали раны долго, а больничные в то время не платили. Семья еле-еле сводила концы с концами. Все заботы, вся тяжесть легла на плечи жены. Эмилия была кроткая, тихая, ласковая и мастеровая женщина, умела очень хорошо шить. Она познакомилась с местными карелами и финнами, и ей стали делать заказы на шитьѐ. Приходили даже из других деревень. Она работала днями и ночами. Спала возле своей машинки. Было счастьем, что они сумели привезти ножную швейную машинку «Зингер», она спасла семье жизнь. Очень помогло ещѐ то, что младший брат Эмиля – Райнгольд – оказался в Америке. На Украину иногда приходили от него письма. Райнгольд писал, что ещѐ в 1915 г. он разузнал у людей, где ходят большие грузовые корабли. Забрался на корабль и спрятался в пиломатериалах, а когда очень захотелось есть, вылез и признался во всѐм команде. Пятнадцатилетнего худого и голодного парнишку команда приютила. Его помыли и накормили. В Америке он попал к хорошим людям, у них не было своих детей и они его усыновили. Они его вырастили и женили. Детей Бог не дал. В 1938 году в Карелию пришло извещение, что Райнгольд в Америке овдовел, заболел и умер. После него остался дом, который власти продали и теперь ищут наследников, чтобы поделить и передать наследство. Прислали двести американских долларов. Эмиль был в лесу. Эмилия с Линдой куда-то ездили за этими долларами и где-то обменяли их на рубли. Это была огромная помощь. Эмилия всех одела и обула в тѐплую и недорогую одежду. Все были несказанно рады неожиданному спасению. Молили Бога за усопшего. Эмиль сказал, что смерть его брата спасла их всех от голодной смерти.

34


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Но местные власти узнали, что в семье были доллары, и Эмиля начали таскать по милициям. По несколько дней его не бывало дома. Приходил заросший, злой, запуганный и угрюмый. Часто прятался, чтобы избежать встречи с людьми. Иногда говорил: «Если бы мы эти доллары не истратили на детей, я бы их им отнѐс, чтоб отвязались». Хоть и не молодые уже Эмиль и Эмилия, а всѐ ещѐ не могли наглядеться друг на друга. Когда они шли по улице, шептались, как в молодости. Они ходили так же, как раньше, крепко взявшись за руки, или она держала его под руку, как будто шли по церкви на венчание. Люди провожали их добрыми взглядами. Трудно вам, голуби! А вы, как птенчики! Тем временем в Карелии за четыре года в семье прибавилось ещѐ два братика. Места рождений получались, как у цыган: Линда и Альфред родились в Сибири, Райнгольд, Эдмунт, Эрвин и Адалина – на Волыни, Виктор и Володя – в Карелии. Детей в семье стало восемь, а с родителями – десять человек. У большой любви – большое гнѐздышко. Семья подрастала и крепла. Иногда после бани в стиранной, чистой рубахе выходил Эмиль на своѐ ссыльное крылечко, подносил к губам свою трубу, и журавлино-лебединая песня летела над сонными карельскими туманами. Труба пела и плакала, вспоминала, тосковала и звала вперѐд. Разрывала душу. Старшая дочь Линда тоже брала свою старенькую гитару, и концерт у крыльца собирал народ на праздник души и памяти. Сходились музыканты и зрители. Звучали в сумерках, в полголоса, немецкие песни. Эмилия без устали строчила за окном свою торопливую мелодию на швейной машинке «Зингер». Всѐ родительское счастье – в детях. А детям хорошо в отчем доме, когда там тихо, уютно, тепло и сухо. По вечерам собирались соседи на тайное собрание «Андахт». Изучали Библию, тихонько пели песни, молились, делились новостями. Негромко отмечали праздники – Рождество, Пасху. Учили детей, радовались друг за друга, крепли в вере. Семнадцатилетний сын Райнгольд легко и красиво рисовал, два-три штриха карандашом – и на белой бумаге появлялось лицо натурщика, передавался его характер и настроение. Фотография была редкостью, и он делал людям множество рисунков. Простые люди и ссыльные, красноармейцы и начальство, приходили к нему с просьбами. Художник никому не отказывал. Однажды, его рисунки увидел комендант, подивился, повосхищался и посоветовал ему учиться. – Ты же талант, парень! Люди коменданта уважали: Липнитский был хороший, добрый человек. Через некоторое время он принѐс адрес. Вместе выбрали наиболее удачные рисунки и отправили в большом конверте за казѐнный счѐт. Ответ пришѐл удивительно быстро. В нѐм сообщалось, что в академии приятно удивлены самородным талантом молодого спецпереселенца. Несмотря на соцпроисхождение Райнгольда Отто, в виде исключения его зачислили вне конкурса и без экзаменов на заочное отделение в Ленинградскую художественную академию. Тут же выслали программу обучения и задания за первый семестр. В конце учебного года он ездил в академию сдавать зачѐты. Учился легко и хорошо. Эйц, Эдик, хоть и маленький, а уже помощник. Научился лошадьми управлять и в лесу отцу помогать. Вывозит лес на конной тяге. На санях между брѐвнами его еле видно. Красавица Адалина в тринадцать лет стихи наизусть знает, слова красивые в рифму складывает. Люди дивятся. Некрасивое – красиво скажет. Заслушаешься. Умница, не по годам. Эрвин будет мастером. Из полена кухонным ножичком такие ложки выстрогает, что лучшего подарка во всей округе не найти. Карельские малыши кроликов кормят, коз пасут – справляются. Старшую дочь Линду выдали замуж в двадцать лет за Фрайгана, друга отца, и она ушла из дома. До замужества работала на железной дороге, укладывала шпалы, но еѐ муж – Юлиус – был грамотным, добрым и состоятельным человеком. Он перетянул еѐ в свою артель, и теперь она вязала кружева на дому. Он человек верующий, вдовец. В наследство ей досталось красивое синее платье с вышитой виноградной кистью на груди, под которой билось золотое сердце. В новом двухквартирном доме молодая семья Фрайган подружилась с семьѐй из соседнего житомирского села Солодыри: Эмилией и Асафом Шульц и их тихим сыночком Гельмутом. Было у них ещѐ два сыночка и дочка, да умерли. Умер и брат Эмилии – Артур. Погоревали вместе, поплакали, да делать нечего, надо дальше жить. Жили дружно и, как могли, весело. Чтобы не бегать по морозу вокруг дома в гости, мужчины пропилили в разделяющей их стенке дыру в бревне, и женщины выручали друг друга хлебом, солью и разговорами в длинные зимние вечера. У Эмиля с Эмилией в семье осталось ещѐ четыре школьника и три малыша. Швейная машинка Эмилии, не зная устали, продолжала строчить белыми ночами напролѐт, а на заре в дремучем лесу повторяло эхо стук топора Эмиля. Не вымерли. Обживались немцы на новых местах вечного поселения. Постепенно стали замечать красоту Карелии и влюбляться в этот суровый северный край. В белые ночи. В долгое эхо. В утренние туманы. В журавлиный крик. В лебединое озѐро. В хрустящий снег. В чѐрное небо. В белые снега. В огромные синие озѐра. В свою голубую мечту. И рождались в избитых душах прекрасные песни. Слова снежинками падали в сердце вместе с первым снегом, светились с весенним солнцем, с грибным дождѐм, с жѐлтыми золотыми листьями. В разных краях, оставляем мы сердца частицу, В памяти бережно, бережно, бережно встречи храня. Вот и теперь, мы никак не могли не влюбиться,

35


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Как не любить несравненные эти края? Долго будет Карелия сниться. Будут сниться с этих пор Остроконечных елей ресницы Над голубыми глазами озѐр... Но пришѐл 41 год...

Часть вторая – третья депортация

22 июня 1941 года началась война. По ночам в небе страшно гудели самолѐты. В магазине сразу не стало хлеба. Немцев-мужчин стали забирать в тюрьму. Эмиля забрали тоже, но потом выпустили, так как семья у него была большая, и сам он был нездоров. Высылать стали уже в начале июля. Утром приехали две телеги, погрузили всю семью. Эмилия из вещей взяла только постельное бельѐ, одежду и швейную машинку. Эмиль отрубил всем кроликам и курам головы и побросал тушки в мешок. В другие мешки набрал картошки и всѐ, что было в доме съестного. Всех эвакуированных ссыльных привезли на железнодорожный вокзал и погрузили в товарные вагоны. В вагонах, на станции, люди жили почти две недели. Съели всех кур. Наконец, собрали немцев со всей округи в один эшелон и повезли в неизвестность. В вагонетелятнике уже были двухъярусные нары. В тесноте на нарах одна семья лежала над другой, как селѐдки в бочке. Старые и малые. Больные и здоровые. Через две недели в такой обстановке люди начали болеть. Врачей в поезде не было. Лекарств тоже. Питание ненормальное, заболели животы. Все хотят в туалет. А туалета нет – есть параша – тяжѐлое деревянное ведро, типа бадьи, и пристроили его возле нар, потому что свободного угла не было. Кругом нары, а на нарах люди. Если кому-то приспичит, то двое из семьи сидящего на параше держали тонкое одеяло вместо занавески. На это надо было смотреть два месяца. А запах какой... И так во всех вагонах. Люди начали умирать, как мухи. Семья Эмиля попала в вагон на нижние нары, а над ними разместилась семья, в которой было четверо детей: десяти- и двенадцатилетние девочки и шестимесячная двойня. Малыши заболели. Они кричали до хрипоты день и ночь. Все люди в вагоне молились, чтобы Бог прибрал их. Вскоре один умер. Его завернули в тряпки и везли, пока поезд на другой день не остановился. Пришѐл часовой с винтовкой, открыл дверь вагона, но хоронить подальше от железнодорожных путей не разрешил. Бедные родители спустились с насыпи, выкопали ямку, положили туда без гроба этого малыша. Нарвали в поле цветов, обложили его в ямке, засыпали землей, поплакали и поехали дальше. Даже место не запомнилось. Вокруг лишь лес, луга, болота, да телеграфные столбы. Люди в вагонах опухли от голода и слѐз, а начальник конвоя махал перед носом пистолетом, обзывал всех недобитыми фашистами, которых надо убивать, как бешеных собак. Иногда поезд подолгу стоял на станциях, но вагоны были закрытые. Снаружи ходили часовые. Через несколько дней умер второй ребѐнок у этих людей. Его похоронили также у железнодорожной насыпи на неизвестном километре. Примерно в конце августа поезд пришѐл в Котлас. Из всех вагонов вытолкали людей и погнали к реке. Там всех перегрузили в огромные грузовые баржи-скотницы. В трюмах тоже были двухъярусные нары, посередине стояла сделанная из железной бочки круглая печка-«буржуйка». Еѐ так прозвали, потому что она пожирала много дров, но абсолютно не хранила тепло. Пока топишь – тепло, а сгорят дрова – сразу холодно. Народу в баржи загнали очень много. Потом пришѐл колѐсный буксирный пароход и потащил баржи вверх по реке. Тащил долго – целый месяц, в верховья реки Вычегды, до таѐжного леспромхоза Усть-Нембаза. Прибыли туда в конце сентября, на берегу уже лежал снежок. Там всех погрузили на подводы и повезли двенадцать километров в лес, на пятый участок лесоповала, в бывший лагерь для заключѐнных. Его окружал шестиметровый бревенчатый забор, на каждом углу – вышки для часовых. В лагере кругом валялись пустые грязные бочки, всякий хлам. В бараке на каждую семью дали одну комнату, посередине – знакомая «буржуйка». Эмиль, Райнгольд и другие мужики пошли пилить на дрова брѐвна из этого забора. Натопили печку и стали греться и сушиться. На следующий день дали карточки в котлопункт и на хлеб. В котлопункте по карточкам наливали в котелок или в кастрюльку суп с комарами из турнепсных листьев и давали одну ложку каши, хоть в ладошку, хоть в консервную банку. Хлеб давали по норме. Рабочим на сутки – шестьсот граммов, детям – триста, иждивенцам – двести граммов. В котлопункт ходили всей семьѐй каждый со своей посудой. Все носили с собой ложку, мужчины – в нагрудном кармане, как сейчас носят авторучки. У многих она была самодельная, деревянная. Сначала из семьи ходил за питанием кто-то один. Но соблазн был большой. Он получал в котелок суп на всю семью, отходил в сторону и тут же жадно хлебал из котелка гущу, а жидкость приносил домой. Люди это видели, меж собою это обсуждали. Голод разделил людей. Во всех семьях стали питаться отдельно. От недоедания все были истощены, росли подозрительность, недоверие. Первым на новом месте в год приезда умер младший брат Эмиля – Рихард, не дожив даже до сорока трѐх лет. Похороны были каждый день. Всех выживших вновь прибывших определили на работу. Взрослых – на лесоповал, малолеток и доходяг – на подсобные работы. Эмиля увезли в лес. Райнгольда назначили нарочным – хлебовозом. Каждый день восемнадцать километров туда и столько

36


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год же обратно. Он таскал в рюкзаке на делянку лесоповала для рабочих хлеб из пекарни. Сам голодал, хоть и носил за спиной хлеб, но корки отломить не смел. За недостачу – тюрьма. Да и хлеб – это жизнь других. Разве можно? Он очень уставал, выбивался из сил. Рюкзак тяжѐлый, сил нет, времени тоже, в лесу ждут на обед хлеб. Он спешил. В конце апреля на севере в лесу ещѐ лежит снег по колено. Но дороги уже раскисли, ноги мокрые, обувь плохая. Однажды он очень вспотел и прилѐг в лесу на снег, отдохнуть. Простудился и получил двухстороннее воспаление лѐгких. Всего неделю проболел и 5 мая 1942 года умер, в 19 лет. Самая главная надежда в семье умерла первой. Эмиль, Эмилия и все дети очень убивались. – Была в семье одна шѐлковая ниточка и та порвалась, – причитала Эмилия. Особенно плакал старший сын Альфред. – Лучше бы я умер, – кричал он навзрыд. Через три месяца, в этом же году, в августе, в двадцать один год умер Альфред. Он был с детства слабенький, инвалид, а тут – постоянное недоедание, сквозняки (лето было дождливое, сырое, холодное). Он простыл, тяжело заболел и, – его не стало. В декабре не стало семилетнего Виктора. Он заболел бронхитом. Болел недолго – лекарств не было. В январе умер от воспаления лѐгких четырѐхлетний Владимир. Семья таяла на глазах. Родительское сердце не выдерживало свалившегося горя. Глаза помутнели, запали, волосы поседели, лицо осунулось. Молодые выглядели, как старики. Кругом слышен стон, рыданье и слѐзные-слѐзные долгие молитвы. Невинные дети умирали первыми. Затем умирали здоровые огромные мужики. Они тяжело работали, и им надо было много еды, а есть нечего. Они сгорали от работы и голода. Замерзали по дороге. Как в блокадном Ленинграде тела, занесѐнные снегом, находили на лесных делянках. Спасти их было нечем, а горе пережить почти невозможно. Разум, сердце и нервы были на пределе человеческих возможностей. Организм работал на износ. В декабре сорок второго года семьи переехали из леса, с пятого участка, в посѐлок УстьНембазу, что стоял на другом берегу реки в двух километрах от деревни Усть-Нем. В посѐлке семью Эмиля из пяти человек: - Эмиль, Эмилия, Эйц, Адалина и Эрвин – поселили в малюсенькой кинобудке местного сельского клуба. Морозы были сильные. В день давали четыреста граммов хлеба, черпак бульона и двадцать граммов конского мяса. Потом, для поддержания жизненных сил, стали выдавать людям немолотый овѐс. Из вещей всѐ, что было, проели. Ночевали в плохо отапливаемом клубе. Ложились спать на нары, прижавшись друг к другу. Всюду клопы и вши. Люди раздевались у костра и трясли над огнѐм свою одежду. Клопы и вши падали в пламя и стреляли, как патроны от винтовки. Люди болели дизентерией, туберкулѐзом, тифом, цингой, от которой на щеках появлялись синие пятна и зубы выпадали. Люди заваривали вереск, сосновые почки. Пили, приговаривая: «Чай! Чай! Выручай! Меня силой накачай! Я от чая замечаю: много силы получаю. Если чаю не попьѐшь, где же силушку возьмѐшь? Чай смакует жалкий раб, чай попил, – совсем ослаб». Подкрашенный кипяток поддерживал температуру тела. Дети всѐ равно простывали, болели и умирали, умирали, умирали... Но взрослым болеть было некогда. Начальство торопило, у них свои заботы – планы. Шла война. Фронт требовал леса. Рабочим выдали старые солдатские одеяла. Их рвали на куски, обматывали ноги, получались дендюры. Ботинки были на деревянной подошве и промерзали насквозь. Но всех гнали в лес, на трѐхсотый участок, восемнадцать километров пешком. Пилили, пилили, пилили... Валили лес, выполняли норму. Женщины и дети тоже работали, но недалеко от жилья. В марте сорок третьего года Эмилия с Адалиной пилили чурки для парового трактора. Вдруг, смотрят, Эмиль идѐт – шатается. Больнойбольной. Еле живой пришѐл с дальней лесной делянки. Был сильный мороз. Все лохмотья на нѐм промерзли насквозь, до самого тела. Замѐрзшая одежда не гнулась и стояла колом, как железные рыцарские доспехи. Его раздели, напоили кипятком, растѐрли тело снегом. Он как свалился в кровать, так больше и не поднялся. Только попросил закурить, а нечего. Тогда послал он Эмилию к соседке обменять на сигарету свою реликвию, свою трубу. Эмиль высох, как щепка. У него был сильнейший кровавый понос. Дизентерия. Кушать вообще было нечего, лечить – тем более. Пайку съели на неделю вперѐд. Голод. Эмиля накрыли одеялом и всеми тряпками, что были в доме. Силы покинули его, и он заснул. Эмилия просидела у его постели всю ночь. Утром она натопила печку и сварила луковый суп без соли, без картошки. Это было лучшее, что нашлось. Деликатес. Праздничное блюдо. Она послала детей будить Эмиля. Через минуту перепуганные дети сообщили, что он уже холодный. Папа умер. Сплошной разноголосый, хриплый, страшный вой заполнил кинобудку. Страшно поверить в случившееся и не поверить невозможно. Как жить дальше? Поплакали, поплакали, помолились, да делать нечего. Слезами горю не поможешь. Помыли его, а одеть-то совсем не во что. Как хоронить? Тогда Эмилия одела ему старые постиранные кальсоны. Завязала все верѐвочки. Надела нижнюю рубашку. Но ноги – голые.

37


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Она разрезала пополам свой чулок, сшила на швейной машинке концы, получилось два чулка. Натянула их на холодные, босые худые ноги, вроде, как одетый. Чулки привязали верѐвочкой к коленям. Местный фельдшер поставил диагноз – порок сердца – и выдал свидетельство о смерти. Так от холода, голода, болезней и переживаний, замученный рабским трудом, кротко умер в нищете отец семейства, бывший зажиточный немецкий колонист из Житомира Отто Эмиль Карлович. Трубач, великолепный музыкант с великосветскими манерами валил лес. Он был хороший столяр. От нужды и несправедливости зачерствело сердце, ослабло тело, устала душа. Обессилев, выменял он перед смертью свою трубу у местной комячки, которой очень понравилось, как она блестит, на последнюю в своей жизни сигарету. Отмучился Эмиль в пятьдесят два года, отгоревался, хоть и вины за собой не имел и в наследство ничего не оставил. Всѐ отобрали у него, даже жизнь. На улице мороз сорок градусов. Как хоронить? Копать могилу людей не давали: все на работе в лесу. Как хочешь, так и поступай. Хоть так на кладбище вези и там оставь. Некоторые так и делали. Покойника увозили на кладбище на санках и там закапывали в снег, чтобы весной похоронить, когда земля оттает. А весной и косточек не находили – дикие звери съедали. Иногда обессилевшие люди забирали кресты на дрова, холмики потом сравнивались, и от человека никакого следа не оставалось. В такой мороз могилу копать невозможно: земля, как бетон. У Эмилии и детей не было сил копать. У них от голода и горя руки-ноги дрожат. Надо переждать. Несколько дней жили вместе с покойником. Эмиль лежал на единственной кровати. Места нет – спать было негде. Мѐртвым нужен холод, а живым тепло. Решили: пока морозы не спадут, его поднимут наверх, на чердак кинобудки. Там была холодная комната. Легко сказать, да как это сделать? Лестница на чердак крутая, почти вертикальная. Как затащить наверх мѐртвого мужчину слабой женщине с маленькими детьми?! Но другого выхода нет. Эмилия взяла старую простыню. Эмиля переложили с кровати на простыню и всей семьѐй потащили мѐртвого отца и мужа на чердак. Дети – Эйц, Адалина и маленький Эрвин наверху, а Эмилия – снизу. Раз, два, взяли! Ещѐ раз, взяли! Когда уже почти вытащили его наверх, простыня лопнула и мѐртвый, застывший Эмиль рухнул вниз на Эмилию. Все вскрикнули, и плач перешѐл в рѐв. Выли, как волки в тайге. Эмилия ушиблась, и сил больше не было ни у кого. Теперь придѐтся его за руки и ноги тащить, а он весь окоченевший, тяжѐлый. С плачем побежала Эмилия на улицу, в мороз, по людям. Стала стучаться в дома, кричать и просить помощи. Наконец, она вернулась с каким-то скрюченным стариком. И все вместе кое-как затащили покойника наверх, на чердак. Эмилия накрыла его порванной простыней, и так он лежал там, неделю или больше. Потом спали морозы, выглянуло солнышко, заметно потеплело, но всѐ равно был ещѐ морозец задиристый. Эмилия пошла в контору, выпросила лошадь и гроб. Это был даже не гроб, а тара, обыкновенный грубо сколоченный щелястый ящик из необстроганного мокрого горбыля. Доска с неошкуренной древесной корой, не обрезанная по краям. Так иногда, на скорую руку, делали ящики для хранения картошки. В столярке этих ящиков много, впрок заготовили. В такой гроб положили Эмиля в его бедной одежонке. Рано утром Эмилия и оставшийся старший сын Эйц поехали на кладбище копать могилу. Дети выскочили к саням, помогли погрузить Эмиля. Эмилия помолилась, поплакали, потом она велела детям идти домой. Маленькие Адалина и Эрвин остались дома. Целый день голодные малыши ревели от горя и смотрели, смотрели, смотрели в окно. Уже вечер наступил. Сумерки опустились на землю, а Эмилии и Эйца всѐ нет и нет. Неужели ещѐ что-то случилось? Уже тѐмная ночь за окном, а их всѐ нет. Наконец они приехали. Заплаканные малыши уже уснули на холодном подоконнике. Замѐрзшая, голодная и уставшая Эмилия давай печку топить. Дома холодно. Дети, не евшие весь день, держатся за юбку, не отпускают. Эмилия стала готовить, что Бог послал, а сил нет, упала бы и уснула, но нельзя. Бог даст силы, выстоит и в этот раз. Эйц повѐл на конюшню бедную окоченевшую лошадь. Пока распряг, пока вернулся, – полночь. Целый день долбила Эмилия с сыном, на кладбище, мороженую землю. Но так и не выдолбили могилку. Они уже хотели выкопать яму глубиной с гроб, чтоб он хоть в земле был. Топором и ломом долбили и долбили... Искры летят, а ничего не отламывается. Лопата вообще не берѐт, руками выгребали мороженые куски. Гранит – не земля. Сил нет больше, а уже темнеет. Придѐтся, видно, так гроб оставить, снегом завалить, да жалко – собаки растащат. Стала Эмилия молиться да причитать, просить Бога о помощи. Вдруг смотрят: в сумерках едет на санях коми-охотник из леса. – Что вы тут делаете ночью? – удивился он. – Да вот! Мужа хороню, – ответила усталая Эмилия. Хорошего человека Бог послал. Он подошѐл, скинул шубу. Как он начал долбить, рубить, колоть мороженую землю. Сила-то в нѐм мужская! Костѐр развѐл, землю отогрел, сами отогрелись. Выкопал он могилку глубиной метр с небольшим, так, чтобы гроб можно было закопать. Ночь опустилась, и гроб опустили в могилу при звѐздах. Закидали мороженой землѐй, как камнями. Засыпали сверху снегом, да так и оставили. Вот будет лето, если будем живы, тогда всѐ и сделаем, придѐм всей семьѐй и поправим могилку. – Спасибо тебе, добрый человек, за помощь, – сказала Эмилия и опять заплакала. – Дома-то кто-то ещѐ остался? – спросил он. – Вот этот сынок старший, а дома ещѐ двое голодных ждут. За год пятого хороню, – Эмилия заплакала навзрыд и стала молиться по-немецки. Незнакомец вздохнул, сходил к своей лошади, вытащил из саней подстреленного зайца и отдал Эмилии. – Ну, ладно, мне тоже пора. Не горюй, женщина. Всем теперь нелегко. У нас тоже беда. Похоронка с фронта пришла. Сына на войне убило. Жена ослепла от слѐз. Мать при смерти. В других

38


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год семьях то же самое. Где больше, где меньше. Кругом горе и слѐзы. Бог даст, всѐ пройдѐт, всѐ обойдется, – сказал он и исчез в ночи. – Спасибо, добрый человек! – крикнула в темноту Эмилия, прижала зайца к груди и тоже села в сани. Эйц крикнул лошади, и та с радостью рысцой побежала домой. Так скромно похоронили Эмиля в деревне Усть-Нем в Усть-Куломском районе в Коми АССР. Сегодня, наверное, на тех местах и следов не осталось. Лес стоит. От голода и холода почти все мужчины постепенно вымерли. Работать в лесу становилось некому. Умер Эмиль, и вместо него забрали на работу его дочь – Адалину. Вообще-то, там, где трудились немцы, механизированный труд исключался, но она была маленькая, щупленькая. Еѐ поставили пилить чурки на электропиле, чудо-технике того времени. Однажды, к вечеру, к ним пришѐл какой-то доходяга, посмотрел на работающих детей и сказал: – Мужики мрут от такой работы. И вы, и мы, все здесь передохнем. Бегите отсюда, девчата! Вот ваше спасение, – он достал из кармана какую-то газету. Там была статья, что в Коми АССР в город Сыктывкар в посѐлок Красный Затон эвакуирован из Карелии Пиндушский судостроительный завод. Руководство завода разыскивает своих бывших рабочих, а также набирает людей, имеющих фабричные и строительные специальности для работы на заводе. Кто желает вернуться на завод, просят откликнуться. Потом приехали вербовщики. Старшая дочь Линда сразу завербовалась с Фрайганом на Краснозатонскую судоверфь и уехала в Сыктывкар. Там уже начинали работать Пиндушские станки и пилорама. Комендант Липнитский был старый знакомый ещѐ по Карелии и относился к людям довольно хорошо. Линда работала на лесозаводе на навалке бруса. Женщины вручную грузили мокрый тяжѐлый брус на сани или телеги, которые тянули лошади. Рабочих кормили в заводской столовой. Питались по талонам. Новый посѐлок расположился в четырнадцати километрах от Сыктывкара, столицы Коми АССР, на другой стороне реки Сысола. Из города добирались на теплоходе около часа. Посѐлок располагался на красивом берегу большого озера Выльты, по-коми – «Новое озеро», которое соединили с рекой каналом. Сюда собирался на ремонт и зимнюю стоянку весь речной флот со всех северных рек. В лѐд вмерзало много колѐсных и винтовых пароходов, теплоходов, катеров, барж и шаланд. Здания в посѐлке были в основном деревянные. Вдоль улицы тянулись деревянные тротуары. Вначале образовалось два небольших посѐлка – Судоверфь и Затон. Приехало много народа, и завод заработал на полную мощность. Пилорамы пилили лес в три смены. Строили деревянные баржискотницы, давали пиломатериал фронту и строили себе жильѐ. Дома росли, как грибы. Многие, но не все, хотели завести своѐ хозяйство и строиться. Они не доверяли советской власти, боялись, что, как только они заживут хорошо, опять всѐ отберут и сошлют ещѐ дальше. Но семьи помоложе вынуждены были строиться. Со временем посѐлки слились в один большой и красивый рабочий посѐлок городского типа – Красный Затон. Сразу за посѐлком начиналась тайга, она кормила и обогревала. В конце лета все были на огородах или в лесу, копали картошку, собирали щавель, ягоды, грибы, мужчины охотились и рыбачили. Кто как умел создавал запасы на зиму. Постепенно определилась основная промышленность. На базе Карельской пилорамы возник лесозавод, а эвакуированная судоверфь переросла в Вычегодский судостроительный судоремонтный завод – ВССЗ. Затем образовался техучасток, который следил за руслом рек и земснарядами, углублял их фарватер. Позже организовали лесхоз, отдел рабочего снабжения (ОРС), ЖКО (жилищнокоммунальный отдел), больницу, профилакторий, школу, вечернюю школу, школу ФЗО, ГПТУ, готовившее рулевых мотористов и судовых поварих для речного флота. Открылся речной техникум, детские сады, ясли, магазины, клуб, кинотеатр на четыреста мест, подсобное хозяйство. Население посѐлка, около двенадцати тысяч человек, было многонациональное. Кроме коренных коми, здесь жили преимущественно люди, высланные по национальному и политическому признаку. Это были раскулаченные всех национальностей: русские, украинцы, финны, эстонцы; бандеровцы, власовцы, освободившиеся уголовники, вербованные и всякие другие. Люди подневольные, много пережившие, перестрадавшие, но трудолюбивые и послушные. Среди них было много русских немцев, трудармейцев, спецпереселенцев и вечнопоселенцев. Они имели много общего и много различий. Все немцы имели вначале запрет на работу под крышей. Они находились под государственным, гласным, комендантским надзором и обязаны были раз в месяц отмечаться у коменданта. Без письменного разрешения и сопровождающего НКВД запрещено было удаляться дальше 15-и километров от места жительства. За самоволку давали 20 лет каторжных работ. Спецпереселенцы и вечнопоселенцы различались ещѐ по одному признаку. Умершие вечнопоселенцы хоронились только в местах ссылки. Покойник, даже после смерти, оставался на месте ссылки под арестом и не освобождался от наказания. Смерть не освобождала от произвола власть имущих даже на том свете. Спецпереселенцы считались наказанными пожизненно. В случае смерти родственники могли забрать тело и похоронить со своей роднѐй на кладбище в соседнем лесопункте, теоретически – на родине. Сосланные жили тихо и покорно. Вольным было руководство и пароходские – экипажи судов. «Водоплавающие» в основном были вербованные, в посѐлок также наведывалась лимендская и котласская шпана. Весной и осенью приезжие устраивали между собой многочисленные и жестокие кровавые драки. Шли стенка на стенку, экипаж на экипаж. Во многих заборах не хватало штакетников

39


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год и кольев. Потом все разъезжались, уплывали, и опять становилось тихо. Летом в посѐлке мужчина на суше был редкостью. Все были на работе: кто на реке, кто на пароходах, кто на лесосплаве. Зимой, наоборот, посѐлок оживал: пароходские были на берегу. В конце января в Усть-Нембазе в контору вызвали Адалину и объявили, что еѐ вместе с другими направляют на работу в Затон на лесозавод. Адалина очень боялась, что еѐ туда не возьмут. Ей только что исполнилось пятнадцать лет. Она была очень худая, хрупкая и маленькая. Если не возьмут на работу, не дадут продовольственные карточки, то и нечего будет есть. Голода боялись все – жили впроголодь. Люди старались вырваться из леса, из нищеты. Как выжить? Перешивать было нечего, и швейная машинка всѐ реже и реже строчила свои рисунки. Эмилия часто болела и ходить пешком с малыми детьми не могла. Из большой семьи они оставались втроѐм: Эмилия, Эйц и маленький Эрвин. Больные, малолетки и доходяги жили в лесу, в бараках. В феврале сорок третьего года восемнадцать завербованных, взрослые и их дети, пошли в Затон пешком. Среди них была даже одна женщина с грудным ребѐнком. Дорога неблизкая – триста пятьдесят километров. Шли восемнадцать дней, по двадцать километров в день. Зима, холодно, одеты в лохмотья. Старая, рваная, плохая одежда не грела. В пути голодали. Хлеб, который дали на дорогу, съели ещѐ на базе. Всю дорогу жили на милостыню. Шли из деревни в деревню с протянутой рукой. Никто не верил, что дойдут, но добрались. Когда пришли в Затон на завод, в отделе кадров им сказали, что так их не примут. Все должны были пройти ещѐ четырнадцать километров – вымыться в бане, прожарить вещи и принести справку с печатью, что у них нет вшей. Что-то наподобие медосмотра. После всем выделили жильѐ и дали продуктовые карточки – на шестьсот граммов хлеба и абонемент в котлопункт. На другое утро прибывших поставили работать у станка. Работали много и тяжело, без выходных, по двенадцать часов в день, с семи утра до семи вечера. Заводской гудок рано звал на работу. Нормы были высокие. Денег не платили. Работали ради пайки, чтобы выжить. В мае сорок пятого кончилась война. Люди радовались, обнимались, плакали от счастья. Спешили передать новость дальше. День превратился в стихийное массовое гулянье, в сплошной праздник под открытым небом. Пожарные в духовом оркестре играли без устали и перекуров. Фронтовики-инвалиды с заплаканными глазами пили бражку. По весне, сразу после ледохода, перебралась в Затон на большом колѐсном пароходе «Пропагандист» и Эмилия с оставшимися детьми – Эйцом и Эрвином. Из вещей осталась только одна швейная машинка. Все поселились у старшей дочери Линды. В одной комнате проживали Линда с мужем, Адалина, Эмилия, Эйц, Эрвин, три сестры Клят и Герта Вегерт – десять человек из разных семей. Из мебели были только нары, стол, сундуки и гвоздики на стенках. Появилась надежда, стало легче дышать. Не было войны. Были под комендатурой, но обещали отменить карточную систему. В магазинах появился коммерческий хлеб, потом появился вольный. Зарплату стали выдавать деньгами. Люди потихоньку начали выпрямляться. Эмилия первое время пыталась шить на швейной машинке, но силы еѐ были на исходе. В конце весны сорок седьмого года Эмилия заболела гнойным плевритом и слегла в постель. Врачи взяли анализы и отправили Адалину пешком в больничный городок, чтобы специалисты там дали заключение и установили диагноз. За ответом велели прийти через две недели. Через две недели врач спросил взволнованную Адалину: – Вы кто ей будете? Чей это анализ? – Моей мамы, – ответила Адалина. – Вы не говорите ей, но она дольше двух недель не проживет, – сказал врач, сунул в руку бумажку с диагнозом и ушѐл. Лучше бы он этого не говорил! Адалина заплакала. – Это же мать моя! Никого на свете нет у нас ближе. Как мы без неѐ жить будем? Всю обратную дорогу проревела белугой. Едва различая дорогу, добрела до дому, вызвала на улицу сестру Линду и объявила страшную новость. Обе ушли подальше от дома в лес и заголосили от надвигающего горя. Наплакались, умылись и пошли домой. Дома не смели показать свои слѐзы, чтобы мать не догадалась. Ровно через две недели Эмилия умерла, она выглядела очень уставшей. До последней секунды была в здравом уме. Ей было всего сорок девять лет. В июне было уже тепло. Похоронили еѐ красиво. Одели ей клетчатую кофточку, юбку. Гроб сделали из сухих строганных досок, в деревянный крест врезали надпись. Гроб украсили живой зеленью, полевыми цветами, венками из пихты. С работы выделили людей рыть могилу, первую на новом месте. Собрались родственники, друзья, и Эмилию повезли за Затон, на кладбище. Похоронили буквально в четырѐх метрах от дороги, так как люди всѐ ещѐ были обессилевшие и не могли идти дальше в лес, корчевать и хоронить глубже. В холмик из песка зарыли новый сосновый крест. Черенком лопаты сделали крест на могильном холмике. Сверху обложили венками и цветами. Помолились. Земляки сказали много красивых слов, спели христианские песни. Поплакали и пошли обратно в Затон. Через пару дней, рядом с еѐ могилкой, сѐстры посадили берѐзку, словно живой календарь.

40


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Антонина ШНАЙДЕР -СТРЕМЯКОВА Берлин, Германия

Дедушка Голодный

 Рассказ  

Если спросите о Старом Гессе, пожмут плечами: кто такой? На вопрос о Дедушке Голодном реакция последует незамедлительно – улыбнутся, огорчатся, начнут, точно к больному, приглядываться: «Про Дедушку Голодного не слыхал? Приезжий, что ли?» А всѐ потому, что прозвище это было известно далеко за пределами не только Степного Кучука, но и Родинского района, может, даже и края. И мало кто знал, что умный, уважаемый немец Гесс и попрошайка Дедушка Голодный – человек один и тот же. Бабушки и матери пугали им малышей, дети постарше увязывались за ним, как за экзотическим стариком Хоттабычем, невесть откуда взявшемся, – такой же высокий, высохший и непонятно во что одетый. И хотя его моложавое, гладкое, с припухлыми губами и приятными чертами лицо было всегда чисто выбрито, над ним потешались, как над существом доисторическим. В те далѐкие годы в огромной некогда стране, по названию СССР, или Советский Союз, российские немцы находились «под комендатурой», то есть не имели права отлучаться без разрешения из района проживания. За нарушение данного указа полагались сроки в исправительно-трудовых лагерях и даже расстрел, однако Дедушка Голодный, будто указа не было, жил по своим законам – свободно расхаживал не только по сѐлам района, но и края. Время было военное, всем было трудно, но ему подавали. Появлялся он, как правило, незаметно. Едва закрывалась за ним дверь, как раздавался «попрошайнический куплет», который наизусть разве что слабоумный не знал. Занятые домашними делами, люди от неожиданности вздрагивали, но прерывать артистичный голос никто не осмеливался – он действовал как гипноз. И в притихшем окружении, которое до этого кричало, ругалось и шумело, старый Гесс «пел» так, что внутри всѐ холодело и люди застывали, как застывают в ожидании фотовспышки. О завораживающем эффекте его «действа» судачили и на колхозных собраниях, и во время перекуров, и где-нибудь в путях-дорогах, и даже у речки, когда в жаркие дни умудрялись на несколько минут отлынить от колхозных дел. Вспоминали и в простых житейских разговорах; посмеиваясь, сравнивали: «Голодный, как Дедушка Голодный! Голос как у Дедушки Голодного, проникает... Дѐргается... Нарядился... Появился... Поѐт... Испугал, как Дедушка Голодный!..» 

Немцы-спецпереселенцы в россказни о Гессе не верили. Может, так никогда б и не поверили, если б случайной свидетельницей лицедейства не оказалась красавица Эрика. Всю силу этого колдовства ощутила она в гостях у соседки Матрѐны, что пригласила еѐ с белокурой десятилетней дочуркой отведать немыслимый по тем временам деликатес – красный борщ. Дверь Матрѐниной избы открылась внезапно, и на пороге возник Дедушка Голодный. В таком качестве уважаемого Гесса, плохо говорившего на русском, Эрика видела впервые и потому перестала жевать, от удивления едва не поперхнувшись... Одна нога, завѐрнутая в лохмотья, втиснута в галошу, другая – в старый валенок. На тѐмном платочке – вязаная шапочка, на ней – шляпа, поля которой для надѐжности притянуты лѐгким шарфиком. Под разорванными ватными брюками проглядывали другие, далеко не новые. Из фуфайки, перетянутой бечѐвкой и подчѐркивавшей юношескую худобу, серой мышью клочьями торчала вата. Сумка из грубой рогожи болталась у бедра. Словно слепой, Дедушка Голодный протянул красные от мороза руки с почти до локтей задранными рукавами фуфайки. Яркий солнечный зайчик слепил, и он отодвинулся в тень. И вдруг – взгляд споткнулся об удивлѐнные глаза-омуты Эрики... Эрочки... От неожиданности он вспыхнул, а протянутые ладони едва заметно дрогнули. Но секундное это замешательство, похоже, только одна она и заметила. Отстранѐнно взглянув на хозяйку, он сделал вид, будто Эрики тут не было, и запел знакомую всем песенку так проникновенно, что женщины застыли. К голосу прибавлялось и «действо» – танцевали не только руки, что взлетали и опускались в такт словам, но и тело с приклеенными, казалось, ногами. Не отрывая их от земляного пола, он изгибался так, что становилось непонятным, почему не падал. 

Я Дедушка Голодный без роду, без племени... Подайте несчастному вознаграждение: Хлеба кусочек, картошечку, Молока глоток и лепѐшечку, Морковку, фасоль, творожок, Яйцо, чесночок и лучок, Можно, конечно, муку и сырок, А не жалко – сальца малый кусок.

41


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год 

– Не много ли? – не сразу пришла в себя хозяйка. Слыша выражение неудовольствия, старик начинал обычно «притчу» заново. Так случилось и в этот раз. Он только запел было «Я Дедушка Голодный...», как хозяйка безобидно остановила его: – Хватя-хватя. Щас, – и кивком головы пригласила за собой в прохладную кухоньку. Не реагируя на огромные глаза гостьи, Гесс вышел. Мать с дочерью молча переглянулись. Малышка первая нарушила тишину: – Мне его жалко. Он какой-то не такой, как все попрошайки. – Да, не такой, а песенку всѐ же на русском выучил, – тихо отозвалась мать. Вернувшись в комнату, хозяйка, у которой на фронте был муж и единственный сын, о ком молилась она денно и нощно, вздохнула: – Прости нас, Господя, грешных! – и перекрестилась, глядя на образок в углу под рушником. – Вто ´рый раз на неделя приходя. Лучок дала и картошки. Каб данѐс! Каб даро ´гой ня замѐрзло! Рукавицы стары нашла. И чем тольки он зямлянку свою топя? Гостья сидела, словно оглушѐнная. – Хучь и немяц, а жалко, чалавек всѐ жа... – рассуждала хозяйка. – жизня родицца. И на кой тольки ляд ента вайна Гитлеру нужна? И чо он добива-атся? – Спасибо, Матрѐна, за угошшение, – очнулась, наконец, Эрика. – Накормила... Сегодня готовить не надо – не будем и топить. Выстынет... Ну, да ничо! Потепле укроемся, прижмѐмси друг к дружке – не замѐрзнем, поди. Встану пораньше и протоплю. – Знашь, он даж красивай... – задумчиво произнесла хозяйка. – Даром, што так адет. И грамотным кажатся. Ня знашь? – Говорят, музыкант, в городах будто бы раньше выступал. – Оно и видно!.. – К нашим он не ходит. Ежли и приходит, только, чтоб о новостях рассказать. Его, как ходячее радио, встречают. Всѐ знает: и что на фронте делается, и у кого где кто народился, и у кого где кто помер. «Театр» этот Матрѐна представляла потом обычно в лицах, и Эрике оставалось лишь подтвердить силу того, что видела, после чего в россказни о попрошайке поверили, но относиться к нему стали неоднозначно. Большинство немцев смеялось: «Молодец, старик!», но находились и такие что осуждали. К вечеру следующего дня Дедушка Голодный, чисто выбритый, явился к Эрике. Приветливо поздоровался. В добротном ещѐ полушубке, в солдатской шапке и старых, но подшитых валенках он смотрелся очень даже неплохо. Встречая его на улицах села, она всякий раз почему-то терялась, а сегодня особенно – в памяти всѐ ещѐ отзванивал проникающий в душу голос. Сейчас перед нею был совершенно другой человек. Ответно поздоровавшись, она подала ему тяжѐлый массивный табурет, единственно приличное сиденье в землянке, а сама примостилась на колоду. Под строгим взглядом красивых глаз он в молчании подошѐл к высокой печке, с которой выглядывала девчушка, и протянул ей небольшой свѐрток из листка чистой тетради: – Не замѐрзла? Я вот гостинец принѐс. Зашуршала бумага, и девочка с придыханием позвала: – Ма-а-ам!.. Эрика поднялась и увидела несколько квадратных карамелек. «Подушечки», – называли их в народе. – Зачем вы? – засмущалась она. – Мне другая пища нужна – не маленький. – А ходите так... как днѐм... зачем? Всех наших позорите. – Чем позорю? Видом? Так для спектакля это. Без него и подавать ничего не будут. – Немцы все работают. А вы? – В колхозе? За палочки? Да я лучше кривляться буду. – Над вами же смеются и издеваются! – Кто смеѐтся-издевается? Начальство? Э-это не оно-о, – протянул он, – это я-я издеваюсь! Несчастный народ не понимает, что в стране Дьявола живѐт и ему служит. А я служу себе и людям нашим – всякие весточки разношу. – А жить как, не работая? Жмыха не дадут, отрубей... Соломы не подвезут... Чем избушку топить, корову кормить? С печки вкусно потянуло сладким тягучим запахом. – Вот она, поди, первый раз конфеточку пробует. Служить Дьяволу за жмых и солому? Не-ет, не дождутся. А солому для печки и за бутылку самогона купить можно, – и, помолчав, добавил. – Лучше скажи, что про мужика из трудармии слышно? – Скоро год уже как ничего нет. Жена одного, с которым он вместе был, говорит, что его вроде бы списали1. 1 По причине дистрофии многих трудармейцев списывали: полумёртвых клали на обочину дороги, иногда погружали на платформы товарных поездов, где люди и умирали.

42


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год – Ты молодая, красивая... Тебе о себе и ребѐнке подумать надо, замуж выходить. Ты многим нравишься... – Тут и мужиков нет! Кому нравиться-то? – усмехнулась она. – А я чем не мужик? – заискрились, совсем помолодев, глаза. – В город переберѐмся, работу там найду. Ты не думай – я всего-то на 15 лет старше. Эрика подошла к печке. Девочка тихо посапывала возле бумажки, на которой оставила две конфетки для матери. – Я мужа ждать буду, – вернулась она к своему сиденью. В обществе двух этих одиноких, беззащитных и милых существ пятидесяти семилетний Гесс чувствовал себя легко, тепло и уютно. С ними жизнь обретала смысл. Его тело отдыхало сегодня от постылой «работы», а на душе был праздник. Уходить в одинокую, чуть тѐплую землянку не хотелось, но старый Гесс знал жизнь и понимал, что может лишь надеяться и ждать. Эрика закрыла дверь и задумалась... И до войны ей, сироте, не сладко было, а сейчас и совсем тошно. В трудармии, куда вскоре после депортации призвали, всѐ думалось о больной дочери, которую пригрела Матрѐна, и Эрика рискнула – бежала. Не вернули, слава Богу... Сейчас картошка есть, лучок и чесночок, иногда жмых – жить можно. А старый Гесс... такой как сегодня вечером, даже в сравнении с мужем выигрывал… Затем до самой весны они не встречались. Рассказывали, что комендант ругает его и грозится «прибить», если увидит в других районах. Гесс, казалось, внимательно выслушивал ругань, но, как только тот заканчивал, протягивал, словно в издѐвку, руки и начинал цветастую аппетитную песню: «Я Дедушка Голодный...» Однажды ходок коменданта почти у самого села нагнал Гесса, возвращавшегося из дальнего пути. Старик по привычке затянул было свою песенку, но комендант начал безжалостно хлестать его бичом. Возможно, и забил бы в злобе – спасло любопытное пацаньѐ, выбежавшее из лесочка на уже слабое «Я Дедушка... Голодный...» Увидев ребятишек, комендант длинно выматерился, ударил коня, что, сорвавшись с места, умчал своего яростного хозяина. Какое-то время Гесса после этого видели только в колхозах своего села – наверное, отдыхал, а, может, и осторожничал. В дни, когда он попрошайничал, разговоры колхозников сводились к тому, что «приходил Дедушка Голодный», что «поѐт он складно», что «и мужик-то он ничо, и согласилась ба с ѐм». Кто-то отмечал, что и песня его «интяресняй стала», кто-то – что «одеваться стал получше». 

Поближе к лету надумал он в сумерках навестить Эрику. Подходя к землянке, ещѐ с улицы услыхал истошный детский крик. От предчувствия беды всѐ в нѐм дрогнуло, и он заторопился. Рванул дверь и – увидел картину, от которой заговорил в нѐм инстинкт дикого зверя, отчаянно защищающего жизнь. Девочка металась по маленькой комнатушке, а безногий на култышке сосед гонялся за нею без брюк. Гесс явился вовремя: со словами «немчура проклятая» мужик поймал девчонку за косы и подмял еѐ под себя. Разъярѐнный Гесс схватил первое, что попалось под руки, – табурет. Вне себя от бешенства он с силой ударил насильника по голове. Мужик обмяк, ткнулся лицом в земляной пол, придавив собой задыхающуюся девочку. Отшвырнув его, Гесс понял, что тот не дышит... Девчушка душераздирающе кричала. Бросив табурет, он поднял еѐ на руки и, прижимая к груди и покачивая: «Чь-чь-чь!..», – вынес на улицу. Опустившись на траву, усадил на колени и, пока она не перестала всхлипывать, в задумчивости поглаживал светло-русую головку. Придя в себя, тихо поинтересовался: – – А мама где? – В бригаде ещѐ. – Ты вот что, – негромко сказал он, печально глядя в напуганные, красные от слѐз глазѐнки цвета бирюзы, – если спросит кто, почему кричала, скажи, что змею видела. Завѐрнутая тѐплыми руками, девочка уснула, а он всѐ покачивался и покачивался. Эрику в темноте он, скорее, почувствовал... На его тихий зов она легонько ойкнула. – Ты только не пугайся – он ничего уже не сделает, – тихо, точно убеждая и еѐ, и себя, начал он. – Вынеси одеяло. Бедняжку в сарае на соломе положить надо. Не замѐрзнет, поди. Нам с тобою тяжѐлая ночь предстоит... 

К вечеру следующего дня жена безногого соседа искала по селу пропавшего мужа. Ещѐ через день заговорили о неожиданном исчезновении Эрики с ребѐнком. Приставания соседа к красивой немочке секретом не были, и вскоре все успокоились, решив, что они поладили. Изрыгая ругательства, озлобленная жена осталась при мнении, что «проклятая фашистка» увела еѐ «дурака». Какое-то время дедушка Голодный отвлекал внимание взбудораженного народа, затем и он пропал. С тех пор прошло немало лет. Притупилась и выветрилась острота издевательств над российскими немцами, забылся безногий мужик, забылась бы, возможно, и Эрика, если бы не память о своеобразном и симпатичном старике. Вспоминая его песенку, манеру и голос, жители тех мест улыбаются, рассказывая истории, в которых не обходилось и без Эрики, – замуж, мол, за него вышла и счастлива.

43


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Роман МАЛЬЦЕВ г. Ленинск-Кузнецкий, Кемеровская обл.

Рассказ длиною в жизнь Рассказ

Однажды довелось мне побывать в здании старинного вокзала на Онлайн стрит в Лондоне. Зал ожидания был пуст. И только на одном из диванов сидел, задумавшись и опершись на трость, седой благообразный человек. Я расположился напротив него. Вскинув голову, он оживился, словно ожидал именно меня: «Я вижу, вы приезжий?». Мне ничего не оставалось, как подтвердить это. Слово за слово, мы разговорились. И вот что поведал мне мой собеседник. Родился я в семье не очень богатой: отец мой был кожевником, мать – портнихой. Понимаю – банально. Из всего прочитанного мной добрая половина произведений и автобиографий знаменитых людей начинаются именно так. Но, не в моѐм случае – я не знаменитость. Я описываю правду, и изменять еѐ ради того, чтобы рассказ показался интересней, не готов. Так что, кого такое начало не устраивает, может смело отложить данную рукопись и забыть о ней. Отвлекся. Ну, ничего. С вашего позволения продолжу. В учѐбе я преуспевал, всегда тянулся к литературе. Мать с отцом возлагали на меня большие надежды, и я стремился оправдать, как только мог, их ожидания. Жили мы в Лондоне на Онлайн стрит, рядом с огромным вокзалом, вернее сказать не с вокзалом, а с ветками маневровых путей, которые шли к перронам. Наш дом находился под мостом, величественно возвышавшимся на больших колоннах. Из-за него солнце редко заглядывало в окошко моей комнаты. По этому гигантскому мосту – зонту от света – тянулась магистраль в несколько полос. В памяти – воспоминания о постоянной тени. Все яркие краски в сумерках моста как-то терялись, обретая тѐмно серые, тусклые тона. Знаете, как в немом чѐрно-белом кино? То же ощущал и я. В четырнадцать лет в моей жизни, как мне тогда казалось, произошло великое событие. Я написал свой первый рассказ. Конечно, это нельзя было назвать рассказом, в полном смысле этого слова, но для меня это было моѐ первое волнительное достижение, и своей корявой писаниной я гордился, как отличник гордится своей очередной пятѐркой. Помню, показал его родителям, мать, потрепав меня по голове, сказала, что я молодец, а отец, улыбнувшись, дополнил, что я должен так держать, продолжать старательно учиться и из меня выйдет толк. Светясь от счастья, гонимый ветром и хвалой родителей, крепко прижав тетрадку к груди, я выскочил на улицу. В те минуты, казалось, свет моего счастья освещает все уголки под нашим мрачным, обрюзглым мостом. Я торопился поделиться счастьем со своими друзьями, ведь они играли в моѐм рассказе главную роль. То есть рассказ был о нас: обо мне и моих друзьях и о том, как мы проводим время вместе. Друзей у меня было немного, точнее сказать – четверо. Мери Эн, Билл Толлер, Стиви Шон и Хилл Столи. Мы были очень дружны. Приятели мой рассказ встретили на ура! Всем он очень понравился, лишь Мери, не по годам рассудительная, ей было двенадцать, задумчиво сказала: «Как-то неправдоподобно!» На что Стиви, вступившись за меня, парировал, сказав, что сама бы сначала что-то написала, а потом маячила своим недетским умом. Мери слова огорчили, но виду она не подала, зато я заметил. Я знал еѐ хорошо и выучил все повадки на пять. Одним из главных моих качеств была наблюдательность, я замечал многое, то, чего другие не видели. Возмущаясь, думал, почему я вижу, а другие нет? Но было и ещѐ кое-что. Мери мне очень нравилась. В виду всех этих обстоятельств ей не удалось скрыть от меня свою обиду. Сидя в нашем укромном месте в кустах за будкой электроподстанции, мы мечтали, что когданибудь мой рассказ напечатают, и мы прославимся благодаря этим листкам бумаги. Наши грѐзы расцвели и понеслись, словно вольные гнедые по малахитовым лугам. Мы мечтали, кто кем станет, когда вырастет. Мери хотела стать учителем. Это и не удивительно. Билл – юристом, хотя честно сказать, на юриста он не тянул, в свои пятнадцать был слишком ограничен в кругозоре, да и застенчив. Стиви – геологом. Он постоянно подбирал красивые камушки и тащил домой, где бережно хранил. Коллекция у него была внушительная. Его мать всѐ это не слишком радовало, но с увлечением сына она мирилась. Отца у Стиви не было, погиб в геологической экспедиции. Наверное, поэтому она и терпела кучу камней в доме. А камней действительно была куча. Желание Хилла было простым. Он мечтал стать машинистом поезда. Хилл любил путешествия и постоянно много читал о других странах, рассказывая нам потом прочитанное долгими часами. Я же, конечно, хотел стать писателем.

44


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Как были наивны, просты и светлы наши мечты в тот день. Сейчас, вспоминая его, я всегда улыбаюсь. Славный вечер завершился образцово-показательной грозой, несколькими молниями, жестяным, не страшным громом и не долгим ливнем. В воздухе, наполненном озоном, Стив внѐс предложение: на одной из колонн, у которой была свалена куча битого кирпича, построить подмостки и краской написать мой рассказ, как он сказал: «Чтобы все видели!». Предложение встретили на ура. Заняться подмостками решили на следующий день. Но ожиданиям нашим не суждено было сбыться. На улице стоял сентябрь а, как всем известно, в Лондоне и так постоянно дождь, а уж осенью от него и подавно не спрятаться. Казалось, последние солнечные деньки закончились. Родители ограничили время нашего гуляния. Дни сократили свой солнечный марш и пролетали быстро и незаметно. Сидя по домам в долгие дождливые вечера мы строили свои воздушные замки. Смотря в окно на потоки мутной воды, несущие из центра города к окраинам кучи разного мусора, я думал, что когда вырасту, обязательно женюсь на Мэри и стану великим писателем. Как был я глуп тогда… Наворачиваются слѐзы. Извините… Каким прекрасным было детство! Как немного я хотел от жизни! Как мало мне нужно было для полноценного счастья! Мэри! Зеленоглазая девочка со смешным вздѐрнутым носиком и еле заметными веснушками на переносице. Она рядом, еѐ рука в моей! Думаю сейчас, если бы она была со мною рядом, в этой реальной жизни, мне было бы легче перенести потери и лишения, которые не только составили всю мою жизнь, но и наполнили еѐ жгучей болью и унынием по несбывшемуся и потерянному, безвозвратно ушедшему в прошлое. Осень – пора тоски. Деревья надевают жѐлтые платья и плачут разноцветной листвой по теплу и солнцу, грациозно кружа в воздухе последний свой вальс. Тучи становятся тяжѐлыми. Мелкий дождь, похожий на пыль, переходит в ливень. Он безжалостно рвѐт их одежды, втаптывая яркие весѐлые листочки, оголяя чѐрные ветки. И уже вскоре от прекрасных дев в жѐлтом остаются согнутые и тѐмные скрюченные старухи с костлявыми пальцами. Яркие краски тускнеют. Слякоть заполняет всѐ вокруг, выступая грязными пятнами на жѐлтокрасно-оранжевых дорожках аллей и погружая в меланхолию. Беспощадно топя всѐ светлое и прекрасное. Погребая под тяжестью грязи последние нотки фантасмагории. Вот то примерное описание, что сейчас чувствует моя душа. Но это не полный спектр ощущений. Лишь малая крупица! Отвлѐкся… Вскоре солнце снова показалось из-за туч. И я с нетерпением бросился на улицу в наше укромное место. Там уже все собрались и ждали только меня. Друзья были очень недовольны моей задержкой. Не откладывая на завтра то, что можно сделать сегодня, мы приступили к нашему маленькому строительству. Хилл умудрился даже где-то банку белой краски раздобыть. Работа кипела. Но как она быстро началась, также быстро и закончилась. Как у всех мальчишек, так и у нас был общий враг, сын мясника – Рис со своими дружками. Они, как только могли, и при любом удобном случае, нам вредили. И этот раз не стал исключением. Завидев нашу весѐлую суету, Рис и его подхалимы поспешили к нам. Надавав для убедительности подзатыльников, под смешки и глупые шутки, ватага с радостью разнесла наши труды в щепки. Мы, конечно, попытались отстоять свою грандиозную стройку. Но оборона потерпела крах. Тихо ретировавшись, уже из-за кустов, мы наблюдали, как рушатся наши надежды. Видя это, Стиви даже заплакал. Если б вы только знали, как нам тогда было обидно от бессилия и несправедливости. Жестокий мир бессердечно вторгся в наш маленький светлый мирок, накрыв его грозовыми тучами, разрушив без остатка, не оставив даже пыли. Я понимал Стиви. Чувствуя в горле ком и закусив губу, я сам сдерживался из последних сил, так как позволить себе заплакать не мог. Рядом сидела Мэри. Она с пониманием ласково взяла мою руку в свою и крепко еѐ сжала. Как это было прекрасно! Первое, незабываемое трепетное прикосновение, пускай даже при таких обстоятельствах. По еѐ прикосновению я как по книжке читал: держись – я с тобой, я рядом, я не уйду. Держись! Я тоже тебя люблю! Во мне бушевали два чувства: горечь и ликование. И я был рад им. Не случись того, что произошло, возможно, я бы никогда не почувствовал это бархатное тѐплое прикосновение. Появись возможность повернуть то время вспять и изменить ход тех событий, навряд ли я променял бы то прикосновение на свой рассказ. В тот день мы поклялись во что бы то ни стало возвести свой мост к небесам, я имею в виду к колонне, и всѐ же написать рассказ. Назло всем, всему миру! Доказать, что мы, хрупкие и маленькие, готовы и можем противостоять всему вселенскому злу. Но время шло. Дни напролѐт лил дождь, как из ведра. За проливными дождями полетел хлопьями снег. На смену снегу пришла весна. Так, незаметно для нас, пролетел год, его сменил ещѐ один. Мы не прекращали дружить, но вот приступить к реализации задуманного не могли. Неведомая сила всѐ время нам мешала, вставляя жизненные палки в колѐса нашей телеги – мечте. Время поглотили дела более важные. Да и мы повзрослели. Улица ушла на второй план. Хозяйство, работа – встали на первое место. Мы уже не были теми четырнадцатилетними подростками,

45


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год жившими в розовом мирке. Мы стали взрослыми. Так незаметно, без нашего согласия, суровая реальность забрала у нас детство. Безжалостно бросив в объятья взрослой бессердечной жизни. Вскоре по Лондону поползли слухи – не за горами война. По Европе топтался фашистский сапог Гитлера. Но как бы все ни готовились к еѐ началу, она явилась неожиданностью. Как это обычно и бывает. Наверное, из-за того, что мало кто верил в неѐ или не хотел воспринимать всерьѐз. Такой неправдоподобной она казалась, где-то там, далеко от Лондона. Люди всегда наивно полагают, что горе обязательно обойдѐт их дом стороной, ведь с ними такого просто не может случиться. Не осознавая, что обманывают себя. Скрывая за тонкой вуалью надежды и лжи истинные страхи, в которых боятся сознаться самим себе! Мужчины добровольно уходили на войну. Лондон опустел. Редки стали променады. В глазах запоздалых вечерних прохожих читался страх и паника спешащих по домам, под гнѐтом сумерек, наступавшим на город. Люди не знали, что делать и как себя вести. Ночью вой противовоздушных сирен раскалывал непривычную тишину на мелкие осколки, осыпая топотом быстрых шагов мостовые, отражая их эхом от стен. Фонари разрезали небо яркими крестами. Наспех облачившись в выданную форму, мы с друзьями взяли винтовки, сухпаѐк и отправились на фронт. С собой я прихватил и свою детскую рукопись, надѐжно спрятав еѐ под шинель. Мой рассказ, некогда забытый, получил второе существование. Он стал нашей отдушиной, частицей той жизни, которая осталась там, за спиной и теперь казалась нереальной. В листы, исписанные неровным почерком, мы вдохнули новую жизнь. Новыми главами стали эпизоды нашего военного бытия. Мы часто вспоминали слова Мэри о том, что в них не хватает реалистичности. Ох, как она была не права! Этими строчками, написанными детской рукой, мы теперь не только жили, мы ими дышали, и не могли надышаться. Короткие передышки между боями были заняты дополнением рассказа. Рукопись с каждый днѐм росла, становясь толще, наполняемая жизнью, наводнѐнная нашими мыслями, мечтами, чувствами, переживаниями и горем от потерь однополчан, слезами радости побед и негодованием поражений. Бумага стерпит всѐ, теперь она терпела все ужасы и лишения войны. Радостей в боевых буднях было мало. На страницах больше властвовала смерть, кровь и отчаянье. Стерпела она и дату гибели нашего друга Стива Шона. В один из вечеров он с товарищами отправился в разведку, откуда из пяти человек вернулся только один. На расспросы, где остальные, вернувшийся лишь пояснил, что группа попала в засаду, а уходя – разделилась, и где остальные он не знает. Знает только, что командир отделения погиб, это точно. Мы всѐ ещѐ ждали и верили в то, что уж наш-то проныра Стив точно вернѐтся. Но пришѐл вечер, вечер сменила ночь, за ней – понурое утро и мелкий дождь, а его всѐ не было. К следующему вечеру последние надежды рухнули. Возвратился раненный разведчик. Он-то нам и сказал, что видел как Стив погиб, прикрывая отступление. Мы долго не могли прийти в себя от потрясения, вся наша сознательная жизнь прошла с ним бок о бок. А теперь его не было. И больше не будет никогда. Мы больше не увидим его весѐлого прищура и заливного смеха. Никогда! Впервые за все месяцы, годы войны, мы осознали весь тот ужас, с которым столкнулись. И выстоять перед этим оскалом мы не могли. Но тогда не мы диктовали условия, их диктовало время, и нам ничего не оставалось, как смириться с потерей, скрипя зубами, переживая, сдерживая ярость, злобу, отчаянье и слѐзы. Через несколько месяцев и наше противостояние закончилось, так мы думали. Отряд попал в окружение. После непродолжительного боя большая его часть была взята в плен, и мы в том числе. Офицеров расстреляли на месте. Рядовых отправили в лагерь для военнопленных, если вообще можно было назвать лагерем то место, где нас содержали. Обыскав нас на скорую руку и лишив оружия, немцы успокоились, всѐ же оставив личные вещи при нас. Словно скот, грязных, голодных и раненных, нас пригнали к недостроенному многоэтажному зданию без стен. Это был панельный каркас с железобетонными перекрытиями и межэтажными столбами. Расписанный тѐмными разводами дождя, остов был обнесѐн временным забором и обтянут колючей проволокой. По углам временный лагерь венчали небольшие, наспех сколоченные из горбыля, сторожевые вышки с пулемѐтами. Пленных здесь было хоть и не много, но достаточно, чтобы заполнить ими несколько этажей строения. По периметру строение охраняли автоматчики с огромными чѐрными овчарками. Таких я до того времени никогда не видел, да и после тоже. Один вид их заставлял выбросить всякую мысль о побеге. Быть растерзанным этими клыкастыми мордами очень не хотелось. Потянулись долгие дни заключения, рукопись получила новое дыхание. Мы тщательно скрывали наши посиделки за ней, но потом выяснили, что зря. Фрицы давно заметили собрания у костра и лишь только смеялись, обсуждая и тыкая пальцами в нас. Задавая жестами вопрос: что, мол, писатели? После чего во весь рот смеялись. В ответ мы улыбались усталыми улыбками и кивали головами в ответ: да, мол, писатели. Однажды один из охранников принѐс нам карандаш и пару чистых листов. Мы были поражены этим поступком. Что побудило его к этому действию, можно сказать к жесту доброй воли, остаѐтся для меня загадкой и по сей день.

46


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год После этого случая мы перестали таиться. И листы с чистой стороны начали обрастать новой вязью, впитывая свежие повествования. Заполняя каждую новую сторону, мы часто вспоминали Стива. Именно он как-то сказал, что вторую сторону нужно оставлять чистой, несмотря на то, что с бумагой на войне, как и со многим другим, было тяжело. Объяснял свою настойчивость он тем, что, мол, мало ли что может случиться. И теперь мы понимали, что он подразумевал под словом «мало ли что». Может, конечно, он имел не совсем это в виду, но все же. Мы были благодарны ему за его настойчивость и дальнозоркость. Мы писали много, большей частью всякие глупости, но эти глупости грели нам душу. Согревали без костра в дни, когда пронизывающий ветер пробирал до самых костей, а ледяной дождь обжигал кожу. Рассказ рос и с каждым днѐм медленно превращался в объѐмную повесть. Повесть, страницы которой пропитали кровь, пот и грязь. В которые въелись сажа от костра и пыль. Которые впитали запахи огня и пороха. Услышали стоны и крики, мольбы о помощи, молитвы и проклятия. Отпечатались на этих страницах судьбы обычных подростков, обросли событиями, в которых не было цветов и ароматов, кроме войны, превратившей их жизнь в немой серый фильм, состоящий из горя и слѐз. Но, так или иначе, мы продолжали писать, оставаясь верными клятве своему другу, в дань памяти и уважения. Пришла осень с еѐ проливными дождями. В один из промозглых дней недалеко от лагеря послышались автоматные очереди, чуть дальше гремели еле уловимо разрывы. Охрана насторожилась и отправила на разведку небольшой отряд. Фронт был близко. И это был его голос. Голос освобождения. Пленные оживились. Потухшие глаза вспыхнули. Сердца застучали чаще, по этажам волной покатился шѐпот. Наши старожилы волновались, то и дело поглядывая в сторону подлеска, где скрылся отряд, не появился ли он. С их неуверенностью росла наша решимость. На секунду повисла тишина и вдруг взорвалась, разметав крики и топот по воздуху. Все вскочили и бросились кто на охранников, кто к забору, пытаясь перелезть. Не осознавая своих действий, мы тоже побежали, подчинившись волне безумия, которая зачерпнула нас силой отлива, потянув к забору. Стадное чувство несло нас по гребням людского моря. Я знал, наша попытка граничила с безумием и была изначально обречена на провал, но не мог сопротивляться той силе, что подчинила себе мой разум и моѐ тело. Голодные, слабые против пулемѐтов и собак. Абсурд! Мы бежали, вдруг над головами застрекотали пулемѐты, но это не остудило жар арестантов. Пули засвистели рядом, проносясь в поисках жертвы. Цели находились без труда, люди с последними глубокими вздохами падали. Но и это не остановило военнопленных. Тогда смертоносный смерч свинца, косой начал ровно укладывать первые шеренги бегущих. Люди падали, словно подкошенная трава на июльском лугу. Это несколько охладило пыл, все остановились, кто-то поднял руки вверх, кто-то по-немецки закричал: «Не стреляйте!» Пулемѐты стихли. Военнопленные не шевелились, затаив дыхание, они искали поддержки в других, но встречали лишь те же потерянные взгляды. Вышел лощѐный, чисто выбритый до синевы, немецкий офицер. Его сапоги идеально блестели даже в такую грязь и слякоть. Он важно проходил мимо военнослужащих, постукивая прутиком по ноге. Присматривался. Выбирал пленного только по одному ему известной причине, доставал Вальтер и, не моргнув, пускал в него пулю. Так же, не спеша, он подошѐл и к нам… Всѐ, что произошло потом, было, как в дурмане. Мы стояли, не опуская рук. Хилл закричал: – Не стреляйте! Не стреляйте! Выстрела я не услышал, уловил лишь движение воздуха. Как в замедленном фильме я развернулся и посмотрел на друга. На его груди появилась маленькая дырочка. Из неѐ медленно текла кровь. Хилл, казалось, ничего не понимал. Его голос оборвался на полуслове, он посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Почему?» Столько горечи было в тот момент в его глазах! Это просто не передать словами. Сердце моѐ разрывалось. На щеках почувствовались слѐзы. Я ничего не мог ему сказать. В горле першило. Я просто стоял и смотрел, сгорая от бессилия, не в силах помочь. Он опустил голову и посмотрел на маленькую ранку, из которой сочилась кровь, прокладывая по грязной шинели русло. Его смешные круглые очки упали с носа, погрузившись стѐклами в жижу. Хилл поднял голову и опять посмотрел на меня, пытаясь найти ответ в моих глазах. Взявшись за грудь, не произнеся ни слова, он ничком повалился. Эти секунды триумфа смерти над жизнью показались мне вечностью. До сих пор я помню его взгляд, и сердце моѐ рвѐтся, воспоминание это засело яркой картиной на всю жизнь! Так, словно это было вчера. Я посмотрел на офицера, он улыбался. Из ствола пистолета всѐ ещѐ выходил дым, так быстро забравший жизнь моего друга. Не помня себя от ярости, со словами «НЕТ» я бросился на него. Билл Толлер попытался меня остановить, но рука убийцы оказалась быстрей. Он, что есть силы, наотмашь ударил рукояткой по голове. Сознание помутилось, глаза стала застилать кровь, ноги подогнулись, став ватными. Из-за пазухи повалились листы рукописи. Я начал падать вслед за ними. Билл меня подхватил, но сил было недостаточно, мы повалились в грязь. Офицер посмотрел на нас, демонстративно наступил на лист, оставив отпечаток кованой подошвы, и удалился. Ещѐ секунду мой разум пытался ухватиться за свет, но тьма всѐ же обняла, прижала к своей груди и стащила в яму липкого мрака. Последние мгновения света – это каблук сапога и тьма…

47


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Сознание вернулось острой болью. Стояла ночь. Билл спал рядом, что-то бормоча во сне. Лил дождь. Пелена знакомо обволокла мой разум, и я снова потерял сознание. Кошмары преследовали меня ужасными образами, всплывая в больном воображении, не отпуская до следующего пробуждения. Оно было днѐм. Всѐ так же лил нескончаемый дождь, низвергая водопады с небес. Казалось, сама природа лила слѐзы по Хиллу. Билл сидел рядом и что-то писал. Я попросил пить и снова потерял связь с явью. Окончательно я оклемался в солнечный день. Друг, увидев, что я наконец-то пришѐл в себя, дал мне попить и какой-то сухарь. Кашляя, я попил и попытался прожевать чѐрствый серый хлеб. Билл писал, что-то добавляя в наш рассказ. Я посмотрел на листки. Ведь я помнил, как листки выпали у меня, и фашист наступил на один из них. – Как? – только и смог проговорить я осипшим голосом. – Я всѐ собрал, мне позволили, – понял меня друг, – я всѐ описал, – и он показал мне листок. На листке появилась ещѐ одна жирно обведенная дата. Говорить мне, что она означает, было не нужно, я знал. Мы уже писали такую. Нас осталось двое. Дальше ничего интересного не было, дни тянулись, страницы полнели, впитывая переживания и мечты. Следующие события произошли, когда нас освобождали русские войска. Чему я уделил в этом рассказе внимание. Когда лагерь освобождали, действия развернулись всѐ по тому же сценарию, как и в прошлый раз, все рванули к колючке. Благо теперь у нашей охраны забот хватало, им было не до нас. Охранники большей частью отчаянно сопротивлялись наступающим. Были и те, кто трусливо бежал. Но мы снова не учли одного простого пунктика – сторожевые собаки. Натасканные на пленных, теперь отпущенные с поводков, они рвали и метали. Свобода пьянила. Наступил кровавый пир, где хозяевами были чѐрные бесы. Собаки, обезумев от крови, бросались на всех подряд, разрывая свои жертвы в куски. Одной из таких жертв, как это ни ужасно, стал Билл Толлер. Огромный чѐрный волкодав, набросившись, ударил его в грудь, повалив, подмял под себя. Восседая сверху, он распахнул огромную пасть и вцепился в горло. Челюсти, словно стальной капкан, захлопнулись. Клыки глубоко погрузились в плоть. Фонтан крови, брызнув, окрасил лоснящуюся чѐрную морду. Билл захрипел, пуская пузыри, сопротивляясь, продолжал отталкивать зверя, но силы были неравны. Вскоре они оставили его. Руки Билла безвольно упали, он глубоко вздохнул и затих. Поняв, что жертва мертва и сопротивления больше не будет, пѐс остыл к трупу. Игрушка больше не играла и теперь была не интересна. Дѐрнув напоследок за гортань, пѐс отбежал. От беспомощности, невозможности сопротивляться новой ужасной потере, я сел возле друга и заорал во всѐ горло не в силах больше сдерживать себя. По лицу ручьѐм текли слѐзы. Ум помутился. Воя, я пытался зажать рукой вытянутую наружу зубами пса трахею и остановить пульсирующую кровь, на фоне которой белые хрящи трахеи отдавали синевой. Я понимал, что всѐ бесполезно, друг мѐртв, но остановиться не мог. Мѐртвыми широко открытыми глазами он смотрел в небо. Свободной рукой я закрыл их, оставив на грязном лице три кровавых полосы от пальцев. Вокруг тела росло кровавое пятно, смешиваясь со слякотью. Не помня себя, я встал и побрѐл, побрѐл без цели. Путаясь в мыслях и образах. Мир вокруг меня застыл. Время остановилось. Звуки растянулись в тягучее эхо. Острая боль привела меня в чувства. В шею угодила шальная пуля. Какая ирония! Я закрыл рану рукой, кровь окрасила гимнастерку ярким алым цветом, таким неестественным в моей чѐрнобелой жизни. «Наконец, – подумал я, – вот и моя очередь пришла». И надо сказать, я был доволен этим, с благодарностью нырнув в бездонную пропасть. Очнулся я в русском госпитале. В палате со мной было много раненых. Сначала они пытались заговорить со мной, объясняясь жестами, но я их не понимал, и вскоре они отстали. Я же погрузился в себя, в свои мысли. Много думал о Мэри, задаваясь вопросами: где она? Что с ней? Во сне часто плакал. Меня пытались поддержать, успокоить, один раз даже спирта дали отхлебнуть, отчего я чуть не задохнулся. Горло перехватило, рана в свою очередь отдала болью. Хватая, словно рыба, ртом воздух я задыхался. Наблюдая, как я краснею, словно рак, больные улыбались. Хлопали по спине и показывали ртом, мол, дыши чаще брат, дыши. Я дышал, а слѐзы текли по щекам, то ли от спирта, то ли от тяжелых мыслей. Помню, за этот инцидент медсѐстры очень ругали больных. Девушки, что ухаживали за нами, были очень красивые. За мной следили особенно рьяно, отзываясь мгновенно на все мои просьбы и уделяя мне почти всѐ время. Атмосфера в палате царила весѐлая. Даже я, иностранец, убитый горем иногда улыбался, глядя, как военный с перебинтованной ногой пытался отплясывать под гармошку. Медсѐстры постоянно бранили их, за шум, я так понимаю, но этих ребят просто так невозможно было остановить. Радость, озорство и веселье лилось у них через край, словно из переполненного сосуда. Когда приходило время эфира и начинало вещать радио – большая чѐрная тарелка, висевшая в углу – веселье прекращалось, все затихали и вслушивались в каждое произнесѐнное слово. В один из дней все расположились для прослушивания очередного радиовещания. Бас из динамика нарушил гробовую тишину, слушатели притаились. Сообщение было не долгим, но видимо хорошим, возможно, русские войска снова одержали победу. Все вскочили и с радостными криками начали прыгать и обниматься. Медсѐстры целовали больных. Лица их лучились счастьем. Девушки смеялись и плакали одновременно. Голос продолжал говорить, но его уже никто не слушал. Заиграла гармонь, люди пустились в пляс. В палате царило ликование. Я с удивлением смотрел на них, поражаясь, какие всѐ

48


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год же странные эти русские. Одна из медсестѐр подскочила ко мне и поцеловала в щеку, пытаясь объяснить. Один из солдат снова протянул мне спирта. Наученный горьким опытом, я выдохнул и выпил чуть меньше полстакана. На сей раз, спирт пошѐл хорошо, в голове зашумело, по телу разлилось тепло. Праздник продолжался остаток дня и всю ночь. На следующий день пришѐл наш посол. Я, наконец-то, услышал родную речь. От него я узнал, что Фашистская Германия капитулировала, и война закончилась. Узнал, что скоро меня выпишут и отправят на родину. Я был рад, но в то же время хандра и уныние снова охватили меня. Я поинтересовался самым важным для меня вопросом, который на протяжении вот уже нескольких недель очень волновал меня. Где мои вещи. Главное листы, что были со мной. Моѐ сердце чуть не выскочило из груди, когда медсестра принесла стопку потрѐпанных грязных страниц. Жизнь, изложенная на них, вернулась, наконец-то, к своему хозяину. Я схватил хрупкие листочки, прижал их груди и заплакал. Все события, записанные на них, накатили бурной волной, ожили яркими воспоминаниями. Я плакал, прижимая и гладя их. Меня оставили. Я долго пересматривал листочки и вспоминал. Вспоминал и смотрел, смотрел на даты, даты смерти. Успокоившись, я попросил бумагу, карандаш и немедля сел за продолжение. Вскоре, когда под окнами уже зеленела трава, а почки превратились в робкие нежные листочки, меня выписали. Отвезли машиной на аэродром, а оттуда переправили на родину в Лондон. Родной Лондон встретил меня развалинами и горами мусора. На улицах было безлюдно. Грязно, серо. В городе царил хаос. Многие здания выстояли войну, дав только трещины. Но были и разрушенные, видно, авиационными бомбѐжками. Некоторые – наполовину, некоторые – до основания, превратившись в груду кирпичей. Некогда весѐлый красочный город теперь был сер, мрачен и угрюм. Лица редко встречающихся людей были злы и неприветливы, в глазах читалась вражда и недоверие, усталость и безнадежность. Казалось, не изменились только родная улица, колосс – мост и вокзал. Здесь всѐ осталось на своих местах, так же как и до войны, если не считать трупного запаха, который бил в нос. Причину его я обнаружил на перроне. Солдаты грузили в эшелоны мѐртвых. Сотни, если не тысячи тел наполовину разложившиеся и почерневшие. Впоследствии я узнал, что все боевые действия, если их можно так назвать, разворачивались именно на вокзале. Фашисты здесь развлекались. Устраивали забеги на короткие дистанции под пулемѐты. Суть гонки была такова: согнав людей на площадь перед вокзалом, они заставляли их бежать через пути на противоположную сторону, где устанавливали пулемѐт. Уворачиваясь от града пуль, люди вынуждены были мчаться в объятия смерти. Уцелевших отпускали и даже награждали. Как на настоящем соревновании под оркестр и овации, вручая утешительные призы – плитки шоколада. Победителей было мало. Зато следующим участникам приходилось не только преодолевать рельсы, но и трупы. Фашисты не убирали убитых. Как я сказал, мой вокзал почти не изменился. Да и что могло здесь поменяться? Те же железнодорожные пути, тот же мост над ними. Те же невзрачные, не тронутые войной домишки из немого кино. Среди них и наш кособокий домик. Вот он, торчит углом из-за угла соседнего. Затаив дыхание, я направился к нему. Пульс участился, к горлу подкатил ком. Вот поворот, который я проходил миллионы раз, вот садик, из которого мы таскали крыжовник. Воспоминания бурлили во мне. Дверь оказалась заколоченной. Родителей не было. Я постарался разузнать у малочисленных соседей, где они, но внятного ответа так и не получил, никто не знал их местонахождения. Что с ними случилось, я не знаю и по сей день. Даже куча ломаного кирпича так же угрюмо лежала на прежнем месте под колонной, с которой всѐ началось. Еѐ кое-где замело землѐй, проросли одинокие травинки. Палки от наших подмостков почернели и покрылись мхом. Как давно всѐ это было! Казалось, в другой жизни. Такими нереальными казались эти воспоминания. Чужими! Я старался найти Мэри, но и она исчезла. Никто ничего не знал о ней, еѐ родители уехали и так и не объявились. Вскоре в их квартиру заселились другие. Новые жильцы освободили еѐ от старой мебели и вещей прежних хозяев. Последние напоминания о любимой Мэри исчезли, стѐрлись из этого мира, оставшись лишь в моей памяти. Прошло уже двадцать лет с окончания войны. Я так и не женился, да и писатель из меня не вышел. С потерей всех ушла и моя воля к жизни. Я стал меланхоликом и замкнулся в себе, живя всѐ время воспоминаниями. Живу я всѐ в том же домике на Онлайн стрит. До сих пор в душе тлеет огонѐк надежды на встречу с Мери, на то, что она вдруг неожиданно вернѐтся и упадѐт в мои объятья. Долгими вечерами, когда синий сумрак опускается на город, и загораются фонари, часто гуляя по аллее в парке, я всматриваюсь в лица прохожих, надеясь увидеть знакомые черты маленькой Мэри. Однажды уголѐк в моей груди готов был вспыхнуть. Я увидел девочку, как две капли воды, похожую на Мэри. Те же глаза из детства, тот же вздернутый носик и милые веснушки. Расспросив еѐ, я узнал, что, к сожалению, Мэри не была еѐ матерью… Время идѐт своим чередом. Моя жизнь так и не приобрела красок, оставшись всѐ в тех же тонах немого чѐрно-белого кино. Мои родители, мои друзья, моя любовь перестали существовать. Провалились в неизвестность. Я не знал ни где они, ни где их могилы. Клятва осталась невыполненной. Единственное звено, соединяющее меня с этим миром – дорога, выложенная из листков моего рассказа.

49


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Лондон сильно изменился. Новые технологии влились в его жизнь. А куча битого кирпича у колонны, поросшая травой, осталась на месте. Я часто хожу туда. Теперь там играют другие дети, так похожие на нас, какими мы были когда-то… Я сильнее запахиваю серое пальто и спешу домой. Да кости уже мѐрзнут даже от малейшего сквозняка. Старость пришла незаметно. Жизнь прошла. Осталась заключительная часть. Я спешу домой… Растапливаю камин, беру в руки грязную рукопись и снова просматриваю еѐ. Вот жирно обведена одна дата, вот вторая, вот моей рукой выведенная в русском госпитале третья. Вот отпечаток сапога фашиста… Дремота наваливается тяжѐлым грузом и прижимает меня к креслу старыми грязными листами. Я засыпаю, мне снится Мэри, озорная, смеющаяся. Еѐ сменяет лицо Хилла Столи, его немой взгляд и падающие очки… _________________________________________________________________________________________________

Лидия ШУЛЬЦ г. Зигбург, Германия Член литературного общ ества «Н емцы из Р оссии». Член Клуба интерн ационал ьной друж бы.

Танкист Рассказ

По дороге шѐл худощавый человек с густой шевелюрой седых волос. На вид ему было лет сорок. Он был красив собой, несмотря на исписанное ранними морщинками лицо: стройный, подтянутый, с солдатской выправкой, но в сером гражданском костюме и в белой рубашке. В начищенных до блеска хромовых сапогах, он выделялся среди мужчин не только своим параднопраздничным видом, но и тем, как вѐл себя на улице. В нѐм было что-то нетипичное для нормального человека. На обочине дороги стояла девочка и с удивлением смотрела на этого странного человека, который шѐл и, широко размахивая руками, с кем-то громко разговаривал. Потом он вдруг начинал громко отдавать приказы, командовал кем-то, как будто перед ним и вправду были невидимые люди. Она провожала его детским взглядом, но прислушавшись к его словам, догадалась: он с кем-то воюет. Человек дошѐл до конца улицы и свернул в соседний переулок. Ребѐнок, не знавший войны, старался понять, что могло произойти с этим мужчиной и почему он такой? Двадцать лет как закончилась война, а он в памяти своей всѐ ещѐ оставался там, на фронте. Николай до войны окончил офицерскую школу, мечтая сделать военную карьеру и посвятить себя служению своему Отечеству. Он был командиром танковой дивизии, обучал военному мастерству безусых солдат и мечтал дослужиться до генерала. Но тут грянула война, и Николая послали на передовую линию фронта. Там он увидел воочию настоящий ад на земле. На его глазах гибли молодые солдаты, за которых он был в ответе. Его танковая дивизия сражалась на Курской Дуге. Там в июле 1943 года произошло крупное сражение, в котором с русской стороны погибло пятнадцать тысяч человек, а с немецкой – три с половиной тысячи солдат и офицеров. Операция «Цитадель», как называло еѐ немецкое командование, продолжалась сорок девять дней и напоминала собой ад кромешный. Она потерпела поражение со стороны гитлеровской армии. Ценой своей жизни заплатили за еѐ оборону тысячи солдат и офицеров, проявляя чудеса героизма. Многие из тех, кому посчастливилось уцелеть в тех боях, навсегда остались контуженными как в физическом, так и в психическом смысле. Вьющиеся волосы смоляного цвета, за короткое время стали у Николая белее снега. Он потерял на Курской Дуге своих лучших боевых товарищей и чудом остался жив, но глубокое психическое расстройство увело его, как человека, из реальной жизни. Сколько их, таких вот искалеченных судеб осталось со времѐн войны по вине тех, кто устроил эту кровавую бойню, втянув в неѐ тех, кто никогда и ни с кем не хотел воевать, но вынужден был защищать своѐ Отечество. Вместо светлой любви и счастливой семьи — шинели, окопы, атаки... Искалеченная, изувеченная жизнь участников войны рикошетом отзывалась на тех, кто был далеко от линии фронта. Матери и жѐны, вместе со своими контуженными и ранеными мужьями и сыновьями, делили все беды и несли по жизни тяжкие последствия войны.

50


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Валентина КАЙЛЬ г. Лемго, Германия Член литературного общ ества «Н емцы из Р оссии». Член западноевропейского объединения международного союза писателей «Новый Современник».

Таѐжные зори 

 Рассказ

Маленький Пауль сидел на лавке, покрытой ветхим лоскутным одеялом, и беззвучно плакал. Он никому не жаловался, ничего не просил. Покачиваясь из стороны в сторону, ребѐнок размазывал худенькой ручонкой слѐзы, безудержно катившиеся по его впалым щѐчкам. Рядом с лавкой, на полу игрались с речными камешками, поскольку других игрушек не было, четверо ребятишек постарше. Все пятеро с нетерпением ждали, когда солнечный луч скользнѐт по грубо сколоченному столу, на котором под тряпицей лежал заветный кусочек хлеба. Чѐрная и чѐрствая, горбушка хлеба была предметом пристального внимания ребятишек, находившихся в этой сырой, полутѐмной, убогой избе, когда-то, до войны, служившей баней хозяевам крестьянского двора, куда на постой определили три семьи, высланные из Поволжья. Мамы детишек, родные сѐстры Мария, Анна и Марта, уходили на работу чуть свет, строгонастрого наказав старшей из детей, семилетней Эмилии, хлеб разделить на пять одинаковых кусочков, когда солнышко проникнет сквозь небольшое оконце и его луч коснѐтся поверхности стола. – Смотри, Эмма, – говорила Марта дочери, – если съедите хлебушек раньше, чем его осветит солнце, вы все умрѐте! Нестерпимо хотелось кушать. Котелок с пустой крапивной похлѐбкой, оставленный матерями на тѐплой плите, не утолил это всепоглощающее, не проходящее чувство голода: напротив, ещѐ больше усилил желание поскорее добраться до краюшки хлеба, дразнящей своим чудесным запахом! Хлеб съедали медленно под присмотром Эммы, тщательно подбирая все, до единой крошечки. А потом на пороге избы ожидали вечера: придут мамы и, может быть, принесут что-нибудь поесть... Иногда женщинам удавалось выменять на оставшуюся одежду миску крупы, десяток яиц или буханку хлеба. Но вещей хороших уже не было, да и сами жители глухой таѐжной деревушки, куда забросила сестѐр судьба, тоже испытывали нужду военного времени и неохотно делились продуктами с приезжими. Таѐжные зори с тяжѐлым на подъѐм солнцем, всѐ же вселяли радость в детские сердца. Наверное, это было связано с их «обеденным ритуалом», дающим возможность ощутить необыкновенный вкус хлеба?.. Вечерами, при свете коптилки, женщины усаживали детишек в кружок и неистово молились. Просили Бога возвратить мужей из трудармии живыми, невредимыми. Просили, чтобы Пауль стал на ножки: третий год пошѐл пацану, а он до сих пор ходить не может. Родился мальчонка слабеньким, болезненным, осенью сорок первого года в этом самом сарае. Видать, все тяготы пути из Саратова в Красноярский Край сказались на малыше ещѐ в утробе матери. А везли людей девятнадцать суток в вагонах, предназначенных для перевозки скота, где не только Анхен, бывшей тогда на последнем месяце беременности, но и здоровым мужчинам не хватало воздуха: из-за неимоверной тесноты и духоты у многих шла носом кровь... – А теперь, дети, – говорила Мария, – давайте помолимся о нашем Штефане, чтобы не обижали моего сыночка в бригаде! Чтобы выдержал он тяжкую работу. Совсем ведь ещѐ ребѐнок, двенадцать лет, а его на стан загнали, в работу впрягли. Пашет он землю и боронит наравне со взрослыми… – Господи! Сохрани мальчишку, помилуй… – рыдала она. Навещая родных, Штефан иногда приносил кусочки засохшего хлеба, а однажды принѐс за пазухой несколько горстей пшеницы, и мать сурово отчитала сына: – Воровать – грех! И небезопасно это, сынок. Поймают, в тюрьму посадят... А тѐтя Марта, она была побойчее сестѐр, взяла у племянника зерно и смолола муку, соорудив мельничку с каменными жерновами. Когда растирала пшеницу, дети играли на улице и, завидев прохожего, дѐргали протянутую в избу верѐвку, к которой была привязана пустая консервная банка. Чтобы не расстраивать мать, Штефан не рассказывал о том, как в бригаде измываются над ним... Что спальное место ему отвели под общими нарами... Однажды на стане появился важный начальник, он спросил у работников: – Почему этот паренѐк спит не на нарах вместе со всеми, а на полу? Там же холодно! Ему под дружный смех ответили: – А «гитлеру» под нарами самое место! – Он норму выполняет? – уточнил начальник. – Выполняет... – Ну, коль он хорошо работает, должен и хорошо отдыхать... Клопы и вши были неотъемлемой частью бригадного общежития. Изнурительный труд, кормѐжка в виде постного супа (рабочие эту похлѐбку называли «баландой») подрывали силы, ожесточали людей.

51


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Но, когда Штефан приходил домой на побывку, он, вымытый и обогретый матерью и тѐтками, брал малышей и отправлялся с ними в тайгу. За старшими увязывался и Пауль. К четырѐм годам он начал, наконец-то, ходить. Какое это было счастье после полутѐмной однокомнатной избы оказаться в замечательном зелѐном лесу, собирать грибы, ягоды, рвать щавель, черемшу! Малыш настолько полюбил тайгу, что, сдружившись с местными одногодками, мог с ними часами бродить по таѐжным тропинкам, не боясь заблудиться, встретить зверя или быть покусанным лютыми комарами. Эти прогулки закаляли мальчишку, он окреп и подрос. Ему страстно хотелось узнать, как всходит солнышко! Как-то ранним утром Пауль вылез по лестнице на крышу хозяйского дома. Заря над тайгой только занималась и малыш, зачарованный красотой, освещѐнных первыми лучами зелѐных деревьев, не сразу расслышал голоса: там, внизу, его искали мама и тѐтки. – Зачем ты туда полез?! Убиться?! – ругалась мама. – То с крыши его снимай, то в тайге ищи! Сибиряк выискался! – А я и есть сибиряк, – серьѐзно ответил мальчишка. – Я ведь родился в Сибири! Мне об этом наш Штефан рассказывал. Анна промолчала, прижав сына к груди, тайком смахнула слезу. А он поднял на неѐ задумчивый взгляд: – Мама, я очень люблю солнышко. Оно хлебушком пахнет! Закончилась война. В деревню возвращались фронтовики, и часто можно было услышать звуки гармошки и задорное частушечное пение. Мужья сестѐр вернулись весной сорок восьмого. Но не все. Муж тети Марты, папа Эммы и Кати, не пришѐл домой: остался он на лесоповале в братской могиле... В этот год Пауль пошѐл в школу. Гордый и счастливый, нѐс он купленный отцом кирзовый портфель. А в изумительно пахнущем новом портфеле лежала чудесная книжка с красочными картинками. Букварь! Но радость первых школьных дней вскоре была омрачена: одноклассник, племянник учительницы, начал высмеивать произношение Пауля, давая ему обидные прозвища, самыми неприятными из которых были: «немчура» и «фашист». Мальчишки подрались, а наказан был только Пауль. Учительница больно схватила Пауля за руку, толкнула его в угол и принялась гневно отчитывать: – Тебе, ссыльному, разрешили посещать советскую школу, а ты безобразия здесь устраиваешь!.. Пауль стоял в углу классной комнаты у окна. Играло лучами таѐжное солнце, прощаясь с коротким «бабьим летом». В воздухе плыли серебряные нити паутинок, на фоне оранжевой и бордовой листвы жарко горели красные гроздья рябины. Как кровь... _________________________________________________________________________________________________

Елена ДУМРАУФ -ШРЕЙДЕР г. Гезеке, Германия Член литературного общ ества «Н емцы из Р оссии».

Рассказы из цикла «Тогда была война»  Монолог матери. Четвѐртая зима 

Весна! Наконец-то весна! Ещѐ немного – и снег совсем растает даже в канавах и лесопосадках. Отступили лютые морозы, отмели бураны, и ветры уже не сшибают с ног. Дома-то на Волге морозы помягче были и зимы покороче. А к сибирским так и не привыкли мы. Ох, зима-зима! Много бед ты наделала... Теперь дышится легче. И солнце светит ярче, пригревает с каждым днѐм всѐ сильней. Я видела: лебеда проклюнулась, и теперь, возможно, мои девочки не умрут с голоду. Надо, надо, мои хорошие, ещѐ чуть-чуть потерпеть, собрать последние силы и победить смерть! Господи, помоги нам! Настрадались так, что не только жить, думать сил нет. Нарву сегодня на солнечной стороне пригорка молодой травки и с остатками жмыха настряпаю лепѐшек, порадую их. Только хворосту надо где-нибудь насобирать... Такую зиму пережили, страшно вспомнить! Теперь на подножном корму будет легче, и я не дам своим девочкам умереть. Шестерых детушек уже нет, как будто никогда и не было. Как будто я каждого девять месяцев под сердцем не носила и жизнь им не дала. Господи, слышишь ли ты меня? Не забирай последних троих, они ведь эту нескончаемую зиму с великим трудом одолели! Молю тебя, Господи, дай им силы! В чѐм только душенька у них держится! Других детушек уже не вернѐшь. Померли. Самые младшие, Антье и Лизхен, ещѐ в первую военную зиму. Не уберегла я малюточек, а всѐ холод и голод проклятые. Ох, как страдала я, ночи не

52


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год спала. Подушка от слѐз не просыхала. Теперь всѐ как в тумане, а они ангелочками меня во сне навещают. А Генри, мальчик мой! Он тоже не забывает, снится частенько. Ох, сыночек мой единственный, Генри, Генри, как же так получилось? Болел ты сильно, был застужен. В горячечном бреду рвал тебя непрерывный кашель, да так, что дыхание останавливалось. А помер во вторую зиму – тихо, ночью во сне. Вскоре и мужа схоронила. Яков мой директором школы работал. Какой счастливый был, ну просто летал, когда при нѐм новую школу построили. В Москву его приглашали, наградили за отличное учительство. Ходил всѐ с толстой папкой в руках. Всякие умные мысли записывал да свои стихи. Детям в школе стихи любимых поэтов Гѐте да Гейне наизусть читал. Вечерком уложу наших детей спать, подойду к нему, а он меня обнимет и просит новый стих послушать. Над весѐлым – посмеѐмся всласть, а иногда и мороз по коже пробежит. Хорошие писал стихи, про жизнь. Говорил, чтобы издать сборник, у него нет пока главного стихотворения для вступления, про товарища Сталина. Слов подходящих пока не нашѐл. Значит, ещѐ не состоялся как поэт. Вот и трудился, особенно ночами. Не мешала я ему. Любила и оберегала! Ох-ох! Его до войны ещѐ, в тридцать девятом, забрали по доносу анонимному. Не угодил кому-то. Может за зарубежную литературу и наказали? А может, что про Сталина стихотворения не было? При обыске такой погром устроили. Детей перепугали, в угол загнали. Все рукописи, все книги до последнего детского рисунка сожгли. Жальче всего тетради со стихами. Дорожил Яша ими. Забрали, увели ночью. Ну, какой он политический преступник? Детей, школу, жизнь он любил... и нас... Ох-ох! В тюрьме заболел, работать не мог больше. А в сорок втором отпустили, сказали, чтоб умирать домой ехал. А меня с детьми тогда уже как скотину в вагонах для животных с Волги в Сибирь увезли. Но Яков и тут нас нашѐл. Приехал перед смертью повидаться. Так оно и вышло. По возвращении кровью отхаркивал, кровью мочился, кровью по большой нужде ходил. И трѐх недель не пожил с нами. Я-то хоть знаю, где похоронен, не то что те несчастные, которые в трудармии погибли, с голоду померли, да позамерзали на морозе. В день, как Яше умереть, домой вернулась старшая дочь Адина. Она в городе на военном заводе работала. Увидела отца ещѐ живым, успела благословения попросить и проститься. А у самой страшная болезнь уже была – туберкулѐз в последней стадии. Как только Господь уберѐг от этой напасти остальных детей? Не знаю до сих пор. Я Адину больше года не видела, с ней даже наговориться не успела, всѐ работа, работа в колхозе. Она ни разу не пожаловалась, ничем не выдала, как ей плохо, всѐ в себе таила. При приступе кашля выбегала на улицу, не разрешала ходить за ней следом. Не хотела нас обременять... А мне подкормить бы еѐ, да нечем... Через несколько дней после похорон мужа, чуть живая пришла я поздно вечером с работы, а девочки встречают меня возле двери, плачут: Адина упала на пол и не встаѐт... Так вот получилось, что вторая военная зима троих у меня забрала. К этому времени поседела я враз, как снегом голову мою запорошило. Платок сняла, а я вся белая! А потом Эльзе с Марихен, хоть и не самые младшенькие деточки мои, а тоже не вынесли голода. Мучились они сильно в прошлую зиму. Сначала Эльзе умерла, а потом, не успели мои глаза от слѐз высохнуть, и Марихен ушла следом за сестрѐнкой. Да и слава Господу, что призвал их к себе. Мучения девочек закончились. Уж больно худые были – кожа да косточки... Не знала я, как их на руки поднять, чтобы не рассыпались. Как лежали, в тряпки завѐрнутые, так и похоронили. Смотреть было невыносимо. Думала, ума лишусь от горя. Не смогла помочь собственным детям... Сама, вся от голода опухшая, еле ноги передвигала. Да ещѐ на работу, из последних сил выбиваясь, ходила, чтоб хоть паѐк на работника получать. Но потом и я слегла. На распухших ногах, отѐкших от голода, кожа полопалась, образовались глубокие раны, да ещѐ заражение какое-то началось. Ой, какие страдания вынесла! Когда режут ножом по живому и то не так больно. Думала, не поднимусь больше. Смерти не боялась, лишь бы мучения прекратились. Если б не трое детей, взяла бы грех на душу, наложила бы на себя руки. Но живых детей с собой в могилу не возьмѐшь. Уберѐг меня Господь, одолела я свою погибель. Спасибо добрым людям, соседке, бабушке Лотте. Тоже одинокая переселенка, отпоила она меня тогда. А как похоронили мужа и всех моих детушек? Стыд и срам перед покойниками, врагу не пожелаю так хоронить своих близких. Почему, Господи, ты допускаешь такое? Похоронами назвать нельзя, одно надругательство. Председатель колхоза Кессель – ох, и жестокий мужик! А ведь из наших он. Ямы нас рыть заставлял. По пятнадцать-двадцать умерших туда скидывали, забрасывали соломой и закапывали. От горя разум свой теряла, даже не помню, в какой яме кто из моих деточек лежит: никто не записывал и не запоминал. Как яма полная, председатель кричит, мол, подождите сдыхать, новую ещѐ не вырыли. Вот сволочь, хуже лютого зверя. Сам-то ни одного ребѐнка не похоронил, не испытал, как это, когда на руках голодной смертью младенец твой умирает, а тебе и дать ему нечего. У Кесселя детей семеро, так жена его в прошлом году ещѐ одного родила, и ребѐнок выжил. Еды у него в доме всегда в достатке. Измывается над людьми: изнеможенных кнутом бьѐт, на работу гонит, а тех, кто не может выполнять его приказы, пайка лишает, говорит, чего на него жратву тратить? Всѐ равно сдохнет! И не даѐт бедняге поесть.

53


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Больше всего ему доставляет удовольствие над женщинами издеваться за горсть ячменя или овса, которую они просят для своих умирающих от голода детей. Он, сильный, сытый, насилует их, мучит непосильным трудом, а зимой выгоняет неугодных на мороз, а сам при этом громко хохочет. Может, кто и хотел бы на него пожаловаться, так некому... Он для всех и закон, и указ, а дойти пешком до района – никто дороги не осилит. Да и документы колхозников Кессель при себе держит, а без бумажки ты не человек. И из колхоза не сбежать. Он грозится убить, говорит, что у него револьвер есть. Смеѐтся, мол, пуля тебя достанет, быстрее пули бегать никто не может. Да и люди мне о каждом доложат, и про себя сами всѐ расскажут, потому что я – власть. Вот безбожник, греха не боится. Нет, лучше об этом не думать, обида комом в горле стоит, вдохнуть не могу, боюсь задохнуться. Поплакать бы, да слѐз больше нет. Лишь трясѐт, постоянно трясѐт меня какой-то ледяной дрожью. В эту зиму, слава Господу, обошлось: никого не похоронила, все мы живы остались. Зато село наше почти опустело: поумирали люди, бывало на ходу замертво падали. А моим девочкам, Эрне и Кларе, коль живы будут, в этом году десять и двенадцать лет исполнится, а Заре - семнадцать. Вот только выглядит она как тринадцатилетняя. На прошлой неделе из трудовой колонии домой они с соседской Катрин вернулись. В замызганной, оборванной фуфайке на голое тело, в дырявых сапогах на босу ногу. С истѐртыми в кровь пятками и пальцами. На тощем теле шрамы, ссадины, волдыри и нарывы. На правой руке до половины трѐх пальцев нет. Под зубцы пилы попали. Доченька моя, не играть тебе больше на гитаре без пальчиков. Ведь на всех струнных инструментах умела. А теперь… Господи, за что ей это? Как только они с Катрин живы остались? На лесоповале работали. Да разве ж эта работа для женщин? Они росточком маленькие, как подростки. Попробуй-ка, стоя по пояс в болоте, деревья пилить, а потом наверх к сухому месту брѐвна вытаскивать. Взрослые мужики не выдерживают, а тут девчонки, дети ещѐ. Непосильный труд для них. Заболели обе, исхудали совсем. Так их там пожалели, справки выдали, что работать больше не могут, и отправили домой к матерям. Кессель обрадовался: новая рабочая сила прибыла. Забрал справку, чтобы Зара никуда из колхоза не ушла. Пришлось ей остаться. А силѐнок-то у неѐ нет совсем. Председатель ей так и сказал: «Зара, яма полная. Чтобы туда попасть, заслужить надо. А ты себе место там ещѐ не заработала. В бригаду пойдѐшь, а там видно будет, на что ты годная. Много толку с тебя точно не будет, но яму выкопать успеешь». 

...Мать с жалостью посмотрела на исхудавшую и явно больную дочь, впряжѐнную вместе с ней в повозку с соломой. Вздохнула тяжело и, прервав свои печальные мысли, сказала: «Доченька, какая же ты худая и бледная. Я знаю, тяжело. Потерпи, родная, уже скоро довезѐм. Одна ведь я не осилю. Ох, осторожней, не оступись, а то упадѐшь. Подняться-то сил уже не хватит. Господи, да когда же эта проклятая война кончится?..» Галка 

Босоногая Галка, не оглядываясь по сторонам, бежала впереди мальчишек и думала только об одном: успеть вернуться до прихода матери! А ещѐ молила Бога, чтобы ничего не случилось с младшим братом. Его она оставила совсем ненадолго во дворе дома, а сама побежала за село с подругой Веркой и деревенскими мальчишками посмотреть на танки. Огромные, наводившие страх машины, колонной стояли на опушке берѐзовой рощи и дальше, до самого моста, за которым видны были терриконы угольных шахт. Танки были замаскированы большими ветками и срубленными молодыми деревцами. – Это танки? – спросила изумлѐнная Вера мальчишек. Они только утвердительно кивнули и затаились в кустах, жестом показав девочкам, чтобы те устраивались рядом. – Это что, война теперь и у нас началась? – не веря своим глазам, пялилась на танки Вера. – Видишь же! Тише, а то заметят, – строго сказал Котька, который жил по соседству с Галкой и был старше всех. Это он первый назвал Галю – Галкой, за еѐ прямые длинные тѐмные волосы. – Так говорили же, что фашистов сюда не пустят! – не понимая, как могло такое случиться, не унималась Вера. – Тише ты, раскудахталась. Это же наши танки, а не фашистские, – ещѐ строже приструнил еѐ Костя. – А вдруг стрелять будут? Слышите, пацаны, надо убегать, – шѐпотом, испуганно озираясь, предложила Галка. Вера согласилась с ней. Выбравшись из зелѐного укрытия, они увидели, как в последнюю машину залез танкист в чѐрном шлеме. Тут же заревел двигатель, да так, что заложило уши. Напугались все, даже мальчишки и, боясь, что танки поедут в их сторону, со всех ног пустились бежать в село. 

Галя влетела в открытую калитку и, как вкопанная, остановилась перед матерью. – Ну, и где ты так долго была? – строго спросила Мария, удерживая за руку вырывающегося Андрейку. – У нас работы – через край, мы должны собираться в дорогу, а ты бегаешь неизвестно где! – Мама, мама, мы видели танки! Там уже война начинается! Мама, она идѐт к нам? – заикаясь от страха, прошептала дочь.

54


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год – Не говори так, Галя. Войны у нас нет. Пока, – и голос Марии тоже дрогнул. – Мам, а мам, а война, она какая? – Страшная, доченька, страшная! Возьми Андрейку, идите в дом. И не выходите за калитку, опасно. Говорят, ночью за шахты должны перебрасывать какую-то технику. Хоть бы не стреляли, – увидев испуганные круглые глаза дочери, и непонимающий, бегающий взгляд сына, мать более спокойно добавила: – Дети, мы должны уехать из села и, наверное, даже из Украины. Времени мало на сборы, а работы много, – и с расстроенным видом ушла к соседке Кларе посоветоваться, что важнее собрать в дорогу, а заодно спросить, не знает ли она когда и куда их повезут. Клара, белокурая симпатичная немка тридцати пяти лет, как и Мария, была одинокой многодетной матерью, воспитывала пятерых детей. Вот уже три года они держались вместе, помогая друг другу делом и добрым словом. Их мужей в одну ночь забрали в тридцать восьмом и увезли кудато. Сгинули мужики: никто о них больше ничего не слышал. Женщины боялись за них, страдали от неизвестности. Но в душе каждая надеялась на возвращение мужа. Соседка потрошила на кухне курицу. Увидев гостью, кивнула и пригласила сесть. Мария тяжело опустилась на стул и, вздохнув, начала разговор: – Клара, как же я уеду? Лиза сутками работает на шахте, даже ночует там, а Варю отправили окопы копать. Я без них никуда не поеду. – Маша, всѐ наладится, сегодня ещѐ не уезжать, просто нам надо быть готовыми к отъезду. Поэтому нужно собраться. Я решила, что фрицу не оставлю своих курочек, лучше перережу, зажарю и возьму в дорогу. И ты не расстраивайся, не переживай за девчонок раньше времени, они у тебя взрослые, не то что мои голопузы. Вернутся домой, и как поступит приказ – тронемся. Говорят, Донецкую область эвакуируют, значит и нас скоро. – Сегодня на шахте к концу смены баб много собралось. Мужики вернулись из забоя, простились с ними и сразу их на станцию увезли, а там на фронт. Вниз спустились одни молодые девчата, и мне завтра с утра заступать. – Маш, ты боишься, что не справишься? – Нет, работы я не боюсь. Страшно. Бомбить начнут, я-то под землѐй, а младшие наверху останутся. А вдруг до бомбоубежища не добегут и погибнут? Клара вытерла руки, подвинула стул и села рядом, положив голову на еѐ плечо: – Да, подруга, у нас с тобой, если чем и осталось дорожить, так это только нашими детьми. Остальное всѐ не в счѐт. Дай Бог им здоровья. Ты не переживай, я со складов прибегу, всех в охапку – своих и твоих – и в бомбоубежище, – весело сказала Клара, стараясь поддержать соседку. 

Проснувшись ночью, Галка содрогнулась от ужаса, не понимая, почему под ней трясѐтся деревянная койка. От кошмарного воя, раздававшегося где-то совсем рядом с еѐ постелью, от скрежета и рокота моторов, лязга танковых гусениц она задрожала всем телом. Попытавшись сесть, упала с лежанки, и в темноте, замирая от этих зловещих звуков, ничего не видя, ползала по полу. Рыдая, забилась в угол за этажерку, с которой на голову упали книги старшей сестры и рамка с маленькой фотографией отца с матерью. Прижав кулаки к груди, не соображая, что происходит, она надрывно кричала и звала на помощь. Ей казалось, что пол, стены и весь дом трясѐт огромное страшное чудовище и что сейчас всѐ рухнет. Задребезжали окна и звонко посыпались осколки. Внутри девочки всѐ похолодело, и она выскочила из своего укрытия. В разбитое окно светили фары танков и машин, проезжавших по улице. В ночи они казались глазищами огромного чудища. Яркие ослепляющие лучи двигались по стенам комнаты, отбрасывали тени, которые казались длинными лапами страшилища, пытавшегося еѐ поймать. Впечатлительная Галка нарисовала в своѐм воображении ужасную картину. Ей казалось, что ещѐ мгновение и чудище-война ворвѐтся в дом. Обхватив голову, ещѐ громче закричала: – Мама, мамочка, ты где? А-а-а!! Мама, это чудище! Это страшная война идѐт! Закрой окно, не пускай еѐ в дом! Мама, я боюсь! Ма-ма! – и, потеряв от страха сознание, упала без чувств, не замечая, что перед ней на коленях стоит мать, держа на руках так же громко кричащего испуганного Андрейку. После ночного переполоха в селе с раннего утра чувствовалось чуть ли не паническое напряжение. Все ждали - вот-вот загрохочет! Уж больно быстро линия фронта передвигалась вглубь страны. Колхозное хозяйство пришлось ликвидировать. Коров, телят и четыре отары овец угнали в тыл, а всѐ поголовье свиней пустили под нож. Табун лошадей перегнали в районный центр для нужд Красной Армии. На случай отступления наших войск, и если всем придѐтся покинуть эти места, всѐ было готово. Но с места не трогались, пытаясь как можно больше выдать угля на гора, работая круглосуточно в шахтах, и этим хотя бы как-то, помочь нашей Армии. По ночам где-то совсем рядом что-то бухало, летали самолѐты, но чьи – никто не знал. На следующий день Мария, боясь, что дети попадут под обстрел, уходя на работу, наказывала: как услышат в воздухе гул самолѐтов или заводской гудок, бежать в бомбоубежище, оборудованное в школьном подвале. Когда в небе показались настоящие фашистские самолѐты, Галка спокойно взяла брата за руку и спустилась с ним в погреб. Так что Клара, прибежавшая за ними, их не нашла. В приготовленном укрытии девочка-подросток заранее настелила соломы, принесла старенькое одеяльце, табурет, служивший столом, карандаш с газетой, деревянные игрушки для пятилетнего брата, сделанные отцом, маленькую свечку и припрятала хлебушка. – Халя, (так называл еѐ братишка) а мы не побежим туда, где мама казала сховаться?

55


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год – Не-а. Чо туда-сюда бегать? Самолѐты прилетят и улетят. Ты же помнишь: тогда, ночью, шуму было много, а ничего не случилось. – Но мама казала бежать к школе, в подвал. – Цыц, малявка, туда далеко. Если хошь, беги сам. – Халя, я сам боюсь, мэнэ там убьють, – захныкал Андрейка. – Вот сиди здесь и маме ничего не говори. Я знаю, с нами ничего не случится, – и, чиркнув спичкой, зажгла свечку. Начали гудеть шахты, завыла сирена воздушной тревоги, призывая всех скрыться в бомбоубежище. Все эти страшные звуки говорили о том, что фашисты наступают, и оборона может быть прорвана. Через пару дней налѐты участились. Теперь уже по несколько раз в день приходилось спускаться в бомбоубежище и часами проводить там время, которое можно было использовать на сборы. Уверенная в своѐм укрытии, Галка к школе не бегала и не пускала брата, постоянно громко повторяя: «Мне не страшно! Нас не убьют!» В результате пережитого ночного страха и ужаса у неѐ выработалось чувство интуитивного самосохранения. Она чувствовала себя в погребе защищѐнной. И это ощущение безопасности только окрепло, когда через несколько дней в школу попал снаряд. Верхнюю часть здания разнесло в щепки, вход в бомбоубежище завалило. Погибли трое детей и школьная уборщица тѐтя Глаша. Утро девятнадцатого сентября 1941 года было по-особому шумным. Галка проснулась от того, что мама громко разговаривала с вернувшейся накануне домой Варварой. В воздухе приторно пахло жжѐными перьями. Галка сразу вспомнила, как мама вчера сказала, что если не будет обстрела, то она на смене, а они с сестрой должны копать картошку. Но мама дома, и Варя еѐ не разбудила. Значит, что-то случилось. Прислушалась: самолѐты не летали, нигде не бомбили, не слышно выстрелов и шахтѐрский гудок молчит. Может быть, кончилась война?! И Галка с улыбкой на лице выбежала на крыльцо. На улице мама на высоком костре обжигала куриные тушки, а Варя в ведре мыла выкопанную картошку. Они громко разговаривали через забор с тѐтей Кларой. Увидевшей эту картину Гале сразу стало понятно: война не закончилась, она подкралась совсем близко, и скоро им придѐтся от неѐ убегать. А пока мама их всѐ-таки послала на огород копать картошку. Кто еѐ знает, войну эту? И что ещѐ будет? А зима всѐ равно настанет! Самолѐты появились внезапно, даже никто не понял, откуда в ясном небе и почти без звука возникли «юнкерсы». Они летали низко, и не бомбили здания, а стреляли в прохожих на улице, во дворах, возле колодца, принуждая всех к бегству. – Ло-жи-те-сь! Дети, ложитесь! – кричала Мария, бегущая к огороду, где Галка с Варварой копали картошку, а Андрейка выбирал самые крупные клубни и скидывал в кучки. – Прячьтесь, – махала она руками, показывая на землю. Сообразив в чѐм дело, девчата упали на землю, и в небе повисло злобное рычание низко летящего самолѐта. Добежав до них, Мария сбила с ног сына и накрыла его своим телом. Когда самолѐт выпустил очередную пулемѐтную очередь, мать скомандовала детям бежать к дому и, схватив Андрейку на руки, оглянулась на дочерей. Варя подскочила и потянула сестру за руку, но та, свернувшись, кричала от боли. – Мама, Галька ранена, – и, увидев, как по ноге сестры течѐт кровь, она упала возле неѐ на колени. – Сынок, в погреб, беги в погреб, – Мария подтолкнула дитя к дому, а сама опустилась перед дочерью. – Галя, где? Доченька, где больно? Мать откинула в сторону лопату, лежащую на младшей дочери, подняла разорванное платье и увидела воткнувшийся в ногу конец деревянной ручки от лопаты. – Слава Богу, пуля попала не в тебя, в черенок, – мать отбросила щепки и, подняв дочь на руки, крикнула. – Скорее, в погреб, он сейчас вернѐтся! Когда самолѐт развернулся, обстреляв другую сторону села, и в очередной раз пролетел над их домом, они уже сидели в погребе. Обнявшись, дрожа всем телом, смотрели на кровью измазанное тело и платье Гали, и это наводило ужас. – Халя, а Халь, тэбэ больно? – жалобно допытывался брат у плачущей сестры, которой мама перевязывала своей нижней сорочкой кровоточащую рану. – У-гу, – шмыгала она носом. – Это хорошо, что лопата на тебя упала, а пуля в черенок угодила. Считай, он тебя спас. Если бы не черенок, ты здесь не так пищала бы, – прижав к себе сестру, шептала ей на ухо Варвара. – Варь, а тебе чо, не страшно? – подняв на неѐ влажные глаза, спросила Галка. – Да. С таким страхом не поспоришь, – призналась шестнадцатилетняя девушка. – Жить-то ещѐ хочется, – и сильнее прижала к себе восьмилетнюю сестрѐнку, стараясь еѐ согреть. – Мам, а куда мы из нашей Гончаровой Балки уедем? Война, она ведь везде идѐт? – размышляя, спросила Варя. – Не знаю, доченька, куда нас повезут. В эшелон посадят и в тыл, наверное. Завтра рано утром на станции надо быть, а там с божьей помощью всѐ обойдѐтся. Вот только бы с Кларой не разминуться. Варвара, слышь, помочь с ребятнѐй ей надо. – Хорошо, мам, конечно помогу. Поздно вечером, увидев, что Мария ещѐ возится во дворе, Клара подошла к забору и окликнула еѐ:

56


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год – Маш, слыхала? Петро Соловейко домой вернулся на костылях. Горе-то какое! Без ноги остался. Он пока первый искалеченный войной солдат из нашей деревни, который вернулся домой с фронта. – Упаси, Господи, – и обе перекрестились. – На костылях, без ноги, да живой, а его брат Тарас убит. Ксения похоронку получила, так третий день слезами обливается. – Кравчук Павло погиб, Лѐня Зацепа, Шумейко Иван. И на Антоненко Григория похоронку принесли. – Демченко Семѐн, и со старой улицы мужик-пастух… – Чеботарь Василь. – Во-во! Не слишком ли много похоронок для одной нашей Балки? А конца войне ещѐ и не видно. – Кто его знает? Может, самое страшное ещѐ впереди? Говорят, в станице сотни не разосланных похоронок лежат. Как ты думаешь, и наших мужиков на войну отправили? – Конечно, отправили. Кто их в тюрьмах держать будет? Хоть бы попрощаться домой отпустили. – Ладно, не горюй. Бог даст, свидимся. Маш, ты уж меня завтра не бросай, а то с моей оравой я отстану где-нибудь. Твои девчата взрослые, может, где и за моими приглядят. – Лиза остаѐтся работать на шахте, а Варенька будет рядом, она поможет. – Господи, помоги сохранить детей наших, – и, получив от Марии кивок в знак согласия, Клара отправилась домой. Там, на печке, тихо спали еѐ дети: Костя – двенадцати, Настя – восьми, Паша – пяти лет и очень смешливые трѐхлетние с родинками и ямочками на щеках близнецы Анечка и Ванечка. Они родились через месяц после того, как их отца забрали в НКВД. 

Рассвело. Мария и трое еѐ младших детей взяли приготовленные узлы и вышли за калитку. Возле каждого двора стояли люди, молча прощаясь со своими домами. Подойдя к Кларе, державшей на руках Анечку, она подняла Ванечку, осмотрела всех и сказала: «Ну, с Богом!» Они присоединились к медленно двигающейся по улице колонне. В конце села подоспели ещѐ пешие с других улиц, и огромный людской поток, состоявший из детей, женщин и стариков расширился, не вмещаясь в проезжую часть дороги, которая вела на станцию. Держась крепко за руки, Галка и Настя слушали наказ Марии: – Всѐ поняли? Разбегаться по двое подальше от дороги. Лечь и не двигаться, пока самолѐты не улетят. Потом всем собраться возле меня. Ещѐ последние дома не скрылись из виду, как по колонне пролетел громкий крик: «Мессеры!» – и все испуганно завертели головами. Появились низко летящие фашистские самолѐты, пронизывающие своим рѐвом воздух. Галка почувствовала, как по телу пробежал холодок. Но холодно ей не было, дрожала только нижняя губа. Повторилось чувство беспомощности, испытанное в ту памятную ночь, когда по селу шла танковая колонна. В душе всѐ затрепыхало, и она, ища какой-нибудь защиты, крепче сжала руку Насти. «Мама!» – пролетело у неѐ в голове, но матери рядом не было. Девочка лихорадочно завертела головой, ища платье в синий мелкий цветочек. Все в панике бросились врассыпную, толкаясь, сшибая друг друга с ног. Послышались автоматные очереди и в воздухе повисли беспомощные крики страха. Устрашающее чувство боязни смерти и опасение потерять близких навалилось на разбегающуюся в стороны толпу. Со свистом летели вниз, а потом оглушительно взрывались бомбы, приводя в ужас детей и матерей. Запнувшись, Галка упала на дорогу, выпустив руку Насти. Она чувствовала, как кто-то споткнулся об неѐ и упал. Потом наступили сапогом на руку, затем – на обе ноги. Не стерпев боли, девочка заплакала. Совсем рядом раздался взрыв, и земля под нею задрожала. Галя поднялась было, но от толчка в спину снова упала лицом в пыль, а прямо на неѐ повалился взрослый человек, крича и корчась от боли. – А-а-а! Ма-ма! Пустите меня! – кричала она что есть силы, стараясь столкнуть старика, чтобы убежать в сторону от дороги, но услышала, как он сквозь зубы процедил: – Лежи девочка, лежи, – и громко застонал, положив свою руку прямо на еѐ голову. – Ой! Мне больно. О-о-ох! Я не могу дышать, – пытаясь освободиться, чуть слышно стонала девочка, но новые взрывы оглушили всю округу. Еле втягивая воздух в лѐгкие, какое-то время Галка так лежала и даже не пыталась шевелиться. Но вот кто-то сильно потянул еѐ за руку, и стало легче дышать. Тяжѐлое мѐртвое тело сдвинули с неѐ, послышались надрывные всхлипы, а потом женский крик: – Варя, Варька, вот она. Жива, кажись, – и плачущая женщина склонилась над погибшим стариком. Им оказался Веркин дед Тарас, закрывший Галку своим телом. И лишь благодаря ему она осталась жива. Подбежала Варя, и, вцепившись в Галкину руку, потянула еѐ, крича, как сумасшедшая: – Галя, Галя, скорее, мамка тебя видеть хочет. Бежим, ну, ты можешь скорее? Торопись, а то не успеешь. Ничего не понимающая Галка еле тащилась, с трудом передвигая онемевшие ноги, прихрамывая, переступая через лежащих на земле людей. «Вон Верка, вон Пашка, а вот возле огромной ямы лежит тѐтя Клара с Аннушкой. А это Соловкина тѐтка Фрося с Васильком, а рядом – окровавленная Настя. На-с-тя!» И Галка, как будто прозрев, поняла, что случилось и почему столько односельчан лежит на земле.

57


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Варя резко остановилась и дѐрнула сестру за руку к земле. Галка упала на колени и оказалась перед лицом лежащей матери, которая только и успела взглянуть на неѐ и произнести «Халочка, жива…», как глаза еѐ закрылись. Казалось, Галка перестала воспринимать реальность. Подняв в ужасе руки к лицу, она, не шевелясь, смотрела широко раскрытыми глазами на переставшую дышать окровавленную мать. Рядом, измазанная грязью и кровью, рыдала Варя. – Андрейка, – как будто не в себе, вдруг произнесла Галка. – Варька, где Андрейка? – и, заметив еѐ жест, увидела у ног матери мѐртвого братишку с оторванными ножками. От ужаса она оцепенела. Ей хотелось зажмуриться, но не получалось. Наоборот, от охватившей паники, глаза широко распахнулись, затряслась голова, перехватило дыхание. Пальцы рук стали судорожно дѐргаться, и она не своим голосом закричала. – А-а-а-а! Ма-ма! Андрей-ка! Я не хо-чу! – качаясь из стороны в сторону всем телом, рыдала она, а потом повалилась на бок и прижалась к плачущей старшей сестре. 

Вскоре приехали солдаты на грузовиках. Они и сообщили, что станцию тоже разбомбили и туда нельзя. Потом военные стали копать огромную могилу. Над полем слышался дикий плач, подобный вою волчьей стаи. Люди, рыдая, всѐ ещѐ искали потерянных родных и близких. Сквозь этот гул Галка услышала голос Кости, который звал Ванечку. Осознав, что лежащие на земле соседи, которых она видела, когда бежала за Варей, тоже мертвы, Галка вскочила на ноги и огляделась. Сквозь слѐзы различила фигуру Кости, который тащил окровавленное тело Пашки. Подбежав к нему, она остановилась в шоке от увиденного. В ряд лежали тѐтя Клара, Анечка, Настя и Пашка. Рот еѐ на вдохе остался открытым от потрясения. У Котьки дрожали подбородок и губы, но он по-мужски держался и не плакал. Тяжело всхлипывая и глотая слѐзы, Галка шѐпотом проронила: – Коть, нашу мамку и Андрейку тоже убило. Взяв еѐ за руку и притянув к себе, он отвернулся и выдавил из себя дрожащим голосом: – Ванечки нет нигде, пошли, искать надо, пока хоронить не начали. Может, жив ещѐ? – и его плечи задрожали. Но не успели они двинуться с места, как снова послышался гул в небе и солдаты закричали: – Во-здух! Во-здух! Все в лесок! Бегите, бегите в лес! Оставшиеся в живых взваливали на себя раненых и, кто бегом, кто ползком, тащили их к лесу. Галка оглянулась на сестру, которая что-то кричала ей и махала рукою. Но еѐ крепко держал за руку Костя. Она потянула его за собой. Пробежав несколько метров, они спрыгнули в ближайшую воронку. Галка высунулась, но Вари на том месте уже не было. И больше они не виделись. А Лиза попала в плен и их, восемь молоденьких девушек, фашисты расстреляли. 

*** Так, держась крепко за руки, Котька и Галка скитались по разрушенной стране, голодали и однажды, зимою сорок четвѐртого, чуть не замѐрзли в копне сена. Галка не заснула сама и не давала спать Косте, постоянно стуча по его ноге своим дырявым валенком, рассказывая, какие вкусные галушки умела варить еѐ мамка и что сейчас бы она даже жареный лук бы съела. Подобрал их старик и забрал с собой в партизанский отряд, где они и оставались до самого конца войны. Потом учились: Костя – на машиниста, Галка – на медсестру. Влюбились они друг в друга ещѐ в детстве, потом поженились, воспитали троих детей. Не одиноки они, есть уже две внучки и пять внуков. Но однажды, в 1988 году, в канун Дня Победы по телевидению показывали документальный фильм о послевоенных детских домах. Увидев на экране маленького Ванечку, Галина закричала в открытое окно Константину, работающему в саду: – Костя! О Господи! Костя, скорее, скорее, Ванечку по телевизору показали, – и, разволновавшись, без сил упала в кресло, схватившись за сердце. Кадр сменился, на экране мелькали другие детские лица. А они до конца передачи вглядывались в каждого ребѐнка, но так и не увидели Ванечку. – Галка, ну как ты могла его узнать на экране за одно мгновение? – допытывался муж. – Сколько лет прошло? Лица теперь даже не вспомнить. – Котя, он это, он! Поверь! Продолговатая родинка и ямочки на щеках, разве можно спутать? Котя, так красиво больше ни один ребѐнок не улыбался. Ванечка это! Чувствует моѐ сердце, Ванечка живым остался! – и увидела, что у мужа, как когда-то, предательски задрожали губы и подбородок. – Неужели жив? Это сколько ему сейчас? Уже пятьдесят?! – прошептал старший брат и его глаза заблестели. Написали письмо на телевидение. И вскоре получили ответ с перечнем детских домов, которые были в этой передаче показаны, с указанием – в каком году и где снимали их на камеру. Разыскали. Нашѐлся мальчик по имени Ванечка, но только с другой фамилией – Солдатов. Свою – мал он был – не помнил. Спасли его тогда и привезли в детский приют солдаты. Вот и получил Ванечка такую хорошую, надѐжную фамилию – Солдатов. Низко кланяемся Вам, солдатам той ужасной войны!

58


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Юрий ДИЛИС Иркутск Член творческого совета журнала «Северо -Муйские огни».

Противостояние Рассказ Светлой памяти матери моей посвящаю

Случилось это в деревне Шуклинка, что в семи километрах от Курска. В то время Курск был очищен от немецких оккупантов, но оставался прифронтовым городом. Немецкая авиация постоянно совершала налѐты на город. Стояла весна сорок третьего года. В Шуклинке был детский дом, где находились дети погибших родителей. Много их, осиротевших, голодных, в рваной одежде скиталось по дорогам войны. Ребят забирали и направляли в детские дома. Вот в этом детском доме и произошло событие, которое оставило в моей памяти неизгладимый след. Старшие воспитанники прибежали к воспитателю Евгении Александровне и рассказали, что только что они видели немецкий самолѐт, сбитый нашими истребителями, и как из горящего самолѐта выпал парашютист. – Он опускается к нам прямо в сад, – волнуясь, рассказали ребята. На территории, огороженной высоким забором, чтобы не убегали дети, росли многочисленные яблони. Детдомовцы ухаживали за деревьями и по осени собирали урожай сочных плодов. Яблони цвели и распространяли тот удивительный запах – запах наступившей весны. Некоторые, более смекалистые и храбрые ребята, всѐ же проникали за ограду сада и убегали искать патроны, гранаты и другое имущество, несобранное ещѐ с тех жестоких боѐв, которые проходили под Курском. Иногда поиски эти заканчивались трагически. Случилось так, что парашютист приземлился в цветущий яблоневый сад. Возможно, немец хотел приземлиться именно в сад, где его белый парашют был бы не замечен на фоне белых шапок цветущих яблонь. Старшие ребята стали окружать парашютиста. Евгения Александровна призывала ребят остановиться и вернуться в помещение детдома, но воспитательницу никто не слушал. Младшие ребята высыпали за старшими. Велико было желание ребят поймать немца. Никто не думал об опасности. Евгения Александровна устремилась за ребятами, пытаясь отрезать путь, ведущий к гитлеровцу. Приземлившись, немец быстро освободился от парашюта, который повис на одной из яблонь. Взяв автомат наизготовку, немец встал за дерево и стал ждать. Вид у него был гражданский и, если бы не автомат, не парашют, гитлеровец мог походить на советского гражданина, на обыкновенного деревенского жителя. Возможно, он так бы и поступил, если бы ему удалось остаться необнаруженным – закопать парашют и автомат в лесу – и выйти из леса как местный житель. Между тем, кольцо окружения сужалось. Ребята, перебегая от дерева к дереву, прячась за стволы яблонь, приближались к вражескому лазутчику. Мальчишеский инстинкт заставлял ребят хорониться, но стволы деревьев не смогли бы защитить их от пуль врага: слишком тонкие стволы у яблонь, чтобы за ними мог укрыться человек. У Евгении Александровны похолодело внутри, сердце забилось так сильно, что, казалось, стук его раздаѐтся по всему саду, и что сейчас оно выпадет из груди. Только в эту минуту она ощутила страх и ужас происходящего. 

Такой же страх и ужас она испытала в молодости, когда шла Гражданская война. Евгении Александровне в то время было восемнадцать лет. Она с матерью и младшим братом Николаем жила в городе Сызрань. Мать еѐ, Валентина Николаевна, преподавала и была классной дамой в Первой Самарской гимназии. Их семья оказалась в центре военных действий между враждующими группами красных и белых. В старой усадьбе, брошенной каким-то буржуем, в большом просторном доме Ревком организовал детский дом. Большой отряд красных солдат и матросов, руководимых матросом в кожаной куртке и бескозырке с красным околышем – очевидно, комиссаром – привѐл в дом несколько ребят. Комиссар назначил Валентину Николаевну заведующей детским домом. Он сказал, что сюда будут приводить сирот, которые остались после гибели товарищей. Он просил содержать ребят, а сам отправился за продуктами. Тем временим небольшая группа анархистов, чем-то возбуждѐнных, проникла в дом, где находились женщины с детьми. Открыв стрельбу из маузеров и револьверов по мебели, посуде и зеркалам, они вывели во двор Евгению Александровну, еѐ мать и брата. Со словами: «...контра, буржуи, кончать их надо...», перемешанными с отборным матом, поставили их к стене дома и приготовились стрелять. Дело в том, что анархисты нашли на чердаке дома винтовки и гранаты.

59


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Впервые в жизни Евгения Александровна смотрела в чѐрные зрачки смерти, и еѐ тело содрогнулось от леденящего дыхания еѐ. Но случилось так, что вовремя вернулся комиссар с продуктами и самосуд остановил. Вот и сейчас, как и двадцать пять лет назад, смерть смотрела на неѐ через чѐрное дуло автомата. Евгения Александровна, как когда-то еѐ мать, закрыла своим телом, сбившихся в кучу малышей и, собравшись с силами, подавляя усилием воли страх и чувство опасности за себя и за детей, крикнула, скорее не для того, чтобы враг услышал, ведь он мог и не понять значения слов, а для того, чтобы хоть как-то успокоить ребят и разрядить обстановку: «Не смей стрелять! Это дети!» «Надо выиграть время! – думала она, – может быть, удастся остановить непоправимое». Немец и сам видел, что это дети. Он колебался. В его душе проходила отчаянная борьба. Два человека боролись в нѐм. Один говорил, что надо срочно уходить, уложив на землю этих ребят и женщину. Скоро могут появиться взрослые мужчины, а не эти молокососы, которые окружили его и которые, после первой очереди из автомата, не встанут с земли. Тогда он будет свободен, нужно только открыть ворота, перебежать поле, там на холме был виден спасительный лес. Он видел его ещѐ там, в воздухе, когда снижался на парашюте. Этот человек был жестоким, без жалости и сострадания. Таким его подготовили там, в школе диверсантов. Его учили убивать, взрывать, уничтожать. Другой говорил: «Подожди, не спеши, ведь перед тобой дети и беззащитная женщина. Если убьѐшь их, тогда не жди пощады». И это удерживало его от нажатия на курок. Он вспомнил своѐ детство. В один только миг оно пронеслось перед ним. Семья жила в Раштовке, на Украине. Белая хата, крытая соломой, мать собирает харчи отцу, старшему брату и ему, ещѐ подростку. Они собираются на покос. Утро, туман стелется над рекой. Они идут по пыльной дороге, ещѐ прохладной. Две маленьких сестрѐнки ещѐ спят... Круглые, русые головѐнки... Вот и сейчас из-за женщины выглядывают такие же головѐнки, настороженные и любопытные. Став постарше, он пас колхозную скотину, потом копал землю, запрягал лошадей, научился косить. С десяти лет он постиг все тяготы крестьянского труда. Он вспомнил голод, который пришѐл в их дом в начале тридцатых. Тогда умерла от голода мать и младшая сестрѐнка. Старший брат подался в город. В тридцать седьмом забрали отца. Вспомнилась ему и первая ночь войны. Она застала его в райцентре, в отделении милиции. Попал он туда по глупому случаю. Однажды вечером в окно его хаты постучался человек, попросился ночевать. Он отвел путника в сарай на сеновал, постелил ему овчину, принѐс молока и хлеба. Не прошло и двух дней, как ночью, неожиданно, приехала милиция. Трое крепких ребят в форме прошли прямо в сарай. Человека они забрали, а заодно, прихватили и его. Посадили в машину и увезли в райцентр Томашполь. Два дня оперативники выясняли: кто он такой? Зачем он пустил ночевать незнакомого ему человека? Кем он ему приходится? Напомнили об отце. Что мог он рассказать им девятнадцатилетний юноша? Допрос отложили до понедельника. А назавтра – была война! На рассвете тишина была прервана гулом самолѐтов, а затем разрывами бомб. Бомбѐжка длилась недолго, после чего на парашютах был сброшен вражеский десант. Немцы освободили его от заключения для того, чтобы снова заключить в эшелон и отправить с сотнями других пленных в Германию. Далее были лагеря, тяжѐлые работы на рытье окопов и строительстве укреплений. До сорок второго года он находился в лагерях вместе с военнопленными. Потом попал в школу диверсантов. Выбора не было. Глубоко в душе у него теплилась надежда, как слабый маленький огонѐк, который мог погаснуть в любую минуту и лишить его последнего шанса возвращения на родину, а значит, права на жизнь. И вот теперь ему представился этот последний, единственный шанс – шанс выбора: жить или умереть. Возможно, выскочи откуда-нибудь человек, одетый в форму красноармейца, или мужчина, пытающийся его задержать, он дал бы по нему очередь. Но перед ним была женщина и дети. Нет, он не будет стрелять. Ведь на нѐм нет ещѐ крови. Может, это учтут на суде? Что же делать, сдаваться? Ему казалось – прошла вечность в этом противостоянии характеров. Но это только казалось. Прошло не больше минуты. Диверсант вышел из-за дерева, отбросил автомат в сторону и поднял руки. Мальчишки, им было не более пятнадцати лет, не испугались вооружѐнного врага и пленили его. Думала ли Евгения Александровна, когда, охваченная страхом уничтожения, бежала вслед за детьми, что именно в этот день она ощутит не один лишь ужас, но и любовь, и веру, и гордость за своих воспитанников. Ближе к вечеру приехал «чѐрный ворон» и увѐз диверсанта.

60


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Юрий ТАБАЧНИКОВ г. Ариэль, Израиль Член израильского отделения международно й актѐрской ассоциации ЭМИ.

Рассказы Хорошая квартира

Рояль стоял в комнате. Обычный, чѐрного цвета. Рояль, так уж сложилось, по конструкции занимал слишком много места в стандартной квартире. Впрочем, он никому не мешал. Ни мебели, ни чему-то иному. У левой стенки стояли лишь ящики с неразобранными книгами и какие-то тюфяки и баулы. Немного. Так что рояль не мешал. Он казалось жил своей самодостаточной жизнью. В своѐм параллельном мире. Уже давно никто не обнажал его клавиши. Не ласкал нежно подушечками пальцев. Но, не будем касаться эротических струн одинокого инструмента. Каждый имеет право на личное, скрытое, индивидуально интимное. Комната, где стоял рояль, не открывалась примерно с полгода. Хозяева уехали искать лучшей доли в далѐкие страны, а в соседней комнате и прилегающем к ней пространстве проживала их дальняя родственница, но ключа от запертой комнаты у неѐ не было. Однако когда смолкали уставшие за день звуки, когда солнце, окрашиваясь румяным багрянцем, зависало в зените, из не зашторенного окна запертой комнаты на улицу проникал приглушѐнный свет, и оживала каким-то невероятным образом музыка. Она словно лилась через стекло, просачиваясь сквозь стены дома на волю. Оседала на листьях деревьев, и казалось, что каждый их осторожный шорох наполнен музыкой. Негромкой, доступной лишь тем, кому дано услышать еѐ, несмотря на усталость погасшего дня. И тогда этот случайный прохожий останавливался, недоумѐнно оглядываясь по сторонам, а затем каким-то запредельным чутьѐм устремлял свой взгляд в направлении нужного окна, за которым... Впрочем, вскоре прохожий как бы очнувшись от наваждения, спешил по своим делам дальше, а музыка ещѐ долго сопровождая, звучала в нѐм. Менее чуткие, которые видели лишь свет и изредка возникающие в пустой комнате силуэты, называли эту квартиру «нехорошей». Хотя что в ней нехорошего, пожалуй, никто внятно объяснить не мог. Но такова уж природа необъяснимого и заложенного в большинстве из нас необъяснимого страха перед необъяснимым. Родственница бывших жильцов ничего вразумительного на многочисленные расспросы ответить не могла, и постепенно еѐ оставили в покое. К тому же она была глуховата и утверждала, что не только музыку, но вообще никаких звуков из запертой комнаты не слышала. Не знаю, сколько бы это продолжалось, но однажды сильный сердечный приступ уложил «хранительницу» на долгое время в больницу, и я, еѐ ближайший сосед взял на себя необременительные обязанности присмотра за квартирой и поливкой немногочисленных цветов. Уход за цветами, которые были, пожалуй, единственным увлечением «хранительницы», занимал немного времени, но неудержимая сила тянула меня к запертой двери. Ключа не было, но я вплотную подходил к ней, прислушивался и пытаясь мысленно проникнуть за деревянный заслон скрывающий тайну, настроиться на ритм, атмосферу загадочного помещения, такого обычного, ничем, казалось, не отличимого от тысяч подобных. Закат уже коснулся пыльных окон, но сегодня свет зажигать не хотелось. Возможно, полумрак создавал волнующую атмосферу вокруг меня, изменяя даже ритм моего сердца. Может быть, усталость, а возможно, и что-то неведомое вдруг опеленало меня, заставив в непонятной слабости опереться руками о запретную дверь. И возможно, мне это только почудилось, но через мои ладони неведомая энергия вошла в мозг, который стал считывать обрывки информации, сплетенные из каких-то неведомых космических нитей, воспроизводящих нечѐткие образы и… я увидел тех, кто тут жил раньше. Чья энергетика, видимо, ещѐ исходила отовсюду, вопреки всем известным законам и логике. Потом я пытался хоть что-то осмыслить из того, что со мной произошло. Безотчѐтный внутренний страх тогда, этого не забыть, сковывал тело и не позволял оторвать ладони от двери. Я видел, я слышал их, но отчего-то ощущал, что они не жильцы нашего мира. Как? Если бы мне это знать. Они были нереальны и в тоже время отчѐтливы. Хотя о какой реальности может идти речь? Да, я понял, что музыканты, бывшие хозяева когда-то вполне обычной квартиры погибли. Страшно. В авиакатастрофе. Я ощутил нечто безумно страшное, дикое в последних минутах их жизни. Их нет. Нет, – било в мозг. Но энергия космического пространства возвращала их, или, вернее то, чему нет названия к роялю, не давая оборваться последней ниточке из запределья. И я оказался нечаянным разрушителем непонятного баланса каких-то высших сил. Я неосознанно вторгся туда, куда нам, живущим и не потерявшим разум – нельзя ни под каким видом, но сделанного не изменить... Я бы после решил, что всѐ со мной произошедшее, просто бред, но... когда закат совсем скрылся и всѐ поглотила тьма, я наконец очнулся и смог оторвать от двери руки, а потом быстро покинул квартиру соседки. И то, что я действительно только что там был, подтверждало зеркало в прихожей, отражавшее появившийся седой клок волос в моей пока ещѐ буйной шевелюре. Пока в доме находилась «хранительница», какая-то сила не давала оборваться этой астральной связи.

61


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Может быть, когда она вернѐтся из больницы, дай Бог ей здоровья, что-то восстановится во вселенском разрыве. А пока вот уже почти неделю, редкие вечерние прохожие, из тех, что СЛЫШАЛИ, останавливаются возле нашего дома. Вглядываются в затемнѐнные окна, словно ожидая чего-то. Затем, как мне кажется, с грустью в глазах идут дальше по своим привычным вечерним делам. И думают ли они о том, надеются ли услышать ещѐ хоть раз неведомо откуда возникающую музыку? Кто знает? Возможно, однажды загорится при закате тусклым светом окно, где в полупустой комнате стоит старый чѐрный рояль, но об этом знает лишь жизнь, которая, конечно же, мудрее нас, живущих в своѐм строго очерченном мире. Но, надежда... Солдат Посвящается моим двум дедам и дядьям, не вернувшимся с войны.

Он стоял во весь свой неказистый рост. В обляпанной грязью шинели, в разбитых, тяжеленных, задубевших сапогах, вживлѐнных, казалось, в разжѐванный, склизкий от мороси и солдатских следов грунт. Он смотрел сквозь треснутые, запотевшие стѐкла очков в сторону вражеского ДОТА. Вокруг падали, залегали, не смели поднять голову, стонали… а он стоял, как призрак, как фантом. Было такое ощущение, что пули, свистя и чпокая, не могли пробить незримую оболочку вокруг него. Он - стоял. Он больше не мог, да и не хотел кланяться смерти. Нет, он не герой. Он просто устал. Смертельно. От боли, прожигающей и без пуль его тело. Когда-то, давно... Как давно это было. Он падал, защищая голову руками, когда дворовая шпана пинала его безжалостно, с каким-то детско-злобным азартом ногами, а он лишь старался подмять под себя скрипку под хохот малолетних мерзавцев: «Жид, жид – по верѐвочке бежит». Только бы не еѐ, не по ней! Он не мог заставить себя смотреть им в лицо. Затем, пробираясь домой тѐмными переулками, попрежнему прижимая к себе скрипку, напряжѐнно вглядывался близорукими глазами во враждебную глухоту улиц. Он никогда не был героем. Да он и сейчас не герой. Просто устал бояться. От страха тоже наступает усталость. Особенно после того, как узнал немыслимое. Его родители, его немногочисленные дядья и тѐтки, заживо засыпаны во рвах под его небольшим городком. Повезло ли ему в том, что мобилизация выдернула его из цепких лап палачей? Теперь у него оружие. Чтоб хоть не бессмысленно. Чтоб хоть одного... «Пепел Клааса, стучит в моѐм сердце», звучали в нѐм слова из любимого с детства Тиля, из символа превратившиеся в действенную, зовущую к поступку силу. Маленькая сестрѐнка, которую приходилось водить в садик под кривыми усмешками шпаны... там... во рву. Мама... Нет, прочь воспоминания. Нет им места. Грохот пальбы, казалось, обходил его стороной. Он встал. Он сжимает до боли ложе винтовки. Не пряча еѐ как когда-то свою детскую скрипку. Он - встал. И он больше не склонится. Ни перед кем. Никогда. Чудо, говорят, иногда случается на войне. Он был прекрасной мишенью, но пули не касались его. А он смотрел на ДОТ. Казалось, прожигал его толщу взглядом. Неизвестно, сколько длилась эта дуэль между железобетонным монстром и человеком. Мгновение... час? Во время боя время теряет свой ритм в деформированном пространстве. Но вот и бойцы, глядя на него, стали подымать свои измученные тела в атаку. На ДОТ. На смерть. Падали, спотыкались, зарываясь искажѐнными лицами в грязь, но упорно шли, словно загипнотизированные одиноко стоящим под огнѐм бойцом. Гибли, не крича ничего в этот раз. Молча, но неукротимо шли вперѐд. На ДОТ, который в этот миг стал символом всей их ненависти, боли и страданий. И... ДОТ замолк. Когда после боя бойцы понемногу пришли в себя и, словно очнувшись от наваждения, стали припоминать и делиться тем, что произошло, обнаружилось, что солдата, который заставил их подняться, нигде не видно. Подоспевшему комбату доложили о нѐм, но тот не поверил: – Что, так и стоял? Герой. Весь взвод поднял. Так где же он? Но бойцы только растерянно пожимали плечами. – Может, привиделось? – предположил комбат. – Вроде миража. Говорят, такое бывает. – Нет, был, – ответил один из бойцов, скручивая цигарку. – Точно. Я его, кажись, раньше видел. Жидѐнок, – сказал и словно споткнулся на слове под взглядом измученных, грязных, ещѐ не отошедших от боя бойцов. – Ладно, – комбат вытер закопчѐнное лицо рукавом гимнастѐрки. – Спасибо, братцы. А... это... Эх, – махнув рукой, кинулся на новые, отвоѐванные позиции его поредевшего батальона. А бойцы, словно повинуясь вдруг нахлынувшему чувству, сняв пилотки и шапки, с минуту застыли, скорбно опустив головы в память о неизвестном солдате, презревшем смерть. О солдате, который не был солдатом, но который им стал и остался на века стоящим во весь свой неброский рост под градом вражеских пуль.

62


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Виктор КАЛИНКИН Тверь

С судьбою на перегонки Всем нашим пацанам, не вернувшимся с той войны Рассказ (2-ая часть) Ты пропой, кукушка, мне

Оставив деревню позади, часто спотыкаясь, Иван брѐл в темноте по едва различимой ухабистой просѐлочной дороге к лесу, чернеющему на фоне зарева далѐких пожаров. Трогательная встреча со стариками заставила вспомнить о своих. Грустно стало, одиноко, слѐзы навернулись, носом шмыгнул… Ему можно, он ещѐ пацан, да никто и не видит! Вышел к большаку. Перед ним в обе стороны светлой полосой лежала накатанная песчаная дорога. Свернул направо и быстрым шагом двинулся к перекрѐстку. Остановился, достал фляжку. После глотка свежей колодезной воды захотелось, как иной раз проделывал дома, упасть в траву гденибудь на обдуваемом ветром бугорке: там комары не будут так доставать, – и забыться. Но это только мечты: всю ночь надо будет заставлять себя идти и идти, пока хватит сил... Замерев с поднятой фляжкой, Иван прислушался. Насторожил шум моторов, слышимый ещѐ вечером с высоты: в нѐм стало угадываться урчание тракторных двигателей, – конечно, танковых. Рассудок подсказывал: не обманывай себя, не надейся, то не наши – то немцы. Поправил на плече винтовочный ремень и пошѐл вперѐд, к перекрѐстку, но уже не серединой дороги, а вдоль обочины и медленнее, осторожнее. Минут через пять стал замечать в лесу огоньки, которые вспыхивали и тянулись неспешно справа налево, вытягиваясь вереницей. А немного позже увидел из-за поворота костры и тени чужих солдат. То был перекрѐсток, а по шоссе на восток, в сторону железнодорожного переезда, где вчера выгрузился их стрелковый полк, двигалась колонна немецкой техники, наглым светом фар бросая вызов всей Красной Армии, и еѐ авиации. Так мог поступать только враг, уверовавший в полный разгром противника и в отсутствие у того хоть какой-либо возможности оказать сопротивление. Внимание привлекли отблески костров на стволах сосен, напоказ выставленных тем огнѐм из темноты. Значит, предательски падают на него и на его лицо. Наклонив голову, быстро отступил за поворот и облегчѐнно вздохнул: не заметили. Решил идти краем леса к перекрѐстку, затем – вдоль шоссе, удерживая его в пределах видимости и пользуясь им как нехитрой подсветкой: ночью передвигаться по лесу не безопасно. Свернул с дороги и углубился в лес. Через полчаса Иван не так быстро как хотелось бы, но шѐл на восток. Ему помогало то, что колонна двигалась неровно, объезжая препятствия, и фары нет-нет да и выбрасывали свет на тот путь, что лежал перед ним. Однако часа через два устал в потѐмках пробираться через завалы и низины, к тому же оцарапал висок и решил подождать до рассвета, прилечь и отдохнуть. Зашѐл подальше в сосны, куда добивали фары. Натыкаясь на поваленные стволы, выбрал в зарослях папоротника сухое место. Расправил шинель, снял сапоги, положил вещмешок под голову, достал новые портянки, подаренные дедом, обмотал ими лицо и руки, чтоб уберечься от комаров, свернулся калачиком и, стараясь ни о чѐм не думать, заставил себя заснуть... Солнце ещѐ не встало, как его разбудила стрельба крупнокалиберных пулемѐтов на шоссе. Услышал приближающиеся самолѐты, треск сучьев и крики. Сдѐрнул портянку с лица и сквозь заросли папоротника увидел немцев, искавших укрытие в полосе леса у шоссе. Обогнав их, лес наполнил рѐв авиационных моторов, вслед – частые строчки пулемѐтов и разрывы бомб на шоссе. Над макушками сосен промчался накренившийся в развороте «ишачок» с красными звѐздами на крыльях, за ним – второй, третий. Звено стремительно унеслось назад и ввысь, оттуда выполнило ещѐ одну атаку, и шум их моторов растаял вдали. Через пять минут с обочины послышались команды, немцы начали вставать и выходить на шоссе, над которым там и там поднимался чѐрный дым, и робко пробивалось пламя. Один из танков, развернув башню назад, столкнул в кювет горящую машину, крики прекратились, и движение возобновилось. Иван сел, покрутил головой, всматриваясь поверх папоротника то в одну, то в другую сторону. Слышались звуки близкой канонады на востоке и смешанный гул движения техники по шоссе. Сидя, обулся, встал на колени и собрался. Место ночѐвки ему понравилось: высокое, сухое и хорошо, по пояс скрывает. Поднялся, прислонился спиной к шершавой сосне, постоял какое-то время, оглядываясь и прислушиваясь только к лесу. Оттолкнулся от опоры, ещѐ шагов на сто углубился в лес, раскрыл полевую сумку своего младшего лейтенанта и достал карту. На первом развороте отыскал перекрѐсток, высоту, поставил на ней карандашом дату и крестик. Подумав, рассчитал точку, в которой он находится, установил на ней компас, сориентировал карту на север и определил направление, где ему следует пересечь железную дорогу. Затем сделал то, чему учил отец: повернулся в ту сторону и запомнил, где утреннее солнышко, куда плывут облака, наметил впереди цель – высокую ель, и пошѐл к ней. На подходе – следующую, и так – по цепочке. Минут через десять, затаив дыхание, прислушался, сверил направление с компасом и двинулся дальше.

63


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Когда солнце поднялось выше, зашагал увереннее, часто останавливаясь, чтобы слушать лес. Рана на животе не беспокоила, и делать очередную перевязку было лень. А более всего хотел он услышать русскую речь и не допускал даже мысли, что может встретить немцев: те на дорогах и в небе, в лесу им пока делать нечего. Стал размышлять. Поздним вечером и ночью в окрестности перекрѐстка не было стрельбы. Если батальон, полк, дивизия отступили, то они где-то в лесу: немцыто по шоссе идут без боя. Старик говорил, что, проходя через деревню, наш батальон был в полном порядке. Даже если разбиты, всѐ равно кто-то должен быть здесь. И где же их искать?.. Правильно! На той стороне шоссе! Дивизия держала оборону по ту сторону от перекрѐстка, только его батальон и 3-й были по эту. Но если бы 3-й вернулся, старик бы сказал... *** Каждое утро Иван вставал, как на работу. И день проходил, как на работе, размеренно и без спешки. Руководило им одно – терпеть и не суетиться. Постепенно приходил опыт. Например, не стоит часто хвататься за компас: ему достаточно идти в восточном направлении, пока не встретит своих. Не следует лезть напролом через завалы, буреломы и низины: их следует обходить. Открытых мест следует избегать, тоже обходить, а если пересекать, то по ночам. Тоже и дороги: там ждут тебя засады, посты их охраняют. Однажды не выдержал, поверил тишине, побежал и был обстрелян. И костѐр можно разводить только в чаще и только по необходимости. Полюбил шинель. Движению рук не мешает. Чтоб удобно было идти по лесу, полы спереди можно подсунуть под ремень. Ветер не страшен. Дождь, но не ливень, а просто дождь – тоже: у шинели такой ворс, что капли дождя на нѐм не задерживаются. На ночѐвке, расстегнув хлястик, можно еѐ и под себя подстелить, и укрыться одновременно. Ну, это пока осень золотая, а дальше-то что? Иван шагал по лесу, высматривая маслята. Подбирал, очищал и укладывал в каску на подстилку из папоротника. А предпочтение отдавал им после того, как на сухом краю болота поднял тетеревов и осмотрел место, где те кормились. Увидел, что птиц привлекали именно маслята, и они охотно выклѐвывали их сырую золотистую мякоть. А в каску потому, что утром на том же болоте котелок был наполнен до краѐв пьяникой – сладкой чѐрной крупной ягодой со вкусом винограда. Сало – подарок деда – Иван берѐг как неприкосновенный запас. Сегодня утром, пройдя с полкилометра, натолкнулся на тѐплый затоптанный костѐр. Рядом – окровавленные бинты, лапник на спальном месте, рассчитанном человека на три-четыре, брошенные самодельные носилки. Осмотрелся вокруг – холмик, на нѐм пилотка... Попробовал идти по следу – куда там: через минуту потерял. Пробовал тихонько кричать, но кому охота на пулю нарываться: ни тем, ни ему... Вышел к глубокому рву. С их помощью осушается заболоченный лес. Зашагал вдоль... Куда он смотрел, лопух! Слева почти в упор оглушительно грохнул выстрел и сбросил Ивана в ров. Увидел впереди поворот, согнувшись, побежал, завернул, выждал и, крадучись, прошѐл немного вперѐд. Под маленькой ѐлочкой, росшей на гребне, привстал и сквозь еѐ жиденькие лапки посмотрел в ту сторону, откуда по его расчету стреляли. Присел: ни черта не видно! Лучшей позиции всѐ равно не найти – приподнялся ещѐ раз... Вон он. Лежит за сосной... Решил ещѐ немного пройти по рву, обойти сзади, подкрасться неслышно по мокрой листве, а там будет видно... Подходя к стрелку, заподозрил: что-то здесь не так. Изготовился, укрывшись за стволом, крикнул: – Штейн ауф! Хэнде-хох! Тишина, только затряслись белѐсый затылок, плечи и взгорбленная кожаная куртка. Иван осторожно, не сводя глаз с рук, подошѐл ближе и негромко произнѐс: – Хэнде хох! Шнель, фашист поганый. Немецкий пилот, не поднимая головы, развѐл руки в стороны, прошуршав листвой, и одной только кистью на полметра, не более, отбросил пистолет. Иван подошѐл, ногой пнул подальше, поднял и сунул в карман шинели. Приблизился к немцу, оглядел. Серые брюки комбинезона и выпущенные поверх белые носки сплошь запятнаны засохшей ржавой кровью. Слышен запах испражнений и, похоже, гниения. Иван осмотрелся. Вокруг, насколько позволял обзор, нет следов падения самолѐта, поломанных деревьев, не виден парашют: выходит, лѐтчик полз, пока мог, надеясь на чудо. Немец лежал, по-прежнему отвернувшись в сторону. Иван обошѐл: щупленький блондин, года на три-четыре старше его, лет так двадцати, двадцати двух, похоже, всеобщий любимчик, ласковый и нежный. Присел, заглянул в заплаканные глаза, жестикулируя, заставил обратить на себя внимание, вздохнул и участливо спросил: – Ду ист капут? – Я, камрад... капут, – облизнув губы, прошептал парень. – Ну, ты мне не товарищ! – неожиданно для себя и юного пилота взбесился Иван: – Неделю назад ты моих товарищей расстреливал с небес, играючи. Города бомбил, детишек и стариков рвал на части, гад! Перевернул немца на спину, обошѐл сзади, подхватил подмышками и, стараясь не вдыхать смрад, оглядываясь, потащил к сосне. Усадил, прислонил к стволу. В глазах раненого мелькнула искорка благодарности, он облегчѐнно вздохнул, а на уставшем сером лице выразилось неподдельное чувство наслаждения: похоже, парень мечтал об этой позе несколько дней и ночей. Иван определил то место, где выстрел швырнул его вниз, спустился, нашѐл каску, подобрал грибы, поднялся наверх и, нарушив правила, стал раскладывать костѐр. Оглянулся на немца, протянул

64


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год флягу, выждал и, чтоб тот не захлебнулся, забрал. Снял с себя пилотку, пересыпал в неѐ ягоды, сунул тому в руки. Сходил ко рву, отыскал чистую воду, осторожно набрал в котелок, вернулся. Пилотку с оставшимися ягодами потянул к себе, немец, чуть придержав, отпустил. Побросал в котелок грибы и подвесил над огнѐм. Выкурили с немцем по самокруточке... Снял котелок, над заготовленными еловыми лапами процедил похлѐбку, оставил немного юшки, выскользнувшие маслята вернул на место, посолил. Вынул ложку, половину грибов съел, то, что осталось, подал немцу, а сам доел ягоды. «Славненько подкрепились», – погладил живот и посмотрел на задремавшего парня: – «Чѐрт с ним, пусть здесь остаѐтся». Встал, немец открыл глаза, взял винтовку, немец вздрогнул, закинул еѐ за плечо: – Их вэк! Оставайся с миром, хрен моржовый. Я тебе не нянька. Вспоминай, чему там вас, скаутов, учили, – бросил на прощание и пошѐл на восток. Пройдя немного, остановился: «Ведь, если выживет, то снова ангелом смерти порхать будет!.. Да нет, сдохнет, гниѐт ведь, обездвижен... А если нет?.. Что это значит, если?.. У-у-ух!.. У-у-ух!.. Главное – в глаза не смотреть... не смотреть…». Сердце заколотилось. Быстро вернулся, вскинул винтовку, выстрелил, передѐрнул затвор и застонал: всѐ же посмотрел... Размашисто зашагал прочь, наклонив голову, широко растопырив руки и шевеля пальцами, как бы оправдывая и убеждая себя... Через минуту вытащил «Вальтер», осмотрел магазин – пустой! А сам был бы где он сейчас, останься у ласкового парня хотя бы один патрон? Убрал пистолет: мало ли. Ночью вдали стреляли, разорвались две гранаты, снова стреляли. То был скоротечный бой. Не смотря ни на что, кто-то сражается! А он совершает неторопливые прогулки по лесу, даже песни поѐт. Ну и что, что о Щорсе, о гражданской войне и про себя. *** Настоящее бабье лето! И день тот был самый тѐплый, солнечный из череды последних. В воздухе летали и, щекоча, касались лица паутинки... Направляясь к сухому боровому лесу, Иван неожиданно для себя открыл эту тихую красоту и поглядывал на неѐ, любуясь – в окружении невысоких белоствольных берѐзок, увешанных золотой листвой, маленькое озерцо сияло осенней синью в оправе из изумрудного мха. Примыкало оно к болоту, которое Иван только что успешно миновал. Свернул, подошѐл. На сухом месте у кромки леса, не спеша, всѐ с себя снял, разделся. Перед глазами предстало тощее тело в ссадинах и кровоподтѐках от ударов о валежины. Посмотрел на рану – прекрасно: бугрились розовые шрамы, а воспаления нет и в помине. Молодец старик, если б не его советы, кто знает… Прихватил обмылок для головы, ступил на мох и понял – это не берег, это плавун и подойти к открытой воде ему не удастся. Но всѐ же прошѐл немного, утопая во влажном мху на каждом шаге, остановился в раздумье и увидел другое, что порадовало: плавун прогнулся и Иван оказался в лужице хрустальной воды, как в тазике. Вернулся за флягой и котелком: «Буду поливаться из него, а мхом потрусь как мочалкой». Отошѐл подальше, где «тазик» получался побольше, и мох держал. Первым делом набрал чистой воды во фляжку, затем приступил к «помывке» – так баня по-военному. Сначала было холодновато, потом привык. Закончил, с сожалением поглядел на открытую воду, раскрасневшимся худым телом потянулся за руками вверх, юношеским голоском крякнул по-мужски, развернулся и голой кикиморой поскакал к лесу. Пробежал, удерживая равновесие, несколько десятков шагов и бросил взгляд на сухой берег... с той стороны ему в глаза смотрела дырочка ствола его же винтовки, а на берегу, уже не таясь, потешались два мужика в одинаковых чѐрных телогреечках и ушаночках. Один держал его на мушке, другой, видимо, главный, сидел на пенѐчке и копался в командирской полевой сумке. Тот, что с винтовкой, крикнул по-дружески: – Вылазь, шкет, не обидим: мы любим чистеньких, маленьких, обласкаем. «Уголовники! Какого чѐрта?» – мелькнула догадка, и Иван вышел на берег. Авторитет достал и развернул удостоверение младшего лейтенанта, внушительно забасил, изредка поднимая тяжѐлый взгляд и, как кнутом, стегая им Ивана: – Не боись, шкет, мы не уголовники (будто мысли читают), мы политические. Я – Вождь, он – Паганини, наш итальянский товарищ. А ты... – младший политрук РККА Зиновий Абрамович Каравайчик... жидокомиссар по-нашему, – тронул за воротник его гимнастѐрку и поднял глаза: – Поснимал, трусишка, кубари с петличек, а дырочки-то оста-ались… Фоточка подпорчена, ранен был?.. Что молчишь? Ага, вижу... Ну, что у тебя там, Скрипач? Прошу тишины. Ваше слово, товарищ Паганини. – Он же на них не похож. – О! Ты даѐшь! Во-первых, они всякие бывают. Бывают даже блондинистые. А во-вторых, Зиночка – это наш пропуск в новую жизнь. Вот так! – довольный убрал удостоверение в сумку и прихлопнул ладонью. – Ты давай, шкет, не стой, одевайся, мои терпение и желание не испытывай!.. Ладно, пора двигать: до шоссе часа три топать. Вяжи, Колян, Зинулю, но сначала пусть вещмешок наденет... Руки назад делай! Шли гуськом примерно час. Никаких вариантов... Товарищи по партии были болтливы и веселы, пели свои песни, иногда ругались, тогда Паганини получал подзатыльники, а Вождь – повод поржать и поучить. Уголовники устали и присели на брѐвна. Вождь подошѐл сзади к Ивану, ткнул в щѐку, чтоб не крутил головой, развязал горловину и полез в вещмешок: – Не дрожи, шкет! Там, знаем, самогончик припрятан, Зину-уля нам припасла.

65


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Достал бутылку, что дал в дорогу старик из деревни у высоты. Нахмурился, переложил в другую руку, опять полез и достал «Вальтер»: – Почему молчал? А, сука? – и ударил Ивана в ухо. – Посмотрите, он пустой: нет к нему патронов, – стерпел Иван. – Нам к немцам даже с пустым Вальтером соваться – смерть: потом не отмоешься, – вынул магазин, покрутил и отбросил в сторону, привстал и зашвырнул пистолет далеко в заросли. – Сам добыл? А ты, оказывается, боевой парень, шкет!.. Нет, не повезло мне! Скрипач не такой, нет... Может, его переоденем, а, шкет? Рылом, глянь, настоящий... Э-э-э! Стоять, Скрипач!.. Спокойно! Я же не сказал, кто... Теперь, Колян, можешь смеяться: то сегодня была лучшая моя шутка. Товарищи по партии помирились, разом выпили весь самогон, быстро захмелели и подобрели. А Иван задумался. Уголовники, когда шли, заметили, как ему трудно поспевать с завязанными за спиной руками, видели и не только это. Значит, их не удивит, если он попросит о смягчении положения, а потому обратился, как можно более почтительно: – Вождь, у меня руки сзади: спотыкаюсь, могу без глаз остаться, вы видели, упал несколько раз, задерживаю, комары донимают, по малой нужде хочется. Перевяжите руки наперѐд, тогда опираться и прикрываться смогу, ведь не по коридору, по лесу идѐм. Вождь долго, тяжело и недобро смотрел на Ивана, но отвечать начал весело. Похоже, стимулом к тому, чтобы услышать свою речь, послужил незамысловатый каламбурчик, очень удачный, так он решил: – Если по малой нужде, то у Коляна тоже имеется нужда помочь, причѐм побольше, чем у тебя, – пошленько посмеялся, покручивая языком, и тут же зло обратился к своему подельнику: – Ты, Скрипач, на мой каравайчик рот не разевай!.. Понял, поганка… Мало ли, что я сказал!.. Ладно, Колян, перевяжи ему руки и не спускай глаз! А винтовку ему через плечо повесь, чего тебе корячиться-то... Так-то, шкет. Ишь, думал только себе легче сделать. Эгоист ты, однако: о ближних надо думать в первую очередь. Говорю тебе это, как партиец партийцу, и в последний раз... Всѐ! Встали! Не прошли и часа, как попали в полосу слабого тошнотворного запаха. Остановились. Вождь, любым поводом укрепляя свой авторитет, приказал Скрипачу: – Лизни палец, поищи, откуда дует... Ага, солнышко будет справа... Тернист наш путь в светлое будущее, и чтоб в нѐм быть, учил нас один киевский парикмахер: «Шаг вперѐд и две назад!» А потому, свернѐм. Думаю базарчик здесь недалеко: быстренько навестим, может, чего прихватим! Покружив, вышли на место падения советского бомбардировщика. Самолѐт просто ткнулся в лес. Падал полого, оставил на пути сломанные верхушки берѐз и осин, в нижнем ярусе развалился на части, разбросав хвост, крылья и фюзеляж, не взорвался и не загорелся, наверное, возвращался домой. – Заходить будем с наветренной стороны. Лизни-ка свой сладкий палец ещѐ разок! – Хозяин! У меня идея! Они все здесь – офицерьѐ фасонистое: заодно два кубаря снимем и завернѐм Зинулю в надлежащий вид. – Что ж, правильно соображаешь, когда я рядом. В обход, Данко! Показывай путь! Подходили со стороны хвоста. В траве заметили первое тело. Колян, зажав нос, наклонился и крикнул Хозяину, шедшему неспешно и вальяжно сзади: – А у него не кубики, у него треугольники! Как быть, Хозяин? – Тупеешь. Борт-стрелок всегда из сержантов. Лезь в фюзеляж, в кабину, в ней самое малое двое красных соколов: пилот и штурман. А ты не отставай, шкет! Иди сюда... Ещѐ ближе. Стань так, чтоб сопение твоѐ слышал. Иван приблизился и с горечью посмотрел на обдуваемые ветром русые волосы старшего сержанта. В одной его руке был зажат шлемофон, в другой – кусок дѐрна… Вид остального вызвал у него мучительный приступ рвоты. Закрыл глаза, отвернулся, шагнул в сторону, наклонился… ещѐ раз. Открыл глаза и сквозь слѐзы, застилавшие взор, увидел… в траве лежал поржавевший наган с оборванным шнурком! Именно то, что может помочь: боевое оружие с самовзводом! Чтоб взвести, вторая рука не нужна! Упал на колени так, что его лучший друг, наган, оказался между ними. Склонился и с радостным чувством принялся выворачивать себя наизнанку... Вождь с отвращением поглядел на него и отвернулся. – Халява! Скатился на край! В кабину лазить не надо! – выкрикивал Колян из фюзеляжа, в промежутках кряхтел и сплѐвывал: – Сейчас срежу все три!.. Ну и дух!.. Фу-у, мухи, зар-р-разы... О-о! Фляга! Может, спирт, а? Прихвачу для карантина, то есть, для прививок… Лови, Хозяин! Вождь на лету поймал флягу и в туже секунду Иван нажал на спуск... но выстрела не последовало. Услышав знакомый щелчок, Вождь обернулся. Как у волка, его челюсти сжались до белизны на желваках, обнажились чѐрные, обломанные зубы, глаза сузились, он, приседая и шипя, дѐрнул за петельку на командирской кобуре, открыл… Иван щѐлкнул второй раз… Вождь отбросил левой рукой клапан вверх, потянул за ремешок внизу, пистолет пополз вверх… Третьего щелчка не было: наган проснулся, подпрыгнул, грохнул, ещѐ, ещѐ… Иван отсчитал в уме: в барабане остались два сомнительных патрона. Надеясь, что напуганный Колян с ножом исчезнет сам и навсегда, надо только помочь, заорал тенорком, как можно ужаснее: – Убью-ю!.. Руки вверх, падло! – Зиночка! Я всѐ, что пожела… ете! Товарищ политрук, товарищ полит… – и Колян сделал то, о чѐм желал Иван: сорвался вниз, взял низкий старт, затрещали сучья…

66


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год – Куда-а?.. Ко мне, Скрипач!.. Стрелять буду! Стой! Затихло… лишь рядом, закатив глаза и всхлипывая грудью, уходил Вождь. Ивана трясло и качало. Зажав в зубах обрывок шнурка, он с мотающимся под подбородком наганом бродил вокруг самолѐта и искал острый край разорванной обшивки. Освободил руки, вернулся к Вождю, взял свои и командирские вещи, отвинтил крышку фляги, понюхал, поморщился и бросил в вещмешок. Выстрелил из нагана вверх, показав петляющему в панике по лесу Скрипачу, что он безжалостно добил Хозяина, и что в этом направлении его тоже ожидает расправа. Убрал револьвер к фляге. Привѐл себя в порядок, прикинул по времени, где восток, вспомнил, что есть компас, сверил и быстро пошѐл к своим… Через полчаса устроил засаду на Коляна. Убедившись, что опасности с той стороны нет, пошѐл дальше, но только в сумерках командирский ТТ убрал в кобуру, не застѐгивая. На ночлеге огня не разводил и по-прежнему не курил: всѐ-таки страшновато... *** Ближе к вечеру по неясным вначале звукам, а затем уверенно вышел к большой поляне. В центре еѐ, за огородами, замерли несколько изб, окружѐнных чахлыми садиками, колодезный журавль смиренно держал голову, где-то в середине слышались детские голоса, лаял щенок, повизгивало ножное точило. Придѐтся зайти: еда закончилась. Обошѐл поляну и со стороны, противоположной той, куда упиралась тупиковая дорога, выбрал самую неприметную избу с краю. Дождавшись темноты, перелез через плетень и поднялся сбоку на крылечко, минуя ступеньки. Только собрался постучать, как провалился в пустоту: чьи-то руки распахнули дверь и втянули его в тѐмные сени. Услышал сзади приветливый голос с хрипотцой: – Проходи, сынок. Ждал я тебя: ты не первый, как наши отступили. Те же руки, подталкивая его в спину, провели в хату и здесь развернули. Иван в сумраке разглядел перед собой одноногого невысокого мужичка. Тот, откашлявшись, чистым голосом предупредил: – Огня зажигать не стану, чаю горячего не дам, ночлега не будет. Как зовут-то... А угощу я тебя, Ванюшка, холодной картошечкой, кваском, на дорогу чего-нибудь соберу и выпровожу... не обессудь. Постукивая по полу клюкой, мужичок подвѐл Ивана к столу и усадил на скамью в Красный угол, над которым тлела лампадка. Вынул из печи и поставил на стол чугунок с картошкой, выложил краюшку, на неѐ немного сала, соль на тарелочке, помятые огурчики, алюминиевую кружку с квасом – всѐ, как обещал. Вернулся на кухню, звякнул и вынес два гранѐных шкалика. – Не держи зла, солдат. Давай за нашу Красную Рабоче-крестьянскую... Утерев усы, одноногий какое-то время разглядывал Ивана и после недолгого молчания продолжил: – Вот что я тебе скажу, родной… Ты давай, ешь... Сгинуть дело простое, и очень даже легко бывает. А жить тяжело, ещѐ тяжелее бывает жизнь сберечь, особенно в лихолетье. А потому, попав в беду, не ищи лѐгкого пути и будь готов пострадать. Сегодня твоѐ спасение – лес. Понял меня?.. Вот так-то, Вань. Ты ешь, ешь... Мужичок, прихватив шкалики, ещѐ раз сходил на кухню: – А заметил я тебя, когда ты через оградку перелазил. Мне-то не спится, слышу, заскрипел плетень-то… Чокнулись, он встал и, постукивая, принялся собирать гостинцы в дорогу, продолжая рассказывать: – А немцы были у нас только раз. Приехали неделю назад четверо на автомобиле, странный такой: и не грузовик, и не броневик. Деревенька-то наша бедная, ты ж видел. Почмокала немчура, почесалась, офицер шоколадку Райкиной детворе дал, батон белый, а мне початую коробку мѐда искусственного. Что ж, и я их угостил своим медком, им-то куда до нас: химия одна... Ты не удивляйся, я их давно знаю, с германской. Когда делить нам с фрицем нечего, они ничего мужики бывают. В штыковую на них ходил, в плену был, всяких повидал... Нет, нога тогда при мне была. А когда в 18-м нас выпустили на все четыре стороны, обнимались и целовались с камрадами. И накормили, и шнапсом напоили... А ногу потерял под Варшавой. Лежит где-то в чистом поле косточка моя сахарная, может, чернеет, может, белеет. Закончив хлопоты, будѐновец присел, и, подперев голову, вполголоса запел: «На Дону и в Замостье тлеют бе-елые кости, над костя-ями шуми-ит ветеро-ок... По-омнят псы атама-аны, помнят по-ольские паны кон-арме-ейские на-аши клинки!» Помолчал, с грустью глядя на окно, тронутое серебристой поволокой лунного света, убрал руку из-под челюсти, взял вилку, поднял перед глазами и шѐпотом протяжно скомандовал невидимым шеренгам бойцов: – Эскадро-он!.. Шашки во-он!.. Ры-ысью!.. Ма-а-а-а-арш!.. Марш! Посмотрел на Ивана, привстал, потянулся через стол и толкнул в плечо: – Эй, браток! Не спи, Вань. Вот, пока рассказывал, что мог, собрал. Давай укладывай в мешок, и – в путь, нельзя никак иначе-то. Тебе скажу: партийный я, и без ячейки им останусь и буду. А билет?.. Вот, смотри... Понял?.. Спрячу, конечно. На тот счѐт не переживай… А объявятся наши, партизаны или как, если винтовочку дадут, возьму охотно. Где в обороне, где на посту, где на хозяйстве, а повезѐт – на тачанке...

67


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Вышли на крылечко. Мужичок вздохнул: – Эх, фронт-то далеко ушѐл... Ничего не забыл, солдат? – протянул руку, прощаясь: – Ну, будь, Ванюшка... Как говорится, с Богом, но сам не плошай! *** Иван на ходу изредка выгребал из котелка бруснику вперемежку с пьяникой и, роняя, заталкивал в рот. Думалось ему плохо. Всѐ жальче и жальче было себя: пропащий он в этой жизни, вряд ли дойдет до своих и если сгинет, то где и как, не узнают ни домашние, ни друзья... и Юлька не узнает... Светало. Перед ним лежала просѐлочная дорога и вела она, подныривая, к спасительному лесу, уже различаемому под оживающим небом. Огорчало, что не успевает за остаток ночи пересечь эту равнину: много времени потерял, отсиживаясь в кустах, пока по дороге шла немецкая техника. Издалека увидел свет одинокой фары, отошѐл в сторону, снял вещмешок и прилег за гребнем травы на границе вспаханного поля. Расположившись вчера после полудня с командирским биноклем на опушке леса и планируя переход, заметил: ближе к лесу видны были крыши маленькой деревеньки. А вечером (так обидно стало) в стороне слышалась стрельба. Она медленно перемещалась к далѐкому лесу и скоро прекратилась. Удалось ли тем ребятам уйти? Свет мотоциклетной фары, – скорее всего, им он и был, – появился ниоткуда, выходит, из той деревни, значит, там могут быть немцы. Коль деревню пришлось бы обходить, то тѐмного времени уж точно не хватит. Лѐжа головой к дороге, виском на скрещенных кистях рук, как в неласковую чѐрную пустоту, смотрел на пашню позади себя. Мотоцикл был уже близко и внятно тарахтел, добавляя вздохи и скрипы на выбоинах. Мечущийся свет фары временами выхватывал из ночи ряд столбов с проводами, и видно было тогда, что у основания каждого, как вздѐрнутая к небу седая растрѐпанная борода, стоял пышный бурьян, нетронутый плугом. Подумал: «А что если переждать день под одним из них?.. Ладно, посмотрим...» Подождал, пока мотоцикл не удалится, встал и пошѐл к намеченному столбу. Измельчѐнная бороной пашня от вчерашнего дождя разбухла. Увязая и приклеиваясь к мокрой земле, Иван добрѐл до выбранных зарослей и порадовался их ширине и высоте. Обошѐл столб и, аккуратно ступая и поправляя за собой сорняки, встал за ним. Обломал бурьян на месте будущей «лѐжки», устелил им еѐ, бросил в головах постели вещмешок, рядом опустил стволом на дорогу винтовку, уселся спиной к столбу, взял котелок и доел ягоды. Затем лѐг, передвинул кобуру с командирским пистолетом по ремню до пряжки и укутался в шинель. Потѐртые и натруженные ноги в сапогах начали нестерпимо гореть. Здесь разуваться нельзя: а если вдруг бежать, то не в одних же портянках погибать! Лежал и глядел в небо... Отсюда, с земли, весь мир представляла одна эта звѐздная картина, убранная с четырѐх сторон обтрѐпанными занавесками из колючего бурьяна. Повернулся на правый бок, свернулся калачиком вокруг столба, пожелал себе спокойной ночи да не в дождливый день и уставился на дорогу, с трудом разлепляя тяжѐлые веки. «А жрать-то как хочется! И когда же всему этому придѐт конец!.. Да хоть какой...» – подумал он и… тут же проснулся. Открыл глаза: до восхода осталось лишь одно мгновение. Но главным было не то: боком к нему в пяти метрах от столба сидел заяц, подѐргивая усами (принюхивался!) и порознь шевеля длинными ушами (прислушивался!). Вдруг русак высоко и косо отпрыгнул к столбу и мягко приземлился собранными в кучку лапками в одну точку на границе бурьяна, прополз под ним, развернулся и с торчащими ушами лѐг светлым хвостиком к Ивану, а мордочкой к дороге: на ветер и на свой след, чтоб видеть, слышать и чуять. Послушал, послушал и постепенно, раз за разом всѐ ниже и ниже опуская, прижал уши к курчавой тѐмно-коричневой спинке – заснул! Но глаз не сомкнул! Заметно то было по видимым сзади ресницам и отражению первого солнечного лучика в левом карем глазу. «Смотри-ка, как напитался я запахами полей, лесов и болот: зверушка меня или не чует вовсе, или за своего принимает!.. Эх, братишка! Доживем ли мы с тобой до зимы, горемычные!» – проникся чувством Иван, разучившись, так ему казалось, внятно думать, и тут же дал себе наказ не потревожить сон своего серого брата. А ведь сколь уж дней в его голове мысли только о еде топчутся... Сон прервал визг тормозов: на дороге, проскочив немного, остановился мотоцикл. Двое немцев, не слезая с сидений, повернувшись, разглядывали что-то на пашне, а третий, что в коляске, разворачивал пулемѐт. «Мои следы!» – похолодел Иван. Двое сошли, один махнул другому, чтоб тот взял в сторону, и вот они стали медленно приближаться. Определив, куда вели следы, указали пулемѐтчику на столб, под которым лежал Иван. Притормозил попутный грузовичок, из кабины вышел, поѐживаясь, офицер, крикнул что-то своим под тентом. Несколько солдат, нехотя, перепрыгнули через задний борт, разбежались в цепь, позванивая подковками, и взяли оружие наизготовку. «Что ж, всему бывает конец», – обречѐно решил Иван и потянул к себе приклад, и тут же, как выстрел в упор: сердце ударило в грудь – это заяц, давно готовый соскочить с лѐжки, напуганный движением Ивана, выпрыгнул на пашню и, запутавшись в страхах, помчался, подбрасывая зад, в сторону приближающихся немцев. Те двое, не готовые к такому повороту, пропустили зайца между собой, развернулись и открыли стрельбу вслед. На дороге заулюлюкали. Далеко убежать тому не удалось, он перевернулся через голову, закричал, как дитя, несколько раз подпрыгнул... Немцы засмеялись, снимая напряжение, тем же им ответили с дороги, один подошѐл к зайцу, взял за задние лапы. Русак вяло извивался. Немец приподнял его и ударил ребром ладони сзади под основание ушей, всѐ!.. Вернулись к мотоциклу, отвечая на шутки, летевшие от грузовика, закинули косого в коляску, уселись,

68


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год весело переговариваясь, и поехали добытчики и зрители каждые своей дорогой. Им и в голову не пришло, что за зайцем мог кто-то ещѐ прятаться. Иван был потрясѐн, и состояние это не покидало его долго: несчастный заяц сохранил ему жизнь. И думал, кого же ему благодарить: себя ли за то, что не спугнул зайца, или судьбу, а может, случай... *** Вновь стало слышно, как канонада, хоть и далѐкая, гулко перекатывается на востоке. Немного грома добавилось южнее. А вроде ближе стало? «Странно: в конце сентября и вдруг – кукушка! Сколько она мне нагадает? Раз-два... тричетыре... Неужели всѐ! А впрочем, хватит: до победы доживу и домой вернусь, погуляем. Хорошо бы, чтоб на груди сияли «Красная Звезда» и «За Отвагу». Пацаны их особо уважают: на них – с винтовкой и в будѐновке красноармеец в металле, Родину защищает. А Юлька увидела бы и ахнула. Научиться бы ещѐ на гармони играть, начать-то начал, да не успел. Дядю Матвея попрошу: у него и инструмент, и лучше его в батальоне никто не играет. И добрый он... Но почему только четыре и от чего ж умру? От тока? Так не хватайся за провода голыми руками. Утону? Так не напивайся! Нет, кукушечка, шалишь!» – рассуждал Иван. Ещѐ минут десять шѐл, прислушивался, надеясь на добавку... – Стой! Руки вверх! – Ребята! – Ивана зашатало, закрутил головой по сторонам, задрал руки вверх и закричал простуженным голосом, с трудом отклеивая, казалось бы, навсегда потерянный язык: – Я свой! Свой я, свой, товарищи... Из-за ѐлок, не опуская винтовок, вышли красноармейцы. Линия их зашевелилась, и вперѐд выбрался коренастый бородатый боец, присел, заглянул Ивану в глаза, смахнул с его головы расправленную и до бровей похабно натянутую пилотку, закричал: – Ванька! Ты ж убитый остался на высоте! По нам колотят, а я ж всѐ равно подбегал. А ты весь в крови: и голова, и грудь, ни чувств, ни дыхания... Ты ж седой весь стал, мать т-твою!.. А борода откуда? Чѐрт! Помнишь, Вань, смеялись мы, что пушок твой можно полотенцем брить? Глянь, ребята, весь, как во мху, можно вместо компаса брать с собой: всегда север покажет. Красноармейцы вокруг каждую секунду сменяли на лицах выражение своих чувств: с угрюмых на радостные и наоборот и вместе смеялись дружно... – Дядя Матвей! Я ж чуть не пропал... – Ничего... Ну, ну, успокойся, сынок, всѐ позади. Вот опоздал бы чуток, тогда б точно пропал. Знать, не судьба! Жить будешь долго. В лесу недалеко пропела, наконец, кукушка, Иван машинально прибавил себе ещѐ четыре года и спросил Матвея: – А что кукушка-то кукует? Осенью вроде не должна. Я и не знал. – То наша разведка с той стороны фронта. Парень там есть, такой бедовый. Мы четыре дня назад на них наскочили. И чуть не перестреляли друг друга. Если б не матюком, то не признали бы ни мы, ни они, что все русские. Пообещали на обратном пути нас забрать и через фронт провести. А это сигнал их, чтоб ни с каким другим не спутали. Вот мы и дождались, и ты нас догнал. Скоро здесь будут. Собираться пора. А тебе-то и не надо: готовый, весь в сборе, на ходу – повезло на зависть всем... извини, Вань, я пошутил. – А я что, я понимаю, смотри, дядя Матвей, вот улыбаюсь, – изобразил губами и вновь стал прежним: – У меня книжки наших бойцов. Собрал там, на высоте. И нашего младшего лейтенанта сумка вот, в ней документы и карты. Вот бинокль его, пистолет, компас. – Правильный ты солдат, Иван, знал я: товарищей помнишь... Доложишь потом обо всѐм командиру батальона. – Забыл: ещѐ наган погибшего летчика, а по номеру можно узнать всех в экипаже, – и, покончив с главным, вспомнил о своѐм, о сокровенном: – А научи меня, дядя Матвей, на гармони играть. – Научу, найдѐм время. Вот выйдем к своим, так и начнѐм... Ух, сынок, как хорошо-то всѐ вышло! – и счастливый Матвей потряс невесомого Ивана за плечи. – Трошки опоздал бы и... – А про кукушечку знаешь? – Так сразу и не скажу. Повспоминаем, поищем, поспрашиваем. Не найдѐм, так сами с тобой и сочиним...

69


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Людмила ВЛАДИМИРОВА г. Слободской, Кировская обл. Библиотекарь школьной гимназии, член литературного клуба «Фортуна»

Г олос д ед а Здравствуй, внучка! Не знаешь меня? Это я, Иван, твой дед! Давай познакомимся! Я – простой русский мужик, с простым русским именем. И от роду мне всего тридцать пять лет. Наверное, столько же сейчас твоим детям. Да, мне всего тридцать пять... Именно столько прожил я на этой земле. Именно такой срок отмерян мне был то ли Господом Богом, то ли ещѐ кем. Родился я в деревне, весѐлой и шумной, в большой семье рос любимчиком – до меня у родителей четыре девки родилось, и тут я, долгожданный! Любили меня и баловали, но и к работе приучали. Был у отца за главного помощника. Да недолго довелось так пожить. Рано я остался без отца и без матушки, в одночасье покосила их болезнь лихая... Перед войной сѐстры мои в город подались. Там на работу устраивались, мужей заводили, детей рожали. Мне в деревне одному несподручно жить, а в город ехать боязно. И решил я жениться. Девчат баских в деревне много было, да ни к одной сердце не лежало. А тут встретил как-то на покосе девушку из соседней деревни. Встретил – и забыть не мог. Небольшая, ладненькая, скромная, запала мне в душу так, что жить без неѐ стало как-то пресно. Признался я сѐстрам, что жениться хочу. Они решение моѐ одобрили. Двадцать лет парню – чего ж не жениться! Сосватали мне Пашеньку, свадебку нехитрую справили: бражки попили да поплясали – и стали мы жить в нашем отцовском доме. Как же я радовался, когда наш первенец родился! Не только в селе соседнем, в городе свечку поставил Николаю-чудотворцу. В честь его и сына назвал. Хорошие времена были, добрые. И работа деревенская ладилась, и жена с сыном не огорчали, а тут ещѐ и дочка родилась. Славно жили мы с Пашенькой, дружно. А в начале сороковых всѐ же решились в город переехать. Сѐстры мои там уже обустроились, и нас всѐ к себе сманивали. Долго я упирался, да они Пашеньку уговорили, а с ней я спорить не мог. Присмотрели домик на окраине города, маленький такой, уютный. Огород большой, речка близко, можно хоть коз, хоть кур держать – почти как в деревне. Работу нашѐл на заводе – конюхом устроился. А чего ж я ещѐ-то умел, всю жизнь при лошадях. И всѐ бы ничего, жизнь налаживалась, да только вот война-то эта проклятущая началась. Ох и поревели же бабы, ох и попричитали! У всех сестѐр мужиков на войну забрали, и меня не обошли. Поздней осенью, уже по снегу, повезли нас из города тихого, родного, прямо туда, где уже всѐ грохотало и взрывалось. Помню зарѐванное лицо моей Пашеньки, отчаянную тоску в сердце – и всѐ. На фронте меня сперва определили в хозчасть, опять, значит, к лошадям: какая ж без них война! И их, бедолаг, на войну забрали. Потом меня, как молодого да сноровистого, перевели в санитары. Ещѐ бой идѐт, а мы уже по полю ползѐм, раненых выносим. Ох и попотаскал же я их за то короткое время, что воевать пришлось! То по снегу, то по непролазной грязи, весь сырой, тащишь его, милого, и не знаешь, то ли живого доставишь, то ли уже мѐртвого... Особенно тяжело на войне девчатам было. И не дай Бог тебе, внучка, испытать хотя бы долю того, что они пережили! Служила в нашей роте Рита – красивая, бесшабашно отчаянная медсестричка. Никогда не унывала, никто слѐз еѐ не видал, а ведь как нелегко ей приходилось. Росточком-то с мою Пашеньку была, только моя скромница, а эта повострей будет. Ползѐт, бывало, по снегу, раненых выискивает, да ещѐ за нами, санитарами, приглядывает: живы ли, взяли ли раненого бойца, а сама всѐ с шутками. В апреле сорок второго под Смоленском тяжѐлые бои шли, ох, тяжѐлые. То наступаем, то отступаем. Убитых, раненных, обмороженных – кто их считал! Убило Риту. В том же бою, что и меня. У деревушки Долгинево зацепила нас вражья пуля, и лежат наши косточки в одной братской могиле. Много нас там лежит, ох, много... Сейчас на этом месте трава растѐт. Весной над нами птицы поют, зимой вьюги шумят. А я с моими боевыми товарищами лежу здесь уже много лет. Выросли мои дети. У них выросли свои дети. А у тех – свои: на земле живут уже мои праправнуки. Думаю, что они должны быть счастливыми. Они обязаны быть счастливыми! И жить долго! За себя, за нас, за меня, который прожил всего тридцать пять лет. Очень надеюсь, внучка, что твоим внукам не доведѐтся испытать того, что выпало на мою долю. Будь счастлива, как был счастлив я, когда встретил свою Пашеньку. И вспоминай меня. Хотя бы в День Победы... Ведь в той войне мы победили...

70


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных. Сергей Есенин «Поэзия принадлежит к народному воспитанию» Василий Андреевич Жуковский

Посвящается Великой Победе Владимир КОРНИЛОВ Братск, Иркутская обл.  

Юркина поэма I

В стылый вечер я набрѐл случайно На костѐр, пылавший у реки. Там рыбак сидел и грелся чаем. Был он стар и без одной руки. По-отцовски просто он приветил: «Подходи, сынок, не прогоню! До чего же нынче лютый ветер! – Всѐ живое тянется к огню. … В непогодь такую – и собаку Человек не гонит со двора. Вон луну – и ту, как старый бакен, Раскачали зябкие ветра…» Пламя всѐ неистовей плясало – И под эту пляску в старике, В думах его что-то воскресало В том, видать, суровом далеке. … И за кружкой чая он поведал Мне судьбу простого паренька: «Юркой звали. Ждал он всѐ Победу… Да не д`о ж и л сорок три денька… Ты, сынок, рассказ послушай деда! Время многих не вернѐт назад. А вот Юрка – русый непоседа – До сих пор живой стоит в глазах… Бой, бывало, смолкнет лишь за лесом, – Юрка шутит: «Гитлеру капут!» И глаза у озорного беса Нас огнѐм лукавым обожгут… А потом, в минутные затишья,

Всѐ писал, да нам и невдомѐк, Что в его скупых четверостишьях – Боль людей, спрессованная в слог.  II

Мы прошли через сумрак смерти, Воскресали из пепла вновь, Чтоб жилось вам светло, поверьте, Пусть ценой тому наша кровь». … И, достав из кармана куртки Уцелевшей рукой кисет, Он добавил: «Стихи у Юрки Понял я через много лет… Был он парень, скажу, рубаха: Хлеб и шутку делил на всех. Только смерть с одного размаха Оборвала весѐлый смех. … А поэму его из боя Вынес я – и она жива. Правда, вот в рукаве пустое… Да к чему уж теперь слова. … Вот она, – протянул мне книжку – В сердце книжки кровавый след, – Мы любили того парнишку – И не знали, что он – поэт…» Завернув самокрутку ловко, Постоял, покурил молчком… «Юрка строки писал винтовкой – И убит был в бою штыком. В час суровый он не был гостем – Люто с нами врага крушил. …Ты, сынок, сбереги наброски В память светлой его души».

71


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Андрей РУМЯНЦЕВ

Владимир СКИФ

Москва

Иркутск

Прощания

Калейдоскоп

В ту зиму долгими ночами Здесь паровозы не кричали.

Три мальчика в зелѐный выходной Затеяли игру с калейдоскопом, А лето пахло тмином и укропом И звякало уздечкою стальной.

От этих мѐрзлых стен полночных К Москве, к Москве, Под вой пурги, В суровых эшелонах срочных Везли сибирские полки. И эта станция прощанья Для наших близких той зимой Сама казалась обещаньем Беды И гибели самой. Но как спокойно и сурово Приказ короткий звал солдат! Как твѐрдо в избы по сугробам Шагали женщины назад! Здесь, в тыловой глуши таѐжной, Я понял детскою душой, Что на земле седой, тревожной Есть Долг, Как Родина, большой. Защитник мой, в снегах под Рузой В сраженье пулей сбитый с ног, Вернулся ль ты назад, безусый, На станционный огонѐк? Солдатка в тѐмном полушалке, Смогла ли ты сюда прийти Встречать бойца на полустанке В конце жестокого пути? Я так хотел бы верить свято, Что всех, ушедших в темь пурги, Встречал родной перрон дощатый, Он помнит давние шаги!

Три мальчика в картонную трубу Разглядывали пыльную дорогу И рощицу, и пѐструю сороку, И близкого бессмертия тропу. 

Саранки первобытные цвели И муравьи справляли новоселье. Три мальчика рассматривали землю – Извечные хранители земли. 

И каждый видел что-нибудь своѐ Звеневшее то облаком, то сталью… А над судьбою каждого за далью Мерцало и кричало вороньѐ. 

Хотелось им над Родиной кружить, Разворошить заоблачные дали, Но серые кукушки подсчитали, Кому и сколько в этом мире жить. 

И вот земля ударила в набат. Такой смертельной не было кручины… Три мальчика – безусые мужчины – Из тишины пришли в военкомат. 

Их ждали автоматы и окоп, Им выдали по новенькой пилотке… Три мальчика погибли на высотке. Где прятали в траве калейдоскоп. К ра с н ы й к л е ве р Я мест достигну незнакомых, В лесок берѐзовый войду И в мире птиц и насекомых На красный клевер упаду. 

Но сорок семь солдат взяла Война из моего села…

И вдруг увижу близко-близко: В березнякé, за рядом ряд, Стоят немые обелиски И звѐзды алые горят.

Солдат

И возвратился фронтовик! Он в дом вошѐл нетерпеливо, И закружился дом счастливо, И свет упал на половик! Солдат был солнышком просвечен. Он обнял, Поднял, Взял на плечи Всех нас, кто был тогда в избе, И так стоять остался, вечен В моей мальчишеской судьбе!

72

На этом клевере когда-то Под миномѐтный долгий вой Перебинтовывал солдата Другой солдат полуживой. 

На этом клевере бордовом, В закат уткнувшись головой, Лежали в поле подо Львовом И капитан, и рядовой. 

Они лежали на скатѐрках Из травяного полотна, И клевер тот на гимнастѐрках Горел, как будто ордена.


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Денис ЦВЕТКОВ Иркутск

*** Помнишь, как мечтали вечерами?.. Он придѐт, Появится на свет С голубыми, ясными глазами, Тот, кого пока что В мире нет. Он придѐт, Заполнив жизнь собою, Ничего не ведая о том, Что его рожденье взято с боем, Счастье – завоѐвано отцом! Что когда гремела канонада Вражеских снарядов и гранат, У святых развалин Сталинграда Умирал израненный солдат. Умирал... Однако вот не умер. (Всѐ ж бывают в жизни чудеса!) Выходили, вынянчили люди Кровью истекавшего бойца. Были б корни – будут и отростки. Были б кости – мясо нарастѐт... Предо мною – Мальчики-подростки, Старшему – одиннадцатый год. Он, как ты, Такой же синеокий, Не глаза, а в поле васильки. Краснощѐкий, Ростом не высокий – Рыболов, вернувшийся с реки. А другой – мальчишка-непоседа, Колобком катается у ног. – Весь в Михайлу – Это значит в деда – Мой меньшой, Заботливый сынок! ...Счастлив я, Что у детей есть детство! Я – видавший смерть, и не одну! Люди! Мы обязаны в наследство Им оставить мир, А не войну!.. __________________________________________

Василий СКРОБОТ

Не глядят, а сжигают За собою мосты, Это в них догорают Все надежды, мечты. 

А как радостно было, Не грустили от ран. Жизнь надежды вселила – Оказалось, обман. 

От войны охромели, И ослабли от бед. Как же выжить сумели? Где найти нам ответ? 

И беда за бедою, Всѐ колотит страну. Расставались с одноюИ опять на войну. 

Заболевшие души, Дрожь в руках и ногах. Верю, совесть задушит Как-нибудь, наугад. 

Я слуга перед вами, Этим я дорожу. Я делами, словами Ветеранам служу. 

Да, война пощадилаЗнать, судьба помогла, Но другое сгубилоИх реформа сожгла. 

Обнищали, поникли, И совсем не с руки, Что к невзгодам привыкли Эти вот старики. 

Седина пожелтела, Гордость в грустных глазах, «Что могли, то сумели»Кто-то тихо сказал. Вот таким я и верю, Вот с такими дружу. С человеческой верой Ветеранам служу. __________________________________________

Максим ОРЛОВ Братск, Иркутская обл.

Ветеранам

*** Рядовые второй мировой! Вас загнали чинуши в собесы. Заслужили вы доли иной, А не только парадов и мессы.

Враз поникшие плечи И растерянный взгляд. И помочь ему нечем, А глаза? Всѐ глядят.

Рядовые второй мировой! Ради бога, живите, живите. Нас, не знавших войны мировой, Вы простите, простите, простите…

Иркутск

73


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Виктор БАТРАЧЕНКО Воронеж

Разбудите детей! Раскололось рассветное небо. Вдоль границы нависли дымы. Сны свои досмотреть не успели дети - первые жертвы войны. Закрывая руками, телами от осколков кричащих детей, жизнь свою в это утро отдали сколько, кто их сочтѐт, матерей. По окопчикам, наспех отрытым, в скоротечных воздушных боях, защищая свой дом и Отчизну, стали насмерть отцы и мужья… Чтоб в забвенье не канули судьбы искалеченных этой войной, люди, двадцать второго июня просыпайтесь в четыре ноль-ноль! Разбудите детей, поднимите, не жалейте их сладкого сна, и, как сможете, им расскажите, чем для нас стала эта война. Про срывавшийся с чистого неба до костей пробирающий вой и про запах сгоревшего хлеба, про солдат, не пришедших домой, про великую нашу Победу, что далась неоплатной ценой, про детей, что уснули навеки рано утром, в четыре ноль-ноль. Окоп Окоп остался посреди России, В нѐм кучка гильз, да ржавая жестянка. Вокруг – всѐ, что в бою понакосили, От каски до поверженного танка… Приказ: ―Вперѐд!‖ И рота поднялась. И тот солдат вскочил на бруствер тоже, Ушѐл в атаку, не оборотясь, На свой окоп, в котором с лета прожил. Как далеко вперѐд сумел пройти – На шаг, на два, а, может, до Берлина? Что встало чѐрной вспышкой на пути – Снаряд, осколок, пуля или мина? Где он лежать остался навсегда – Своя, иль чья, земля его укрыла? Есть обелиск, жестяная звезда? Да есть ли вообще его могила? Окоп остался посреди степи, В нѐм кучка гильз, да ржавая жестянка. Враг не сумел за тот окоп зайти Ни сапогом, ни гусеницей танка. В дни памяти отдавших жизнь недаром Я прихожу, чтоб молча посмотреть На кучку гильз в окопе этом старом, Который враг не смог преодолеть.

74

Николай БЕРЕЗЕНКОВ Ангарск, Иркутская обл.

*** Я с войны принѐс только раны, Да осколок хирург подарил. Запах тола остался в карманах. Дома суп из крапивы сварил.  Каждый день тишиной упивался. Богател, до картошки дожил. Знать не зря, выходило, сражался И водицу болотную пил.  Постепенно расправились плечи, Облегчения вырвался вздох... Понимаю, кто жизнь искалечил. Понимаю, кто в жизни помог. __________________________________________

Елена ДУМРАУФ -ШРЕЙДЕР г. Гезек, Германия

Солдату-победителю Остановитесь люди, и снимите шляпу. Лишь на мгновенье задержите шаг. Здесь погиб отец мой в сорок пятом, И с ним парнишка – неизвестный нам солдат. В том роковом бою они бежали рядом. Расширились зрачки от страха у юнца. Летели пули мимо уха градом, И полю брани не было конца. Но вот окопы. Радость не скрывая Юнец кричит: «Я жив, я добежал!» Достал листочек, карандаш и маме Про свою первую победу написал. «Знаешь мама, мне совсем не страшно. Я постараюсь выжить, ну а коль умру, То за тебя, за будущее брата Васьки, За Родину свою я смерть приму». Опять приказ, опять вперѐд, в дорогу. Слову данному всегда верны. И шагали два солдата в ногу, Завоевывая будущее для страны. Пулемѐтный треск виски сжимает, Громче школьного, прощального звонка. Пуля – дура, жалости не знает – Поразила юного бойца. Преклонил колени старый воин: «Господи! За что же? Он – дитя. Не познал любви ещѐ!». Но воем, Мчится снова пуля, смерть неся. Мать-Земля, укрой ковылью холмик. Похоронку получив, брат, не грусти. За упокой души однажды слово молви, И по жизни вдаль уверенно иди. Верили они, что светлый день настанет, Не напрасны жертвы, не напрасна смерть. И счастливым братик Васька станет. И не ковылям, а житу в поле зреть.


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Владимир КОЛОДКИН г. Слободской, Кировская обл.

В лесу под Ржевом Ну, здравствуй, старый добрый лес! О чѐм опять мечтаешь, Вершинами листая Святой трактат небес? О чѐм в кругу своих внучат Так долго и упорно Стволы твои и корни Задумчиво молчат? Зачем, роняя свой покров, Твои густые кроны Красу его хоронят На дне заросших рвов? Сажусь на тѐплый ветхий ствол. Грудь колыхнулась зябко В ответ на внутренний укол. Рука снимает шапку. У ног, задав немой вопрос Пучком бугристой брови, В траву прилѐг наш резвый пѐс – Овчарка чистой крови. Молчим в объятьях тишины... На прах почившей битвы Лишь кроны робко с вышины Несут свои молитвы. Псалмы шуршат строка к строке То лепетаньем детским, То на невнятном языке По-русски, по-немецки. То вдруг под долгий вздох ветров Лес зазвучит кларнетом Как горестный протяжный зов Из башни минарета. И сплошь на склонах старых рвов Мир пламенеет ало, Кричит и рдеет чья-то кровь Рябиновым кораллом, Так остро прорезает свет В пространстве между нами. Так трепетно! Но страха нет – Как в опустевшем храме. И поросль юная сквозь дерн Из сплющенной траншеи, Едва заслышав жизни горн, Наивно тянет шеи. Что пригорюнился, мой друг, На что настроил уши? Какой неуловимый звук Твою встревожил душу? Быть может, в огненной струе Прополз кровавым следом Последний путь в небытие И твой свирепый предок, Уснул навек при свете дня Под той сосной гривастой? А мы с тобой почти родня, Вот так-то, брат зубастый! Такая жизнь. А жить не грех И в шкуре, и в рубашке.

Давай помянем души всех Глотком воды из фляжки... Пройдѐт ещѐ немного лет, И скроет лес листвою След поражений и побед, Но боль души не смоет Ни дождь, ни времени волна. Занозой боль застряла, А чтоб допить еѐ до дна, Пожалуй, жизни мало. Так и придѐтся доживать, Обидой сердце комкать. Но не века же враждовать Нам грешным. А потомкам? Завет божественный поправ, Не укрепишься в вере. А впрочем, может, я не прав И оступился в ересь? Проблема больно велика... Пойдѐм уж, непоседа! Домой дорога не близка, А нам – поспеть к обеду. Минуя тень еловых рук, Идѐм в лесном бурьяне – Кровей немецких верный друг И кровный россиянин. Шагаем, под ноги глядя, Сквозь солнечные блики И осторожно обходя Рубины костяники. __________________________________________

Анатолий КАЗАКОВ Братск, Иркутская обл.

Я молю Я молю и хочу, чтоб Россия Расцвела как цветок на заре. Ты полями, лесами красива И любовью жива на земле. Всех ты больше страдала на свете Вся в слезах утопала, страна. И на этой чудесной планете Слишком часто ранима была. Чистотой и сердечною лаской Медсестрички лечили солдат. Самой долгой была и желанной Та победа сквозь сотни преград. Мы в провинции любим сердечно Нашу матушку-землю свою. Пусть святое останется вечно, И за это я твѐрдо стою. Я молю и хочу, чтоб Россия Расцвела как цветок на заре. Ты полями, лесами красива И любовью жива на земле.

75


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Иннокентий МЕДВЕДЕВ Братск, Иркутская обл.

И в мирный двадцать первый век Сквозь времени бесстрастный бег Со старых фотографий дед Своим потомкам смотрит вслед…

*** Звѐзды, солнце, небо, камни – Всех живых переживут, Мы растаем облаками, Ляжем росами в траву.

 __________________________________________  

А деревья, дождик, лужи, Ветер, пахнущий теплом, Лѐд и пламя, жар и стужа – После смерти станут сном.

Я ве рн у с ь

Пусть земля нам будет пухом Там, где истина – покой, Где простится тело с духом… А сейчас – живи и пой.

Александр КОЛУПАЕВ с. Белокаменка, Казахстан

Моему тестю, фронтовику – Ненахову Федору Михайловичу, посвящается! 

Сколько лет пронеслось, отшумели как крылья Журавлей, что летят надо мной по весне. Я смотрю птицам в след – расскажите где был я, Сколько раз погибал на далѐкой войне. 

Оглянись вокруг – ты видишь Жизнь прекрасна, надо жить. Солнце светит, небо дышит, Листья ветер ворошит.

Ордена получал, грудь не пряча за спины. Нет ребят, что со мной шли вперѐд в полный рост. А живу я за тех, кто погиб и кто сгинул На кровавой войне и ушѐл на погост. 

Берегите Землю люди И дарите ей любовь. Жизнь всегда была. И будет Повторяться вновь и вновь. __________________________________________

Светлана СТЕПАНОВА Иркутск   

Мой дед 

Сквозь времени бесстрастный бег, Сквозь толщу многих-многих лет С военного портрета дед С надеждой смотрит внукам вслед…

Согревался мечтой, что вернусь рано утром, Постою, помолчу у родного крыльца. Пусть твердят – повезло, жив остался лишь чудом. Родниковой водой смою копоть с лица. 

В поле утром туман и берѐза листвою Шелестит, провожая меня за село. Я остался живой, я остался с тобою. Пусть твердят «повезло», пусть твердят – повезло! __________________________________________

Александр ШУРАЛЁВ с. Кушнаренково, Башкортостан  

Сын солдата 

Мой дед – навеки молодой, Героем стал солдат простой. Судьба – изломана войной. Война, война всему виной! Он рассказать бы внукам мог О сотнях фронтовых дорог, Но не вернулся на порог Родного дома – в землю лѐг За Родину, за свой народ У безымянных тех высот, Которых по России счѐт Боями смертными идѐт… Бежал, теряя силы, враг! И пал поверженный рейхстаг, Когда над ним – победы знак – Огнѐм возмездья взвился флаг!

76

Метался по планете всеобщею виной и харкал кровью ветер, израненный войной. Застыло в небе солнце холодное, как лѐд. Не дождь стучал в оконца, а слѐз круговорот. Ещѐ глаза вдогонку бежали за отцом, а вот уж похоронку несут в остывший дом. Весь мир, войной сожжѐнный, угрюмый и пустой, сын принял, поражѐнный вселенской немотой. Он успокоил ветер и солнце разогрел, посеял в землю пепел и песнь отца запел.


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Александр КОБЕЛЕВ Н о в о н у к у т с к , Иркутская обл.

*** Мячик «свечкой» ушѐл в высоту, И бегут, догоняют друг друга Ребятишки, играя в лапту В шумном сквере за Домом досуга. 

И стаей птиц, летящей в небо смело, Они под град свинцовый шли вперѐд, И падали на землю неумело, И уходили в вечный свой полѐт. 

И Вас земля теплом своим согрела, Укрыв навек бесформенным холмом, Лишь защитить от пули не сумела, Оставив навсегда на месте том. 

Рядом – мрамор пригрела весна, Тополя, как в поклоне, согнулись. Этот мрамор хранит имена Тех солдат, что с войны не вернулись,

В косых лучах кровавого заката Стремится в небо журавлиный клин. И только в сердце старого солдата Осталась метка памятных седин.

Полегли, но я вижу порой, Как они все стоят у ограды И любуются детской игрой, И весеннему солнышку рады.

__________________________________________

 __________________________________________

Татьяна ЛАПАХТИНА Таксимо, Бурятия

Война далѐкая и близкая… 

Война…Далѐкая и близкая… Нам в душу смотрит обелисками. И кинохроникой, и песнями, Что в День Победы пели вместе мы… 

Жизнь миллионами оплачена, И потому сегодня плачем мы Фотоальбомы перелистывая… Война…Далѐкая и близкая… День Победы 

Много лет прошло уже с тех пор, Как первый отгремел салют Победы. И ежегодно многомиллионный хор Поѐт о подвиге, что совершили деды. 

Мы вспоминаем это каждый май, Мы помним о боях и об утратах. Как защищали свой любимый край, Как плакали от боли в медсанбатах. 

Мы вспоминаем о войне, чтоб дети Не забывали, что живут на свете Лишь потому, что прадеды и деды Не пожалели жизни для Победы. __________________________________________

Мих аил КРИВОШЕИН Балаганск, Иркутская обл..

*** В косых лучах кровавого заката Стремится в небо журавлиный клин. Нам не забыть погибшего солдата И юношеских памятных седин.

Нина ИСАКОВА г. Уссурийск, Приморский край

*** Старик приехал в гости к сыну. А может быть, и насовсем. С подмогой вышел из машины И на скамью у дома сел. Одышка мучила солдата, Сожмѐт тисками – не вздохнуть. Тогда в Берлине, в сорок пятом, Осколок вражий впился в грудь. Он смело прошагал дороги К Победе, а потом в тылу Врачи поставили на ноги, Вернули плотника селу. С трудом расстался он с шинелью. Здоровье отняла война. Да чуб – был ворона чернее, А стал белее полотна! Ночами снится бой и взрывы, Щетина вражеских штыков, Земли бугристые нарывы Измученной в огне боѐв. И жаль дружка, который знамя – Войны кровавое крыло – Взметнул и … только слово «мама» Сказать успел. Не повезло… Вздохнул солдат, прогнав кручину. Так будь же проклята война! И зашагал тихонько к сыну, Рукой поправив ордена. __________________________________________

Игорь СТОЛЯРОВ г. Нелидово, Тверская обл.

Н о вы й Т и л ь У л е н ш п и г е л ь 

… Жаль, сердце былого забыть не сумело, Да только забвенье спасѐт от тоски ль? Господь, направляй мои стопы и стрелы, Я – воин судьбы, неприкаянный Тиль. Ты сделай в скитаньях меня доброверцем, Мой стих красно-чѐрный – как светлый прочти! Пусть больше печаль не стучит в моѐ сердце – Ни пеплом Клааса, ни пеплом мечты!..

77


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Ольга МЕТР ОПОЛЬСКАЯ Новонукутск, Иркутская обл.

Ирина КОТЕЛЬНИКОВА п. Чара, Читинская обл.

Обелиски

И ва н ы

Рассыпаны по свету обелиски, Как будто на былые раны соль. Рассыпаны по свету обелиски, Взлетает к небу острой стелой боль.

Война крестила огненным крещеньем, Не выбирая в святцах имена – Всем Неизвестным в тайне Всепрощенья Давалось имя светлое – Иван. О, сколько их – Иванов Неизвестных Лежат в просторах выжженной земли, Которую топтали иноземцы, Но победить Иванов не могли.

А тень от памятника, тропкой потаѐнной, Уводит мысли в прошлое – туда, Где в битве до последнего патрона Прервались чьи-то юные года. Мы на холодном камне видим даты, Святые для России имена. Нас охраняют павшие солдаты, Нас бережѐт победная весна. Всем победителям поклон наш низкий. За упокой их душ, мой друг, налей… Рассыпаны по свету обелиски И стелы в центре траурных аллей. __________________________________________

Геннадий АСТРАХАНЦЕВ Ангарск, Иркутская обл.

(песня)

Припев:

Иваны, славные Иваны! Над вами в небе кружат журавли. Иваны, славные Иваны! Крестами прорастают из земли Святые воины Иваны – Солдаты Неизвестные войны. Лежат солдаты под холмами – в братских. С землѐю смешан пуль шальных свинец. Их имя кровью написалось в святцах. Нет неизвестных больше у небес. Поставь свечу за упокой Ивана. Он не Иван, не помнящий родства. Его война в купели окунала Огня и раскалѐнного свинца. Припев.

На Лисихинском мемориале

Ч ѐ рн ы е во ро н ы (песня)

Ушли ребята в мир молчания, В года, войною опалѐнные. Над ними песнь величальную, Склонясь, поют берѐзы с клѐнами.

Снова весна вслед за снежною замятью. Но невозможно забыть и стереть Годы и дни, прикипевшие намертво. И в небесах чернокрылую смерть. Разве получится справиться с памятью, Где с парашютом прострелянным вновь На раскалѐнные выстрелы падает Мальчик, ещѐ не познавший любовь?

Прошла их юность довоенная И ставшая теперь вчерашнею, По лагерям, увитых тернием, Но честь и совесть не терявшая! Любовь и дружба их лучистая, С такой неловкой робкой ласкою, Давала силу верой чистою, Кто уходил в войне участвовать. В боях тяжѐлых с сильным ворогом Они, ребята неумелые, Стояли насмерть там, за Волгою, И победили парни смелые. А после с ранами тяжѐлыми Везли их в санитарном поезде В Иркутск. И вести невесѐлые Враз побелили мамам волосы. Увяли, ранами примятые, В расцвете лет, но все пригожие. Лежат, не зная сорок пятого... А жизнь такая же тревожная.

78

А над полями – чѐрные вороны. Стонет планета от вечной войны. Я поклонюсь до земли Вам за мужество, воины. Пусть вам не снятся кровавые сны! Пей до конца, память-боль не расплѐскивай! Хлебную корку вдохни и замри. Холмик песчаный под русскими соснами. Крест деревянный пророс из земли. Разве получится? Разве забудется? Если не снятся другие вам сны. Если кружатся ночами над буднями Чѐрные вороны чѐрной войны. А над полями – чѐрные вороны. Стонет планета от вечной войны. Я поклонюсь до земли Вам за мужество, воины. Пусть вам не снятся кровавые сны.


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Светлана ВАСИЛЬЕВА Липецк

Ветеранам Великой Отечественной Простите, дорогие старики, Вы, ветераны той войны минувшей! В кровавой битве, целый мир вспугнувшей, Вы выжили, всем бедам вопреки. Простите, что в земле десятков стран Друзей своих хороших хоронили. За упокой их душ Вы молча пили, Оставив им нетронутый стакан. Простите, Вам за семьдесят уже, А Вы до сей поры войной живѐте: Не в сытости, не в ласке, не в почѐте На этом жѐстком крайнем рубеже. За то, что не капризны и легки, За то, что с нами – в этой жизни бренной, За подвиг Ваш великий и священный Спасибо, дорогие старики! __________________________________________

Александр РЯЗАНОВ г. Слободской, Кировская обл.

Наказ вете ранов во йны 

Становится нас меньше с каждым днѐм, Уж много лет прошло со дня Победы, И, уходя, мы вам передаѐм Судьбу страны своей, как эстафету. Через войну мы пронесли, Через жару, мороз, огонь и воду. Мир от чумы коричневой спасли. Народам мира принесли свободу. Мы шли на бой с фашизмом, чтобы вы Росли, любили, жили с чистым небом, Лепѐшки не пекли из лебеды. И чтоб у вас в достатке было хлеба. Чтоб вам не быть на участи зверей, Познав судьбу подопытных животных. Не знали чтобы вы концлагерей, А жили в мире на земле свободной. …………………………………………………………… Наверное, уж срок не так велик? Что делать? Так устроена природа, Когда последний бывший фронтовик Уйдѐт из поколения народа. Потомки наши! Вот вам наш наказ – От ветеранов – скажем на прощанье: «Как дальше жить, зависит всѐ от вас, Мир на земле – вот ваше достоянье! Всегда и всюду помните о том, Чтоб не было военного пожара, Земля для всех живущих – общий дом, В руках людей судьба земного шара. Международных опасайтесь смут, Не увязайте в пьянстве, лжи и лени, Иначе Русь на части разорвут,

А по частям – поставят на колени. И не теряйте память и любовь К овеянным славою знамѐнам. На их полотнах ваших предков кровь – Погибших – их десятки миллионов». __________________________________________

Галина МАРТЫНОВА Таксимо, Бурятия

Победа На перроне шумном у вокзала Мать на фронт сынишку провожала. Рядом друг прощался с милой мамой. Жалобно тогда гармонь играла. Все слезами мамы умывались, Лишь одни солдатики смеялись: «Мы назад с Победою вернѐмся!» Отвечали им: «Мы вас дождѐмся!» Тронулся, ушѐл вагон печали. Долго вслед им близкие кричали: «Мы Вас будем ждать и очень верить, Что вас дома скоро сможем встретить!» Сколько лет в аду, в смертельной схватке Наш солдат, измучен и изранен, От Москвы прошѐл и до Берлина, Хоронил друзей, терял любимых. Долго он к Победе нашей рвался, Бил врага, не плакал, не сдавался. Вот она - Победа наша с вами. Но домой придут не все ребята, Что в вагоне шумном уезжали. Мать родная вся седая стала, Ждѐт она любимого солдата. На перроне горько-сладко плачет Жив сынок, а это счастье, значит. Поезд вот подходит уж к перрону, И солдат выходит из вагона, В орденах, седой и искалечен... Вот она - обещанная встреча. Долгожданная Победа дорогая! Самая желанная, родная. А гармонь так весело играет, Всех своих защитников встречает! __________________________________________

Иван ГРИШИН Тверь

Н и ч т о н е за б ы т о Война в моих тревожных снах Живѐт, как в снах того солдата. Я вновь испытываю страх, Увидев дуло автомата. Недавно кончилась война, Но вечно жив геройский подвиг, И не забыты имена – Их каждый чтит, их каждый помнит!

79


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Зинаида ВАСИЛЬЕВА Усть-Муя, Бурятия

Тот фашистский налѐт Ранил брата, меня и гармошку. 2

*** Посвящается отцу и матери 

Когда дремала в колыбели, На фронт отец мой уходил. Ну а когда немного повзрослела – В одной из братских он лежал могил. 

Когда играли девочки с отцами В джигитов у распахнутых ворот, К тебе я, мама, прибегала со слезами: «Когда мой папа всѐ-таки придѐт?» 

А ты всѐ находила отговорки И гладила меня по голове – Не знала я тогда, как были горьки Мои вопросы матери-вдове. 

Но все невзгоды я с тобою вынесла: И голод, и пробивший кровлю снег. И как-то незаметно, быстро выросла, И ты свой скоротала вдовий век. 

Но раннею весной, когда всѐ в мире Вновь обновлялось и цвели сады, Погасли в нашей маленькой квартире Твои глаза – две мамины звезды.

Я по тропке крутой Бегал в яр, за колхозное поле. Там с желанной мечтой Ждал живого отца с поле боя. Моя добрая мать У иконы стояла, молилась – Чтоб нам горя не знать, Чтоб война никогда нам не снилась. 3 Мой отец воевал, Защищая отчизну святую. Верил я, будто знал, Он вернѐтся в деревню родную. И вернулся отец, Грудь его орденами сияла. Как победный венец, С маршем песня «Славянка» звучала. __________________________________________

Сергей СЕРКИН г. Слободской, Кировская обл.

Я вечного покоя не нарушу, Не обману я чаяний твоих. В своей душе ношу твою я душу И жизнь любить сумею за двоих. 

Через порог ты лишь перешагнула, Но не по делу вышла – навсегда. Ко мне приходишь иногда Ночною улицею спящего села. 

… Не мама – только тень еѐ Приходит под родную крышу, Сквозь сон еѐ походку слышу И узнаю по голосу еѐ. 

Хочу проснуться я опять упрямо. Но сном о ней обласкана, согрета, Зову как в детстве: мама, мама. А просыпаюсь – смотришь ты с портрета. __________________________________________

Станислав РОМАНЕНКО Шушенское, Красноярский край

Военное детст во 1 

Грохотала война В то моѐ босоногое детство. Только ночи без сна Мне достались в наследство. Память мне не даѐт Позабыть роковую бомбѐжку,

80

Мы помним 

Давно война осталась в прошлом, Как сон кошмарный – кровь и страх. Забыть еѐ, быть может проще Иным на дальних берегах… 

А нам нельзя! Себе дороже. Не можем мы отцов предать, Кто славу Родины умножил И спас свою Отчизну-мать. Мы помним даже то, что скрыто, Героев наших без имѐн, Какими швами были сшиты Знамѐна штурма под огнѐм. Мы помним, как рейхстаг дымился, Как флаги бились на ветру, Как долгожданный миг явился Однажды в мае поутру. 

В часы триумфа и победы Сошлись знамѐна разных сил И потому они воспеты, Другим – сраженья бог продлил. 

Их вѐл на битву Жуков снова, Не жизнь была, а вечный бой. Он там, в рейхстаге дал им слово, Что каждый будет со Звездой. 

Они погибли все в той битве, Но всходы правды той взошли В граните чѐрном и молитве, В салютах слободской земли…


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Анатолий ПУГАЧЕНКОВ Таксимо, Бурятия

***

Памяти фронтовой сестры милосердия Марии Фёдоровны Мартынюк

Она ушла, ушла в страну заката, Мудра, добра, надѐжна и чиста, Ушла туда, откуда нет возврата, Вместо неѐ зияет пустота... Дочь славного советского народа, Она пошла на фронт спасать солдат. Фронтовиков всѐ меньше год от года, Они на Землю не придут назад... Была Мария дочерью крестьянской, Пережила фронтов кровавый ад. Ровесница-сестра Космодемьянской Оставила нам блеск своих наград. Пусть светлый образ женщины достойной, Как факел, светит нам в пути всегда. Прощай, родная наша, спи спокойно, Тебя мы не забудем никогда!..  __________________________________________

Ольга ФИЛОНОВА Таксимо, Бурятия

Победа Редеют ряды ветеранов, Чьей кровью полита земля, О зверствах немецких фашистов Лишь в книгах прочтѐт детвора. – Победа, победа, победа!В день майский гремит по стране. – Спасибо Вам прадеды, деды, Кто живы и те, кто в земле! Спасибо за мирное небо, За то, что свободно живѐм, За мужество ваше спасибо, От правнуков низкий поклон. День майский звенит орденами, Он праздничный в каждой семье, В нѐм радость побед над врагами, В нѐм горечь утрат на Земле. В нѐм вдовьи горячие слѐзы, В нѐм раны, что тело прожгли, В нѐм майские тѐплые грозы, Что будто салюты Земли! Забайкалье Несутся вдаль порожистые реки, Взметнулись в небо горные хребты – В тебя, мой край, влюбилась я на веки, В багульника лиловые цветы.

Тобой гордится русский и бурят. А в сорок первом яростном году Сражался за тебя наш сибиряк, Закрыв собой дорогу на Москву. Не видел Гитлер синевы Байкала, Сапог фашиста не топтал тайгу, И только ветка БАМа вдруг обняла Еѐ по-девичьи невинную красу. Наш край таѐжный мирно процветает, Даря стране пушнину, лес, руду, В Байкале омуль серебром играет И косяком несѐтся в глубину. Как уберечь тебя, родное Забайкалье – Как сохранить природы чистоту, Чтоб от потомков получить признанье За восхитительную сказочность твою. __________________________________________

Людмила ПЛОТНИКОВА г. Слободской, Кировская обл.

В е т е ра н ы во й н ы Ветераны войны, вашей славе бессмертной Мы хотим поклониться до самой земли: Много сделали Вы для победы бесценной: Миллионы людей от фашизма спасли. Расскажите опять о боях тех жестоких, И о том, как хорош наш свободный рассвет. Знает пусть молодѐжь о страданьях глубоких, И запомнит, что срока у подвига нет. Б о л ь во й н ы Нас огромное горе постигло Сенокосной, прекрасной порой – Боль людей до сих пор не утихла, Нанесѐнная страшной войной. Кровоточат сердечные раны У детей, потерявших отцов. Снятся жуткие сны ветеранам, Хоронивших безусых юнцов. И не всех наши деды качали На своих сильных, добрых руках. Вдовы жизнь доживают в печали, Об убитых страдая мужьях. Плачут молча седые старушки, Вспоминая своих сыновей. В день весенний российские пушки Говорят о страданьях людей. Под гранитные плиты ложится Мировая Вторая война, И Великой Победой гордится Необъятная наша страна.

81


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Иван КОЛОКОЛЬНИКОВ Иркутск

*** Мой дед был истинным героем, Хоть и Америк не открыл, Стены китайской не построил И в море на плоту не плыл. Но без бахвальства, без бравады, По зову совести своей Он делал так, как было надо, И этим покорил людей. От стен московских до Берлина Дорогой боя шѐл мой дед. Подобных ветеранов ныне В краях у нас почти что нет... Дед был заботливым и строгим, Во всем порядок он любил, Всю жизнь он шѐл прямой дорогой, Наставником мне главным был. Я огорчал его порою Тем, что совет не принимал... А сколько он тревог со мною (Господь свидетель) испытал! Он был огромным альтруистом, И сложный, и такой простой... И вроде скромный, не речистый. Но разве всѐ ж он не герой?

В боях сражались раз двенадцать, С врагом мы бились как могли. Но на тринадцатый – убили, Убили друга моего. Один остался я не в силе И лѐг на поле близ него… Я Ваську, Ваську не покину, Куда идти мне одному? Осколок ранил меня в спину, Я также здесь сейчас умру… … Но вот атака, свист и взрывы, Я здесь живой, а бой идѐт, Мне боль пусть сковывает жилы, Но я пойду, пойду вперѐд! В войне должны мы победить, Фашизм искоренить, убить! За смерть друзей им отомстить, Иначе, незачем нам жить! … Минуло лет с тех пор не мало, Парад победы отгремел, Мне друга Васьки не хватало, И я на небо посмотрел… А в небесах свободной птицей, Журавль гордо пролетал, Над всей Москвой, над всей Столицей Он выше всех – летал, летал… __________________________________________

Мих аил ТКАЧЕНКО Ангарск, Иркутская обл.

С о л д а т а м В е л и к о й О т е ч е с т ве н н о й

__________________________________________

Нина БЕДНЮК Таксимо, Бурятия

Исповедь солдата Я б жизнь отдал не сожалея, Не нужен блеск мне был наград. Я дрался, верил, что сумею, Как верил каждый наш солдат. Не важно, кровь была, иль слѐзы, По телу дрожь, иль пот стекал, Мы шли вперѐд и в снег, и в грозы – Никто из нас не отставал. А кто отстал – земля тем пухом, Тем память вечная в сердцах Пополнит время подвиг слухом О тех героях, тех бойцах. О смерти думать не могли мы, Хоть танк горел, иль падал самолѐт, По краю шли сырой могилы, «За Сталина и Родину, вперѐд!» Я помню Ваську Иванова, Мы в детстве ладили всегда, Он мог понять меня без слова, Но вот обрушилась беда. Война – а нам по восемнадцать, На фронт мы вместе с ним пошли,

82

Годовщины – памятные даты. Открываю дорогой альбом, Где мои – советские солдаты… Я молчу – от спазм в горле ком. К вам судьба бедою обернулась; И не ваша кровная вина: Вы ушли туда и не вернулись, В памяти оставив имена. Ни числа, ни месяца, ни даты, Ни тревог, ни скорби – от забот… Вас – Великой Родины Солдаты Породнил бедою страшный год. Вы ушли в закаты и рассветы, Чтоб жила любимая страна: Каплей крови, в знамени Победы – В трауре оставив имена. Пусть бессильна даже Феникс-птица Воссоздать ушедшее на слом… Поласкав глазами ваши лица, Не закрою дорогой альбом: По закону доблести и чести – За Победу, что дарили нам – Пью за Вас я со Страною вместе Боевых наркомовских сто грамм!


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Галина ЧЕРЕЗОВА Слободской, Кировская обл.

П о б е д н а я (песня) Белые крылья черѐмух раскинув, Плыл месяц май над землѐй Слободской. Слово «Победа» и слово «Россия» Вместе сливались единой рекой. Припев:

А купола, как небо, синие Над Вяткой и над всей Россиею, И колокольный звон! Кругом весна, в сирень одетая И песня, радостью согретая Звучит со всех сторон. Виделись дали речных перекатов, Смех и улыбки волной на губах, Слѐзы о тех не пришедших солдатах, Гордость за взятый в том мае Рейхстаг. Припев.

Нет, не порушены честь и свобода, Нет, не убить нашу память навек… Разве Россию отнять у народа? Разве без Родины жив человек? Припев. __________________________________________

Светлана АНИНА

Солдат в сознанье то приходит, то теряет От боли адской ту невидимую грань, Где то ли телом, толь душою понимает, Что для него уже не будет слова «Встань!» И не стыдится друг рыданий, держит плечи, И головою не даѐт пошевелить: «Ты, Петька, жив зато! Подумаешь, - увечье! За нас двоих теперь я гадов буду бить. Я не устану до Берлина, до Рейхстага. Не пожалею ни себя, ни ног своих – Не отступлю! Назад не сделаю ни шага, Пока с тобой у нас есть пара на двоих». Не понарошку воевали наши деды, И гибли тоже не шутя они в огне. Не для себя – для нас одержана Победа В кровавом месиве, в калечащей войне! *** Нарыдалось небо И притихло зорькой, А над полем хлеба Дух полыни горькой, 

А над белой хатой Дым клубится серый – Там жена солдата Теплит душу верой. 

Там не спит солдатка Ночи до рассвета, Думы без остатка Дорогому: «Где ты?» 

Ты будешь жить

Да сама, как свечка, Встанет у иконы, Да вспорхнет сердечко К звѐздам… на погонах.

Посвящается моему деду Петру Никоноровичу Скидан

__________________________________________

Не понарошку воевали наши деды, И гибли тоже не шутя они в бою, Идя к далѐкому святому Дню победы, И закрывая грудью Родину свою.

Валерий ЖУКИН

Северомуйск, Бурятия

Грохочут взрывы. А в укрытии – мальчишка, Истѐкший кровью, и всѐ тело – решето, Над ним хирург: «Ну, что? С прибытием, братишка? Не повезло тебе немного… но зато Ты будешь ЖИТЬ! Ведь в двадцать гибнуть рановато. Сто граммов спирта, палку в зубы… Эх, сынок, Тебе б побегать на свидания к девчатам, Но…будешь жить! Ты будешь! Будешь… но без ног… И по живому рвутся жилы, пилят кости. И слышен рык нечеловеческий… и мат – Бывалый врач кричит от жалости и злости: «Ты будешь, будешь, будешь жить, солдат!»

г. Рыбинск, Ярославская обл.

*** Отработала пехота, отработала. Честно отдых свой заработала. Спят усталые бойцы, спят вповалочку, Молодой солдат во сне видит мамочку. Ой! Ты, мамочка моя, ты родимая! Я вернусь к тебе живой, моя милая! И отведаю с картошкою вареничков, Потерпи ещѐ, родная, маленечко. Для бойца важнее сон продовольствия. Лучше нет ему сейчас удовольствия. Никакою не поднять его силою. Без войны наладит жизнь он красивую. Ой! Ты, мамочка моя, ты родимая! Я вернусь к тебе живой, моя милая! И отведаю с картошкою вареничков, Потерпи ещѐ, родная, маленечко.

83


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Ирина НАБАТНИКОВА

Юрий ТАБАЧНИКОВ

Бийск, Алтайский край

Причет

г. Ариэль, Израиль

Холокост

Мои мальчики-одуванчики, Что вы делали, огрубелые? – Били ворога, смерть несущего. Стлались вороны вездесущие. 

Мои мальчики – сорви-головы, Пили мальчики соки сон-травы. В камни стылые пулей скошены, Злою долею оземь брошены. Вам бы жить ещѐ, мои деточки, А не гнать домой злые весточки... Время-времечко всѐ торопится, Чей-то сыночка не воротится... 

Мать одна не спит – Богу плачется, И в огне свечи лики прячутся... 

– Богородица-Всезаступница, Пусть от сыночки смерть отступится, Пусть скорей в свой дом воротится он Цел и невредим и Тобой храним!... А ещѐ пожалей и других сыновей, Пусть над их головой Твой покров голубой Пораскинется – Беда минется... 

Защити, Господь, наших детушек, Да прости им всѐ, коли нет уж их! ________________________________________

Юрий КОНЬКОВ Иркутск

*** Ещѐ недавно наши деды На сброд разбойный шли в штыки, Они сражались до Победы, Отважны были и крепки! *** Мы память об отцах храним в себе. Они в свинцовых бурях не сробели, Спасли и нас, и белых голубей, И музыку цветущую сирени.

Пробуждаюсь. Набатом ночь пробивает сон. Осколки вонзаются в воспоминания. Не мои, из чужого мне подсознания. Звон переходит в стон. На чѐрно-траурном небе мерцают Не звѐзды, а свеч огоньки поминальные. – Не забывайте нас, слышите! Не смейте, потомки дальние. Просто мы стали звѐздами и огоньками прощальными. Скоро уйдѐм в рассвет. И, кажется, что нас нет. Но мы незримо с вами. Воспрявшие надо рвами. И даже в этой комнате, о нас, пожалуйста, помните. А мы вас храним незримо. И в «Судный день» встанем с вами, Чтоб поддержать своими забытыми голосами... Вот рассвет, сон ли это? Быль или небыль – не знаю. Так отчего же сердце так ноет, Что оно знает? ________________________________________

Галина МИРОШНИКОВА Таксимо, Бурятия

К

Дню

Победы

Девятого мая – в День Победы – Мы слышим эхо прошедших лет. И вспоминают наши деды, Как защищали нас от бед. Как воевали совсем юнцами, Как рвались на фронт, добавив годок, Как письма писали потом своей маме: Прости, дорогая, иначе не мог. Кругом всѐ гремело, взрывались снаряды, Дрожала земля, полыхая в огне. Вперѐд продвигались с боями отряды – Отважно сражались они на войне.

Война чудовищем в броне прошла, Громя, сжигая многие селенья. Но уничтожить всѐ же не смогла Космическое наше поколенье.

Шли с верой в победу – себя не жалели, С гранатой под танки бросались в бою. Назад отступать ни шагу не смели, Держась до конца в поредевшем строю.

Никто в бараний рог нас не согнѐт. Меняет враг одежды и личины… Нам по плечу и до планет полѐт, И меч всесокрушающий Отчизны!

С огромной потерей всѐ ж мы победили. Как много народу тогда полегло! Их жизнью бесценной за мир заплатили. Война – это самое страшное зло.

84


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Анатолий ЛИСИЦА Братск, Иркутская обл.

Вам

отшумит, как пенная волна. Но всегда, везде на белом свете будут жить и вспоминать о нас наши внуки, правнуки, их дети так, как мы – о прадедах сейчас.

Вам, в 41-м вставшим из-за парт и навсегда ушедшим в обелиски, я говорю, как самый младший брат и не попавший рядом с вами в списки: – я здесь стою. Мне просто повезло. Но оттого не меньше боль утраты. Я жив остался всем смертям назло и говорю: «Спасибо вам, солдаты». Я говорю от имени живых, от всех, кто не знаком с кромешным адом, от тех, кто ел в войну засохший жмых и у станков в бреду голодном падал. От всех от нас нижайший вам поклон. Мы помним вас, ребята, поимѐнно. Для вас земля теперь как Пантеон. Во славу вас склоняются знамѐна..  

Отец 

Дал отец мне отчество своѐ, сам погиб в Румынии в Великую. Пал в одном из тысячи боѐв, поросла могилка повиликою. Не придѐшь на кладбище к нему поделиться радостью и горем. И уже заметно по всему, там сровняли всѐ на косогоре. Он погиб ещѐ в расцвете сил. Сын его теперь намного старше. На руках он сына не носилв 41-м был уже на марше. Лишь осталось в памяти моей кое-что по маминым рассказам: в августе, в один из жарких дней он упал, сражѐнный насмерть сразу. Где-то там село Бурдухачи. Может быть, когда-нибудь приеду, мне бы только сердце подлечить. И ещѐ раз выпить за Победу.  

*** Я на десять лет ПОБЕДЫ старше. Пацаном прошѐл через войну. Всѐ стерпело поколенье наше, чтоб спасти от изверга страну. Видел я расстрелы и бомбѐжки, плач детей, рыданье матерей; голодал без хлеба и картошки, землю грыз, макуху и пырей. Я последний, может быть свидетель, но кому теперь предъявишь счѐт? Мы – войною вскормленные дети, до сих пор голодные ещѐ. И уже уходят ветераны, поредели сверстников ряды. Не звенят гранѐные стаканы, мытые слезами, без воды. Я сижу один в молчанье строгом, осознав, что сделала война. Жизнь моя, дарованная Богом,

__________________________________________

Юрий ЛУБКИН Москва

П а м я т ь с е рд ц а 

Там где был редут передовой, Где снаряды упивались славой, Перевязанные светлою травой, Спят траншеи ставшие канавой. 

Снится им, что не окончен бой, Что горит и плавится планета, А в ушах царит фугасный вой: Правит бал военная монета. 

Снится им, что самолѐтный рой, Покорив небесные широты, Вдохновясь смертельною игрой, Насмехался над бессильем роты. 

Снится им, что расплодились раны, Где штыки злой разговор ведут. Снится им. Не спят лишь ветераны: Память сердца охраняет тот редут. *** Не оскорбляйте чувства ветеранов, Искореняя корни правды о войне, И в гниль фальшивой песней ресторанов Не изгаляйтесь о победном дне. 

Гоните ложь, текущую с экранов, Как под Москвой мы ей отпор дадим. Но берегите честный опыт ветеранов – Он нам сейчас как свет необходим. 

Не забывайте славить ветеранов Не только в яркий день календаря. Постойте сердцем в будни у курганов, Великих воинов за мир благодаря. С Днѐм Победы, Россия! 

С Днѐм Победы, родная страна, Не упавшая в грозное время! Разверни же свои ордена И учи наше юное племя! 

В честь Победы салютная цветь Разукрасит небесные дали, А оркестров бравурная медь Подчеркнѐт ценность каждой медали. В честь Победы созвездье цветов Не забудет живых и погибших, Подаривших нам мир городов, Всех, присяги слова не забывших.

85


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Александр НЕКЛЮДОВ г. Кубинка, Московская обл.

Ушедшему тысячелетию 

Промчался год, окончен век, Прошло тысячелетие… А ты подумал, человек: «Зачем живу на свете я? Чтоб сеять, строить, созидать, Любить, прощать обиды?.. А, может, жечь и убивать, Ломать и ненавидеть?.. Кто я – палач или святой? По чьей, скажите, милости Шѐл с топором или с сумой Добиться справедливости? И кто дал право мне решать, Воспользовавшись силою, Кого могу я покарать, Ну, а кого помиловать?»

В память тех, кто с полей Не пришѐл той войны. Их с чужой стороны До сих пор вдовы ждут. 

И седой ветеран – Уцелевший солдат – Под салюта раскат Терпит боль старых ран, Память что бередят, Ночью спать не дают. Распахнул вновь салют Старых хроник экран: 

Взрывов дымная мгла… Ты выходишь на связь… Пуль смертельная вязь Рядом с сердцем легла… И упал ты не в грязь: А на землю свою, И тебя в том бою Смерть прибрать не смогла.

Война и мир… Добро и зло… Всѐ в жизни так не просто, И потому уже давно Нас мучают вопросы: «Кто мы? Зачем приходим в свет? Куда бредѐм в потѐмках?» Быть может, через сотни лет Ответ найдут потомки…

Желаю вам 

Неба – синего, Солнца – ясного, Быть счастливыми, Быть прекрасными. 

Не иметь врагов, Лишь одних друзей, Чтоб от добрых слов Стало всем светлей. Чтобы к вам беда Не входила в дом, А жила всегда Только радость в нѐм. 

Чтоб в душе цветы Распускались, Ну, а все мечты – Чтоб сбывались! __________________________________________

Владимир ШАРОНОВ г. Гомель, Республика Беларусь

Снова ма й  Моему отцу, участнику ВОВ

Вновь каштаны цветут, И поѐт соловей. В небе сонмом огней Вспыхнул яркий салют

86

В бренном теле твоѐм Сердце ноет давно, Будто снова оно Под прицельным огнѐм. И как лента кино, Жизнь бежит всѐ вперѐд, Оборвѐтся вот-вот Майским радостным днѐм. Сердца яростный стук Если слышен в груди, Уходить погоди, Как ушѐл верный друг: Он тебя впереди Был в бою за Берлин… Журавлей мирный клин Завершает свой круг. 

Как тогда, вновь весна, Птицы сладко поют, И каштаны цветут, И была ли война?..  __________________________________________  

Татьяна МИЛОРАДОВА

Шушенское, Красноярский край

Память 

Когда молчу у Вечного огня, Я слышу стук сердец стоящих рядом. В них бьѐтся слово грозное — война, И память о былом звучит набатом! В ней крик детей и стоны матерей, И миллионы – жизнь свою отдавших За синь небес над Родиной моей, За мирный смех людей войны не знавших... Как хрупок мир сегодняшнего дня! Ещѐ не смолкли взрывы на планете... Спасти еѐ от горя и огня – Вас заклинают матери и дети! Я сердцем всем хочу, чтоб никогда Не повторилось страшное – В О Й Н А !


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

Валентина КАЙЛЬ г. Лемго, Германия

Письмо отца Из одного двора в другой, Играя на баяне, Ходил весною бард слепой. Он пел о поле брани, О тех, кто жизни положил За родину когда-то; О том, как сам он ранен был Свинцом из автомата... Все те, кто защищал страну, Незримо стали в ряд, И песни, что прошли войну, Балладами звучат. Притихли старые дворы, Дома застыли скорбно. Замолкли крики детворы Под взятые аккорды. Толпою зрителей в «кольцо» Взят необычный бард, Поѐт о том, как письмецо Писал домой сержант: Ему за мужество в бою Медаль вручал комдив... А я в толпе ребят стою, Дыханье затаив. Под Кенигсбергом был сражѐн В конце войны отец. Мне показалось, что о нѐм Поѐт слепой певец. Как будто было то письмо От моего отца... Всѐ детство я ждала его – От папы письмеца! Ждала, что вдруг напишет он: «Я жив назло смертям!..» И постучится почтальон Однажды утром к нам... Я безотцовщиной росла – Тростинкой одинокой... И для отцовского письма Придумывала строки... Весна. Прозрачна синева Над мирными садами. И мне почудились слова: «Я жив! Я здесь. Я – с вами...» __________________________________________

Павел ЧЕРКАШИН г. Ханты-Мансийск, Югра

*** Деревянная старушка Грустно смотрит на закат. Здравствуй, милая избушка, Воротился твой солдат!

Дворик, низкое крылечко, Домовитый дух сеней… Спелым жаром встретит печка, Столь родимым с давних дней. 

В уголке лампада светит, Богородица и Спас По-родительски приветят – И возрадуюсь тотчас! 

По широким половицам Я к божнице подойду – За Отчизну помолиться И за русскую избу. __________________________________________

Юлия БОБИНА Тверь

*** Не дымятся дали, Мать черна от слѐз. Ни одной медали Дед мой не принѐс. Только в этом самом Нет его вины, Потому что сам он Не пришѐл с войны.  __________________________________________

Виталина КОРЯКИНА Усть-Муя, Бурятия

*** В войну я маленькой была, В войну я папу потеряла. Отцовской ласки я не знала, Но папу я всю жизнь ждала. 

С тревогой в сердце я смотрю За каждой рубрикой в газете И НЕТ войне я говорю, Пусть будет мир на всей планете! __________________________________________

Константин РОДИОНОВ Тверь

*** Вас немного осталось, убелѐнных войной ветеранов, Но сквозь призму прошедших стрелою годов Перед вами встал строй молодых и безусых Иванов, Что отдал свои жизни при защите родных городов. Вы, шагнувшие в память войны за святую Россию, За свободу, за счастье, за светлые мирные дни, Вновь примите поклон и большое-большое «Спасибо!» От потомков, не знавших жестоких законов войны!

87


Северо-Муйские огни №2 (39) март-апрель 2013 год

  Творческий совет журнала  Э хт и б а р о в Ф а р ха д Г ю ла б б а с - о г лы ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) К р и в ч и к о в В а л е нт и н А ле к с е е в ич ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) Ч е р е з о в а Г а л и н а А л е к с а н д р о в на ( С л о б о д с к о й , К и р о в с к а я о б л . ) М е д в е д е в И н но к е нт и й П е т р о в и ч ( Б р а т с к , И р к у т с к а я о б л . ) Л е в ши н а Л ю б о в ь Ф ѐ д о р о в на ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) П о п о в И в а н С е р г е е в ич ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) Г а л ю т е в а Л и л ия А л е к с а н д р о в на ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) Т и м о ш е н к о Н а д е ж д а М и ха й л о в на ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) Н и к и фо р о в С е р г е й Г а в р и л о в и ч ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) В е с е л о в Э д у а р д И г о р е в ич ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) Г о л о в и з и н а О ль г а П а в ло в н а ( Л и п е ц к ) Л а н г о л ь ф Е к а т е р и н а А н д р е е в на ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) М о р г у н о в Ю р и й М и ха й л о в ич ( Ш у ш е н с к о е , К р а с н о я р с к и й к р ай ) Б е р е з е н к о в Н ик о л а й В а с и л ь е в ич ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) Т к а ч е н к о М и ха и л П е т р о в ич ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . ) Д о л б ы ше в а О ль г а Н ик о л а е в на ( Ч е р е м х о в о , И р к у т с к а я о б л . ) Д и л и с Ю р и й Н ик о ла е в ич ( И р к у т с к ) Л у д а н о в а Г а л и на В а с и ль е в н а ( И р к у т с к ) С а й фе р т И р и н а А ле к с е е в н а ( Т а к с и м о , Б у р я т и я ) Н е фѐ д о р о в Н ик о ла й П а р ф е н т ь е в ич ( И р к у т с к ) А л е к с а н д р о в а А л е к с а нд р а А л е к с а нд р о в на ( К р а с н о я р с к ) Е фи м о в а Т а м а р а В л а д им ир о в на ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) Л и н н и к О ль г а В ла д им ир о в н а ( О м с к ) М и р о шн и к о в а Г а л и н а Н ик о л а е в н а ( У с т ь - М у я , Б у р я т и я ) Л у б к и н Ю р и й Л ь в о в ич ( М о с к в а ) К л о ч к о в П а в е л А ле к с а нд р о в ич ( С е в е р о м у й с к , Б у р я т и я ) Б у р о в Ю р и й Н ик о л а е в ич ( С а н к т - П е т е р б у р г ) А с т р а х а н ц е в Г е н на д и й Д м ит р ие в и ч ( А н г а р с к , И р к у т с к а я о б л . )  Секретарь правления совета Г у т о в с к а я Е ле н а Н ик о ла е в н а Председатель правления совета Л о г и н о в а Т а т ь я на Б о р ис о в на    Из Устава журнала «Северо-Муйские огни» Общие положения к Уставу  Журнал «Северо-Муйские огни» является авторским литературным изданием, ставящим себе целью духовное и творческое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе любви к природе, людям, во имя процветания мирового экологического сообщества.  Цели Журнала полагаются в публикации и широком распространении подобного рода литературных произведений как известных писателей, так и начинающих, акцентирующих своѐ творчество на укреплении отношений природы и человека.  Журнал «Северо-Муйские огни» создан в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и является некоммерческим изданием, объединяющим физических и юридических лиц, занимающихся литературным и другим творчеством, признающих Устав и цели Журнала.  Журнал «Северо-Муйские огни» осуществляет свою деятельность без государственной регистрации и без приобретения прав юридического лица.  1. Основные цели и задачи  1.1. Основные цели: •всестороннее развитие культурных связей, сотрудничества между писательскими организациями и союзами на основе развивающихся литературных процессов в России; поддержка и развитие литературных процессов; •укрепление взаимного сотрудничества и участие в процессах, происходящих в сферах культуры, искусства, образования, спорта; •участие в процессах укрепления духовных ценностей гражданского общества; •оказание творческо-практической помощи различным литературным объединениям, содействие в становлении гражданского общества и утверждение принципа социальной справедливости, содействие утверждению равноправия представителей разных национальностей, проживающих в России, взаимного уважения их интересов и ценностей; • создание необходимых условий для свободного развития новой высокодуховной литературы на основе многонациональной языковой культуры; •развитие и укрепление возможностей литературной деятельности для начинающих писателей.  1..2. Основные задачи: •осуществлять любую незапрещѐнную законодательством России деятельность для выполнения уставных целей; •осуществлять издательскую деятельность; •участвовать во всех литературных процессах в любых формах их интерпретации; •осуществлять периодическую публикацию всех форм литературных произведений; •сотрудничать с литературными объединениями, писательскими союзами, обществами; •утверждать собственные и совместные фонды, участвовать в создании совместных обществ, объединений, печатных органов, создавать творческую, материально-техническую и финансовую базу для выполнения и обеспечения уставных целей.

88

Text 2 2013[2]  
Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you