Issuu on Google+


Сири Хустведт Печали американца


Siri Hustvedt The Sorrows of an American


Сири Хустведт Печали американца роман Перевод с английского Ольги Новицкой

издательство астрель


УДК 821.111(73)31 ББК 84(7Сое) Х98

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко Издание осуществлено при техническом содействии издательства АСТ

Х98

Хустведт, С. Печали американца : роман / Сири Хустведт ; пер. с англ. О. Новицкой. — М.: Астрель : CORPUS, 2011. — 448 с. ISBN 978527133230-2 (ООО “Издательство Астрель”) Литературная слава блистательной американки Сири Хустведт растет стремитель но. Ее книги переведены на шестнадцать языков, выходят на нескольких конти нентах, литературоведы пристально следят за ее творчеством. Романистка, поэтес са, влиятельный эссеист, Сири Хустведт к тому же является женой и музой друго го знаменитого прозаика, Пола Остера. “Печали американца” — захватывающий семейный роман, где Хустведт виртуоз но исследует память и подсознание своих персонажей, недаром главный герой, Эрик Давидсен, по профессии психиатр. Вернувшись из Миннесоты в НьюЙорк после похорон отца, Эрик и его сестра Инга вступают в странный период, кото рый Инга называет «годом тайн». Невыясненные семейные секреты не дают им покоя. Они читают воспоминания отца, встречаются с людьми, его знавшими. Одновременно обнаруживается, что и прошлое умершего мужа Инги, культово го писателя, тоже имеет свои темные пятна… По признанию писательницы, «Печали американца» — роман во многом автобиографический, в нем использо ваны мемуары ее отца Ллойда Хустведта и подлинные факты из истории трех по колений ее семьи. УДК 821.111(73)31 ББК 84(7Сое) ISBN 978527133230-2 (ООО “Издательство Астрель”)

© © © ©

2008 by Siri Hustvedt О.Новицкая, перевод на русский язык, 2011 А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2010 ООО “Издательство Астрель”, 2011 Издательство CORPUS ®


Моей дочери Софи Хустведт Остер


Всему, что зрим, прообраз есть, основа есть вне нас, Она бессмертна — а умрет лишь то, что видит глаз. Не жалуйся, что свет погас, не плачь, что звук затих: Исчезли вовсе не они, а отраженье их. Джалаладдин Руми 1

1

Перевод Давида Самойлова. (Здесь и далее — прим. перев.)


Печали американца


Г

од тайн” — так говорила об этом периоде моя сестра. Но, оглядываясь сегодня на% зад, я бы назвал его не столько временем того, что было, сколько временем того, чего не было. “У меня внутри бродят при% зраки, — жаловался один мой пациент, — но гово% рят они не всегда. Иногда у них слов нет”. Сара боя% лась ослепнуть от яркого света и поэтому всю жизнь щурилась или вообще не открывала глаз. У каждого из нас есть призраки, которых мы носим внутри, но если они говорят — это еще полбеды, куда страш% нее, когда они молчат. После смерти отца я потерял возможность разговаривать с ним наяву, но наши воображаемые диалоги не прекратились. Я по%преж% нему вижу его во сне, по%прежнему слышу его сло% ва. Но жизнь моя на какое%то время сосредоточилась на том, чего он так и не сказал, не успел рассказать нам. Как выяснилось, тайны были не у него одного. Шестого января, на четвертый день после отцовских похорон, мы с Ингой нашли в его кабинете то самое письмо.

11


сири хустведт

Мы тогда задержались у мамы в Миннесоте, что% бы попытаться разобрать отцовские бумаги. Нам было известно о существовании мемуаров, над ко% торыми он работал последние несколько лет, и о вну% шительных размеров коробке с его письмами к ро% дителям, написанными по большей части во время Второй мировой, когда он служил на Тихом океане, однако обнаружились и другие вещи, и мы их преж% де никогда не видели. В отцовском кабинете стоял специфический запах, больше нигде в доме так не пахло. Возможно, несчетное количество сигарет и чашек кофе, да еще остающиеся от этих чашек ко% фейные круги на письменном столе изменили со% став воздуха в кабинете и создали то самое бившее с порога в нос амбре, которое ни с чем нельзя было спутать. Дом давно продан, его новый владелец, хи% рург%дантист, произвел там дорогостоящую пере% планировку. Но я, как сейчас, вижу отцовский каби% нет: книжные стеллажи от пола до потолка, картоте% ка, длинный письменный стол, который он сам сма% стерил, и стоящий на нем прибор для канцелярских принадлежностей, где каждое отделение, несмотря на то что прозрачный плексиглас позволял видеть содержимое, было снабжено малюсеньким ярлычком с надписью: “скрепки”, “батарейки для слухового аппарата”, “ключи от гаража”, “ластики”. День, когда мы с Ингой принялись за работу, вы% дался хмурым и ветреным. За окном лежала чуть при% порошенная снегом земля под свинцово%серым не% бом. Я слышал, как Инга дышит у меня за спиной. Наша мать, Марит, спала у себя в комнате, и Соня, моя племянница, тоже прикорнула где%то с книжкой. Потянув на себя ящик картотеки, я вдруг пронзи%

12


печали американца

тельно ощутил, что сейчас происходит обыск челове% ческого мозга, когда с чужой жизни сдираются по% следние покровы, и перед глазами возник лежащий на столе труп с рассеченной грудиной, вроде тех, что я студентом вскрывал в анатомичке. Рождер Эббот, мой однокурсник, называл покойников “потрошены% ми патриками” или “патрюхами”, а то и вовсе “пата% ми”: “Глянь, Эрик, видишь, какая гипертрофия желу% дочка. Допрыгался наш Пат”. На мгновение я пред% ставил себе отцовскую грудную клетку с опавшим легким и вспомнил, как во время нашей последней встречи в маленькой больничной палате он крепко стиснул мне руку на прощание. И тут же в голове мелькнуло: “Слава богу, что его кремировали”. Ларс Давидсен разработал сложнейшую систему регистрации документов на основе буквенных, циф% ровых и цветовых обозначений, позволявших отра% зить нисходящую иерархию в рамках какой%то одной категории, когда над наброском указывается началь% ный вариант, а над ним, в свою очередь, идет вариант окончательный. Ящики отцовской картотеки храни% ли в себе не просто результаты многих лет работы и преподавания. Там можно было найти ссылку на каждую опубликованную статью, каждую прочитан% ную лекцию, каждую строчку пространных записей, которые он вел, каждое полученное им за шестьдесят лет письмо от коллеги или знакомого. Отец внес в свой реестр каждый инструмент, когда%либо висев% ший на стене в гараже, каждую квитанцию на каж% дую из шести подержанных машин, которые сменил в течение жизни, каждую газонокосилку, каждый электроприбор в доме — изобильно задокументиро% ванная долгая история исключительной воздержан%

13


сири хустведт

ности. Мы откопали опись хранящихся на чердаке вещей, перечисленных по категориям: коньки дет% ские, ползунки и распашонки, спицы и шерсть для вязания. Мне попалась маленькая коробочка со связ% кой ключей. На кольце болталась бирка, на которой бисерным отцовским почерком было выведено: “не% опознанные ключи”. Несколько дней подряд мы выгребали из каби% нета горы старых рождественских открыток, контор% ских книг, инвентарных списков давно исчезнувших предметов. Соня, дочь Инги, и наша мама по боль% шей части обходили комнату стороной. Племянница то скользила по дому в обнимку с аудиоплеером и томиком стихов Уоллеса Стивенса, то впадала в кома% тозную спячку, столь типичную для подростков ее возраста. Иногда она вдруг возникала на пороге ка% бинета и терлась о материнское плечо или длинными тонкими руками обвивала ее шею в знак молчаливо% го сочувствия, а потом снова исчезала в глубине до% ма. Все пять лет, которые прошли со дня похорон ее отца, эта девочка вызывала у меня чувство непре% станного беспокойства. Я не мог забыть, как она, одеревеневшая, стояла в больничном коридоре, вжавшись в стену; в застывшем лице ни кровинки, только белая до костяной бледности кожа. Инга, на% сколько мне известно, старалась при Соне своих чувств не выплескивать и, только отправив дочь в школу, включала музыку погромче, ложилась на пол и рыдала в голос, но на людях ни та, ни другая не проронили ни слезинки. Через три года, 11 сентября 2001 года, обе они оказались в толпе людей, бегущих из Нижнего Манхэттена от здания школы Стайве% сант, где Соня училась, находившегося буквально в

14


печали американца

двух шагах от полыхавших башен ВТЦ. Много позже мне удалось узнать, что видела эта девочка из окна класса, я%то у себя дома в Бруклине не видел ничего, кроме дыма. Наша мама по большей части лежала, а если была на ногах, то ходила из комнаты в комнату как лунатик. С годами ее твердая, но легкая поступь не отяжелела, а лишь замедлилась. Время от времени она заглядыва% ла к нам, спрашивала, не хотим ли мы поесть, но по% рога кабинета не переступала. Все там напоминало ей о последних годах отца. Усугублявшаяся эмфизема мало%помалу ограничивала его жизненное простран% ство, и под конец, когда он почти не мог ходить, оно сжалось до пределов этой комнаты площадью семна% дцать квадратных метров. Перед смертью отец разло% жил все самые важные бумаги по коробкам, стоявшим сейчас подле письменного стола. В одной из них Ин% га обнаружила письма от женщин, существовавших в его жизни до встречи с мамой. Позже я вчитывался в каждое слово, полученное им от Маргарет, Джун и Леоноры — участниц этого добрачного трио возлюб% ленных: страсти комнатной температуры и неизмен% ные “цел��ю”, “твоя” или “жду встречи” в конце. Когда Инга вытаскивала письма на свет божий, у нее плясали руки. Этот тремор, не имевший ничего общего с каким%либо заболеванием, был мне знаком с детства; причем начало приступа было невозможно предсказать, просто сестру, по ее собственному выра% жению, начинало “дергать”. Я много раз видел, как она, с абсолютно спокойными руками, читает лекции перед большой аудиторией, и так же много раз видел, как во время выступления дрожь становилась настоль% ко сильной, что руки приходилось прятать за спину.

15


сири хустведт

Вынув из коробки три связки писем от давно забы% тых, но некогда столь желанных Маргарет, Джун и Леоноры, Инга достала со дна еще один листок, дол% го водила по нему глазами и, не говоря ни слова, про% тянула мне. В левом верхнем углу стояла дата: 27 июня 1937 го% да, а чуть пониже крупным детским почерком было выведено: Дорогой Ларс, я знаю, что ты никогда никому не расскажешь про то, что случилось, ведь мы покля# лись на БИБЛИИ. Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остался, ничего знать не надо. Ты дал мне сло# во. Лиза.

— Он хотел, чтобы мы это нашли, — казала Инга. — Иначе он бы его просто уничтожил. Я же показывала тебе дневниковые тетради с выдранными страницами, помнишь? Она помолчала. — Тебе что%нибудь говорит имя Лиза? Я отрицательно покачал головой. — Может, у мамы спросим? — Nei, Jei vil ikke forstyrre henne med dette1, — отозва% лась Инга. Она ответила мне по%норвежски, словно самое упоминание мамы предполагало переход на ее родной язык. — Я почему%то была уверена, что о каких%то событи% ях своего детства он никогда не рассказывал ни ей, ни нам, — продолжала Инга. — Сколько ему тогда было? 1

Нет, я не хочу ее зря дергать (норв.).

16


печали американца

Пятнадцать? Значит, ни фермы, ни сорока акров зем% ли у них уже не осталось, и, по%моему, именно в этом году дедушка узнал, что Давид, его брат, умер. Сестра вновь поднесла к глазам пожелтевший лист бумаги. — “Она уже все равно в раю, а тем, кто здесь остал% ся, ничего знать не надо”. Кто же умер%то? Она шумно сглотнула — Господи, на Библии клялся, бедненький.

Потом мы с Ингой и Соней отправили почтой в Нью%Йорк одиннадцать коробок с отцовскими бума% гами, почти все на мой бруклинский адрес, и в Нью% Йорке у каждого из нас снова потекла своя жизнь. Так что в воскресенье, во второй половине дня, я сидел у себя в кабинете над письмами и мемуарами отца. Здесь же, на столе, лежал его дневник в кожаном пере% плете. Мне вдруг вспомнились слова Огюста Конта1 о человеческом мозге: механизм, с помощью которого умершие влияют на живущих. Когда я впервые держал в руках мозг потрошеного Патрика, меня поразили две вещи. Во%первых, масса. Мозг, оказывается, много весит. Во%вторых, как я ни гнал от себя эту мысль, ме% ня не покидало ощущение, что этот труп совсем не% давно был живым человеком, коренастым семидесяти% летним стариком, скончавшимся от сердечного при% ступа. И при жизни вместилищем всего — слов, вну% тренних образов, воспоминаний об ушедших и ныне живущих — являлся именно мозг. 1

Огюст Конт (1798—1857) — французский философ, один из ос% новоположников позитивизма.

17


сири хустведт

Я сидел так с полминуты, потом посмотрел в ок% но и впервые увидел Миранду и Эглантину. Они как раз переходили улицу, и я сразу понял, что моя риел% торша ведет мне новых квартиросъемщиков. Две жен% щины, снимавшие первый этаж моего бруклинского дома, подыскали себе в Нью%Джерси квартиру попро% сторнее, поэтому я решил найти новых жильцов. По% сле развода мне стало казаться, что дом словно бы уве% личился в размерах. Джини, оказывается, занимала очень много места, кроме того, с нами жили ее спани% ель Элмер, попугай Руфус, кот Карлайл, а одно время еще и рыбки. Когда жена ушла, на всех трех этажах разместилась библиотека, тысячи томов, с которыми я не могу расстаться. Не зря Джини обиженно называ% ла наш дом книгохранилищем. Я купил его еще до же% нитьбы, когда цены были куда ниже, и с тех пор зани% маюсь доведением его до ума, поскольку на момент покупки он, по риелторской терминологии, считался “убитым”. Любовь к плотницкому делу передалась мне от отца, который мог построить или починить все, что угодно, и меня научил. Годами я ютился в ка% кой%то одной части дома, а все остальное наскоками ремонтировал. Из%за работы с пациентами количест% во свободного времени в сутках сошло практически на нет, став одной из основных причин, по которым я пополнил собой ряды разведенных представителей прогрессивного человечества, имя коим легион. Молодая женщина с девочкой стояли на тротуаре и слушали Лейни Баскович из агентства недвижимос% ти “Хомер Риелторз”. Лица женщины я разглядеть не мог, но фигура и осанка были выше всех похвал. Плотно остриженная головка с короткими темными волосами, стройная шея — все это я успел заметить

18


печали американца

даже издали. Она была укутана в длинное пальто, но обрисовывающаяся под тяжелой тканью грудь вдруг заставила меня представить ее себе голой, и я вздрог% нул от внезапного возбуждения. Затянувшееся сексуальное одиночество, вынуждав% шее меня время от времени прибегать к вуайеристичес% ким забавам кабельной порнушки, как%то особенно обострилось после отцовских похорон, поднимая внут% ри все нарастающую бурю, и этот посмертный всплеск либидо словно вновь превратил меня в разнюнившего% ся онанирующего недоросля, тощего, длинного, без ма% лейших следов волосяного покрова на теле дрочилу, красу и гордость блуминг%филдской средней школы. Чтобы положить конец подобным фантазиям, я пе% ревел глаза на девочку%тростиночку, облаченную в ду% тую фиолетовую куртку. Забравшись на невысокую ка% менную ограду, она стояла там на одной ножке, вытя% нув другую перед собой. Из%под куртки выбивалось что%то тюлевое, пенно%розовое, похожее на балетную пачку, а ниже шли плотные черные рейтузы с пузыря% ми на коленках. Но примечательнее всего были волосы, шапка мяг% ких каштановых кудрей, ореолом окружавших малень% кую детскую головку. Ее кожа казалась светлее, чем у матери, и если это все%таки были мать и дочь, то, оче% видно, дочь, рожденная от белого отца. Внезапно де% вочка сиганула вниз с ограды, и у меня оборвалось сердце, но она легко опустилась на землю, чуть подпру% жинив коленками, ни дать ни взять фея Динь%Динь. Когда я оглядываюсь на детские годы, меня сильнее все# го поражает теснота, в которой мы жили, — писал мой отец. — На первом этаже общей площадью 44 ква#

19


сири хустведт

дратных метра — кухня, общая комната и спальня, да чердак такого же метража, где получились еще две спальни. Удобств никаких. Во дворе, метрах в двадца# ти от дома, — холодный нужник и колонка с водой, ко# торую надо было качать руками. Воду грели в чайнике или в специальном кухонном баке. На других фермах, побогаче, делали специальные подземные резервуары для дождевой воды, у нас такого не было. Летом мы собира# ли дождевую воду в большую железную бочку, а зимой топили снег. Освещение — только керосиновые лампы. Электричество появилось в сельской местности с на# чала тридцатых годов, но нас подключили только в 1949#м. Газа тоже не было, только дровяная плита на кухне и калорифер в общей комнате. Вся теплоизоля# ция сводилась к двойным рамам на окнах. По ночам то# пили лишь в самую лютую стужу, а так вода в чайни# ке, как правило, к утру замерзала. Отец вставал пер# вым. Он разводил огонь, и когда мы выбирались из#под одеял, в доме было не так холодно, но все равно, одева# ясь, мы стучали зубами и жались к печке. Помню, в на# чале тридцатых мы вдруг остались среди зимы без дров. Начнем с того, что мало заготовили. Так вот, из сырого дерева лучше всего горят клен и ясень. Я читал в надежде, что на страницах мелькнет хотя бы тень Лизы, но она не появлялась. Отец писал о тонко% стях укладывания в поленницу “доброго корда1” дров, о том, как пахал на Белль и Мод, так звались их клячи, о борьбе с осотом и пыреем, этим проклятием полей, о крестьянских работах: бороновании, севе, прорежи% 1

Корд — мера объема, равная 128 куб. футам, т. е. приблизительно 3,62 кубометра.

20


печали американца

вании всходов, жатве, сенокосе, молотьбе, заготовке силоса и ловле сусликов. Мальчишкой он не раз под% ряжался истреблять сусликов за плату и с высоты про% житых лет вспоминал об этой своей деятельности не без юмора, поэтому на одной из страниц мемуаров я прочел: “Тем, кого не интересуют ручные суслики или их ловля, лучше пропустить этот абзац и сразу пе% реходить к следующему”. В любых воспоминаниях зияют пробелы. Само собой разумеется, что какие%то истории невозможно рассказать, не причиняя боли другим или себе, что в автобиографии всегда есть риск тенденциозности, неадекватного самопознания, подавленных реминис% ценций и откровенной лжи. Так что нечего удивлять% ся, что загадочной Лизе, наложившей на нашего отца обет молчания, в его мемуарах места не нашлось. Я бы тоже многое стер из памяти без сожаления. Ларс Да% видсен всегда отличался бескомпромиссной честнос% тью и способностью глубоко и сильно чувствовать, но насчет его юных лет Инга была права. Мы многого не знали. Между “Начнем с того, что мало заготовили” и “Так вот, из сырого дерева лучше всего горят клен и ясень” помещалась целая история, которую никто не слышал. Мне понадобилось немало лет, чтобы осознать, что хотя мои бабка и дед всегда жили достаточно стес% ненно, в Великую депрессию они лишились абсолют% но всего. Жалкая лачуга, про которую писал отец, до сих пор цела, уцелели и двадцать акров1 пахотной зем% ли, некогда бывшие фермой, их теперь арендует дру% 1

Акр — земельная мера, применяемая в странах, использующих ан% глийскую систему мер. 1 акр = 0,405 га.

21


сири хустведт

гой человек, и у него своей земли сотни и сотни ак% ров. Но продать ферму у отца и в мыслях не было. Когда ему стало хуже, он с легкостью решил расстать% ся с домом, который некогда построил для себя и ма% тери из собственноручно поваленных деревьев, где родились и выросли мы с сестрой, но старую роди% тельскую ферму завещал мне, своему блудному сыну, врачу%психиатру, живущему в Нью%Йорке. Сколько я помню своего деда, он всегда молчал. Молча сидел в мягком кресле и смотрел на огонь в пе% чи. Рядом с ним на шатком столике стояла пепельни% ца. Этот предмет чрезвычайно занимал мое детское воображение, потому что я находил его неприлич% ным — черный унитаз с золотым стульчаком, и это был единственный унитаз, на который дед с бабкой смогли наскрести денег за всю свою жизнь. В доме всегда пахло плесенью, а зимой еще и гарью. Нам ни% кто не запрещал лазить на чердак, но забирались мы туда редко. Помню узкую лестницу, ведущую к трем крошечным комнаткам под крышей. Одна из них слу% жила деду спальней. Как%то раз я прокрался по сту% пенькам и вошел туда. Не знаю, сколько мне тогда было, лет, наверное, восемь, не больше. Сквозь ма% ленькое оконце лился тусклый свет, и я смотрел на танцующие в луче пылинки, на узкую кровать у сте% ны, стопки пожелтевших газет, повисшие клочьями обои, пыльные книжки на старом комоде, табачные кисеты и сваленную в угол одежду, смотрел с ощуще% нием смутного ужаса в душе. Наверное, мне переда% лось некое подспудное чувство неприкаянности и утраты, но чего именно утраты, я тогда не знал. Я, как сейчас, слышу за спиной материнский голос, кото% рый говорит, что нечего мне там делать. Мама как раз

22


печали американца

всегда все знала. Она словно угадывала то, что для других было закрыто. И никакой особой строгости в ее тоне не было, но самый факт ее вмешательства привел к тому, что все происшедшее навсегда вреза% лось мне в память. Я еще подумал, может, в комнате находится что%то запретное, чего мне видеть нельзя. Дед был с нами неизменно ласков, и мне ужасно нравились его руки, даже правая, на которой не хва% тало трех пальцев, оттяпанных циркулярной пилой еще в 1921 году. Помню, как он протягивал ее и гла% дил меня по голове или трепал по плечу, а потом снова брался за отложенную в сторону газету и пле% вательницу1, сделанную из жестяной банки из%под кофе “Фолджерс”. У его родителей, переселенцев из Норвегии, было восемь детей: Анна, Брита, Соль% вейг, Ингеборга, еще одна Ингеборга, Давид, Ивар, так звали деда, и Улаф. Анна и Брита дожили до зре% лого возраста, но к тому моменту, как я появился на свет, их уже не было в живых. Сольвейг умерла от ча% хотки в 1907 году. Ингеборга Первая умерла 19 авгу% ста 1884года, ей было всего год и четыре месяца. “Отец рассказывал, что эта Ингеборга умерла в мла# денчестве и была такой крохотной, что ее похоро# нили в коробке из#под сигар. Возможно, ее смерть переплелась в его памяти с какими#то другими ис# ториями, и он что#то спутал”. У Ингеборги Вто% 1

Плевательница — типично американская реалия, появившаяся в начале xix в. и связанная с широко распространенной привычкой американцев сплевывать, жуя табак. Сперва это были специальные наполненные песком деревянные ящички, а с 1871 г. — “куспидо% ры”, — красивые, украшенные узорами плевательницы в виде гор% шочка. В xx в. привычка жевать табак уступила место курению, но плевательницы еще долго оставались непременным атрибутом любого американского дома или общественного места.

23


сири хустведт

рой тоже началась чахотка, ее даже поместили в ле% чебницу “Минерал Спрингз”, но она выжила. Давид заболел чахоткой в 1925 году. Весь 1926 год он провел в туберкулезном санатории, поправился и исчез, де% сять лет о нем не было ни слуху ни духу, только в 1932 году пришла весть о его смерти. Улаф умер от чахотки в 1914 году. Вот они, наши предки%призраки. Бабушка тоже родилась в семье норвежских эмиг% рантов, но там все было иначе. Ее детство прошло в компании двух крепких здоровых братьев, отец оста% вил ей деньги. Она была совсем не похожа на мужа, не женщина, а живой огонь. Во мне она души не чаяла. Каждое мое появление в их доме сопровождал один и тот же ритуал: я распахивал дверь и вопил с порога: — Бабуль, ме%е%еч! И бабушка, как по команде, вытаскивала из%за стоявшего на кухне буфета обрезок деревянного бру% са, к которому мой дядя Фредрик приколотил корот% кую поперечную перекладину. Она была хохотушка и иногда заходилась так, что начинала кашлять, пышно% телая сильная женщина, которая привыкла таскать во% ду из колонки, с легкостью могла унести чуть не вед% ро яблок в переднике, с быстротой молнии чистила картошку и превращала все съедобное в несъедобное, поскольку еда либо пригорала, либо оказывалась пе% реваренной. Нрав у бабушки был переменчивый. Случались дни, когда она улыбалась, болтала о том о сем, рассказывала что%нибудь, а выдавались и такие, когда она ходила туча тучей, ворчала по любому пово% ду и почем зря несла банкиров, богачей и иже с ними, виня их во всех смертных грехах. А в самые черные дни произносила сакраментальное: “Будь проклят тот день, когда я пошла за него замуж”.

24


Siri Hustvedt. The Sorrows of an American