Issuu on Google+

Владимир Чередниченко

МОЙ ПУТЬ


КАПИТАН ВЛАДИМИР ЧЕРЕДНИЧЕНКО


ТАНКИ В БОЮ. Танковый бой в большинстве случаев скоротечный. Основное их назначение – сопровождение пехоты, подавление огневых точек, борьба с танками и артиллерией противника. Как правило, до Отечественной войны танки от пехоты не отрывались и самостоятельно задачи не выполняли. В Отечественную войну, особенно 1943-45г.г., танковые войска выполнили самостоятельные задачи в отрыве от пехотных частей на десятки, а иногда сотни и более километров. Самостоятельное действие танковых соединений с большим удалением от стрелковых частей было ярко отражено при замыкании кольца вокруг немецких войск в районе Сталинграда. При вводе в прорыв 12 января 1945г. 3-я гвардейская танковая армия под командованием генералполковника П.С.Рыбалко и 4-я гвардейская танковая армия под командованием генерал-полковника Д.Д. Лелюшенко с Сандомирского плацдарма вышли на оперативный простор и первыми вышли к границам Германии. Очень эффективно действовали танковые части и соединения при преследовании отступавшего противника, выходя в его тыл и нарушая коммуникации. Они действовали и при позиционной обороне, особенно на Ленинградском и Волховском фронтах. Действия танковых войск при подвижной обороне особенно показали себя во время наступления немцев на Москву в районе Мценска, Орла. В этих районах немецкая армия, имея численное превосходство в танках, артиллерии и авиации так и не смогла взять г. Тулу. Танки эффективно использовались и при нанесении контрударов и контрнаступлении – разгром немцев под Москвой, от Калинина до Ельца, Курско-Орловская битва. Наши танки Т-34 и КВ показали себя как лучшие в мире, да и танкисты оказались покрепче немецких. Особенно такие танковые генералы как Лелюшенко, Рыбалко, Кравченко, Катуков, Ротмистров, Гетман, Полубояров, офицеры Бойко, Драгунский, Слюсаренко, Денисов, Головачев, Хохряков и многие другие. Большинство из них были удостоены высшей правительственной награды – им было присвоено звание Героев Советского Союза. Танки действовали и во встречном бою, это скоротечный тяжелый бой, требующий большой выучки от экипажей, мгновенного принятия решения, и во многом зависит от быстроты выполнения решения командира. Зачастую танки действовали и в разведке, и в засаде и в охране, а также как подвижные огневые точки. Ниже я опишу все виды танковых боев, в которых мне приходилось участвовать за период 1941-1945 г.г. СТРУКТУРА ТАНКОВЫХ ВОЙСК в предвоенные годы и в период Отечественной войны. В 1932г. были сформированы механизированные корпуса, отдельные танковые бригады, отдельные танковые батальоны и даже отдельные роты. В 1938 г. механизированные корпуса были преобразованы в танковые, а механизированные бригады в танковые бригады, но 1939 г. танковые корпуса были расформированы. В 1940 г. благодаря увеличению выпуска танков вновь начато формирование механизированных корпусов. В состав


корпуса входили, вернее должны были входить две танковых дивизии по 500 танков каждая, из которых больше половины Т-34, остальные БТ и Т-26. Были и тяжелые танковые полки. Но к началу Отечественной войны не было полностью укомплектовано ни одного механизированного корпуса и ни одной танковой дивизии. В 1941г. на базе танковой дивизии был сформирован танковый корпус под командованием генерал-майора танковых войск М.Л.Чернявского. До войны он был начальником Ленинградской высшей офицерской бронетанковой школы. Это один из самых грамотных и образованных танковых специалистов. Танковый корпус под его командованием с успехом боролся с танками противника, особо он отличился в боях в районе реки Луга, где он уничтожил более 150 танков противника. В начале Отечественной войны были сформированы отдельные танковые бригады: 124 тяжелотанковая, под командованием полковника А.Г. Родина; 185 – командир полковник Овчинников и др. Весной 1942г. были сформированы механизированные и танковые корпуса: 27 танковый корпус под командованием генерал-майора танковых войск Родина; Этот корпус особенно отличился в боях в районе среднего течения Дона, за что ему было присвоено звание гвардейского, а генерал Родин был удостоен звания Героя Советского Союза и награжден орденом Суворова. 4 танковый корпус, командир - генерал-майор П.П. Полубояров; 25 танковый корпус, командир – генерал-майор Ф.Г. Аникушкин; 31 танковый корпус, командир- генерал В.Е. Григорьев; позже: 10 ГУТДК (гвардейский Уральский танковый добровольческий корпус) под командованием генерала Е.Е. Белова и др. В это начали формироваться и танковые армии, в состав которых входили 2 танковых корпуса, один механизированный и другие части. Позже были сформированы 3 гвардейская танковая армия под командованием генералполковника П.С. Рыбалко и 4 гвардейская танковая армия под командованием генерал-полковника Д.Д. Лелюшенко. В это время формировались и более мел кие отдельные танковые части, например, 25 отдельный танковый полк, командир - полковник Сыроежко. На Волховском фронте действовали 107 отдельный разведывательный танковый батальон под командованием Героя Советского Союза капитана Павлова; отдельный бронебатальон, командир майор Царев; 502 отдельный, особый огнеметный батальон, которым командовал я. На танках у меня в части стояли огнеметы ТО-41, струя огня выбрасывалась на расстояние до 120м, и на КВ и на Т-34 стояли 45 мм пушки, а камуфляж под 76мм. Были и другие танковые части, но я описал только те, которыми командовал или которые входили в состав соединенной или была в оперативном подчинении. Офицеров и генералов, которых я называю по фамилии, я знал лично, воевал с ними и был в прямом или непосредственном подчинении. И в дальнейшем я буду называть офицеров и генералов, которых знал непосредственно, и части, соединения и объединения, к которым имел какое-либо отношение.


Введение. Что такое война? Дипломаты считают, что война - это продолжение политики с применением силы. Для военных война – это упорнейший труд, зачастую с потерей жизни, в дождь и в снег, днем и ночью, на марше, на отдыхе и на формировке, когда каждую минуту используешь для усовершенствования, изучения боевых и тактических свойств своих войск и противника, для обучения своих подчиненных, для изучения местности, на которой будешь воевать. Чтобы победить, надо обучить своих подчиненных, знать силы противника, разгадать его будущий маневр, его замысел, и самое опасное – это недооценить противника. Для победы надо знать силы противника, его расположение, его примерные действия во время боя, и не дать ему разгадать свои замыслы, просто перехитрить, а это значит - знать о нем больше, чем он знает о тебе. Точно уяснить свою задачу (приказ вышестоящего командира), отдать приказ своим подчиненным, особо уделив внимание разведке, связи, взаимодействию с другими частями и подразделениями и другими родами войск. Как проходит учение во время войны, я расскажу позже. Я – офицер, танкист. Всю войну прошел в танковых и самоходноартиллерийских частях, поэтому немного остановлюсь на развитии и тактикотехнических данных наших бронетанковых войск. Сразу после установления Советской власти, в Красной Армии были созданы броневые отряды. В.И. Ленин поставил задачу построить свои советские танки. В 1920г. заводом АМО был построен первый советский танк и назвали его ”Борец за свободу т. Ленин“. Свой первый бой танки Красной Армии провели в 1920г. В 1927г. был выпущен танк МС, вооруженный 37м/м пушкой и пулеметом. Позже стали выпускать бронемашины марки БА-27. В 1932 г. на вооружение были приняты танки Т-26 двухбашенные, позже стали выпускать с одной башней, вооруженный 37мм пушкой, а потом нашей отечественной 45мм пушкой и 3 пулеметами (спаренный, зенитный и тыльный), все пулеметы ДТ 7,62. Внутри устанавливались рация 71-ТК и ВТПУ (внутреннее танковое переговорное устройство). В это же время на вооружение стали поступать быстроходные колесно-гусеничные танки БТ, они могли двигаться на бесколючных гусеничных лентах, а при сброске гусениц и установке блокировочных колец и руля могли двигаться как автомашина, имея большую маневренность. У них стоял мощный авиационный двигатель мощностью до 1000 hp (л.с.), а скорость на колесах (последние марки БТ-7Б) могли развивать до 100 км\ч. Были выпущены и взяты на вооружение танкетка Т-27 и танк-амфибия Т-34. Позже появились средние танки Т-28, имеющие хорошую маневренность и огневую мощь, но слабую броню. Танк Т-35 – тяжелый, имел на вооружении 76 мм и 45мм пушки и пять пулеметов, огневая мощь большая, но слабая броневая защита и малая маневренность. Все эти танки были противопехотные, имея в среднем толщину брони 10-13 мм. В дальнейшем во всех армиях мира стало приниматься на вооружение противотанковое оружие (спецартиллерия, мины, гранаты), и танки с малой броней уже не могли обеспечить наступления пехоты и успешно бороться с огневыми средствами противника. Опыт боев на ХалкинГоле, на оз. Хасан в Испании показал, что необходимо создавать новые танки с более мощной броней, хорошей маневренностью и более мощным огнем.


КВ

В 1939-40г.г. были приняты на вооружение средний танк Т-34 и тяжелый КВ. Эти две марки танков были непревзойденны за весь период войны, не было в истории войны, чтобы танк за всю войну не претерпел изменений. Т-34 за всю войну и длительное время после войны не подвергался каким-либо изменениям (менялся только калибр пушки с 76 в 1943 г. до85 мм). На Т-34 и КВ, а позже и ИС были установлены дизельные моторы, - это большое достижение советской техники. За рубежом дизелей не было ни на одной марке танков. Танк КВ - (Клим Ворошилов) конструкции героя Советского Союза генералмайора танкотехнических войск Котина выпускал Кировский, а позже и завод им. Сталина в г. Ленинграде. Это был современный мощный танк с лобовой броней 45-50мм, вооружен 76мм пушкой и четырьмя пулеметами ДТ с прицелом ТОП-1 с двумя перископами, с приемопередаточной радиостанцией 71-ТК-1. Экипаж 5 человек: командир танка, ст. механик водитель, командир орудия, стрелок-радист, заряжающий (мл. механик). В основном на танках КВ башни были конусные, но частично выпускали и с цилиндрическими со 152 мм пушкой с раздельным выстрелом; снаряд без гильзы весил до 48 кг. Основные преимущества КВ: мощная броня, большая огневая мощь, хороший кругозор, прост в устройстве и легко управляемый. Недостатки – габариты (вес около 46 тонн) и малая маневренность. В первые годы войны он был неуязвим для танков противника. И, наконец, Т-34 – непревзойденный танк в мире. Когда на него была поставлена 85мм пушка, он с успехом противостоял немецким “Тиграм”, “Пантерам” и “Фердинандам”. На вооружении во время войны у нас были самоходные артиллерийские установки: легкие - СУ-76 и СУ-85, средние на шасси Т-34 и тяжелые на шасси КВ, СУ-122 и СУ-152 . Позже, для борьбы с тяжелыми немецкими танками и СУ у нас был выпущен тяжелый танк ИС (Иосиф Сталин), которого очень боялись немецкие танкисты и старались в прямой бой не вступать. В 1941 г. начали собирать на Кировском заводе 2 специальных танка КВ, закончили на заводе им. Сталина, с усиленной броней и двигателем, их все называли “Родина”, но это народное название, а в действительности такой марки не было. Оба эти танка были у нас в бригаде (124 тяжелая танковая). Один из них был подбит в районе Усть-Тосно, о судьбе второго не помню.


ГЛАВА I. Я – участник финской войны, воевал на Карельском перешейке в составе 40 легкотанковой бригады. Война была короткая, но жесткая и суровая. После окончания финской войны с района ст. Черно Псковской области я приказом БТМВ ЛВО был направлен в распоряжение Ленинградской Высшей Краснознаменной Бронетанковой школы усовершенствования командного состава, в составе которой я начал воевать с немецкофашистскими захватчиками с первых дней войны. 22 июня 1941г. в 03:00 посыльный из полка Кулибаба крикнул мне в окно: «Боевая тревога!" и я сразу направился в расположение полка. Полк был в летних лагерях в районе ст. Дудергоф, д. Виллози. Полк был поднят по тревоге и выступил в направлении пос. Гатчина. Перед полком была поставлена задача - выйти в район сосредоточения, приблизительно в район Пскова и дополнительная задача– борьба с десантом и охрана аэродромов. Полк был переименован в особый отряд. Примерно числа с 8 июля 1941 г. наш отряд вел бой в районе ст. Веймарн, совместно с 1 Дивизией народного ополчения, под командованием полковника Н.С. Угрюмова, героя финской войны. Вместе со мной в Высшей офицерской школе служил лучший мой друг, друг с большой буквы лейтенант Анатолий Морозов, уроженец г. Уфы. Такие друзья встречаются раз в жизни, и не каждому дано иметь такого друга, каким был он. Вот уже прошло 38 лет как он погиб, но я как вспомню о нем, всего обдает холодом. Такие друзья встречаются раз в жизни. В первый день войны мы с ним договорились: если один из нас попадет в тяжелое положение, то на определенной волне (забыл на какой, да и они менялись) с позывными «Толька» или «Вовка» должен сообщить квадрат своего местонахождения. Если один из нас услышит такой позывной, значит, друг в тяжелом положении и нужно бросать все и идти на выручку товарища. 11 июля 1941г. Анатолий с тремя легкими танками БТ-7 вел бой с фашисткой артиллерией, поддерживал нашу пехоту. Но неожиданно с фланга его атаковали 10 немецких танков. Он вступил в бой на своем быстром танке, маневрировал, подбил три немецких танка, но силы были неравные, его танк подожгли, он с экипажем сгорел вместе с танком. Меня он не вызвал. Я знаю, он был уверен, что в этом бою погибли бы мы оба. Я считаю, что он сделал неправильно, надо было вызывать меня, может быть, мы и остались бы оба живы, хотя шансов на это почти не было. Лучше бы погибли вместе, и я до сих пор и до конца жизни буду жалеть, что он меня не позвал. 12 июля 1941 г. я попал в тот район, где


Анатолий вел бой. Я нашел его сгоревший танк, а в танке увидел несколько обгоревших костей. Это все, что осталось от экипажа и моего друга лейтенанта Анатолия Александровича Морозова. 15 июля 1941 г. в район действия нашего отряда и 1 дивизии народного ополчения приехал маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов. К этому времени у нас в отряде осталось штук 40 танков и бронемашин. 16 июля я с 4 танками БТ-7 после заправки выдвинулся в район между д. Среднее и Ивановское. Здесь же находились и другие наши танки. Старшим среди нас был капитан Иванов. Примерно часов в 10:00-10:30 к нам подошел офицер со знаками различия батальонного комиссара и с ним 2 солдата. Они спросили старшего среди танкистов, т.к. нас было трудно различить - все были в комбинезонах без знаков отличия. Мы указали на капитана Иванова. Батальонный комиссар нам сообщил, что в д. Ивановское остался штаб стрелкового полка с командиром полка. Д. Ивановское окружена немецким десантом и штаб нужно выручать. Он рассказал, как лучше туда добраться, и что немцы вооружены автоматами и легкими минометами, так что танки с ними справятся легко. Капитан Иванов приказал ехать мне. Батальонный комиссар уточнил маршрут движения: нужно двигаться по шоссейной дороге на Ивановское. Справа будет разбитый Т-34, дальше в воронке, в болоте сидит БТ-7 и один сгоревший Т-34. Не доезжая 3-3,5 км от Ивановского, вправо будет отходить полевая дорога, на которую надо свернуть и ехать в обход деревни. Я сел в свой танк и дал сигнал “делай что я”, но капитан Иванов подал мне сигнал остановиться. Я подошел к нему, и он спросил для чего я забираю с собой 6 танков, чтобы воевать с горсткой автоматчиков? «Ты что, боишься их, что ли?”. Я ответил, что готов ехать один, сел в свой танк и двинулся в направлении д. Ивановское. Однако вслед за мной послали один БТ-7. По пути я встречал разбитые и сожженные танки, как говорил комиссар. Я посмотрел на часы – было 12:30, 16.07.41. По ТПУ я сказал экипажу, что больше чем полдня уже отвоевали, и повернул головку перископа влево и увидел съезд на полевую дорогу и в это время мой танк подорвался на мине. Я успел повернуть перископ по курсу танка и увидел впереди метрах в 400 немецкие пушки, выкрашенные в желтый цвет. От прямого попадания загорелись оба танка, но я еще успел произвести 2 выстрела и разбил 2 пушки и убил несколько немцев. Эти мои выстрелы и спасли меня, т.к. немцам было больше не до меня. Мне нужно было срочно выскакивать из танка, пока не начали рваться боеприпасы и бензобаки (полная заправка авиабензином,


около 1000кг.). Я открыл верхний люк и на руках выбросился в придорожный кювет и погасил на себе комбинезон. Я был ранен в ногу, обгорели руки, грудь и лицо. В спину и ногу попали осколки. В моей машине были убиты механик и заряжающий, погиб экипаж второго танка. Я отполз в придорожный кустарник, и в это время взорвались бензобаки в обеих машинах. Кустарником я пополз в сторону своих войск. Немцам было видно, где я полз, они немного постреляли из автоматов, но меня не задело. У меня был пистолет ТТ с двумя обоймами. Если бы немцы погнались за мной, я бы от них не ушел, но и знал, что в плен живым им бы не дался - последняя пуля с ТТ была бы моя. Немцы танковых офицеров не жаловали, да и почти все кадровые офицеры предпочли бы смерть, но не плен. Впереди километра три был лес, но я не знал, есть ли там войска, а если есть, то чьи – наши или немецкие. Ведь в 1941г. мы воевать еще не умели, сплошного фронта не было и в обстановке трудно ориентировались. До лесу я добрался благополучно, но идти не мог, не мог встать на правую ногу, нестерпимо болели руки и лицо – все обожжено. Я снял сапог, он полный крови. Когда стал ощупывать ногу, обнаружил осколок длиной 3- 3,5 см, чуть не половина - наружу. Я его дернул, и он легко вышел, платком забинтовал ногу, надел сапог и стал становиться на ногу. Погода стояла жаркая, сильно мучила жажда, а пить нечего. Впереди я увидел несколько человек в красноармейской одежде (но немцы выбрасывали десант в красноармейской форме). Я пошел к ним – другого пути у меня не было. Когда они меня увидели, направили на меня винтовки и приказали поднять руки, что я и сделал, но пистолет держал в руке стволом, направленным себе в голову. Если это переодетые немцы, то я успею выстрелить себе в голову. По внешнему виду, по манере двигаться и как они держали оружие, да и интуиция подсказывала, что это братья славяне. Они у меня спросили, кто я такой. Я ответил, что танковый командир. Они перевязали мне руки, ногу и мы пошли по направлению к д. Среднее. Пройдя несколько километров, я увидел своих танкистов. Только сейчас мы поняли, что батальонный комиссар и солдаты были переодетые немцы, но где мы их не искали, так найти и не могли. В это время подъехал броневик с преподавателем нашей школы. Он меня забрал и увез в медпункт, где мне обработали раны и отвезли на ст. Веймарн, где стоял санпоезд. К вечеру нас привезли в Ленинград в больницу Мечникова. Из этой больницы тяжелораненых отправляли вглубь страны. Но я себя таковым не считал, думал немного подлечиться и вернуться вскоре на фронт. 17.07.41. началась погрузка раненых в железнодорожный эшелон. Я эвакуироваться отказался, но сказались нервное перенапряжение, потеря крови да ожоги и я потерял сознание, а когда пришел в себя, то оказалось, что меня погрузили в эшелон и везут вглубь страны. Везли 5 дней, с 17 по 22 июля. Ранним утром 22 июля остановились в Челябинске. Мы узнали, что здесь будем разгружаться. Прошел месяц войны, а меня раненого привезли в самый глубокий тыл страны. В Челябинск прибыл первый эшелон раненых,


нас тепло встретили, встречать пришли представители организаций и предприятий города. О нас очень заботились. Я очень подружился с рабочими Челябинской ГЭС и некоторыми жителями с проспекта Сталина, которые ежедневно меня проведывали. В Челябинске я пролежал больше месяца. На комиссии я просил, чтобы меня выписали раньше и мою просьбу удовлетворили. Лицо относительно зажило, правда, руки были забинтованы, но я рассчитывал, что пока доеду до фронта, все заживет. В Челябинске я провел еще несколько дней, жил на проспекте Сталина. Провожать меня пришли с Челябинской ГЭС, подарили много подарков, среди них особенно мне понравился блокнот в металлической оправе с надписью “Мы не забудем, возвращайся с победой “. Из Челябинска я выехал в Москву и дальше в Ленинград, т.к. направлялся в распоряжение ОК ЛВО. По пути я решил заехать в г. Уфу к родителям своего товарища Анатолия Морозова. Моему приезду были очень рады, а у меня не хватило духу сказать им, что Анатолий погиб. Они очень переживали за сыновей. У Анатолия было 2 старших брата. Старший - майор, танкист, я его не видел, средний Константин - капитан медицинской службы, его я хорошо знал. Он учился в Военно-Медицинской Академии, и мы с ним часто встречались. Все трое были на фронте, и ни от одного не было никаких известий, уж очень они убивались. У меня язык отказал сказать правду об Анатолии. Дома у них были мать, отец и младшая сестренка. У родителей Анатолия на квартире жили две студентки Авиационного института, эвакуированного из Ленинграда: Нина Немова из г. Малая Вишера и Мария Климова из г. Колпино. Нина Немова стала моей женой, с которой я прожил всю жизнь. Скромным я себя не считал, был молод, да и внешне не урод, должность в армии по своему возрасту имел высокую (мне не было еще 24 лет, а я был командиром отдельной, особой, огнеметной танковой части). До Москвы доехали без происшествий, там пересели в поезд на Ленинград, доехали до ст. Малая Вишера. Дальше поезд не пошел, т.к. к этому времени немцы перерезали Октябрьскую ж\д, заняв ст. Чудово. Кстати, в Малой Вишере на ул. 1-я Поперечная жила мать моей будущей жены Инна Ивановна. Но я не заходил к ней, я не думал тогда, что ее дочь вскоре станет моей женой. Многие возвращались в Москву, а мы (я, политрук, мл. лейтенант и моряк, капитан 3 ранга) решили вернуться до ст. Бологое, а там Северной ж\д через Мгу попасть в Ленинград. Но мы опоздали, станция Мга была занята немцами, и мы решили болотами пробираться в Ленинград. Вышли мы в район Усть-Тосно, и здесь я распрощался со своими товарищами.

Нина Немова


По прибытию в Ленинград, меня ОКБТ МВ ЛВО направил в запасной полк (танковый), который находился на Лесном проспекте в главном корпусе Политехнического института, в котором через 30 лет стала учиться моя дочь Наташа. В полку я пробыл недолго, меня и моего товарища Михаила Леонова направили на завод. Миша был хорошим товарищем, но не таким как Анатолий, ведь с Анатолием мы понимали друг друга с полвзгляда, и такого друга у меня больше никогда не было. По прибытию на завод комплектовали экипажи, взводы, роты. Личный состав роты проходил 15-дневное теоретическое обучение. В состав танковой роты КВ входили 2 взвода по 2 танка, и 1 танк командира роты. Личный состав роты: офицеры – командир роты и замполит, помпотех, командиры взводов, они же и командиры своих машин, помпотех взвода, ст. механик водитель. Итого, в роте 15 офицеров и 15-17 старшин и сержантский состав. Всего в танковой роте 32-35 человек. После теоретических занятий каждый экипаж получил с Ижорского завода корпус танка, и совместно с рабочими завода начинали сборку танка. Но это был не просто завод, а завод – фронт, его ежедневно бомбили, с Дудергофских высот (Воронья гора) по заводу вели артобстрел. Рабочих не хватало, работали старики, женщины и подростки. Рабочие были голодные, ведь получали в сутки 125 гр. хлеба в сутки, они с трудом передвигались. Многих стариков-мастеров к станкам, к танкам приносили на носилках, чтобы по их указанию подростки собирали танки и артиллерийские установки. Рабочие умирали у станков или были убиты при артобстрелах, их места молча, без паники и без митингов занимали новые рабочие. Большинство рабочих жили в цехах, и тепло, и не надо тратить силы на то, чтобы дойти до дома. Многие, которые уходили домой, на завод уже не возвращались, умирали по дороге или дома. На рабочих местах находились до тех пор, пока была сила что-либо делать. Многие, умирая, просили живых «не сдавайте Ленинград». Мы, военнослужащие, днем работали в цехах, а ночью охраняли завод, тушили пожары, особенно много работы было вылавливать ракетчиков, которые ракетами указывали немецким самолетам важные объекты обороны, заводы, склады, места стоянки кораблей в Финском заливе. Из-за усиленного артобстрела и частых


бомбежек на заводе работать не было возможности, слишком большие потери были среди рабочих. Однажды я шел с одним товарищем и двумя девушками по тротуару у Кировского завода. У меня погасла трубка, я остановился ее прикурить, а остальные пошли вперед. В это время я услышал вой снаряда прямо над моей головой. Я упал на тротуар. Снаряд разорвался прямо под ногами своих спутников, они были убиты. Меня спасла моя трубка. Наверное, умирать мне еще было рано судьба. За войну таких случаев было много – и везде я оставался жив. Или интуиция или мое счастье, а скорее всего, и то и другое, и случай. Нас с недоделанными танками отправили на завод им. И.В. Сталина на Кондратьевском проспекте. Там мы окончили сборку танков, укомплектовали роты и были переданы в 124 тяжелотанковую бригаду, которой командовал полковник Родин. В бригаде я встретил много своих сослуживцев по 40 легкотанковой бригаде с еще финской войны. Встретил ст. техника лейтенанта Нижлика, с которым был дружен еще в мирное время, еще перед финской войной, капитана Рыбакова, - командира 1 танкового батальона, в состав которого и вошла наша рота. Вторым батальоном командовал майор Пайкин. 124 т\танковая бригада была в резерве ЛВО, сосредоточена была на окраине Ленинграда, мои танки были закопаны около Дома Советов (этот дом советов начали строить до войны, но так и не достроили). Задача бригады была – не дать противнику захватить Пулковские высоты. В районе Дома советов мы простояли недолго. В районе Невской Дубровки готовился прорыв кольца вокруг Ленинграда. Бригада сосредоточилась в лесу в районе Невской Дубровки и ожидала, когда расширят плацдарм и наведут переправу через Неву. Но плацдарм был слишком мал, переправы не навели (для тяжелых танков), сил было мало, особенно танков и артиллерии. Бригада получила новую задачу: сосредоточиться в районе Колпино и быть готовой к прорыву кольца в направлении Усть-Тосно с последующим захватом ст. Мга. В этом районе в бою участвовала не вся бригада, потеряв несколько танков, мы вышли из боя. В этом мы потеряли танк “Родина”, хотя официально такой марки танков не было. Это танк КВ с 76 мм пушкой, утолщенной броней, и задрапированным двигателем, отчего его звук был как у немецкого Мессершмитта. В нем было больше на одну пару опорных катков. Выйдя из боя, наша бригада сосредоточилась в пос. Рыбацкое. Там мы подготовили места для стоянки танков, и жилье для экипажей, которые жили под танками. Вырывали для танков капониры (ямы), ставили туда танк, а под ним вырывали еще яму поуже, глубиной 1-1,5м., и ставили железную печку. Сверху танк накрывали брезентом, маскировали под местность. Под танком было тепло, и его в любое время могли завести.


Экипажу было тепло, но голодно. Питания не хватало, все были истощены. Вот какое было питание: 200гр. суррогата хлеба, утром - ложка каши, в обед – поварешка жидкого супа, в котором было с 50 перловых крупин, вечером – ложка каши. Когда бригада сформировалась, всем экипажам выдали продовольственный НЗ (неприкосновенный запас) на пять суток, в т.ч. по 500 гр. водки. Однажды командование бригады решило проверить сохранность НЗ. В большинстве экипажей НЗ было полностью израсходовано, ведь человеку, который опух от голода, трудно было устоять перед таким богатством. Был приказ по бригаде за счет уменьшения дневных норм по��олнить НЗ. Личному составу пришлось очень трудно, экипаж так отощал, что некоторые без помощи не могли залезть в танк. В это время в киоске продавали морс (на сахарине), и вот экипажи его кипятили, чтобы он стал гуще и питательней, но он не становился ни гуще, ни питательней. Как-то я пришел в свой командирский танк, а экипаж на солидоле печет оладьи. “Ну, - думаю, - здесь я подкормлюсь“. Когда мне подали несколько развалившихся оладий, и я их попробовал, аппетит у меня пропал - оладьи были из зубного порошка, и все же мы их ели. Вспоминаю два случая: мне и двум моим товарищам Мишке Леонову и Дмитрию Осадчему присвоили звания старших лейтенантов. Присвоение впервые или очередного звания среди офицеров является важным и радостным событием. Мы втроем решили эту дату торжественно отметить. Для камуфляжа танков у нас были белила. У нас был ст. лейтенант Машков, он умел из белил получать спирт. Вот мы и попросили его, и он сделал для нас грамм 500-600. Выпивка для торжества была - надо где-то доставать закуску. В районе УстьИжор была скотобойня, и во время войны туда доставляли убитых и дохлых лошадей, их там перерабатывали и пускали в пищу. Вот мы и решили попытать там счастья и достать на скотобойне конины. Как мы ни изощрялись, а окромя двух копыт с подковами, ничего не достали. Из этих копыт получился мутный бульон, и с этой закуской мы отпраздновали свое торжество. Все были истощены, но кто держался, не рылся на старых помойках, не разводил получаемую пищу водой, меньше умирали. Я чувствовал себя более или менее сносно, хотя и весил всего 49кг., был подвижен и относительно весел, и даже часто вспоминал о девушках. Но о чем бы мы ни разговаривали, всегда переходили на тему еды. Как-то Осадчий сказал, что в Усть-Тосно у него есть знакомый майор – начальник тыла бригады, и мы решили пойти к нему с надеждой хоть чемнибудь подкормиться. И мы в мороз свыше 30*С пошли в Усть-Тосно, но сказать, что пришли к нему покушать как то неудобно, и сказали, что были на рекогносцировке и зашли к нему отдохнуть. Этот майор усадил нас в кухне, принес котелок с супом, а сам ушел в другую комнату, где занимался с работниками тыла. Мы съели суп, закурили; вдруг я увидел на кухне деревянную бочку. Когда я ее открыл, то увидел квашеную капусту. Я сразу же начал ее есть, но Михаил сказал: ”Клади капусту в карманы и за пазуху в полушубок“, что мы и сделали. Только закрыли кадку, вошел майор. Мы поблагодарили его и ушли. Шли по Неве, был мороз, ветер, сразу вся капуста замерзла, но мы отдирали ее от полушубка и вместе с шерстью съедали.


В карманах она тоже замерзла, я обморозил капустой ногу и сейчас пятно заметно. Как-то через Рыбацкое двигалась на передовую артиллерийская часть. Пушки у них были на конной тяге, и несколько лошадей сдохло. Мы помогли им доставить пушки на огневые, за что они отдали нам одну дохлую лошадь, мы ее разделали и добавляли понемногу к выдаваемой пище. Примерно в это время, с Нового Года нам стали выдавать ДОП (дополнительный офицерский паек), включавший в себя: 40гр. сливочного масла, 75 гр. шпрот и 20гр. галет в день. Я сразу получил за 20 прошедших дней 800гр. масла, 1,5 кг. шпрот и 400 гр. галет. Половину я отдал своему экипажу, очень жалко было отдавать, но не дать я не мог, да половину оставшегося отдал хозяевам, где жил. Они жили хуже нас, их было четверо: муж, жена и двое ребят. Остаток я сразу съел. В Рыбацком в основном занимались боевой подготовкой, а офицерский состав - рекогносцировкой на вероятных направлениях наступления противника и нашего контрнаступления. Примерно в конце февраля 1942г. по тревоге выступили из Рыбацкого и сосредоточились на побережье Ладожского озера и здесь узнали, что бригада должна своим ходом переправиться по льду через Ладожское озеро. В полной боевой готовности танки по льду пройти не могли, лед не выдержит, ведь вес танка 36-40 тонн. Разведать трассу некоторые места саперы успели. Трасса была протяженностью 33 км. Началась подготовка танков к переправе. Изготовили из бревен сани, на которые погрузили снятые с танков боевые башни, боекомплект, аккумуляторы и все, что можно было снять. Но чтобы танк был на ходу, оставили воздушные баллоны. Тросом длиной 15-20 м санки прицепили к танку. Поперек танка положили 5метровую доску шириной 50мм, на нее садился ст. механик-водитель. Машина работала на постоянных оборотах, а для управления танком были изготовлены 1,5 метровые шесты с кольцами на концах, которыми они прикреплялись к рычагам управления бортовыми фрикционами. Ст. механик, сидя на доске, при помощи этих шестов управлял танком, т.е. направлением его движения. Впереди танка шел командир машины по всей трассе; танк не мог остановиться ни на секунду, иначе он провалится, командиры машин выбиваясь из сил шли впереди. Экипажи были истощены, переход был очень тяжелым, силы были на исходе. Но, наверное, человеческие силы беспредельны, у нас впереди трудностей было еще больше. Ведь танки надо было своими силами собрать на улице в 30-градусный мороз и собрать в самые сжатые сроки, чтобы быстрее вступить в бой, не упустить момент неожиданности. Немцы не думали, что возможно тяжелые танки переправлять по льду через Ладожское озеро. После переправы бригада сосредоточилась в районе Кобоны. Был приказ – не отходить от танков ни днем, ни ночью, собрать их и привести в полную боевую готовность. С этой задачей личный состав справился, приказ В.С. фронта был выполнен за 5-6 дней. На моем командирском танке произошел такой случай. Был у меня на танке мл. механик водитель (фамилию забыл), физически здоровый парень, но никакого участия в сборке танка не принимал, все время вертелся около кухни. Я его приведу от кухни к танку,


не успею отвернуться, как он уже сбежал обратно, и это повторялось не один раз. Один раз я его привел от кухни к танку, очистили с него снег, члены экипажа втащили его в танк, и я ему приказал, что пока он не вычистит боевое отделение, из танка не вылезать, а сам ушел к другим машинам. Прошло некоторое время, и я пришел к своему танку, и прямо не поверил своим глазам. Как втащили его в танк, так он и лежал, даже не сдвинулся с места. Я приказал ему вылезать и идти за мной. Взыскания на него накладывать бесполезно, они на него не действуют, да и время не такое, осталось одно - расстрелять. Метрах в 30 был кустарник, и я его повел туда. Он спросил, куда я его веду, я ответил просто, что веду в кустарник, где его расстреляю. Экипаж понял, что это не угроза, а что я его действительно расстреляю, он меня и экипаж довел до этого. Члены экипажа не проронили ни слова, только тоскливым взглядом посмотрели на нас. Когда я его привел в кустарник и вынул пистолет, готов был в него выстрелить, он упал на колени и сказал: «Товарищ старший лейтенант, простите меня, не стреляйте, буду работать за двоих и в бою буду драться, не щадя себя». Посмотрев ему в глаза, я поверил, что он будет делать, как сказал и отправил его работать на танк. Больше об этом случае мы не вспоминали, а он свое обещание подтвердил делом, работал больше чем за двоих, и воевал очень хорошо, но об этом я расскажу позже. Когда бригада переправилась через озеро, был по бригаде приказ – кормить личный состав не по норме, а давать столько, сколько съедят. Кухни работали круглые сутки, ели мы, наверное, раз 15 раз в сутки, наедались до отвала, но через час-полтора снова принимались за еду. Приведя танки в полную боевую готовность, бригада сосредоточилась в районе выжидательных позиций, где и получила боевой приказ. Примерно 1315 марта 1942 года мы вышли на исходные в район станции Погостье с задачей прорвать оборону противника, захватить станцию Мга. Бригада должна была наступать во взаимодействии с частями 54 армии, которой командовал генерал И.И. Федюнинский. В наступлении танков было мало, а артиллерии и того меньше. После непродолжительной артподготовки пехота пошла в атаку, танки шли в ее боевых порядках. Немецкая оборона была сильно укреплена как в инженерном, так и в огневом порядке, были оборудованы Доты и Дзоты, перед передними краями были проволочные загородки в несколько рядов, значит, заминировано. На нашем направлении было несколько артиллерийских и минометных батарей. К началу атаки не были подавлены огневые средства противника, и его оборона авиационной обработке не подвергалась. Немцы огнем прижали нашу пехоту к земле. Я с двумя танками КВ вырвался на артиллерийские позиции противника, уничтожил 2 артбатареи, раздавил несколько минометов, и начал разбивать немецкие блиндажи.В расположении немецких землянок в моем танке выбило люк лаза и перебило топливный провод – танк остановился. Кругом были немцы, второй танк вел бой на расстоянии 1,5-2 км от меня. Мл. механик, которого я водил расстреливать, попросился у меня выйти из танка и отогнать немцев. Я не разрешил, сам устранил повреждения. А он взял несколько гранат (РГ-1) и автоматы, выскочил из танка. Бросив в немцев несколько гранат и стреляя из автомата, он побежал к немецкой землянке. Навстречу


ему выскочил из землянки немец, выстрелил и ранил его в плечо. Мл. механик тоже выстрелил и убил его, в землянку бросил гранату и после взрыва прыгнул в нее, перевязав себя. Затем он открыл огонь по немцам, которые снова подобрались к танку, и нескольких немцев убил, остальных отогнал. Мы из танка с трех пулеметов тоже открыли огонь. Механик подполз к танку, мы открыли ему люк – и он забрался. За этот бой он был награжден орденом Красной Звезды и в дальнейшем воевал хорошо. После боя его отправили в госпиталь и дальнейшая его судьба мне неизвестна. Я на своем танке двинулся вглубь обороны противника, ведя огонь по пехоте. Пройдя километра два, я увидел 4 немецких танка, которые двигались мне навстречу и вели по мне огонь. Я тоже открыл по ним огонь. Со второго выстрела я поджег немецкий танк, но и немцы пристрелялись по моему танку, но «в лоб» мой танк их снаряды не брали, могли разбить ходовую, пушку или прицельные приборы, но к счастью этого не случилось. Я поджег второй немецкий танк, и в это время почувствовал, что по мне ведут огонь сбоку, т.е. в борт. Повернув перископ, метрах в двадцати я увидел 2 немецких танка. Я дал команду развернуть танк и идти на таран. Немецкие танки стали отходить, но одного мы догнали и лобовой частью ударили в левый кормовой угол, разбили гусеницу и треснула броня. Он остановился, и из него стали выскакивать немцы и прятаться в лесу. День был на исходе, и я дал команду двигаться в расположение своей пехоты. Отъехав немного, я поджег подбитый танк. Убедившись, что трем немецким танкам никто не поможет, я двинулся дальше и вскоре увидел танки своей бригады. На следующий день наступление продолжалось, и я своими танками поддерживал пехоту. Часам к двум дня я километра на 3-4 оторвался от своей пехоты. Двигаясь в сторону немцев, я встретил КВ но с немецкими крестами. Он шел мне навстречу. Я открыл по нему огонь, сделал 3 выстрела, и он примерно столько же по мне, и мы разошлись. Когда я развернул свой танк, он скрылся в лесу. Я двинулся к немцам в тыл, все время двигался на подъем, когда поднялся на гребень, то увидел три немецких танка, около них – немцы. Я заметил их раньше и первым открыл огонь, и увидел, что к ним подходили еще около 6 танков. Уничтожив нескольких немцев, я четвертым выстрелом поджег немецкий танк, но по мне начали вести огонь подошедшие танки. Продолжая стрелять, я дал команду «задний ход». Несколько снарядов попало в мой танк. Когда мы спустились с гребня высоты, мой танк развернулся и пошел в направлении своих. У меня весь экипаж был в крови от попадания снарядов в танк. Когда заехали в лес, я остановил танк, мы с радистом вылезли, осмотрели танк и увидели, что за день по танку попало 16 снарядов, а за два дня боев


более 30 попаданий. Поездив еще с час по лесу, встречая мелкие группы немцев, вели по ним пулеметный огонь, начало темнеть, и мы двинулись в расположение своих частей. Когда совсем стемнело, я увидел стоящий КВ, по номеру я узнал, что это танк Димки Осадчего. Надо было узнать, почему он стоит. Я вылез из танка, и в это время немецкие автоматчики обстреляли мой танк, и какая-то шальная пуля попала мне в ногу выше колена. Я залез в танк Дмитрия, он сказал мне, что остановился здесь ночевать. Я перевязал ногу, пересел в свой танк и поехал в медсанроту своей бригады, там мне обработали рану и эвакуировали в госпиталь на какой-то остров на р. Волхов. Там я пробыл всего 3 дня, оттуда меня эвакуировали на станцию или деревню Глажево, где я и находился до выписки. Когда смог ходить, я попросил, чтобы меня выписали, но на комиссии меня не отпустили – еще надо лечиться. Тогда в госпитале я познакомился с военфельдшером Екатериной Гарпушой. И она, чтобы я мог выходить в город, то есть в поселок выдала мне обмундирование, как только я оделся, сразу же уехал в часть. За время боев в районе ст. Погостье я своим танком уничтожил две артбатареи, несколько минометных батарей, раздавил более 10 землянок, расстрелял и раздавил несколько ДОТов и ДЗОТов, сжег 4 танка, уничтожил около 200 немецких солдат и офицеров. Об этих боях была написана большая статья в армейской газете (54 армии) под заголовком «Танк ст. лейтенанта Владимира Чередниченко». За этой бой я был награжден Орденом «Красной Звезды». Когда я вернулся из госпиталя, бригада воевала примерно в том же районе, но осталось очень мало танков, около 20 штук Т-34 и КВ. Со всей бригады сформировали один отряд, командиром которой был назначен я. Но в это раз мне не повезло, в тот же день вечером я был ранен в ту же ногу, но ниже колена, и был отправлен в госпиталь долечивать старую и новую рану. Сначала меня эвакуировали в Волховстрой 1, а потом в Сясьстрой. Не долечившись до конца, я выехал в свою бригаду. К этому времени полковнику Родину было присвоено звание «генерал-майора» и был направлен на Запад командиром 27 танкового корпуса. В дальнейшем мы узнали, что этот корпус особо отличился в боях в районе среднего течения Дона, за что корпусу было присвоено гвардейское звание, а генерал Родин был удостоен звания Героя Советского Союза и награжден орденом Суворова 2 степени. В бригаде стариков осталось мало, погибли в боях ст. лейтенант Машков, капитан Рыбаков, много было убито офицеров и сержантов, многие ранены


и отправлены в госпиталь. Друг Димка Осадчий был ранен и лежал в госпитале, а второй друг Михаил Леонов был в Америке на приеме боевых машин. В 1941г. мне, Димке и Мишке предложили выехать в Америку, но мы с Дмитрием отказались, попросили отправить нас в Ленинград, а Леонов уехал. Командир 2 батальона майор Пайкин был направлен в другую бригаду заместителем командира бригады, которой командовал полковник Зазимко. В это время Зазимко присвоили звание генерала и назначили командующим ГОТМВ 54 Армии, а майора Пайкина ВРИД командира бригады. Бригада под командованием майора Пайкина действовала хорошо, и его утвердили командиром бригады и присвоили звание подполковника. Мне в это время было присвоено звание капитана. Летом 1942г. приказом ОК БТМВ Волховского фронта я был направлен на учебу в г. Ташкент в Военную Академию Механизации Советской Армии им. Сталина. В Академии учеба шла полным ходом, давалась легко: днем учились, вечером отдыхали. Завел друзей из местных жителей, особенно подружился с Сашкой Саркисяном. У него был дом в Ташкенте и в виде дачи дом за городом с большим садом, где мы проводили все выходные дни – жили весело, ведь в Ташкенте даже не было затемнения. В Ташкенте работали рестораны, в киосках продавалось виноградное вино, и очень дешево, у местных друзей своего вина было много, так что недостатка в нем не чувствовалось. Настроение у меня все время было неважное, я все думал о товарищах, которые остались на фронте, и я решил, что мое место не в Ташкенте, а на фронте. Однажды я получил с бригады от друзей письмо, они писали, что ожидаются большие бои. Я написал рапорт на имя начальника Академии, чтобы меня откомандировали в распоряжение Волховского фронта. Мою просьбу удовлетворили и направили в распоряжение ОК БГМВ Волховского фронта, которым командовал генерал Армии К.А. Мерецков, член Военного Совета генерал-лейтенант Л.З. Мехлис, командующий БТиМВ фронта генерал В.Г. Бурков, бывший мой начальник по мирному времени (начальник Высшей офицерской бронетанковой школы усовершенствования офицерского состава им. Молотова, в которой я служил до войны). Но в свою бригаду я уже не попал, ОК БТМВ направил меня заместителем командира 502 отдельного особого огнеметного танкового батальона, которым в это командовал майор Д.Н. Поборский, военный комиссар батальона А.Д. Хлюпкин, начальник штаба капитан Белоус, зампотех инженер капитан Пухник, зампохоз ст. техник лейтенант Фридкин, командир 1-й танковой роты ТО-34 капитан Смушкевич, командир 2-й роты КВ-1 ст. лейтенант Кортунов. В роте ст. лейтенанта Кортунова был помпотех ст. техник Алферьев, отец которого был командующим БТиМВ во второй ударной армии, которой до окружения ее, командовал предатель генерал А. Власов. Ст. техник Алферьев очень переживал об отце, но был уверен, что отец изменником-предателем не будет, в плен не сдастся. Не знаю насколько это точно, но сыну сообщили, что генерал П.Ф.Алферьев погиб при выходе из окружения. Помню, майор Д.Н. Поборский меня все время водил по переднему краю, якобы на рекогносцировку, а на самом деле проверял, не струшу ли я. Впоследствии он сам мне сказал, что я держался геройски;


я не новичок, уж я смерть видел в глаза не один раз к этому времени, 3 раза ранен, награжден. Хороший командир был майор Поборский, но жаль, мне не пришлось с ним вместе повоевать, поучиться у него, ведь он старый офицер, ему было около 40 лет, а мне еще 24 не исполнилось. Вскоре его направили заместителем командира 185 танковой бригады, которой командовал полковник Овчинников, участник боев в Испании. Приказом по фронту я был назначен командиром 502 отдельного особого танкового батальона, замполитом состоял капитан Хлюпкин, который считал себя обиженным. Перед этим был устранен Институт красных комиссаров, и Хлюпкин был комиссаром, а стал замполитом, носил две шпалы, стал носить одну. Я был замом, стал командиром. В работе фактически он мне не помогал, а мешал, его цель была находить недостатки в моей работе и доносить в Штаб Армии и политотдел Армии. При таких отношениях работать вместе было невозможно, и я написал рапорт, чтобы меня перевели в другую часть, но мне отказали, просил командир 25 танкового полка подполковник Сыроежко, чтобы меня назначили его заместителем, но и в этом нам отказали, да оно и естественно, я готовил часть к боям, а бои вот-вот начнутся. В это время батальон занимал оборону по реке Назия, а штаб и тылы были отведены на 15-20 км, т.е. в недосягаемости артиллерийского огня. Танки были зарыты в землю и снизу обогревались печками, чтобы в любое время можно было их завести. Основная задача части - отражение атак противника и борьба с его танками. Батальон имел несколько направлений для контратаки, оборона была пассивная, да и немец нас не тревожил. Хорошо было налажено взаимодействие со стрелковыми частями и другими танковыми частями, как со 107 танковым разведбатальоном, которым командовал герой Советского Союза капитан Поляков, с которым я близко сошелся, мы надеялись, что в бою всегда поможем друг другу, часто бывали друг у друга в частях. Крепкую связь (радио, телефон, связные) я поддерживал с командиром бронебатальона (номер не помню) майором Царевым. В этом районе стояли 25 танковый полк подполковника Сыроежко и 185 танковая бригада, которой командовал полковник Овчинников. С ними я поддерживал связь через связных и штаб БТ и МВ 8 СА. Находясь в обороне, всю свою работу строили на подготовке личного состава и техники с расчетом, что скоро начнутся бои по прорыву кольца вокруг Ленинграда. Вся работа была нацелена на эти бои. Моя часть и перечисленные части были в оперативном подчинении 8 общевойсковой Армии, которой командовал генерал Ф.Н. Стариков, начальник штаба полковник Б.М. Головчинер, командующий БТиМВ полковник Барышников, с которым мне приходилось встречаться на протяжении всей войны и даже после. Как-то я был вызван в штаб БТ и МВ СА и там встретил своего товарища, капитана Николая Кабанова, с которым я учился в Саратовском Краснознаменном танковом училище, больше двух лет наши кровати стояли рядом. Он работал в оперативном отделе штаба (начальником отдела) БТиМВ 8 СА. Мы очень обрадовались встрече, которую, конечно, пришлось «обмыть». И в дальнейшем я часто встречался с ним, или он ко


мне приезжал или я к нему. Как то он мне сказал, что в одной из автотранспортных частей служит наш товарищ по училищу Хриенко. Я связался с этой частью и пригласил его к себе, он согласился. Вечером приехали Кабанов, капитан Хриенко, капитан Поляков и майор Царев. Поляков и Царев пробыли недолго, уехали, а мы просидели всю ночь, вспоминали о днях, когда учились в училище. Вспоминали товарищей, кто, где воюет, или в тылу, вспоминали своих преподавателей и командиров, которые учили нас уму-разуму. Особенно тепло вспоминали о нашем командире роты, впоследствии командире батальона капитане Архипове – он был для нас примером каким должен быть командир. Это культурный, грамотный, всесторонне развитый, всегда подтянут, вежлив, а внешний вид – смотришь на него и не насмотришься. Курсанты никогда не высыпались и если какая лекция в клубе – значит, вздремнем. Но когда лекцию читал капитан Архипов, то здесь не до сна, он прямо нас «наэлектролизовывал», и с него не сводили глаз, его слушать одно удовольствие, с таким вниманием слушали, пожалуй, только лекции по коварным методам. В этот вечер много хороших слов было сказано бывшему начальнику тактического цикла майору Кравченко. В это время он был уже генерал-лейтенантом танковых войск, первый отличник Академии им. Сталина. Это был наш любимый преподаватель, и его предмет знали хорошо, а его предмет - это хлеб и соль военных - тактика. Вот прошло уже 30 лет, как он нас учил, а нам казалось, что мы учили в этом году. Особенно по службе регулирования, по охране войск на марше, в предвидении встречного боя, по разведке помним все трое чуть ли не дословно.К утру Кабанов уехал на своем броневике, а Хриенко я отправил на своей М-1. Находясь в обороне, части усиленно готовились к предстоящим боям, часто проводили рекогносцировку переднего края стрелковых рот. В конце 1942г. я узнал, что буду действовать с бригадой морской пехоты (кажется 73). Я связался с бригадой, и у нас началась совместная подготовка к прорыву сильно укрепленной обороны противника. Однажды совместно с 73 бригадой было на 10 часов назначено учение, но из штаба Армии передали, чтобы учение не начинали, т.к. на учение приедет командующий 8 Армией генерал Стариков. Примерно в 12 часов на дороге показалось несколько легковых автомашин. Мы с командиром бригады вышли их встречать. Подъехав к нам, машины остановились, из первой машины вылез командующий Армией. Командир бригады подошел к нему с докладом, но он доклад не принял, приказал доложить маршалу К.Е. Ворошилову и показал на вторую машину, из которой вышли маршал Ворошилов, командующий Волховским фронтом, генерал Армии Мерецков и член военного Совета, генерал - лейтенант Мехлис. Командир бригады доложил маршалу, я представился, и Ворошилов приказал начинать учение. Учением они остались довольны. Маршал приказал участникам учений выдать двойную порцию мяса и водки, командиру бригады дал 2 пачки часов (24) и мне 1 пачку, чтобы мы наградили лучших солдат и офицеров – участников учений. Мне запомнились 2 случая:


1. Когда пехота начала наступление, около нас продвигалось стрелковое отделение, командир отделения – казах, что-то кричал на своем языке, а порусски только кричал: «Вперед! Вперед!» и матерился по-русски. Маршал сказал командиру бригады, что знаний по русскому языку у них достаточно: материться может и знает слово «Вперед!». 2. Член Военного Совета генерал Мехлис выглядел очень молодо, и маршал спросил у него, сколько ему лет. Мехлис ответил, что вместе с командующим 100 лет. Как? Кириллу Афанасьевичу Мерецкову – 54года, а мне – 46 лет. Мне часто приходилось с танками участвовать, т.е. проводить показные учения для офицеров и солдат других частей – показывать, как действуют танковые огнеметы и их эффективность. Танковый огнемет выбрасывал огненную струю на расстояние до 120м, сжигал все живое в окопах и легких укрытиях. В большинстве случаев учением руководил командующий БТиМВ Армии полковник Барышников, которого солдаты очень любили, и немного побаивались, рассказывали о нем легенды. Когда он был командиром танковой бригады, его бригада была передана стрелковой дивизии. Командир дивизии приказал танкам атаковать противника, но направление атаки шло через болото. Барышников доложил командиру стрелковой дивизии, что танки по болоту не пройдут – засядут и будут мертвой мишенью для артиллерии противника. Командир дивизии подтвердил свой приказ, но Барышников отказывался выполнить его, ответив ему, что танки утопим в болоте, не получив от них никакой поддержки и с него, как танкового специалиста снимут голову. Комдив, вынув пистолет и, направив его на Барышникова, сказал: «Не выполнишь приказ – расстреляю». Комбриг спокойно поднес кулак к носу командира, и сказал: «Стреляй, только не промажь, а то полчерепа отобью», а кулак у него был примерно с голову ребенка. После чего они нашли общий язык, танки пошли в другом направлении и поставленную задачу стрелковая дивизия и танковая бригада выполнили. Полковник Барышников был солидной комплекции, рост 190 см и вес побольше центнера, был смел, хитер и тактически грамотен. Было у меня с ним столкновение, вернее, он в роли удава, а я – кролика, а еще вернее, я в роли нашкодившей лисы, а он – судьи медведя. А было так: телефонисты у меня были с кабельно-шестовой роты, и проверять связь пришла лейтенант-девушка, но мне о прибытии не доложила ни она, ни дежурный офицер. Я вызвал их обоих, сделал им замечание и дежурного офицера отпустил, а ее пригласил обедать, ну и с ней обошелся не вполне корректно. В это время приехал полковник барышников, зашел ко мне в землянку, и она ему в шутливой форме пожаловалась на меня, полковник смолчал. После обеда он ей предложил заниматься своими делами и ее отпустил. В это время зазвонил телефон и трубку снял полковник, это звонили со стрелкового полка и пожаловались ему на меня, что вчера в полку должны были выступать артисты эстрады. В полку объявили, что в такое-то время в таком то месте будет концерт, а я приехал в полк и прямо перед концертом увез артистов к себе в часть – большой шум был из-за этого, дошло до командующего Армией. Вот об этом и сообщили Барышникову. Он мне припомнил все мои прегрешения. Подошел ко мне, взял за грудки, приподнял и сказал, что если я еще что


сделаю подобное, то он меня разделает так, что родная мать не узнает, и брезгливо отбросив меня в угол, начал читать нравоучения. Я кругом был виноват и на всю мораль только и отвечал «так точно, виноват, исправлюсь, не повторится». Хотя он меня и оскорблял и унижал, несмотря на это, я отдал бы жизнь за него, не задумываясь. До того осточертело стоять в обороне – скука, однообразие, - вот и выкинешь какой-нибудь номер, не только я, а многие. И многое прощалось, я прощал и мне вышестоящие командиры прощали. В обороне стояли долго. И мы, и немцы знали по фамилиям и именам офицеров противника, окопы находились наши от немецких на расстоянии 50 метров, слышно разговоры, песни, особенно часто немцы заводили патефон и проигрывали «Катюшу» и «Широка страна моя родная». Каждый развлекался как мог. Однажды вечером ко мне пришел командир стрелковой роты, которая занимала оборону недалеко от нас, и попросил у меня танковый брезент. Я спросил зачем, - «да хочу попугать своих «чучмеков», если хотите посмотреть – идемте с нами, ну я и пошел. Два солдата взяли брезент и мы пошли. В окопе ожидали еще 6 солдат, они растянули брезент и накрыли что-то. Когда я подошел ближе, то увидел, что солдаты прикладами бьют по брезенту, а из под брезента слышатся голоса: «Сдаемся! Сдаемся!», - они думали, что это немцы и решили сдаваться. После мне ст. лейтенант рассказал: «Пошлю их в боевое охранение ночью, они вылезут из окопа, лягут на землю кругом голова к голове. Если бы они представляли для немцев какую-нибудь ценность, то их бы уже давно перетаскали как цыплят. Был еще один забавный случай. Линия обороны располагалась так: две линии окопов – траншеи соединены были ходами сообщений (бывшая наша оборона), в одной траншее были наши, в другой – немцы. В одну из ночей по нашим передовым частям противник открыл сильный минометный огонь. Командир стрелковой роты в своей землянке велел ординарцу узнать, откуда ведется огонь. Ординарец вышел, ходил по траншеям и ходам, заблудился и вышел в немецкую траншею, и там его поймали немцы, привели к своему офицеру (по-русски немец разговаривал), спросил нашего солдата кто он такой и зачем пришел к ним. Наш солдат все ему рассказал, как было. Немец ему поверил и решил посмеяться над нами (ведь это был 1942 год и немец тогда мог себе позволить). Немец вынул карту, показал, откуда они ведут огонь, но показал неправильно: «Вот придешь к своим, и рассскажи ст. лейтенанту, чтобы таких дураков никуда больше не посылал, кроме как за супом или кашей». Вывел его из землянки, показал, куда надо идти, чтобы попасть к своим. Солдат пришел в свою землянку, вернее, его привели задержавшие его солдаты, и он дословно доложил все своему командиру. Примерно в декабре или январе началось наступление на нашем участке в направлении 1 и 2 Эстонских полков, пос. Михайловское с дальнейшим выходом на ст. Мга. Мне кажется, что наступление было предпринято, в основном, чтобы противник не смог с нашего фронта перебросить часть войск на другие направления, сковать его резервы. У нас было мало танков,


авиации и артиллерии. Думаю, что артиллерии было не больше 20-30 стволов на километр фронта. После артподготовки огневые средства противника не были подавлены, так же не были уничтожены и огневые средства. Прорвать оборону на всю глубину нам не удалось, 3 дня мы топтались на месте, неся потери в живой силе и технике. Много вышло из строя сержантов и офицеров. Особенно был тяжело ранен один командир роты, ему оторвало челюсть, но он сам добрался до санлетучки. Когда врач стал его перевязывать (военврач 3 ранга Владимир Григорьев), а фельдшер выписывал карточку передового района с красной полосой (а она означала очень тяжелое ранение), он свернул карточку трубкой, вставил в горло и вылил пол-литра водки, после чего его забинтовали и отправили на машине в ППЭГ. В этот же день в лицо осколком ранило и меня, и я уехал в ППГ. В госпитале лежал недалеко от ст. Неболочь. После выписки меня отправили в Москву в распоряжение отдела кадров БТ и МВ Советской Армии. На этом закончилось мое участие в обороне города Ленина. В Москве я пробыл недолго, сразу получил направление на западный фронт в один из танковых корпусов (номер не помню) на должность командира танкового батальона. Штаб корпуса находился где-то в районе ст. Сухиничи. Поездом я доехал до ст. Сухиничи, а оттуда на попутных машинах в штаб корпуса. В Штабе корпуса мне предложили должность командира учебного танкового батальона, я от этой должности отказался. Корпус вступал в бой в районе Спас-Деменск. Мне предложили ехать в один танковый батальон, командир - майор которого был стар, ему в батальоне тяжело, но он знал личный состав, и я должен был ему помочь. Это самая неприятная моя функция, но чтобы участвовать в боях, я дал согласие. Прибыв в батальон, я познакомился с офицерами батальона, командир принял


меня холодно, я лучшего приема я и не ожидал, ведь я прибыл на его место, хотя приказа о его смещении и моем назначении не было. Офицеры батальона были довольны, что прибыл молодой командир, который воюет с первого дня и имеет боевой опыт, да с ровесником как-то легче, хотя я был очень требовательный, просто жесткий, но справедливый. Быстро я сошелся с заместителем и старшим адъютантом. Но в этом корпусе я пробыл недолго, на третий день меня ранило в руку и голову, и меня увезли в госпиталь, эвакуировали дальше от передовой, в Калугу. После выписки я был направлен в резерв Западного фронта, который стоял недалеко от Москвы - ходила электричка. В резерве находился в подразделении выздоравливающих, после ранения у меня не разгибалась правая рука в локте. В это время я часто бывал в Москве, ходил в театры, смотрел «Школу злословия», «Фронт», «Очная ставка» и др. Однажды в театре я познакомился с директором Дворца пионеров автозавода им. И.В. Сталина. Мы часто с ней встречались, ходили в кино, в театр, а то просто бродили по Москве, особенно я любил бывать у Кремлевской стены и на Арбате. Однажды она пригласила меня в Дом пионеров, и попросила рассказать ребятам о фронте, как воевал. Особенно ребята просили рассказать, как воевал в осажденном Ленинграде. Они слушали меня с таким вниманием, так переживали за ленинградцев, хотя и сами были голодные и плохо одеты. У всех ребят было одно желание - попасть на фронт в разведчики, но к концу нашей беседы желание у них изменилось, все хотели стать танкистами, да и ясно, ведь с ними разговаривал танковый офицер и рассказывал про танковые бои. Как-то к нам в резервный полк приехал начальник ОК БГ и МВ Западного фронта, беседовал с офицерами. Когда он вызвал на беседу меня, спросил о моем здоровье, я ответил что хорошее и попросил его быстрее направить меня быстрее на фронт. Он спросил: - Как рука? - Хорошо. - Покажи, как работает. Я показал ему здоровую левую руку. Но ему было доложено, что не работает у меня правая. Он сказал: «А ну, согни и разогни правую!», а вот как раз она у меня по-прежнему не разгибалась. Тогда он предложил поехать на 3 месяца поучиться в Высшую бронетанковую школу в г. Магнитогорск, которая была переехала туда из Ленинграда. Там у меня было много друзей и знакомых, ведь я до войны работал в этой школе. И я дал согласие. Попрощавшись с московскими друзьями, я выехал в Магнитогорск. По пути я решил заехать в г. Уфу, там жила моя знакомая Нина Немова и родители моего друга Анатолия Морозова. К тому времени Нина жила уже не у них, а на другой квартире. Мы с Ниной очень обрадовались встрече, но Нина не очень хорошо себя чувствовала, и после обеда я решил навестить родителей Анатолия. По пути к ним я случайно встретил одну знакомую, с которой познакомился в приезд в Уфу в 1941г., она работала завпродпунктов на ж/д станции. К Нине я пришел утром, сказал, что ночевал у родителей Толи. Пробыв в Уфе еще 2 дня, я уехал в Магнитогорск. Приехав туда, я, действительно встретил многих своих старых товарищей и знакомых, особенно из вольнонаемного состава, которые приехали из Ленинграда,


часть были довоенные преподаватели. Из друзей остался только один капитан Панин, участник боев на Халкин-Голе, за которые он был награжден Орденом Ленина. Он процентов на 50 потерял зрение, поэтому его и держали в тылу. В школе я был зачислен в группу командиров тяжелых танковых батальонов. Учебой были сильно загружены, мне она давалась более или менее легко, предметов было мало: тактика, огневая теория, материальная часть вооружения и стрельбы на полигоне, курс боевых машин, отечественных и иностранных и практическое вождение танков на танкодроме. Вечера были свободны, бывали и выходные. Мне часто приходилось встречаться с рабочими металлургического завода, я им рассказывал о фронтовых буднях, а они мне – о своих производственных успехах и трудностях, и что характерно, никогда рабочие не жаловались на свои личные трудности и говорили: «Воюйте хорошо, бейте немцев, а мы вас всем обеспечим, ничего для вас не пожалеем». И действительно, они все делали, чтобы обеспечить фронт, работали по несколько смен, не выходя из цеха. Мы, фронтовики, были поражены их настойчивостью в работе, как они могли выдерживать такие нагрузки. Они работали на пределе человеческих сил, ведь жили впроголодь, плохо одеты. Мне кажется, в тылу было труднее, чем на фронте, и только то что над тобой не витала над головой смерть. Жили мы в Магнитогорске в каком-то бывшем магазине (в соцгородке), а школа находилась в главном корпусе пединститута, напротив театра им. Пушкина. Город особого впечатления на нас не произвел, но завод поразил, гигант! Питание в школе было неважное: утром – овсяная каша, в обед – овсяный суп с добавкой яичного порошка, овсяный суп и овсяный кисель, ужин – овсяный суп. Я питанием был обеспечен неплохо, поддерживали старые друзья. По приезде в Магнитогорск, я сразу дал телеграмму Нине с моим адресом, посылал письма, но ни на одно мое письмо ��на не отвечала. О причине ее молчания я догадывался. Она как-то встретила мать Анатолия, и она ей рассказала, что я у них был с какой-то девушкой. Перед экзаменами я заболел, а первый экзамен был по огневой подготовке. Утром я проснулся с головной болью, ознобом и другими пакостями. Пошел в санчасть, там измерили температуру - 41 С. Меня хотели положить в госпиталь, но я ушел. Я знал, что если не сдам экзамен с группой, то меня оставят в школе еще на три месяца, а мне уж школа и учеба осточетертела. Я пришел в аудиторию, где сдавала наша группа, но за мной следом пришел начальник санслужбы и доложил о моем состоянии председателю комиссии, что меня необходимо положить в госпиталь. Но я попросил разрешить мне сдать экзамен, и мне разрешили. Я первым взял билет и доложил, что готов отвечать, мне поставили отлично. После обеда мой друг капитан Уманцев предложил мне идти лечиться к его знакомым. Пришли в гости, изрядно выпили, и утром я проснулся и чувствовал себя хорошо. Продолжая сдавать экзамены, я выздоровел совсем. Экзамены я сдал все на отлично. Со всего курса экзамены на отлично сдали двое – я и капитан Николай Исайкин. После учебы нас направили в распоряжение ОК БТ и МВ Советской Армии г. Москвы. Выехал из Магнитогорска, решил в Уфе не останавливаться, хотя мне был предоставлен 5-дневный отпуск как


отличнику. Я чувствовал себя виноватым перед Ниной. Когда приехали в Уфу, я написал Нине записку, что нахожусь на вокзале, от поезда отставать не буду и неизвестно, сколько простоит наш поезд в Уфе (ведь во время войны поезда часто простаивали часами), и если желаешь, то приди на вокзал, может быть, я еще не уеду. Носильщику дал 50 рублей, чтобы снес записку по адресу, если принесет ответ, дам еще 50 руб. Но, к моему несчастию, поезд не задержали и не увидя Нину, я уехал в Москву. После я узнал, что Нина приходила на вокзал. В записке, которую послал Нине, я указал адрес тети Николая Исайкина, т.к. с Николаем договорились что остановимся у нее, по адресу: г. Москва, Выставочный переулок, д.7, кв.2, это у ЦПКиО им. Горького. До Москвы доехали без происшествий, и с вокзала поехали на Выставочный переулок. Тетя нашему приезду была очень рада. Вечером пришли с работы ее дочери. Младшая - Вера, работала директором протезной фабрики, а старшая – не помню где. Мы посидели, выпили и пошли в парк, там мы с Верой и проходили почти до утра, подружились с ней. Утром мы с Николаем пошли во второй дом обороны в ОК БТ и МВ. В ОК после беседы нам с Николаем как отлично окончившим школу предложили ехать старшими преподавателями огневого или тактического цикла в любое танковое училище. Я от преподавательской работы отказался и попросил, чтобы меня отправили на фронт. Меня направили в резервный офицерский танковый полк, который был расквартирован в Москве на Песочной улице. Часто встречался с Верой и все вечера проводили вместе, часто бывал у них дома. Меня почти ежедневно вызывали в ОК, и все предлагали поехать преподавателем, но я заявил, что рядовым, но на фронт. Я думал и доказывал, что на фронте принесу больше пользы. Несколько раз я назначался патрулем г. Москвы. Во время одного дежурства произошла встреча с полковником Василием Сталиным. Причиной этой встречи была девушка, капитан медицинской службы. Встреча была на Павелецком вокзале, была короткой, но оригинальной. В Москве скучать не приходилось – знакомых было много. Однажды меня вызвали к начальнику отдела формирования частей БТ и МВ СА и предложили должность командира авточасти в пригороде Москвы. Но я опять не дал согласия, тогда он обозвал меня дураком, что отказываюсь от такой заманчивой должности: сыт, пьян, почет и никакой стрельбы. Мне приказали выехать в район города Орел в распоряжение командира 25 танкового корпуса. У Исайкиных мне устроили прощальный вечер, на следующий день Вера проводила на аэродром, и я вылетел в Орел. В Орле узнал где находится корпус и на попутных машинах я добрался до штаба корпуса, где и получил направление командиром танкового батальона в 3 танковую бригаду (командир бригады полковник Грановский, начальник политодела майор Кравченко, командир 25 танкового корпуса генерал-майор танковых войск Аникушкин). Прибыв в бригаду, я принял батальон, укомплектованный личным составом, но боевых машин не было (замполит капитан Николаев, зам по строевой капитан Королев, адъютант ст. лейтенант Лавров, помначштаба лейтенант Чехов, зампотех ст. техник лейтенант Юрченко). Сразу по прибытию я написал письмо в Москву Исайкиной Вере и попросил


ее, если будут приходить ей письма на мое имя письма, чтобы высылала мне, и написал письмо Нине в Уфу, не надеясь, что получу от нее ответ, я был виноват. От Веры получил несколько писем, письма хорошие. Но однажды от нее пришло письмо, когда я его открыл, то в нем было письмо в конверте от Нины, а от Веры записка «это тебе из города N от N-го человека» и больше ничего. От Нины было большое письмо, в котором она меня обвиняла во всех грехах (справедливо). Я Нине сразу же написал покаятельное письмо, просил слезно, чтобы она меня простила, я ведь ее любил. Вера была как встреча на перепутье, легко сошлись и еще легче разошлись, и переписка наша прекратилась. В бригаде мне сразу не повезло, попал под бомбежку, меня ранило в спину, и я направился в госпиталь. Пролежав 5 дней, я вернулся в бригаду, очень сильно болела спина, боли были невыносимые, началось загниение, ходил согнувшись. Несколько раз командир бригады предлагал ехать в госпиталь, но я отказался. Каждое утро ходил в медсанроту, где удаляли прогнившее мясо, в это время боли были адские. Чтобы уменьшить боль, я перед перевязкой выпивал 3-4 ампулы морфия. Возвращаясь после перевязки, я выпивал бутылку спирта. Боль постепенно притуплялась, я засыпал на пару часов, а когда просыпался, терпеть уже было можно. В первых числах октября 1943г. мы получили приказ сосредоточиться в лесу в районе г. Мценска, д. Чахино. Боли в спине не уменьшились, и я решил на несколько дней в госпиталь в г. Тулу. Батальон я мог спокойно оставить на заместителей. Все четверо были толковые ребята, да и адъютант подстать им. В Туле на парафиновом лечении я пробыл 8 дней, гниение прекратилось, дали мне стрептоцидовой эмульсии (в это время стрептоцид был дефицитный) и я выписался. По пути в батальон я заехал к своим шефам, рабочим Косогорского металлургического завода. В Косой горе встретил свою старую знакомую Женю, девушку капитана танкиста, но она после ранения перешла работать в смерш (особый отдел). Встречу мы обмыли, а на следующий день я с комсомольцами завода поехал в Ясную Поляну, имение Льва Толстого – она рядом с Косой Горой. На перевязку ходил в заводскую поликлинику. Пробыв у шефов три дня, выехал к себе. Шефы пообещали приехать с концертом в бригаду. Обещание они выполнили, приехали, дали несколько концертов, личный состав был очень доволен. Пока стояли на формировке, шефы еще несколько раз приезжали к нам, а мы ездили к ним. В бригаде я особенно подружился с командиром мотострелкового батальона, капитаном Федей Салимовым, с командиром 2 танкового батальона Костей (фамилию забыл), и с уполномоченным отдела контрразведки отдела ст. лейтенантом Николаем Гарусовым. Особенно подружился - нашел общий язык со своим заместителем по политчасти, капитаном Николаевым. Николаев был настоящим коммунистом, душой части, он очень много помог мне в подготовке личного состава к предстоящим боям. А подготовили мы людей и технику хорошо, да и на формировке батальон все время занимал первое место в корпусе, что было отмечено командиром корпуса. Замполит был был убит, но о нем я буду помнить вечно. Со многими замполитами мне приходилось встречаться, но капитан Николаев был политически и


тактически грамотный политработник, душа части. На формировке питания не хватало, надо было что-то придумывать, чтобы улучшить питание. И я приказал (в колхозах шла уборка) зампохозу взять пять автомашин, 15 солдат и ехать в колхоз работать. За работу колхозы нам дали картошки, луку, огурцов, помидор, капусты, растительного масла и немного мяса. И продукты приказал добавлять в положенной норме, личный состав батальона был доволен, хотя многие были недовольны за мою строгость и требования в учении - в этом я спуску никому не давал. Зато когда начались бои, лучшего командира им было не нужно, и я стал «батей» в батальоне, а когда называют «батей» военные знают – это наивысшая оценка твоей работы. За то, что я посылал машины в колхоз, командир бригады был недоволен и готов был за это меня наказать, но как раз в это время приехал командир корпуса генерал Аникушин проверять боеготовность бригады. Мой батальон по боевой подготовке, по строевой выправке был лучшим. Когда на совещании, которое проводил генерал с офицерами бригады, командир бригады доложил, что я посылал в колхоз на заработки машины, то генерал сказал, что я поступил правильно, что о подчиненных надо позаботиться и находить выход из любого положения. После этого случая отношения у нас с командиром бригады испортились, и это я вскоре почувствовал. А именно, за форсирование реки Случь, за освобождение Новоград – Волынска зам. командующего Армией приказал представить меня к высшей правительственной награде – Героя Советского Союза, а он представил к Ордену Красного Знамени. В октябре к нам в бригаду прибыли американские танки, был укомплектован третий танковый батальон, командиром был назначен мой заместитель капитан Королев. В бригаде стало три танковых батальона: первый – мой, 22 танка Т-34, второй и третий американские «Матильда» и «Valentine», мотострелковый батальон и батарея ИПТ П (76 мм). Примерно в середине ноября к нам в бригаду приехали и хозяева танков – представители Ивановской области, которые собрали деньги, построили танки и приехали вручать непосредственно экипажам. На поляне были выстроены танки моего батальона, а перед каждым танком был выстроен экипаж. Ивановцы подходили к каждому танку, вручали паспорт командиру машины, знакомились с экипажем и давали наказ бить беспощадно немецких захватчиков. После этого начался парад, мой батальон на танках, остальные в пешем строю. Бойцы и офицеры предвкушали, что будет торжественный обед и большой концерт силами корпусного ансамбля песни и пляски.


Парад открыл я на своем танке. Проехав трибуну, я вылез из танка и поднялся на нее. И здесь же на трибуне командир бригады приказал мне танки выстроить в колонну, поднять колесный парк, погрузить все имущество и колонной двигаться на ж\ д станцию (название не помню), там погрузиться на ж\д транспорт и двигаться согласно указанного маршрута. Приказ был запечатан, и мне разрешалось открыть его в пути. Когда я его открыл, то узнал, что станция выгрузки будет под Киевом, в Дарнице. В пути продолжалась учеба, политбеседы, службы связи, тактика и огневая. Когда мой эшелон прибыл в Дарницу, мне военный комендант станции сообщил, что мост через Днепр построен, и что эшелон пойдет дальше и разгружаться будет на ст. Святошино (пригород Киева). Мост через Днепр длиною 1100 м приказом Верховного Главнокомандующего должен был быть построен за 30 дней, а был построен за 13 дней, и мой эшелон прошел первым по этому ж/д мосту. Прибыв в Святошино, сразу разгрузились. Корпус был резерв командующего фронтом. К этому времени противник крупными силами (особенно танков) контратаковал части 1 Украинского фронта, захватил снова Житомир и был приказ Гитлера к 28 декабря занять Киев. Немец к этому времени находился примерно в 50 км от Киева. Корпус все время перебрасывали по фронту, где противник сосредотачивал силы для атаки, туда бросали и нас. За ночь делали броски до 100 км. Как-то мой батальон занимал оборону в районе села Червона Слободка по фронту км 30. Объехать свой участок я мог только на танке, зима была безморозная. Однажды я на своем танке выехал с первой роты, направился во вторую, и по пути заехал в незамерзший болотный ручей и танк засел. Когда я вылез, то убедился, что своим ходом ему не выбраться. Я послал солдата в штаб с приказом, чтобы прислали танк и ремонтную летучку. Танк по башню сидел в болоте, и надо было добраться до буксирных крюков, мы по очереди начали расчищать корму танка. Сперва погружались в болотную жижу по колено, потом по пояс, по шею, а дальше пришлось окунаться с головой. Все мы замерзли окончательно, мороз градуса 3-4 С, одежда замерзала. К нашему счастью, вскоре прибыл танк и летучка с печкой. Мы разделись, а вновь прибывшие в нательном белье стали расчищать. Так, подменяя друг друга, проработали часов пять, танк зацепили тросом и вытащили. Приехали в какую-то деревушку, зашли в дом, но там полно солдат и офицеров и нас не пускали, но когда увидели, что мы мокрые, обледеневшие нас пустили. Меня позвали в другую комнату, где находился командир


артдивизиона, он подал мне бидончик со спиртом, чтобы я согрелся, я попросил его, чтобы спирту дал моим промокшим товарищам (благо у него было спирту много). Он их позвал к себе и налил по стакану, и они ушли в другую комнату спать. Я выпил два стакана спирта и залез на русскую печку, где хозяева сушили зерно, укутался в полушубок и проспал часов шесть. Никто из нас не заболел и даже не простудился. Все обошлось хорошо. К утру мой танк был приведен в порядок, и я снова стал мотаться по фронту. В этом районе я впервые увидел залп реактивных снарядов в большом количестве. Как-то ночью меня разбудил мой ординарец и сказал, что недалеко от нашего дома устанавливают очень много РС, стрелять будут не с машины, а прямо с упаковочных ящиков. Я вышел посмотреть, их установили более 900 штук и дали залп по противнику, приготовившегося к атаке. Не знаю, как себя чувствовали немцы, но это было что-то ужасающее, все у них горело и взрывалось. Мой ординарец выразился так: «В квадрате, по которому сделала залп РС, все и вся погибли, остались в живых два немца, да и те сошли с ума». На одном из участков фронта, недалеко от Жлобино, 1 танковая рота со стрелковыми частями держала оборону. Километров шесть от передовой был штаб стрелкового батальона, я несколько раз заезжал к командиру батальона для увязки взаимодействия. Однажды я получил приказ снять танки и занять оборону в другом районе. Я поехал сам к своим танкистам, чтобы направить их в другой район обороны. По пути нужно было заехать в стрелковый батальон, предупредить командира, что снимаю танки. Я на танке подъехал к дому, где жил командир стрелкового батальона, зашел в дом, спросил комбата. Мне указали комнату, я зашел туда и увидел незнакомых офицеров. Я спросил у них где комбат, поднялся капитан и сказал: «Я комбат». Я ответил, что мне не до шуток, и что комбат нужен мне по важному вопросу. Тогда он спросил кто я, я ему ответил, он спросил у меня удостоверение личности, но у меня его не было, и он сказал, что задерживает меня до выяснения моей личности. Я ему стал объяснять кто я такой, что мне некогда, но он решил меня никуда не отпускать, мол, утром выясним кто ты такой. Но мне до утра никак нельзя было сидеть у него, я к исходу ночи должен занять 2 ротой новый участок обороны. Тогда я открыв дверь, направился к выходу. Тогда капитан приказал часовому, что если я выйду из дома, стрелять в меня. Положение у меня было неважное. Что-то надо было предпринимать, и я решил: открыл дверь и крикнул своего командира танка, лейтенанта Новикова. Когда он отозвался, я ему приказал развернуть башню и навести на этот дом. Зарядить пушку осколочным снарядом, что он и сделал, о чем мне доложил. Я ему приказал сесть в танк и если он услышит автоматный выстрел или выстрелы, то из пушки пусть расстреляет этот дом. Я повернулся к капитану, спросил, слышал ли он мой разговор с командиром танка и теперь пусть делает то, что находит нужным. А сам пошел к танку. Не скрою, по спине поползли мурашки, ведь каждое мгновение мне могли в спину выстрелить, но все обошлось благополучно.Как-то меня вызвали в штаб, где я получил приказ занять оборону на станции Чеповичи силами танкового батальона «Valentine», мотострелкового батальона, двух батарей СУ-85 и СУ-76 и корпусной разведроты. Прибыв на станцию, танки зарыли в землю. Каждый танк, каждая


пушка имели сектор обстрела, направление контратаки. В течение 6 дней мы готовились к обороне и подготовились исключительно хорошо. По прибытию на станцию сразу же выслали разведку на удаление 20-25 км, но противника нигде не обнаружили. Так простояли несколько дней, совершенствуя оборону. Потом получил приказ оставить в ст. Чеповичи мотострелковый батальон и «Валентин». Сам с остальными силами поступил в распоряжение командира 1-го кавалерийского корпуса. В штабе корпуса мне приказали поступить в распоряжение командира 2-й кавалерийской дивизии, генерал-майора Мансуры. Когда я прибыл в распоряжение кавдивизии, явился к комдиву и доложился. Он приказал мне совместно с 4-м кавалерийским полком полковника Белых удержать деревню Устиновку, и передал мне, что звонил член военного совета фронта т. Хрущев и велел передать, что за сдачу Устиновки я буду расстрелян, а офицеры будут отданы под суд. Приказ короткий, но ясный. Прибыв в Устиновку, подразделения совместно со спешившимися кавалеристами заняли оборону. С полковником Белых мы сразу нашли общий язык, хотя по возрасту он годился мне в отцы, - он участник еще гражданской войны, страшный матерщинник, но, удивительно - спиртного в рот не брал. День прошел спокойно. Из штаба прибыл офицер, привез ордена и медали солдатам и офицерам, награжденных за бои в районе Красной Слободки, Жлобино и др. населенных пунктов. Я ночью их вручил и поздравил с наградой. К исходу ночи немец попытался овладеть Устиновкой, но, потеряв несколько бронемашин, десятка четыре солдат и офицеров, отошел на исходные. На этом бои за Устиновку закончились, задачу мы выполнили. Пробыв в Устиновке еще 2 дня, получил новую задачу. Тепло попрощавшись с кавалеристами, стал готовиться к выполнению новой задачи. Приказ был к 30 декабря занять станцию Яблонец. С боем продвигались к станции, на подступах противник оказывал упорное сопротивление. Мы уничтожили колонну из нескольких автомашин с пушками и минометом, разгромили немецкий обоз и заняли станцию. На станции захватили много имущества, награбленного у населения. Здесь же я приказал раздать его местному населению, что быстро и сделали. На станции я решил дать ��кипажам отдохнуть и заправить танки и боеприпасами и горюче-смазочным, и произвести ремонт. В это время километрах в 2,5 – 3 показался немецкий обоз, я послал 3 танка с автоматчиками, которые его уничтожили. К исходу дня боевые машины и транспорт были готовы к бою, и я дал указание личному составу отдыхать, выставить круговую охрану, т.к. противник мог появиться с любого направления, дав указание штабу и оставив за себя своего заместителя по строевой службе, капитана Игнатьева, и ушел отдыхать. В час ночи батальон с подразделениями выступил со станции Яблонец в направлении пос. Сычевка на р. Случь, и далее на Новоград – Волынск захватить его окраину. Днем двигались колонной, и до 12:00 противника не встречали. В 14 часов километрах в пяти мы увидели колонну немецких автомашин, но они ушли вдоль реки Случь. Примерно в это же время над моей колонной появилась группа немецких бомбардировщиков в количестве 28 штук.


И я рискнул колонну не рассосредотачивать, только увеличить дистанцию и скорость, рассчитывая на то, что нас здесь не ждали и примут мою колонну за свои войска. Так оно и получилось. К исходу 31 декабря подошли к д. Сычевка, противник не оказал мне сопротивление. Мы захватили несколько автомашин и кавалерийских лошадей, часть немцев уничтожили, а часть переправились через р. Случь, и заняли оборону на противоположном берегу. После 1718 -часового марша с боем надо было дозаправить боекомплект, дать личному составу немного отдохнуть, подтянуть тылы. Мост в пос. Сычевка через реку Случь был разрушен. В пос. Сычевка мы и встретили Новый 1944 год. Я вызвал своих командиров подразделений, налил всем по стакану вина, поздравил с наступающим Новым Годом, предупредил, чтобы сами больше не пили, поздравили в подразделениях своих подчиненных, дали им по 200 гр. водки, и разъяснить солдатам, чтобы не было пьяных, и быть готовыми в любое время форсировать реку Случь. Пьяных у нас не было ни одного. Примерно часа в 2 ночи ко мне приехал зам. Командира корпуса полковник Полонец и приказал форсировать реку, занять оборону на противоположном берегу, захватить окраину Новоград-Волынска (станцию), перерезать шоссе, идущее на Ровно и Шепетовку и перерезать ж\д на Шепетовку. Я решил форсировать реку Случь правее моста, там были пологие берега, дальше разведывать реку не было времени. Первым я пустил свой командирский танк, на нем был самый опытный экипаж, командиром машины был лейтенант Александр Волков. Посадив на танк автоматчиков, танк начал погружаться в воду. Я очень переживал – пройдет ли? Мне казалось, что он очень долго шел по реке, прямо вечность, а действительно 2-3 минуты. На середине реки мотор стал захлебываться, но потом постепенно обороты двигателя увеличились и показался задний стопсигнал, значит, танк выходил на противоположный берег. Выйдя на берег, танк, не останавливаясь, открыл пулеметный огонь по немцам, которые обстреливали переправу из автоматов. Остальные танки, самоходные орудия прошли хорошо, на танках переправились и автоматчики. В Сычевке оставил колесный парк, два Т-34 и отделение автоматчиков.


С рассветом начали наступление на Новоград-Волынск. 1.01.44 с боем, но без потерь заняли станцию, окраину города и перерезали дороги на Шепетовку и Ровно. Весь день шел бой за окраину, но продвинуться дальше не смогли. С наступлением темноты бой прекратился. Собрав командиров подразделений, я поставил задачу: утром 2.01. наступать в направлении на центр города. Утром сам повел свой батальон с подразделениями в атаку. Я двигался на своем танке, стоя по пояс в башне, чтобы лучше руководить боем. Немец упорно сопротивлялся, у него были в городе артбатареи и зарыты в землю танки, имел несколько таких укрытий как подвижные огневые точки. Из-за сильного огня противника, наши танки продвигались очень медленно. В мой танк попал снаряд, и меня взрывной волной выбросило из танка, осколки от снаряда в меня не попали. Все лицо у меня было иссечено мелкой опалиной. Я залег в кювет, танк мой отошел и остановился за домом ближе ко мне. У дома стояла СУ-85. В это время ко мне подползли уполномоченный отдела контрразведки, ст. лейтенант Гарусов, мой ординарец и санитар. Помню, Гарусов подал мне зеркало и, смеясь, сказал: «Посмотри, какой ты красавец», а у меня все лицо было залито кровью. Мой ординарец поднялся, хотел перебежать к танку, но по нему открыли автоматный огонь с близлежащего двора, с деревянного сарая. Я взял автомат у санинструктора и дал очередь по сараю. Оттуда по нам открыли автоматный огонь, и я почувствовал, как мне обожгло кисть правой руки. Я дал длинную автоматную очередь и с сарая огонь прекратился, по-видимому, я попал в немца, после я увидел, что убил его. Напротив нас через дорогу стоял дом с открытыми окнами, я сказал, что надо перескочить дорогу и вскочить в дом. Сам поднялся и побежал через дорогу, только подбежал к окну, в нем показался человек в гражданской одежде и в упор выстрелил в меня, одновременно я дал по нему очередь из автомата. Он упал, а в проеме окна показалось еще несколько человек, я сразу забежал за угол дома, туда же подбежали и мои. Из дома стали выпрыгивать люди в гражданской одежде и сразу в кювет, где мы с автоматов их расстреляли, всего 9 человек. Когда мы вскочили в дом, и я отправил ординарца, чтобы он передал командиру СУ-85 перегнать самоходку во двор дома. Я удивился как же так, бандеровец (а это был бандеровец в гражданской одежде) в меня в упор выстрелил, а я даже не ранен. Оказалось, он попал мне в пистолет, висевший у меня на поясе. Пуля попала как раз в него, разбила, и немного поцарапала живот. Этот бельгийский пистолет спас мне жизнь. У станции танкисты расстреляли немецкую машину и убили там генерала. К дому, где я находился, подошел мой танк. С танка по радио я связался с командирами подразделений, и они доложили, что продвигаются к центру. В это время ко мне подошел мой замполит и стал просить меня, чтобы я ему разрешил на моем танке проехать вперед, и увидеть действительное положение дел. Я не разрешил, но он опять начал просить, и я разрешил, за что я себя и сейчас ругаю. Не разреши ему ехать, может быть, он и остался бы жив. Я показал по улице дом, и приказал доехать до этого дома и возвращаться обратно. Но он не послушался, и поплатился жизнью. Проехав указанный мною дом, поехал дальше и


скрылся из виду. Примерно минут через 40 вернулся заряжающий и сказал, что замполит и командир машины убиты. Мне перевязали руку, и я продолжал руководить боем. В руку попало две разрывные пули. С наступлением темноты бой прекратился. К этому времени на самоходках подвезли боеприпасы. 3.01.44. с утра со стороны Шепетовки немец пехотой при поддержке танков и самоходных орудий пошел в наступление. У некоторых экипажей самоходок не выдержали нервы, и они начали отступать в сторону Сычовки. Одна самоходка вырвалась далеко вперед и, чтобы навести порядок, я приказал одному командиру танка открыть огонь по ней. Тот с первого выстрела поджег ее, порядок постепенно был восстановлен, пришлось бегать от пушек к самоходке, наводить порядок. К этому времени 57-мм пушка подожгла немецкий танк, а вторая подбила Т-34, уничтожив несколько десятков немецких солдат и офицеров, на этом у них атака захлебнулась. А в город начали вступать наши части, наступавшие с Житомира, и к 4.01.44 город Новоград-Волынск был полностью освобожден. город Новоград-Волынск, 2012 г. река Случь


После доклада командованию о выполнении задачи, я уехал в госпиталь. Я взял с собой ординарца, шофера с машиной и медсестру, которая сопровождала меня до госпиталя. В госпитале я договорился с начальником, что он оставит ее медсестрой у себя. Приехав в районный центр Бровары, я остановился на частной квартире, в госпиталь ходил на перевязки. В этот госпиталь привезли моего друга командира мотострелкового батальона капитана Михаила Салимова. С ним произошел несчастный случай: он дал посмотреть свой трофейный пистолет медсестре, а она случайно выстрелила ему в живот и тяжело его ранила. Ему делали операцию, которая длилась 2,5 часа, потом он был эвакуирован в глубокий тыл, и дальнейшая его судьба мне неизвестна. Так я потерял еще одного друга, а сам назло немцам жил. На фронте быстро узнаешь друзей, и так же быстро теряешь: кого убьют, кого ранят и увезут в госпиталь, то самого ранят, попадаешь в госпиталь, а оттуда в другую часть к новым друзьям. Находясь в госпитале в Броварах, я знал, что в свою часть, 3 танковую бригаду, не попаду, а буду эвакуирован дальше в тыл. Меня отправили в другой госпиталь в г. Львов, Курской области. Во Львове встретил несколько своих солдат и офицеров, да и вообще, лечился и отдыхал, ведь в тыл попадаешь нечасто, к тому же ранение было в руку, так что в госпиталь ходил только на перевязки. Во Львове я не скучал, но долго там не задержался. Меня эвакуировали дальше в Курск, здесь дела у меня пошли на поправку, и в конце февраля я попросил, чтобы меня выписали. Мою просьбу удовлетворили, и я был направлен ОК БТ и МВ 1-го Украинского фронта в учебный танковый полк, который находился в Пуще-Водице. Прибыв туда, я узнал, что полк переезжает в г. Шепетовку. Штаб фронта находился в г. Славута, недалеко от Шепетовки. В Славуте мне надо было явиться на прием к начальнику ОК БТ и МВ. Я зашел в дом, где находился ОК, стал ждать, когда меня примут. Дежурный офицер мне сказал, что у полковника генерал. Вдруг открылась дверь, и с кабинета полковника выходит генерал, мы все встали, приветствуя его. Я сразу узнал своего бывшего начальника, командующего БТ и МВ СА Волховского фронта Барышникова, и он узнал меня, подошел поздороваться и сказал, чтобы я его проводил до машины, и стал меня расспрашивать, где и как воевал. Подробно рассказывать не было времени, фронт-госпиталь, госпиталь-фронт, вот и весь мой маршрут. Генерал в это время был заместителем командира 31 танкового корпуса (командир корпуса – генерал Григорьев). Этот корпус находился на формировке в районе Старо-Константиново, примерно километрах в 18-20 от Шепетовки. Прощаясь, генерал пригласил меня в гости, я пообещал приехать. В отделе кадров назначение в часть мне не дали, а направили в учебный полк. В тот же день я на попутной машине приехал в полк, а на следующий день поехал в Старо-Константиново к генералу Барышникову, благо с собой был для генерала подарок. Когда я ехал из Курска в Киев, купил 6 бутылок московской водки. Когда я нашел дом генерала, часовой сказал, что его нет дома, на месте только ординарец. Я попросил его вызвать, оказалось, что это мой старый знакомый – старшина Шепинин. Он обрадовался моему приезду, он с генералом еще с довоенного времени, и прошел с ним всю войну.


Зашли в дом, он позвонил генералу, и тот вскоре приехал. Мы долго разговаривали, он подробно меня расспрашивал, чем я занимался, где воевал с 1942 г. по настоящее время. Время подошло обедать, нас пригласили в столовую, и я сказал, что из Киева привез ему подарок, и выставил на стол все бутылки. Он спросил: «Что, и все? Ну, ничего, я добавлю». Погостив у генерала дня три, я стал собираться в Шепетовку в полк. Прощаясь, генерал дал мне записку, чтобы я передал начальнику ОК БТ и МВ фронта. Записка была маленькая: «Капитана Чередниченко знаю с первых дней войны, капитаном давно, а комбатом безобразно давно». Числа 15-17 марта 1944года я прибыл в полк, а на второй день приехал начальник фронта, и стал вызывать на беседу отдельных офицеров, в их числе был и я. Его интересовало мое здоровье и настроение, я ответил, что все в порядке. Я отдал ему записку генерала, он мне сказал, что на данный период для меня нет подходящей должности, и что нужны командиры танковых взводов, машин, рот и самоходных батарей. Кроме этого, была должность заместителя командира полка в 356 гвардейский самоходно-артиллерийский полк 10 уральского танкового добровольческого корпуса. Я решил, что хотя и не танковый, а самоходный полк, но работа знакомая, и я справлюсь, я согласился. На следующий день в штабе я получил направление, и в тот же день генераллейтенант К.В. Крайнюков вручил мне орден «боевого Красного Знамени». Мне сказали, что мой полк ведет бой где-то в районе Каменец - Подольского, нужно искать 4 танковую армию, а там подскажут точно, где находится полк. Таким образом, примерно числа с 20 марта с направлением в кармане, где на попутных, где пешком по колено в грязи направился в сторону КаменецПодольского разыскивать свой 356гв. САП. В это время бои шли за Каменец-Подольский, и недалеко от города я нашел свой полк, разыскал командира полка, подполковника Пархоменко (замполит майор Лодейщиков, начальник штаба майор Федирко). Я представился своему новому командиру и попросил его ознакомить с обстановкой. Наши войска окружили в районе Каменец-Подольского немецкие части, а по внешнему ободу немцы окружили нас. Кстати, в это время в корпусе находились представители уральских заводов, на чьи средства формировался и обеспечивался наш корпус. Затем командир приказал мне ехать в 1 батарею (командир – капитан Ферапонтов), т.к. там тяжелое положение, нужно было помочь. Я направился в батарею, со мной пошел замполит полка майор Ладейщиков. Немец упорно оборонялся, перебросив в этот район тяжелые танки «Тигр», самоходки «Пантеры» и «Фердинанды». Бои шли упорные, нам было тяжело, у нас были средние Т-34 и самоходки СУ-85. Доходило до того, что танк за танком гонялся вокруг дома, и все же немец не выдержал и оставил Каменец-Подольский, Фридриховку и др. населенные пункты и стал отходить за Днестр. В этих боях мне было очень трудно: экипаж незнакомый, командиры батарей и взводов тоже, но все обошлось хорошо, недоразумений не было. После боев мы сосредоточились в в районе Гусятина и стали приводить себя в порядок, и конечно, дать личному составу передышку.


пос. Залещики

г. Каменец-Подольский

В Гусятине мы получили пополнение в роту автоматчиков из местного населения. Здесь мы простояли недолго, получили приказ сосредоточиться в деревне между г. Коломыя и селом Подгайчики. На марше ушибло машиной начальника штаба и сломало ключицу, и ему пришлось уехать в госпиталь в пос. Залещики, на берегу Днестра, очень красивое место. По прибытию в район началась усиленная подготовка, готовились к предстоящим боям за полное освобождение Западной Украины. Вся забота по подготовке личного состава была возложена на меня: подготовка материальной части, тактическая учеба с боевыми стрельбами во взаимодействии с артиллерией и пехотой, командирская учеба, учеба днем и ночью. В полку я сдружился особенно с замполитом, это был грамотный, политически развитый офицер, пользующийся авторитетом у бойцов и офицеров полка. Сам он Уралец, там работал на комсомольской работе. Из штаба армии был получен приказ: при 72 гвардейском САП СУ ИС-122 организовать краткосрочные сборы командиров СА батарей, назначить начальником сборов командира 72 полка полковника Селиванова, а я был назначен его заместителем, так что мне пришлось работать у себя в полку и на этих сборах, где были и наши командиры батарей. На марше в Гусятине к нам пристал парнишка лет 13 Коля, очень умный мальчишка, быстро изучил танковое и стрелковое оружие, отлично из него стрелял. Часто вокруг Коли собирались экипажи, и он читал им газеты. В шутку его звали помощником замполита полка, очень был опрятен, обмундирование на нем всегда было чисто и выглажено, жил у начальника связи. В бою проявил себя как настоящий боец (на Сандомирском плацдарме меня уже не было, я оказался в госпитале, но мне рассказали). Когда немец пошел в контратаку и пытался выбить нас с Сандомирского плацдарма, группа, в которой был Коля, ожесточенно оборонялась, руководил ею начальник связи полка ст. лейтенант Кучумов. Эта группа долго удерживала свой участок, но силы были неравные, оборонялись до последнего, все погибли, немцы уже над мертвыми издевались, изрезали ножами. Сильно был изуродован Коля. Так геройски погиб наш любимый сын полка Коля. Он мог бы остаться жив, его отправить в тыл, но он не ушел от своих старших товарищей, остался с ними.


В полку я сдружился с уполномоченным отдела контрразведки, капитаном Бесединым из Челябинска. В роте автоматчиков был и его 16-летний сын, который был тяжело ранило в боях на подступах к г. Львову. Отец привез его в госпиталь, в котором я находился на лечении, но в госпитале ему уже ничем помочь не смогли, и на второй день он умер. Вместе с отцом мы его похоронили, он очень тяжело переживал гибель сына, долго не мог прийти в себя. Несколько дней он пробыл еще в госпитале, а потом уехал к себе в полк. В июне 1944года исполнился год, как был сформирован полк, нужно было торжественно отметить эту дату, провести митинг, организовать торжественный обед. Когда полк стоит на формировке, личному составу водку не выдавали – не положено, и я решил поехать в г. Черновцы, и там достать. Взяв с собой зампохоза полка ст. лейтенанта Ткаченко, капитана Беседина, мы достали водки и несколько бочек пива. Годовщину мы отметили торжественно, в полку был концерт силами корпусного ансамбля. В один из дней я собрался в Залещики проведать в госпитале начальника штаба, в мою машину зампотех посадил шофера из нового пополнения. Я взял с собой подарки, я выехал в госпиталь, нашел майора, посидели с ним, а ночевать решили ехать в деревню км в 6-7 от Залещиков. Там я приказал шоферу ехать переночевать в госпитале, а утром вернуться за нами. Я договорился обо всем с начальником госпиталя. Утром шофер не приехал, прождав 1,5 часа, и пошли пешком в госпиталь, но там не было ни шофера, ни машины. Я сообщил об этом в комендатуру, но его так и не нашли. Из этого госпиталя одна девушка военфельдшер попросилась к нам в полк, начальник госпиталя отпустил ее, и она стала работать в нашей санчасти. Вернувшись в полк, я стал усиленно готовить личный состав к предстоящим боям, ведь в полку много было еще необстрелянных. Если экипажи СУ проходили подготовку в учебном полку, то пополнение взвода и роты автоматчиков были не обучены, мобилизованы из местных жителей с. Колонец Подольской области. Их готовили командиры взводов и рот, и я все время помогал им, хотя основная работа у меня с личным составом артбатарей и командно-штабные учения. Заходя в роту автоматчиков, я обратил внимание на солдата Владимира Румянцева, он очень часто стоял дневальным, и имел уж очень затрапезный вид. Я поинтересова��ся у командира роты, почему его так часто ставят дневальным, хотя он стоит у дверей совершенно беспомощно, и ни на что больше не годится. При моем появлении в расположение роты дневальный должен подать команду «смирно», согласно строевому уставу, представиться и доложить, чем занимается рота. Однако Румянцев при моем появлении стоял молча с открытым ртом. Я сказал командиру роты, что Румянцев не научится всем уставным положениям, в наряды его не ставить. Но сколько ротный ни бился, ничему путному научить его не смог. Итак, подготовка к будущим боям шла примерно до 10-13 июля 1944 года.


10 ГТДК, входящий в состав 4 танковой Армии, получил приказ, что 4 Т.А. должна войти в прорыв, сделанный 38 стрелковой Армией. Но 38 армия глубокоэшелонированную, сильно укрепленную оборону прорвать не смогла, и мы получили новый приказ: не наступать на Свирж и Перемышляны, а войти в прорыв, сделанный 3 гв. танковой Армией генерала Рыбалко и наступать в направлении Золочев - Городок, и совместно со стрелковыми частями освободить г. Львов, имевший большое народнохозяйственное, политическое и стратегическое значение. Мы с боем продвигались. Бои шли днем и ночью, противник оказывал сильное сопротивление. 16-17 июля 1944 года мы подошли к г. Золочеву, но нас встретили сильным артогнем, в бой вступили танки и самоходки и наше наступление начало захлебываться. Мы наступали вдоль шоссейной дороги, остановились перед высотами. Справа от дороги были голая высота, слева лес. Особенно сильный огонь был с голой высоты. У меня погиб ординарец, и здесь подвернулся Володя Румянцев, я решил его взял пока к себе. Я решил пробраться на высоту, покрытую лесом, посмотреть откуда противник ведет огонь, и выдвинуть туда СУ или танк, в крайнем случае ствольную пушку и подавить огневые точки противника. Как только мы приблизились к высоте, немец открыл сильный минометный огонь. Я залег за одним деревом, Румянцев за другим, метрах в 10 от меня. Перед деревом, за которым лежал я, разорвалась мина. Меня осколком ранило в плечо и оглушило взрывом. Я потерял сознание. Когда кончился обстрел, Володя взвалил меня на плечи и понес в расположение полка. Он тащил меня км три. Я пришел в сознание уже в санитарной машине, рана была большая, но кость не задета. Я сразу сообщил, откуда противник ведет огонь. В конце концов, наша артиллерия подавила его огневые точки, и на второй день Золочев был взят. Погода была жаркая, ранение оказалось довольно серьезным, плечо начало гнить, и мне пришлось ехать в госпиталь. Когда я уезжал, к машине подошли проводить меня офицеры и начальник штаба полка майор Федирко. Я ему сказал: «Послушай, Федирко, когда будешь писать приказ о награждении, дай медаль «За отвагу» Володе Румянцеву, ведь он не испугался, не бросил меня, а притащил к своим». Медалями от имени Президиума мы награждали сами. Выписавшись, я был направлен в отдел кадров бронетанковых войск 1-го Украинского фронта. Но я решил еще заехать в бывший свой 356 гв. САП, который стоял на Сандомирском плацдарме. Меня встретили там хорошо, но стариков там осталось мало, кто был ранен, кто убит. Мы собрались у полковника Пархоменко, пришел замполит майор Ладейщиков, начальник штаба майор Федирко и уполномоченный отдела контрразведки капитан Беседин. Как и водится, за чаркой вспоминали прошедшие бои, кто как себя вел, кто где сейчас находится, какие получили награды.


Я спросил начальника штаба, наградили ли Володю Румянцева. Тут вмешался в разговор контрразведчик, и рассказал вот какую историю. Он уроженец города Каменец – Подольского, и был завербован немецкой разведкой. В Полтаве окончил разведшколу и высшую разведшколу в Германии. У него была задача служить в рядах Советской Армии, в танковых частях и передавать немецкому командованию о действиях Советских танковых соединениях и объединениях. Он имел при себе передатчик и должен сообщать немцам о передислокации танковых соединений. Но его вовремя обезвредили. Такие случаи встречались. Я помню, уже воюя в Польше, задержали одну молодую очень красивую полячку, больную венерической болезнью, у которой была задача заразить как можно больше советских офицеров, особенно танковых, авиационных и артиллерийских частей. Был еще такой случай. Когда освобождали западную Украину, вслед за Армией возвращалось население в свои освобожденные города и села. И вот за одной из наших мотострелковых частей двигались местные жители, и они уже успели примелькаться солдатам и офицерам. Среди них была одна красивая девушка, которая приглянулась адъютанту одного мотострелкового батальона. Как-то он пригласил ее к себе в дом, в котором остановился со своим ординарцем. Она пришла, ординарец принес обед, и конечно, флягу с водкой. Когда они пообедали, выпили, ст. лейтенант стал к ней приставать, пытался ее обнять и у нее выпал пистолет. Она хотела поднять его, но он ее оттолкнул и сам поднял пистолет, приказал ей сесть в угол и не двигаться. Затем позвонил уполномоченному контрразведки, чтобы он зашел к нему. Когда он прибыл, адъютант рассказал, что случилось. Они тут же вызвали женщину – врача, и приказали обыскать ее. Врач нашла у нее на груди небольшую рацию с радиусом действия до 700км. Эта девушка тоже была завербована немецкой разведкой, двигалась за нашими частями и передавала немецкому командованию о наличии и передвижении наших войск. Погостив в полку, надо было ехать в штаб фронта за назначением в другую часть, но по дороге у меня заболела рука, раненая в Новоград-Волынске, и мне пришлось ехать в госпиталь. Там мне вынули два больших и несколько мелких осколков, пришлось около двух месяцев пролежать в госпитале. После выздоровления, я получил назначение в 3 гв. танковую Армию, которой командовал генерал-полковник П.С. Рыбалко, заместителем командира самоходно-артиллерийского полка, который стоял на Сандомирском плацдарме. Но в полку я пробыл недолго, снова заболела рука, опухла, воспалилась, и мне снова пришлось снова возвращаться в госпиталь. Там я пролежал дней 20, к этому времени был освобожден Львов, и госпиталь переехал во Львов. На этот раз я уже не спешил выписываться, лечил руку, пока она полностью не зажила окончательно. В полк я вернулся только зимой 1945г. Получив в штабе фронта направление в 3 гвардейскую танковую Армию, в 9 мех. корпус заместителем командира 3173 Самоходного артполка, я отправился в полк, который находился в лесу, километрах в 25 от Сандомира. В штабе фронта меня предупредили, чтобы я поторопился,


т.к. полк можно уже не застать. Чувствовалось, что вот-вот начнутся большие бои, Первый Украинский фронт перейдет в наступление. По дороге в полк произошел интересный случай. Как-то я с группой офицеров ехал на попутной машине, чтобы добраться до своих частей. Из-за поворота выскочил обыкновенный гусь, а за ним солдат с автоматом. Когда солдат добежал до нас, появилась вереница легковых автомашин. На передней ехал командующий Армией Рыбалко, и напротив нас его машина остановилась. Он подозвал того солдата, и я почувствовал себя неловко, ведь за мародерство в армии очень сильно наказывали, и я подумал, что командующий накажет солдата, да я и на меня заодно, как на старшего среди офицеров, наложит дисциплинарное взыскание или отдаст под суд, а там и ОШБ с разжалованием. Рыбалко, смотрю, очень сердитый. Солдат подбежал к командующему, тот спросил его: -Что это ты делаешь? -Ловлю гуся, - бодро ответил солдат. -А он твой? -Так точно, товарищ командующий. Вот как убежал из под Сталинграда, так я за ним оттуда и гонюсь, и никак не могу поймать. Командующий больше ничего не сказал, скомандовал шоферу: «вперед» и весь кортеж уехал. Солдат снова побежал за гусем, догнал его и убил. Его остроумный ответ выручил и его и меня. В полк я прибыл в ночь с 11 на 12 января 1945 года, представился командиру полка, он ввел меня в курс дела. Оказывается, полк уже назавтра должен был вступать в бой вместе с мехбригадой полковника Шевченко. Я попросил командира полка представить меня штабу и командирам подразделений. Он понял меня и дал команду вызвать к нему офицеров штаба и командиров подразделений. Когда они прибыли, мы познакомились, и я их предупредил, что завтра до выступления я пройду по всем подразделениям, чтобы познакомиться с личным составом. И хотя я знал, что всех, конечно, не запомню, зато они запомнят меня на случай, если я буду отдавать приказы. Наш полк должен был наступать двумя колоннами, с одной колонной будет штаб и командир полка, а со второй я. Как сейчас помню, шел густой, густой, крупный снег. 12.02.45. общевойсковая Армия прорвала оборону противника и наша 3 гв. танковая вошла в прорыв, а за нами следом и 4 танковая Армия генерала Лелюшенко. Обе Армии вырвались на оперативный простор, двинулись к германской границе, сметая немецкие заслоны. Танковые Армии оторвались от стрелков в некоторых направлениях на 100 и больше километров. Полк с бригадой получил задачу наступать в направлении польского города Ченстохова. Немцы в городе организовали крепкий узел сопротивления, но наши части на плечах отступающих немцев сходу ворвались в город. Немцы цеплялись за каждый дом, каждую улицу, бросили на нас много бомбардировочной авиации, однако к утру город был занят нами. В Ченстохове был убит наш командир полка, здесь же мы его похоронили, и сюда же прибыл новый командир майор Шавлинский. Дав короткий отдых личному составу, полк стал наступать на г. Ратибор. Так, уничтожая постепенно немецкие узлы сопротивления, войска уверенно


двигались к немецкой границе. На подступах к Ратибору был тяжело ранен в спину командир, майор Шавлинский, и в командование полком вступил я. Полк вышел к границам трех государств: Германии, Чехословакии и Польши. В районе Рыбника и Рацибужа противник оказал нам сильное сопротивление, шли очень тяжелые бои, а около Рыбника в засаду попала наша корпусная разведка, и полностью была уничтожена. Немец продолжал оказывать упорное сопротивление, наше продвижение затормозилось. Однако 7 танковый корпус быстро продвигался вперед, хотя наш корпус и сковывал его силы. Боясь окружения, противник организованно отступал, и надо было сломать его организованную оборону и заставить его бежать. От Рыбалко мы получили приказ наступать на Одер, где для нас готовилась переправа. К утру мы подошли, погода была пасмурная, но вся армия успешно переправилась, и с ходу заняла город Ополе. Обойдя Бреслау, наступление повели в направлении Баутцен. За этот город немец упорно сопротивлялся, но тем не менее, город был занят. Мы организовали круговую оборону по реке Шпрее. Оборону держали части 2-й Польской Армии. Крупными силами, немец пошел в наступление с задачей выбить нас из Баутцена. Мы получили приказ отходить за реку Шпрее, т.к. могли попасть в окружение. Это и произошло, некоторые наши части были окружены. Мы с начальником штаба находились в подвале одного из домов, и оттуда дали распоряжение батареям перейти реку, иначе можно было остаться в городе в окружении, т.к. мост через реку будет взорван. А у нас только и оставался один мост для переправы танков и одна пешеходная переправа. Мы уходили последними. Когда услышали взрыв моста, от реки мы находились на расстоянии 1,5-2 км. Мы очень беспокоились, зная, что по реке держат оборону польские части пехота, артиллерия и очень много было сосредоточено танков. Мост через реку взорвали, и нам нужно было уходить. Я, начальник штаба, радист и ординарец направились к пешеходному мостику через реку. Перейдя его, мы обнаружили, что польские части и наши ушли в северном направлении, нам ничего не оставалось, как уничтожить рацию и налегке двигаться на Север вдогонку своим частям. К этому времени немец занял Баутцен и замкнул кольцо вокруг наших стрелковых и танковых частей. В окружении остались командир стрелковой дивизии и заместитель командира танкового корпуса генерал Максимов. Они организовали оборону, но оба были ранены. Их посадили на танки и приказали танкистам прорваться через кольцо и доставить их в госпиталь. При прорыве танк был подбит, командир стрелковой дивизии был убит, а генерал Максимов попал к немцам в плен. Его нашли в Праге в немецком госпитале с ампутированной ногой, но мертвым. Немцам некогда было лечить не то что наших, а даже своих, и у него началось заражение крови, и он умер. Когда к Баутцену подошли части общевойсковой армии при поддержке танков, Баутцен был захвачен. Мы получили приказ наступать на Бунцлаво?, форсировать реку Шпрее и подходить к Бреслау. Немцы яростно защищали Бунцлаво, но удержать город они не могли, и стали


поспешно отступать за реку Шпрее, яростно сопротивляясь, в течении нескольких часов бомбили город беспрерывно партиями 15-25 бомбардировщиков. В это время в Бунцлаво приехал генерал Рыбалко. Мы с командующим мехбригады полковником Шевченко стояли около дома. Рыбалко шел по противоположной стороне, где был какой-то скверик. В это время немцы стали бомбить город. Солдаты кричали командующему, чтобы он шел под прикрытием домов, но он шел вдоль сквера. Тогда из одного дома выскочили 4 солдата, и взяв генерала на руки, как он не сопротивлялся и унесли в подвал, и тут же на этом месте разорвались две авиабомбы. Когда кончилась бомбежка, мы вышли на улицу, подошли к командующему, полковник доложил обстановку. Командующий велел немедленно захватить переправу через реку Шпрее и продвигаться дальше. До прихода стрелковых частей выставить охрану к дому, в котором когда-то размещался М.И. Кутузов и выставить почетный караул у могилы, где похоронено его сердце. Попрощался с нами и направился к своей машине. Мы с полковником сказали: «Приезжайте еще, товарищ командир, к нам». Он улыбнулся и сказал: «Как к Вам ездить, если командующим начинают командовать солдаты, да не просто командовать, а с применением силы». Его адъютант записал фамилии всех тех четверых солдат, и все четверо были награждены. В районе переправы я попал под бомбежку. Невдалеке от меня разорвалась авиабомба, и взрывной волной меня отбросило в сторону, а один осколок попал в лицо около левого глаза. Я потерял сознание. Пришел в себя только в медсанбате, но совсем оглохший и немой. Оттуда меня эвакуировали в госпиталь в город Ченстохова и там ко мне постепенно стали возвращаться речь и слух. Слух восстановился довольно быстро, а вот разговаривал я плохо, сильно заикался. Очень плохо восстанавливалась память, я помнил хорошо начало наступления с Сандомирского плацдарма, но не мог вспомнить ни своего номера, ни фамилий офицеров полка. Пролежал я в госпитале больше месяца, здоровье немного окрепло, речь постепенно восстанавливалась, но еще слегка заикался, особенно если волновался. Как только начну заикаться, сразу принимаю лекарство полстакана воды и десять капель нашатырного спирта. Когда выписался из госпиталя, направился в штаб фронта, получил назначение в 215 танковый полк 7 мехкорпуса 25 танковой бригады. Взаимоотношения в этом полку сложились хорошие, а вот командиром полка полковником Павленко надо бы желать лучшего. Он был уже пожилой и чувствовал, что я прислан в полк, чтобы вскоре занять его место. Во время боев он проявлял нерешительность, боялся рисковать. Без риска, без быстрого принятия решения бить врага трудно, даже невозможно. Но он был хитер, часто плохо себя чувствовал, и полком командовали его заместители. Во время боевых действий он во всем соглашался со своим штабом, со своими помощниками, был какойто вялый, слабовольный, но как только полк выходил из боя, его было просто не узнать, – он менялся до неузнаваемости: высокомерный, жесткий, со всеми своими подчиненными обращался грубо. О нем были плохого мнения комбриг и комкор. Он знал, что если подберется ему замена, то его с полка свергнут. Вот и воспринял он меня как офицера, прибывшего на его место. Я все делал согласно воинскому уставу, придраться ко мне не было причин.


У него был ординарец – хам из хамов, но полковник в нем души не чаял, его побаивались даже некоторые офицеры. Помню, были мы на отдыхе. Дежурный по части приказал ординарцу командира полка вызвать врача, чтобы тот снял пробу на кухне. Однако последовал ответ: «Ты пошли кого-нибудь другого, мне это не по пути», и сам пошел. Дежурный велел ему остановится, но он недовольно махнул рукой и не остановился. Все это происходило в моем присутствии. Видя такое грубое нарушение, я крикнул им, чтобы они подошли ко мне, и спросил дежурного почему он не потребовал от ординарца выполнить распоряжение, на что он ответил: «а что я смогу с ним сделать?». -«Заставить выполнить приказ, вплоть до применения оружия». Я дал команду дежурному идти в караульное помещение, взять солдата и прийти сюда. Он ушел, а ординарец спросил разрешения уйти, «не то командир полка будет ругаться». Я ответил: «Сейчас пойдешь. Под арест на 10 суток». Он хотел было уйти, но я сказал: «Сделаешь от меня шаг, – застрелю на месте.» Скомандовал ему «смирно» и стал ожидать прихода дежурного. Подошел дежурный с солдатом, и я сказал: «Во дворе, где я живу, есть амбар. Закрой его там и выстави охрану, а я пришлю тебе записку об аресте ординарца на 10 суток». Дежурный отправился выполнять мой приказ, а я к командиру полка. Придя к нему, я доложил, что за невыполнения распоряжения дежурного по части я посадил под арест его ординарца. Командир приказал его отпустить. Я ответил, что свой приказ не отменю, и что советую оставить все как есть, иначе я сейчас же буду вынужден поехать прямо к командиру корпуса и доложить о Вашем поведении. И добавил, что сейчас иду к замполиту и попрошу собрать партбюро, чтобы поправили одного из нас, кто неправильно действует. После чего он не стал отменять моего распоряжения. После этого, как-то мы собрались: командир полка, я, замполит и начальник штаба. Я обратился к командиру полка: «Товарищ полковник, прошу Вас, возьмите себе другого ординарца, отправьте этого в роту автоматчиков, он ведь совсем обнаглел, уже никому кроме вас не подчиняется, да и с Вами за панибрата». Меня поддержали замполит и начальник штаба, и командиру ничего не оставалось, как согласиться с моим предложением. Он попросил начальника штаба подобрать ему ординарца, я вызвал командира роты автоматчиков и сказал: «К тебе возвращается автоматчиком ординарец командира полка, будь с ним построже, чтобы он стал таким солдатом, как��м был до того, как его взял к себе командир полка». Надо сказать, что после этого не было ни одного случая, что кто-то проявил недисциплинированность. После этого у нас с командиром отношения стали еще хуже, доходило и до того, что брались за оружие. Однажды у нас вышел спор, и он, чтобы пригрозить мне, хотел вынуть оружие, но я вынул пистолет раньше и сказал: «Если ты только вынешь свой пистолет, я тебя застрелю». И в это время зашел к нам начальник штаба корпуса, генерал-майор Баринов. Он спросил, в чем дело. Он доложил, но все искаженно. Генерал приказал доложить мне. Я доложил и сказал, что вместе мы работать не сможем, и добавил, что с полковником Павленко никто не срабатывается: во время боя он болен, на отдыхе груб и высокомерен. То же самое сказали начальник штаба полка, замполит,зампотех, зампохоз. Хорошо о нем может сказать только врач, с


которым он в большой дружбе, но эта дружба не боевая, а лакейскоугодническая. Генерал сказал, что доложит об этом командиру корпуса, и он решит, как быть, и приказал, чтобы никаких конфликтов между нами не было. Решение командира корпуса не заставило себя долго ждать, прошло несколько дней и был получен приказ полковника Павленко был откомандирован в распоряжение ОК БТ и МВ Фронта, а командиром полка был назначен я. В полку была здоровая, боевая и дружная атмосфера. Сперва был удручен врач, но в дальнейшем и он влился в наш коллектив, и не жалел, что расстался с полковником. …Корпус наступал в направлении на Берлин, но участвовать в боях за Берлин нам не пришлось. В Праге было восстание против немецких захватчиков, и надо было помочь чехам двигаться как можно быстрее. И мы через Раву Моравскую, Брандис, уничтожая во встречных боях и преследуя противника, наступали на Прагу. И 8 мая 1945 года наш полк вступил в Прагу. Жители города очень тепло нас встретили, обнимали и целовали и кричали: «Назуар Товарищ!». Вечером 8 мая мы узнали, что Германия капитулировала, и нам просто не верилось, что война кончилась. Началось всеобщее ликование, салют из всех видов орудий, танцы, песни. 10 мая узнали, что Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции. Вся Прага по-весеннему была в цветах, советских солдат и офицеров приглашали в гости. Наш полк получил приказ сосредоточиться в населенном пункте Челаковицы. Я сразу туда выслал квартирьеров, и 11 мая к вечеру полк прибыл к месту. На окраине нас встретили квартирьеры. Ко мне подошли 4 человека из местных жителей, и попросили разрешения угостить солдат и офицеров, во многих дворах были выставлены столы со всевозможными угощениями. Я разрешил. Утром я велел дежурному выстроить полк на площади. Свой полк я просто не узнал, весь личный состав сиял в выстиранном обмундировании с чистыми подворотничками и в начищенных сапогах. Пока солдаты и офицеры отдыхали, хозяева выстирали и выгладили им одежду, накормили и конечно, опохмелили..


Простояв в Чехословакии до середины июня, корпус получил приказ передислоцироваться в Венгрию и сосредоточиться в городах Дьер, Горна, Мадьяра вара, Чорна. Полк колонной выступил в направлении Вены. Дойдя до Австрийской станции Церсдорф, мы простояли там около месяца, и наконец, получили приказ: колесному парку двигаться по маршруту: Вена – Шопрон – Чорна, а боевым машинам - дождаться ж\д платформы, погрузить машины и ехать в Братиславу, Будапешт, Дьер, Чорна. Когда я приехал в г. Чорна, у меня разболелась нога, и я зашел в местную больницу. Меня там немного подлечили, и там я познакомился с врачом-женщиной по национальности мадьяркой, уж больно хороша была мадьярка. Долго я ее помнил, она все просила, чтобы мы поженились, и я остался жить в Венгрии, конечно, я на это не согласился. Она была согласна уехать самой в Советский Союз, и ее родители уже на это согласились. Но я то еще не думал жениться. Если и думал жениться, то на Нине Немовой, на которой и женился в 1946 году, с которой прожил всю жизнь, и считаю, что выбор у меня был самый правильный. Живу я с ней хорошо, друг друга любим, воспитали с ней сына и дочь, они оба закончили Ленинградский политехнический институт им. М.И. Калинина… Череповец, 1979


Отрывок из старого письма, адресованного Новоградским пионерампоисковикам 70-хх годов от автора книги -воспоминаний "Через пламя войны",участника освободительных боёв за город Ф.Я.Кисельникова: "... фото очень нужно! И всё, что узнаете от хозяев, отпишите мне. В доме №5 жили:личный адъютант Генерала ст.лейтенант В.С. Кудрявцев, л-т Жердев и другие офицеры штаба. На этой же улице жили и размещались работники политотдела 287й сд, штаб. Вот узнайте у жителей ,в каких домах! Это было бы хорошо и вам и нам знать! Получил я вырезку из Радянського Прапора, « Бойова листивка». Т. Иванов от 1.01 76г. О Королёве. Спасибо за информацию. Что я знаю о Королёве, спрашиваете Вы. Аоексей Королёв – комбат 2-го батальона 111-й танковойбригады. Он отличился в боях за станцию Чеповцы Коростенского р-на. И эта листовка рассказывает об этом подвиге Алексея. С нашим батальоном в город вошёл комбат этой бригады В.М. Чередниченко. На улице Владимир был ранен в руку. Я об этом писал Вам. Я не берусь утверждать входил, или не входил батальон к-на Алексея Королёва в город. Ведь танкисты обошли город с Запада, оседлали дороги все и обеспечили 20-й мотострелковой бригаде и полкам нашей дивизии борьбу в городе и очистку его от фашистов.Танкеров в городе было немного. На максимальных скоростях они не врывались. При штурме городов этого не делается. Они у Чижовки переправились через Случ и по Коростенскому шоссе вышли западнее города. С приветом и добрымипожеланиями – успешно закончить всему коассу учебный год! Всем классом – в десятый, а оттуда в институт! А пока ходите в это новоград-волынское здание, которое дарит Вам знания. Ф.Я. Кисельников"

Источник: http://zwiahel.ucoz.ru/forum/4-216-1


Отрывок из книги-воспоминаний "Через пламя войны" участника освободительных боёв за город Новоград-Волынск Ф.Я.Кисельникова Глава 2. Ночной удар с тыла. "...Действуя смело и решительно, первая рота Н. А. Гурошева обощла село с севера, а вторая – л-та С. М. Канева - с юга. Они ворвались в деревню, быстро покончили с небольшим гарнизоном врага (часть немецкой автороты) и вышли на шоссейную дорогу. Затем батальон развернулся фронтом на юг и начал продвигаться к Новоград-Волынскому, преследуя остатки немцев. Третья рота л- та П.А.Соколова одним взводом выбила врага из Наталевки. Главные силы батальона с мерами охранения подходили к северо-западной окраине города со стороны вокзала и рабочего поселка. Они соединились с танковым батальоном к-на В.М.Чередниченко и оседлали дороги на Корец, Коростень и Шепетовку.... ...Командир батальона поставил задачу ротным – атаковать противника у вокзала и складов, в дальнейшем наступать по улицам в направлении к Случи. Минометчикам А. Д. Долгова и танкистам В. М. Чередниченко поддерживать атакующих. «А завтракать когда будем? Бойцы-то без еды и отдыха околели» - спросил ком. пулеметной роты Н.П.Лежнев. «В городе позавтракаем. Захватите склады - там, наверное, есть и продовольствие» - ответил капитан. Командиры переглянулись и усмехнулись. «У меня на танк по 5-6 снарядов. В город поведу только три танка», - заявил Чередниченко. «Это дело ваше. Вы мне подавите у вокзала огневые точки. А моторы танков пусть работают, с шумом мы ворвемся к фрицам на завтрак». Перед атакой комбат пошел в 1 роту, замполит л-т А.Алексашин - во вторую, парторг Г.С.Степанов - в третью, комсорг Алексей Баев - к минометчикам. Несмотря на усталость и голод у всех было боевое настроение. По сигналу воины дружно пошли в атаку. Раздались мощные призывы комсомольцев и коммунистов: «В атаку! В атаку! В атаку! Впере-е-ед!»... Командиры и бойцы выбивали пьяных фрицев из домов, сараеаев, подвалов. А где они сопротивлялись - уничтожали. Когда штаб 1 батальона 866 полка вышел на улицу против вокзала, то в спину им раздались автоматные очереди. Остановился командирский танк В.М.Чередниченко, капитан открыл и кричит комбату: - Лезь в танк! Убьют тебя! Свистели пули, ковыряя и плавя снег. Бойцы попадали в кювет, другте прижались к танку. - А как же я буду управлять ротами? Нет, избавь от этого! Капитан Чередниченко ранен в руку. Комбат Кисельников (автор этих строк) приказал командиру 1 роты: - Пришлите отделение проверить чердак вокзала! Наши воины окружили здание, а затем с чердака сняли З6 гитлеровцев 3 роты 8 штрафбата, сдавшихся в плен." Источник: http://zwiahel.ucoz.ru/novograd/vojna/kiselnikov/table_kiselnikov.html


С форума сайта Новоград-Волынска: Тема: Освобождение Новоград-Волынского. "В сумерках разведчики танкового корпуса и 287-й стрелковой дивизии сняли вражеские дозоры. По тонкому льду, проваливаясь в воду, бойцы выделенной в передовой отряд мотострелковой роты танкового батальона 175-й танковой бригады под командованием капитана В. М. Чередниченко несли на себе боеприпасы, минометы и пулеметы. Большую помощь оказали им воины 194го отдельного саперного батальона. Переправившись через реку, мотострелки атаковали противника. Застигнутый врасплох, враг бежал. В этом бою отличились сержанты Н. И. Швецов и М. И. Бондарь — в рукопашном бою они уничтожили пять фашистских солдат, а двух захватили в плен. В ночь на 1 января переправившийся на плацдарм танковый батальон овладел станцией и северо-западной частью города. Удар по железнодорожному узлу и военному городку был нанесен ровно в полночь. Танкисты ворвались на Корецкую улицу и вышли к привокзальной площади. Со стороны северного шоссе в город вошел, сняв боевое охранение, батальон 20-й мотострелковой бригады. Его действиями руководил заместитель командира бригады подполковник В. Н. Сидоров. Вслед за передовым отрядом 175-й танковой бригады к западной окраине Новоград-Волынского подошли главные силы корпуса. 111-я и 175-я танковые бригады совместно с 1829-м тяжелым и 41-м самоходными артиллерийскими полками полукольцом охватили город с запада и блокировали пути отхода противника. 318 советских воинов, отличившихся в боях за город, получили высокие награды, в том числе 225 воинов 25-го танкового корпуса. Среди них были генерал-майор танковых войск Ф. Г. Аникушкин, генералмайор П. С. Ильин, полковник И. Н. Грановский, подполковники И. Ф. Шалыгин, Д. Ф. Гладнев, А. Н. Петушков, В. Н. Седов, Г. С. Туров, майоры А. Д. Бекетов, И. Н. Воронов, Н. Н. Генин, М. С. Королев, К. Н. Залетов, Н. С. Петухов, капитаны В. М. Чередниченко, А. С. Королев, А. П. Крылов, старший лейтенант М. С. Сергиенко, сержанты С. М. Дынькин, Н. И. Швецов, М. И. Бондарь. Наши войска захватили в городе 15 крупных складов с продовольствием, горючим, боеприпасами."

http://zwiahel.ucoz.ru/forum/4-216-1


Нина Чередниченко с сыном Коленькой


Владимир Мефодьевич и Нина Васильевна с сыном Колей и дочерью Наташей.


Владимир Мефодьевич с дочерью Наташей и внучками Настенькой и Оленькой


Владимир Мефодьевич, Нина Васильевна, Наташа, Коля, бабушка Инна Ивановна, Вера Васильевна с сыном Сергеем


Владимир Мефодьевич Чередниченко (20 сентября 1918г. – 23 мая 1994г.) родился на Украине, г. Макеевка, Донецкой области. Отец – Чередниченко Мефодий Филиппович, 1890 г.р., мать – Пелагея (Полина) Васильевна, 1892/1895г.р. В 17 лет закончив школу, учился в кулинарном техникуме, затем в военном училище, присвоено звание лейтенанта. Воевал, был танкистом, закончил войну в звании капитана. Неоднократно был ранен. Сохранилась благодарственная грамота от главнокомандующего группой войск Красной Армии, маршала И. Конева. После войны работал в Малой Вишере на кирпичном заводе, на приисках в Магадане, в Череповце на сталепрокатном заводе до 1987 года. Жена – Чередниченко Нина Васильевна (1920-2011), сын Чередниченко Николай Владимирович, 1946г.р., дочь – Андреева Наталья Владимировна, 1952г.р., внуки: Ольга, 1978 г.р., Анастасия, 1978 г.р., Алексей, 1979г.р. правнуки: Никита, 1997г.р., Софья, 2000 г.р., Андрей, 2010 г.р. Умер в возрасте 75 лет (легочное сердце, легочно-сердечная недостаточность 3 ст.), похоронен в г. Череповце.



Result