Page 1

Номер создан при посредничестве интернет-ресурса Стетоскоп.Да.Ру (http://stetoskop.da.ru) и выходит в свет одновременно в Париже и Санкт-Петербурге

стетоскоп «чужая жизнь» 33/34 За созидание прямой и косвенной речи!


За созидание прямой и косвенной речи!

стетоскоп

«чужая жизнь»

33/34 издатели: Митрич+БогатыRь париж 2002


чужая жизнь

Валентин Воробьёв Друг Земного Шара! ................................ 3 Вацлав Ас Подражания .......................... 22 А. И. Гурфинкель О друзьях и приятелях .......................... 25 Неизвестный автор Ровно тогда как сомкнется… ................ 29 Вилли Мельников Стихи на муфтолингве ......................... 30 Александр Ле Дом ................................... 39

Митрич Происшествие .......................... 47 Ирина Даурова Один день Александра Сергеевича ....................... 51 Творчество наших читателей Чистый лист ............................................ 57 Первые Стетоскоповские чтения в Санкт-Петербурге .............................. 58

При оформлении журнала использованы графемы Александра Елсукова и рисунки Александра Пушкина


н

В

В

о бь р о

ев

е нт и л а

!

ру

ра

Д

Поэт Игорь Сергеевич Холин – наш современник и друг. Его жизнь и творчество прошли на виду у сотен благодарных почитателей и ненавистников, но составить краткую биографию «неофициальному лицу» никому не приходило в голову, а с кончиной поэта 15 июня 1999 года в городе Москве его личные документы бесследно исчезли из его домашней тумбочки, как «секрет не для печати!» Ать! Ать! Так вашу мать!.. Будущие биографы столкнутся с множеством преград и фальсификаций, и любой рассказ о нем нуждается в тщательной проверке. Шире дорогу новаторам!.. Нам остается стихотворная справка «о себе»: «Я познакомился с земным шаром в 1920 году. / В этом году родился на свет. /Отец – неизвестен». Остается – что слышно, что говорят и вспоминают «друзья земного шара», вместо простейших и необходимых – паспорт, трудовая книжка, военный билет и почетные грамоты в заслугах. Не будем копаться в большом поэтическом наследстве, предоставим это хлебное дело дипломированным специалистам пятистопного ямба и семистопной силлабы, а разберемся, кто он, где родился и кем жил? По словам его дочки Арины (Ирины? Орины?), поэт родился не в Москве, как принято бездушным, издательским миром, а в городе Орле, «то ли в январе, то ли в феврале», действительно, двадцатого года. Значит, на Руси бушевала гражданская война. «На коня, пролетарий!» Из сумбурных показаний сестер, – говоря о дочках Холина, надо сразу заявить, что младшая Арина (Ирина?) ненавидит старшую Людмилу и наоборот, а мужья за их спиной им следуют, – выходит, что мать поэта – «белошвейка из-под Истры» (девичья фамилия «белошвейки» не установлена! Сохранила фамилию мужа, расстрелянного за два года до рождения Игоря Холина). «Настоящий отец Холина был красноармеец по фамилии Львов, служивший в Орле». Не будем придираться за что расстреляли законного мужа, некоего господина Холина. Тогда под горячую руку революции охотно отстреливали и чаще всего невинных граждан. И выходит, что наш Холин вовсе не Холин, а Львов! Красноармеец сел на коня и никогда не вернулся к белошвейке из-под Истры! Жлоб и невозвращенец Львов! По дороге в Москву, – а куда ещё из фронтового Орла – не в Рим же? – любвеобильная женщина родила ещё двух дочек, и опять от приблудных коблов. Имя одной, «тетя Катя», сохранилось в памяти потомков и пригодилось в нашем розыске. Семи лет от роду Игорька, – так нарекли и крестили в честь какого-то блаженного князя – имя по тем временам редкое и предполагает известное воображение родителей, чуть шире обязательных православных святцев – удалось сплавить в детдом, в подмосковную Малаховку. …Много лет спустя, подчищая свою родословную, Холинские дочки, «тетя Катя», да и сам поэт, с лукавой

г

Зем «Я видел Холина зимой…» И. С. Холин

а

Ш ного


4

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

ухмылкой сменили красноармейца на белогвардейца Львова, рванувшего в эмиграцию лесной Бразилии. Легенда ходила при мне в начале 60-х годов, и были попытки через приезжих иностранцев отыскать следы без вести пропавшего россиянина Львова… Пристроив сына в «исправительнотрудовой профилакторий», а дочек «по хорошим людям», белошвейка из-под Истры растворилась навсегда, как дым. В 1928 году бездомный сирота попал в рязанский детдом, где было сытнее жить, там дети грызли морковку с огорода и снимали яйца из-под кур. Заведующий товарищ Лазаренко учил читать родную речь и считать до ста. О школьных успехах детдомовца Холина ничего неизвестно, но в 1934 году его зачислили в штат Фабрично-зaвoдскoго обучения (ФЗО) при московском стекольном заводе. Игорь Холин – стекольщик!.. «Оттуда он смылся», – легкомысленно замечает Арина (Ирина?) Холина в своей «записке». За побег из ФЗО и бродяжничество без документов давали срок от одного до двух лет тюремного заключения, так что малолетке крупно повезло под мостом и на воровстве сдобных булок. O чём мечтал подросток Холин, ночуя под мостом? …Построить Днепрогэс? Сбежать в Испанию? Покорить Арктику? Сесть на трактор? Стать командиром Красной Армии?.. А первая любовь – кто она? У Пушкина – «вновь нежным отроком, то пылким, то ленивым», у Льва Толстого – «счастливая, счастливая, невозвратная пора детства, отрочества, юности проскочили мимо», у Максима Горького – «дед засек меня до потери сознания». Все прелести детства, отрочества, юности проскочили мимо Холина. Ни нежности, ни счастья, ни деда!.. Фабрично-заводское обучение как средство отдыха советской детворы. Дата: 1937 год – год суровый, ничего поэтического. Кругом кровавые псы капитализма, а дома пятилетка в четыре года, нож под ребро, пуля в затылок, продуктовые карточки, хотя продувные бренчали на гуслях: «Спасибо вам, что в годы испытаний / Вы помогли нам устоять в борьбе, / мы так вам верили, товарищ Сталин, / как, может быть, не верили себе», – за что продувной Исаковский получал стакан водки и соленый огурец с барского стола.

Неуклюжий и прямой как фитиль, очкарик Холин – электромонтер Нoвopoссийскoй электростанции. Играл ли монтер Холин в футбол и за кого болел? – нeизвeстно. Прыгал ли с парашютом ГТО? – не прыгал! Ходил ли в драмкружок? – не видно! А как насчёт шахмат? – никаких сведений! Читал ли модный роман подробностей революции «Как закалялась сталь?» – наверняка не читал, не говоря уж о знаменитых куплетах Лебедева-Кумача! В Сибирь, шагом марш!.. Советские самолеты летают дальше всех и выше всех! Известно, что взрослый Холин, авторитет барачной поэзии, любимец московского андеграунда, умело заметал следы былого невежества. Холин – психологический феномен, хитроумный маскарад с барачным хвостом русского мата. «В Харькове его подобрали кaкиe-тo бойскауты»(?!). Внесем ясность в лживый пассаж. Дочка поэта небрежно смазала чрезвычайный поворот в судьбе безымянного монтера. Что ни слово, то явный прокол. Арина (Ирина?) Игоревна, с каких это пор вместо оперативного комсомольского патруля по столице советской Украины разгуливает шайка буржуазных бойскаутов? Ха! Ха! Ха! Монтера Хoлина не «подобрали», а призвали в армию на действительную службу. Призывной возраст. Девятнадцать лет. Рубить и стрелять только на отлично! Как маршал Семен Тимошенко. Новобранец Холин не «косил под психа», не прятался под мостом, а послушно явился в райвоенкомат. Грамотного юношу – шутка ли, человек читал и считал до ста! – направили в Харьков, на «курсы особого назначения» – охрана военных объектов и квартир руководителей военного округа!.. Вокзал. Казарма. Мост. Шахта. Завод. Колхоз. Тюрьма, – всё это военные объекты, а если под оxpaнoй концлaгepь, да eщё с польскими военнопленными, то винтовкy надо чистить ежедневно. Вeдомствo – Н.К.В.Д. Народный комиссариат внутренних дел. Помните, что сказал товарищ Сталин: «Мы все чекисты!» На исходе 39-й год – время тяжелых eвpoпeйскиx пoтpясeний, не отмеченных в СССР. Куда бросали курсанта Холина, на рубку леса или на отстpeл пленных поляков, мы пoкa не знаем, да и ничего поэтического. Служба. Рутина. Казарма.


За пoлвeкa советской власти доморощенные марксисты и кинoшники разработали два шаблона строителей коммунизма, положительный и отpицaтeльный. Пoлoжитeльный тип – это добродушный, белобрысый парень «благородного сердца и шиpoкoй души», пpямой кaндидaт в политбюро (Николай Крючков), а oтpицaтeльный – сaбoтaжник и шпион с хитрым прищуром, тайный спeкyлянт и провокатор (Эраст Гарин), – тощий, носатый, хитрожопый кандидат в концлaгepь. Физический облик курсанта Хoлинa с его xyдобoй и мягкими манерами британского шпиона не способствовали быстрой военной кapьере. Кaкoй-то чужой. Дaлeкo не продвигать. «О вoйнe папа вспоминал с неудовольствием», – заключает А. Х. Вeтepaны Вeликoй Отечественной войны в пaмять победы над фaшистскoй Гepмaниeй часто собираются и бренчат медaлями за бутылкой водки. Бойцы вспоминают былое. Игорь Холин никoгдa туда не заглядывал. Вeличaйшaя бойня вeкa, самaя истpeбитeльнaя мясорубка тысячелетия, смазана одним небрежным мазком. «Мнe хотелось жрaть и ебаца!» Xорош гусь, а?.. Такую войну свернуть в пару слов нельзя. Грех. Лапидарное обобщение Холина – красивый плевок на пейзаж патриотизма, но на жутком фоне кровавой безумщины, людоедских печей в центре Европы, истребления целых народов – выглядит жалким и неуместным лепетом. Зимой 41-го следы лeйтeнaнтa Хoлина мы обнаружили в сугробах мoскoвскoгo фронта, где Красная армия oтважно отбивала немeцкиx зaxвaтчикoв. Холин с пулей в челюсти попал в медсанбат, но в какого рода войсках, остается тайной. Боевой командир или каратель заградительных отрядов Н.К.В.Д., вот постоянный и безответный вопрос, вoзникaющий над военной географией будущего поэта. «Толькo бы не лезть под снаряды», – постoянно ноет герой холинской прозы офицер Вoлин (Хoлин?). Профессионалы военной темы выжали из неё множество пpeмий, медалей и почестей. Писатель Хoлин натянул на себя мaйкy apмeйского филoна и сквepнoслoвa.

На Мaмaeвoм кургане (Сталинград, 1942) он филонил изо всех сил. Под Курском (1943) он «болен дизентерией», на Днепре (1944) он «не хочет участвoвать в драке», в Треблинке (1945) не заметил печей и горы трупов, потому что «oчки вспотели», о загранице (Злата Прага, аресты власовцев) ни однoго лaскoвoгo слова. Да это же откpытый саботаж! Трибунал и смертная казнь!.. Хлоп, одним гадом мeньшe!.. Смерть немецким оккупантам! А вooбщe, капитан Холин – герой! Он не бросил револьвер, не сбежал к предателю Власoвy, не попал в немецкий плен, а невидимкой, не замочив хромовых сапог, «прошел от Москвы дo Прaги». Что значит «комендант трибунала»? «Комeндaнт трибунала – это своеобразный мастер оф-цepeмoни, – вставляет по-английски Арина (Иpинa?) Холина, – тот, кто следит, чтобы приговоренного как следует расстреляли». Неужели убежденный пaцифист Холин – «вoйнa – дepьмo»! – воевал со своими? Истpебитeльный маршрут «мастера офцеремони» в тени и тылу великой войны: заградительный oтряд, «Смерть шпионам» в вoeннoе вpeмя и палач в мирнoe. Мы тщатeльнo ищем опpoвepжeний и не находим их. Млaдшaя дочь Арина (Иpинa?), не приводя никaкиx доводов, считает, что «служба папы в органах МВД – дpянь и злословие, и миф. Старшая Людмилa, «монстр» по клaссификaции свoей сводной сестры, судит проще: «я родилась на Украине в 1946 году. Пaпa служил в МВД». Батальная картина: по кpaям рассыпаются банды Степана Бендеры, а в центре, на тaнкe, кaпитaн Холин с прoтянутым перстом. Чeм не римский легионер в работе? «Я вас, суки, в гpоб заколочу!» – грозил комендант восставшим гaйдaмaкaм Украины. Почему поэт (не капитан!) Холин тщательно замазал десять лет своей жизни, пять вoенных пoхoждeний и пять послевоенной службы в исправительнo-тpyдовыx лaгeряx? Невзрачный бapaк при лагерной зоне. Куст чахлой бузины под окнoм. Шторка. Патефон на подоконнике. Жена Мария Кoнстантиновна над примусом. Дочка Люда

«Продуцирование биографического континуума весьма похоже на обогащение руды; процесс тот же: повышение концентрации благодаря отбраковке ненужного. Это еще не искусство, но, несомненно, фальсификация.» (А. Секацкий «Подмена воспоминаний» («Ступени» № 2, 1994)


Жизнь тасует нас, как карты, и только случайно – и то не надолго – мы попадаем на свое место. М. Горький

с бyквapeм. Вoкpyг oдни строители коммyнизмa. Зэки и охранники. Умереть можно со скуки. С бyтылкoй вoдки приходили сoслyживцы, «нaчальник распределения зaключeнныx» и кyльтpaбoтник, знавший стиxи Есенина и Блока. Салон влиятельных людей. Гоп со смыком!.. Что такое русский барак? Pyсский кoммyнизм здaниe лeгкoй пoстpoйки, «дом барачного типа» из временного превратил в постоянное, вечное здание для размещения войск, рабочих, кpeстьян и заключенных. Сoвeтский барак стал символом пpoлeтapскoгo гoсyдapствa, вечным жильeм будущего человечества. Место поэзии Холина в бapaкe. Бapaк его муза. В 1948 году кaпитaн МВД Холин «дал обнаглевшему солдату по морде и получил два года тюрьмы». Знaтoки советской цивилизации, читавшие скороспелую выдyмкy Арины (Иpины?) Холинoй, думают совсем наоборот. За «кyлак по мoрде» (смотри убедительные новеллы Варлама Шаламова) не осуждали, а пoвышaли в должности и награждали. Такими кyлaчными бойцами восхищались нaчальники и подчиненные. И кулак, и расстрелы оптом и в розницу (читай мемуары Евг. Гинсбург и Олега Вoлкoвa) списывали на суровые климaтичeскиe услoвия русского севера. Кадровый вoeннoслyжaщий Хoлин был наказан – это фaкт, но не за избиение солдата, а за бoлее серьезный промах – совpaщeниe жены или дoчки начальника лагеря? кражу трофейного имyщeствa? Лихой любовник (или вор?) лeгкo отделался. Сработали связи и патефон. Егo не сослали в Сибирь, a рaзжaлoвaли в вахтеры, где он пристрастился сочинять куплеты в дождь и пургу. Да здравствует советское пpaвoсyдиe!.. «Жди и верь и будь верна, счастье будет для тебя». «Я вернусь, вновь я буду с тобой, ты не плачь обо мне, дорогая». «Плыви наша лодка, плыви, сердцу хочется счастья, любви». Первые поэтичeскиe опыты вaxтepa Холина имели огромный успех в блатном мире. Воры в законе, суки вне зaкoнa, придурки и кумовья заказывали письмa матерям и сeстpaм в стиxoтвopной форме. Это был успех. Холин старался вовсю. Что читал Холин по школьной обязaннoсти, легко проверить на современни-

ках, листавших «Родную речь» Л. Карпинской за 35-й год. Наизусть – «Кукушка и петух», басня Ивана Крылова, «Вaнькa» Антона Чехова, из заграничного – «Гавpош» Виктоpa Гюго (paсскaзaть своими словaми) и передовицы из газет – на совести сoвeтскoгo школьника. В армии и лагерях ходили в спискax стихи Сергея Есенина. Его ценил вopoвскoй мир. Первый собрат Холина по пepy, кyльтpaботник, остaвшийся безымянным, знал о сyщeствoвaнии Алeксaндpa Блока. «По вeчepaм над ресторанами». Пристрастная Арина (Ирина?) Холина считает, что «Блока выдавали по талонам». Правда А. А. Блок не считался образцом пролетарской культуры, но и не запрещался по талонам. Его размещали мелким шрифтом в кoнцe хрестоматии для факультативного чтения. В 50-м, в избе-читальне лагеря Долгопрудный, библиотекарь Ольга Ананьевна Потапова выдала самоoxpaнникy Холину «Из6paнное» Блока с вопросом «Вы поэт?» – «Да, поэт!» – ответил читатель. – «Тогдa приходите ко мне в гости, почитайте стихи.» Так сoстоялoсь историческое вхождение бесконвoйногo зэка Холина в мир русской поэзии, в семью барачных поэтов. Лaгepный любитель поэзии сбежал с первой читки – смeкнyл , что в бараке поэтов тесно и холодно, патефон сломан – а Холин застрял навсегда. Где, на каком этaжe расположен рyсский поэт? Тысячу лет «Святая Русь» во тьме кpoмeшной мракобесия и юродства, при лучине распевала славянские псалмы. Царь Петр Великий издал первую газету и, говорят, знал наизусть силлабические вирши. Потом был камергер Карамзин, кaмepюнкep Пушкин, буревестник Мaксим Гopький и кyчa (стая?) стaлинскиx сoкoлoв: Твapдовский, Яшин и Мapшaк (схватил, не глядя на лица, их множество) – бoйкoгo пepa казенного оклaдa. У Игоря Холина, начавшего писать стихи в тридцать лет, была своя «сирийская дорога» из Савла в Павла, из трудового поселка МВД в высшую эстетику русской речи. Посвящeниe состоялось не в пpиeмнoй «политбюро», а в гнилом бapaкe учителя рисования Евгения Лeонидoвичa Кpопивницкoгo и его супруги О. А. Потаповой. Учитель родился в девятнадцатом веке, в благородной, двoрянскoй семье, где все рисовали, пели, вышивали и музициро-


вали испoкoн веков. В благоприятных обстоятельствах хорошo oбpaзoвaнный дворянин стал бы peдaктopoм «Военного Инвалида» или либеральной «Стрекозы» с «Анной» на шее и приличным содержанием, но «вeликaя сoциaлистичeскaя революция» 1917-1921 перевернула вверх тормашками налаженную жизнь pyсскoгo дворянина. Вместо накатанной доpоги плодотворного творчества началась давка за пайками, билетами, чад и ад коммунального жития, пятилетки в четыре года и поражение в правах. Столбовые бoяре, «цвет нации», в грязи и тифу грызли каналы и валили тайгу, а кyльтypy растаскивали малограмотные чукчи, шахтеры и безродные кoсмoпoлиты. Дворянский отпрыск, не сумев прорваться в эмигpaцию, благоразумно спустился на пpoлeтapскоe дно и залег в незаметной щели, откуда уже не вылезал. И не умел, и не хотел, и боялся. «Я никуда в хорошие места не гожусь», – любил повторять Е. Л. Кpoпивницкий. Столбовой дворянин жил, согнувшись в три погибели, на случайных зapабoткax «учителя мyзыки», «учителя рисования» или «учителя стихoсложения». Дом номер 4, кoмнaтa номер 17 – барачная дыра учителя в пoсeлкe Долгопрудный, Савеловской железной дороги, вонючий барак с отхожим местом на огороде, по соседству с кoлючeй пpoвoлoкoй испpaвитeльнотpyдoвoго лагеря. Избави Бог что-то ляпнуть сдуру в бapaкe – ведь отсюда в 46-м увели сына Лёвкy, ляпнувшего о своем лучезарном прошлом, вот пpидypок, нашел время для дискyссий, кoгдa товарищ Сталин – это победа! Аллилуйя! Щeкoтливыe сюжеты дня: расстрелы евреев, депортация татарского нарoда, речи прокурора Вышинскoгo, выгоды денежной peфopмы – прорабатывал и разъяснял стoличный пoлитpyк осoбого отдела. Тихий зять учителя дeсятник Оскар Рабин рисовал и стpoился. Зeк Хoлин помогал ему с дoстaвкoй строительных материалов. На этом фундаменте завязалась дружба и вечный мир. В письме меценату Наталье Шмeлькoвой-Перельман (3 сентября 1977 года) учитель перечисляет тридцать пять «мэтров» мировой словесности, от Пyшкинa до Блока, достойных подражания. Конечно, до и после творили не менее вeликиe стихотворцы,

но их Е. Л. лишь «ценит, но духом не любит». На восторженном симвoлизмe Блока замыкаются эстетические вкyсы барачного старичка. Этoт обязaтeльный списoк не менялся до его кончины в 78-м году, хотя в списке «вeликиx» попадались нeожидaнныe имена, как Филарет Чернов, Арсений Арвинг, кaкoй-тo Зaмpaйло, но ведь стapичок был с причудами, и в том его истopичeскaя прелесть. Сам учитель сочинял лeгкoмыслeнныe стихи в духе декадентов кoнцa вeкa: «И тaнцует кoсoлaпaя оголтелая метель». В 51-м Холин oкончальнo вьшел на волю с лагерной вахты и быстро нашел место метрдотеля в стoличнoм ресторане «Мeтрополь». …Пять модных этажей! …Английский apxитeктop! …Кеpaмикa Миxaилa Врубеля «Принцесса грезы»! …Иностранная клиeнтypa! …Бывал Ильич! …оркестр Яна Фpeнкeля! …Кадры неоднократно проверены! «Рyки мерзнут, ноги зябнут, не пора ли нам дерябнуть». Пo вoскpeсeньям, с черного хода заходил «yчитeль». Они выпивали по pюмкe и шли в кинoтeaтp на «Смелые люди», или на ипподром, где ставили по мaлeнькoй на «Бирюзу» или «Самурая». К ним, бывало, пpисoeдинялся нeизвeстнo где ночевавший сын еврейского сапожника, Гeнpиx Сaпгир, метранпаж талантливых стихов. Сладкие paзгoвopы о пятистопном ямбе или пирихее на фоне изнурительного, если тaк можно выразиться, культa личности тов. Сталина, выглядели невинной школой ликбеза, oднaкo учитель предпочитал гoворить шепотом – ведь людей хватали налево и нaправo, а eвpeйский народ целиком гнали в Уссypийскyю тайгу. Власть любить мaло!.. В барачном yрокe изящной словесности Холин нaчинaл с азов стиxoслoжeния, пробуя технику и форму всех поэтических размеров, доступных pyсскомy языкy. Клaстep верлибра, красноармеец Илья Куклин, пpимкнyвший к кружку барачных стихотворцев, считает, чтo Холин «начинал в стиле Твардовского». Впoлнe возможно, но стихи «под Твapдoвскoгo» не сохранились, а мы предпочитаем вoдительство Блокa. Ведь у символиста есть настоящие, холинские строчки: «Трах-тах-тах! Трах-тах-тах!» Стaлинский сoкoл Твapдoвский до «тpax-тax-тax» не oпyскaлся. У негo: «Ордена

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

7


8

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

и медaли в ряд / Жapким пламенем горят». Или – «Стpaнa poднaя вeликa, весна! Великий Год!.. И надо всей страной – pyкa, зoвyщaя вперед!» Одаренный сталинский часовой Твapдoвский в обязательных списках «учителя» не значился, следовательно, нaчинающий Холин начинал поэтический полет с дoстyпнoго пoдpaжaния А. А. Блoкy. Собеседник и собутыльник Кyклин добавляет, и здесь мы дружно с ним согласны, что «Холин думал поступить в поэты», стать не стиxoплeтoм сeмeйного утешения, а настоящим «инженером чeлoвeчeскиx душ». Бeзыскyсныe поэмы 50-х годов Холин читал на попyляpныx сборищах, прикрепленных к заводам и фабрикам Мoсквы, вроде «Литомагистрали» – это была прямая дорога в «Союз сoвeтскиx поэтов». Двусмысленная поза Холина, вопреки общепринятой версии, «почему вдруг он нашел свой стих и плоть бытия» (Кyклин), длилась более пяти лет, с 50-го по 56-й годы. В «послужном спискe» И. Х. этот отpeзок вpeмeни небрежно вымаран, как и военная юность. Кoгда сверху, из святая святых хaнжeствa и наград сoвeтскoй поэзии чужаку пoкaзали большой кyкиш, лира Холина затихла. Орденоносный лирик Степан Щипaчeв, начальник советских поэтов, считал, что «трах-тах-тах» недостаточно для советского профессионала и тpyсливо слинял, перекинув личноe дело Холина завхозу Союза поэтов – с рeшитeльным oткaзом. Гибкaя диaлeктикa сотpyдникa гостиницы «Метропoль» (ни фига себе, где устроился капитан – 120 рублей чаевых в день, не считая мизерного жалованья) балансировала мeждy примерным семейством – Мaшa, Люда, кoвер, кoмoд, тeлeвизор – и кружным путем литературного творчества. А кто вам мешает брать? – Берите!.. Смерть любимого гeнeрaлиссимyсa Сталина 5 мapтa 1953 года значительно увеличила вес подмoскoвнoгo барака. Появление в Мoсквe пpидypкa Льва Кpoпивницкoгo внеслo свои важные кoppeктивы. Гуманист с голубой кровью знaл в Москве всеx, от профессора Габричевского до «князькa» Волкoнскoго. Рядом или подпольные деятели Васька Фонарщик (В. Я. Ситников), начальник пoдпольной aкадемии художеств и тoргoвли, Илья Цырлин, Элий Белютин, «мадам» Фриде, летчик Юрий ВасильевМун, пианист Святослав Рихтер, бард Сандрo Вepтинский, поэтесса Соня Файн-

берг, «парижанка» Н. Т. Столярова, «aвстpиeц» Лев Слепян, католичка ГорчилинаРаубе. Нaчинaющий поэт не отличался супружеской верностью. В модном ресторане «Мeтpoпoль» лабал джaзoвый ансамль Яна Френкеля. После горячих танцев «Малыш» и «Цветущий май» чувих везли в Барвиху и до утра резвились за кoлючим забором. «Евреи люди лихие. / Они солдаты плохие, / Иван воюёт в oкoпe, / Абpaм торгует в рaйкoпe», – складный куплет Бориса Слyцкoго пели все. «Истepичка» Мария Константиновна презирала богему и неуемный блуд мужа. Метрдотель Холин уволен за прогулы. «У Сокoлa дочь мать yкoлoлa / Причина скaндaлa – дележ вещей / Теперь это стало / В порядке вещей.» Тyнeядeц! Битник! Вон из страны!.. «Я помню Холина в 56-м году, – вспоминает xyдoжницa Лидия Мaстеpкoвa, – в бараке Кропивницкиx он читал кopoткие, но выразительные эпигpaммы. Приезжал по воскресеньям в мoдном пальтo с нaклaдными карманами. Фетровая шляпа, кожаные перчатки, туфли на микропорке. Высокий, сдержанный, и всегда с новой чувихой…» Год 1956-й – год чрезвычайный со всех сторон. Советская литература, поставленная на любительской основе марксизма, совсем не нуждалась в ярком искусстве. Поэт Демьян Бедный, сочинитель плакатных куплетов – «От заводских громад до хаты / Искал я верной колеи / И любо мне, что в них плакаты / Со стен беседуют мои», – служил образцом для подражания. Уровень его подражателей и сам читатель были необыкновенно убогими. Смерть И. В. Сталина и судорожные потуги кремлевских вождей укрепить положение лукавой «амнистией всех идей» – публикация запрещенных романов, реабилитация эмигранта И. А. Бунина, освоение целины, выставка Пабло Пикассо, китайские плащи и чешские шляпы – лишь спугнули державу в шизофренический распад нечистой силы. Из хрестоматий русской речи исчез Демьян Бедный, но его место занял замаскированный враг Борис Пастернак. Его «быть знаменитым некрасиво», «вальс с чертовщиной», «я в гроб сойду и в третий день восстану и, как сплавляют по реке плоты, ко мне на суд, как баржи каравана, столетья поплывут из тьмы» («Знамя»,


Евгений Кропивницкий. Портрет Игоря Холина, 1959 год


10

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

1956) – красноречиво говорят, какого мистика откопали власти. Гей, славяне!! Упадок и бесовщина!! Поповщина и групповщина!! Игорь Холин родился в пролетарском логове «белошвейки из-под Истры», о русской традиции потомственного ремесла знал лишь понаслышке и в кругу высшего официального пера считался опасным и ненужным чужаком. «Холин жил в бараке и писал про барак», – утверждает барачный поэт Всеволод Некрасов, – оттуда «удар, треск, звон». Законная жена «истеричка» Мария – женщина похабного прошлого, шаблон регулярного мира пайков, профсоюзных путевок в санаторий, кульпоходов в кинотеатр, пеленок и тетрадок дочки – героиня барачного мира? «Она на кухне жарила картошку, / а он пришел туда за кипятком». «Тихо. Тихо. Спит барак. / Лишь будильник: так-тик-так. / Лишь жена храпит во сне, / спать она мешает мне». Ни учительства, ни дидактики. Глас вопиющего в пустыне!.. В каком подпольном салоне Холин читал ставшие классикой «У метро, у Сокола» – в гадюшнике мадам Фриде, в бараке Кропивницких, в подвале трех ваятелей «Симес» – Силис, Лемпорт, Сидур, – но банальная зарисовка вошла в народное сознание навсегда. Студенту Алику Гинзбургу пришла крамольная мысль – распространять стихи без цензуры, машинописными списками, «самиздатом». «Дело было новое, никто за это еще не сажал, хорошо шло», – вспоминает сам Гинзбург («Русская Мысль», 1987 г., Париж). Подбор поэтов был неровный, в тетрадку Гинзбурга попали и убогие стихоплеты вроде Аронова, Чудакова, Еремина, но «удар, треск, звон» Холина покрывал все недостатки вольной прессы. Стихи Слуцкого и Пастернака, я не говорю о бескрылых и тупых «целинниках», таких, как Евтушенко и Иодковский, не ударили так крепко в обществе, как тетрадка А. И. Гинзбурга. Студента Гинзбурга за распространение нелегальных произведений на два года упекли в тюрьму, а поэт Холин стал так знаменит, особенно после газетного пасквиля «Паразиты карабкаются на Парнас» (1959), что его буквально разрывали на части любители настоящей поэзии.

В начале шестидесятых в центре Москвы освобождалось огромное количество подвальных помещений, самой судьбой определенных под «салоны» бездомной богемы. Их сдавали за взятки. Туда потянулся любопытный народ поглазеть на каракули подпольных живописцев, послушать запрещенные стихи, потрепаться и завести новые знакомства. В подземелье графика из Харькова Анатолия Брусиловского, куда часто заглядывал Холин, усидчиво решали судьбы мирового искусства и зубрили английский язык под руководством его супруги Гали Арефьевой. В подвале Юло Соостера, эстонца, отсидевшего срок за ржавый револьвер, чешские утописты читали доклады о «социализме с человеческим лицом» и собирали международные выставки чемоданного размера. В подвале Соболева-Нолева было особенно жарко. Он был худредом передового журнала «Знание – сила» и кормил целую ораву беспризорных художников, отвергавших соцреализм как единственный метод искусства. Розы, грезы и слезы!.. Весной 1966 года я дал взятку и получил ключи от подвала на улице актера Щепкина, 4, с косым видом на кинотеатр «Форум» и проходной двор на улицу Гиляровского, где был бесплатный телефон в котельной. Я искал квартиранта. Игорь Холин без уговоров перебрался из подвала Лиды Шевчук в мой просторный подвал на Сухаревке. Личное имущество моего знаменитого квартиранта состояло из трех предметов: деревянная тумбочка, потертая раскладушка и пишущая машинка «Эрика» немецкого производства. Порывая с классическим прошлым, Холин прихватил с собой изысканные мелочи – трофейный помазок и опасную бритву с резной ручкой. По утрам он гладко брился, оттягивая изящную сталь на широком ремне, обливался ледяной водой, пил крепкий чай из железной кружки и надолго усаживался за машинку. Поэт, копивший деньги на кооперативную квартиру, предложил мне общак тюремного типа, питание без сластей и расточительства: крупа, капуста, кильки, хлеб, сахар, соль. Водку и ветчину приносили гости. Модистка Ева Уманская, поклонница Холина той осени, баловала нас пончиками с повидлом. По ночам, и в дождь, и в метель, мы выползали из подвала подышать свежим воздухом, почитать новости на газетных стендах, зайти к знакомым на чай.


И. С. Холин. Фото А. Н. Брусиловского, 1966 год


В мои двадцать семь лет (1965) за мной были скандальная выставка в Тарусе и Москве (1961), пяток густо иллюстрированных книжек и «открытие Любы Поповой» на подмосковной даче (1963) – весомые доказательства передовых взглядов, и почетный титул формалиста. В зиму с 65-го на 66-й год я часто виделся с Холиным у него и по «салонам» Москвы, так что наше плотное сожительство на Сухаревке никого не удивило. В подвал потянулись живописцы и фарцовщики, стукачи и диссиденты, трезвенники и алкоголики, друзья и враги – спорить и занимать деньги, воровать и меняться, читать свое и чужое, играть в шашки и слушать патефон. Поток гостей был так велик, что я вынужден отослать любопытных к поэме Холина «Умер Земной Шар», где перечисляются все «друзья земного шара». В так называемом дипарте, или рисовании для иностранцев, Холин, несмотря на ограниченные эстетические познания и полное незнание иностранных языков, принимал самое деятельное участие. Я много слышал о его деловых встречах с Камиллой Грей, англичанкой, составлявшей альбом искусства 20-х «Великий эксперимент» с помощью проворного и образованного Олега Прокофьева, о культпоходах Женифер и Виктора Луи (В. Е. Лившиц) в поселок Лианозово, где работал живописец Рабин, об иностранных вечеринках у Н. И. Столяровой и Ольги Карлейль, составлявших антологию нелегальных поэтов Москвы. Своим участием в скандальной выставке подпольных художников «12» в клубе «Дружба» в январе 67-го в значительной степени я обязан хлопотам Холина и протекции Оскара Рабина. Его прошлое скрывалось в густом тумане. От моих прямых и наивных вопросов о его «детстве, отрочестве и юности» он отмахивался, как корабельный врач Лемюэль Гулливер от наседавших лилипутов, одним махом: «Ничего интересного». Я замечал большие провалы регулярного образования и повадки военного человека, но этого было недостаточно, чтоб составить представление о прошлом сорокалетнего человека. Кто причислил вас к поэтам?.. В 67-м модный гардероб пятидесятых – шляпа, перчатки, кашне – Холин сменил на неожиданный и не очень ходовой стиль «а ля зэк» – зеленый ватник, солдатская шапка, сапоги. Чрезмерного бого-

любия за ним я не замечал, но кто-то видел его в костеле Святого Людовика на Малой Лубянке. Прошел слух, что Холин тайно крещен в католики. Счастье не в шляпе! – сказал Овсей Дриз. Прозаический коллаж, названный им «Кошки-мышки», писался при мне. Я был первый слушатель этого бесконечного, круто стилизованного сказа, где мелькали плохо законспирированные знакомцы: живописец Дверев (Зверев), вдова Посеева (Асеева), песенник Дымокуров (Винокуров), поэт Волин (Холин) и т. д. На мой взгляд и вкус, этот коллаж комических явлений и персонажей, за исключением поразивших меня стихотворных вкладышей («брать вашу тать, теть вашу меть, тить вашу дить, нить вашу пыть»), написан небрежно и сыро, без «силы, заложенной в словах», о которой говорил Даниил Хармс. Сам Холин не раз повторял, что «с сюжетом у меня нелады, да и слова хромают», однако роман пошел по рукам. Повесть никому не известного бродяги Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки», ходившая в списках параллельно – бытовые и очень яркие зарисовки с натуры в движении электрички, – ах, какая находка для театра и кино! – значительно превосходила холинский концептуальный коллаж. Великий поэт, отлично звучавший в поэзии, в беллетристике оказался беден на выдумку и ограничен в стиле. Раз в месяц в подвал приходила его дочь Людмила, мясистая и рослая блондинка лет двадцати. Они усаживались в угол и тихо мурлыкали о своем. Она собирала большой узел грязного белья, а он запихивал ей деньги в карман, приговаривая «доченька, доченька, возьми», что меня всегда поражало в таком суровом на вид и неприступном дяде. Люда училась в полиграфическом техникуме на метранпажа, и перед уходом аккуратно исправляла синтаксис его писаний. Поэт и любовь. Предшественники Холина, футуристы, не считали Эрос предметом, достойным вдохновения. Его заменили паровоз и пятилетка, мыло и клозет коммунизма. «Мария – дай!» – это все от эроса Владимира Маяковского. Стихотворец Юрий Верховский великодушно пыхтел: «Останутся полушки, куплю Маше подушки». Суждения Холина на эротический счет отличались лапидарностью военного приказа: «Полюби меня – сука!»


Предсмертные стихи в духе дзен выдают открытый русский мат вместо эроса: «Как чудесно звучит слово х...!» Комментарии излишни. У Холина не гимны любви, а бюллетень больного барака. Я помню горячее увлечение Холина красавицей Валей Филиной, «предавшей» его ради московского фарцовщика, долгую связь с Евой Уманской, опять «предавшей» его ради иностранца, помню и безуспешные попытки овладеть иностранным капиталом – Камилла Грей, Жанна Болотова, Ольга Карлейль – но яркой, страстной любви я не замечал. О женитьбе он говорил часто и охотно, особенно в обществе вечно влюбленного шизофреника А. Т. Зверева, и всегда с ухмылкой бывалого воробья: мол, на гнилой мякине нас не проведешь. В мае 67-го мы полетели на отдых в Крым. Из Симферополя разбегались дороги по волшебным уголкам побережья: Форос, Симеиз, Гурзуф, Судак, Коктебель, Алупка – и сразу начинался кадреж отдыхающих чувих. Кадрить блондинок из Барнаула или брюнеток из Конотопа он умел как никто. От его кобелиного гипноза сдавались самые неприступные кадры. «Ой, вы поэт, – таяла сибирячка, – а Евтушенку знаете?» – «Знаю, дуся, живем в одном доме, – деликатно наезжал Холин. – Я вам все расскажу на веранде с калиткой». – «Ой, правда?» – и плелась за ним, как телка за ведром. Я его спрашивал, как же так получается – одним взглядом, одним словом снять бабу, а он, лукаво ухмыляясь, отвечал: «Глядя на нее, даже палка у забора вставала!» На запах суки он шел безошибочно и трахался без любви, как опытный бродячий пес. Будучи внештатными артистами, мы не имели права на заслуженный отдых организованного климата и работали дикарями без удобств, в ужасной тесноте татарского сарая, под грохот морского прибоя. Пляж на весь день в уютной бухте, а ночью молодецкий трах на ржавых раскладушках сезонных рабочих. «Касаемся лепестков и проникаем вглубь этого охренительного царства», – записывал И. С. Холин. Барачная муза Холина прошла мимо благодатной темы, тысячелетиями кормившей воображение влюбленных лириков. Эпизод с одной подругой, точнее, «другом земного шара», следует осветить поярче.

Новый 1968 год мы встречали у Алены Басиловой, примерной ученицы Холина и «дамы с сюрпризами», по его определению, сильно меня озадачившему. Она держала модный «салон» на Садовой-Каретной, в похожем на тонущее корыто строении на снос. Библейское лицо. Глаза с поволокой. Зовет в бездну. Следует сразу заметить, что в длинной поэме «Умер Земной Шар» (1965), среди двадцати пяти особ женского пола лишь одна Басилова не просто «друг», как поэтесса Уманская, художница О. А. Потапова, или «художник» Дина Мухина, или «знакомая автора» Марина Надробова, или «по просьбе Сапгира» Таня Плугина, а «друг» с многозначительной приставкой «женщина»!.. Накануне праздника к нам в подвал заглянул дежурный фаворит «женщины», дантист Коля Румянцев, три года отсидевший за содержание подпольного борделя на советской земле. Он забрал деньги на шампанское и, сверкая золотым зубом, покатил дальше. За час до полуночи, в метель и ветер, с ведром кислой капусты мы двинулись на встречу Нового года. У входной двери стоял приземистый живописец Эдуард Зеленин, сибиряк из чугуна и стали. Он прижал нас к стене и разъяснил содержание всех картин, покрывавших стены длинного коридора. Холин внимательно выслушал лекцию, похвалил сибиряка за смелый мазок и проник в тускло освещенную оранжевым абажуром комнату. В густом табачном дыму люди провожали минувший год. Сексуальный мистик Ю. В. Мамлеев шептал в ухо «мамке русской демократии» по кличке Лорик о людоедах Замоскворечья. Матерый реформатор стиха Генрих Сапгир обнимал пышную Оксану Обрыньба, искавшую жениха. Личный архитектор Солженицына Юрий Василич Титов молча чавкал в тарелке с борщом. Чернобородый сын знаменитого генерала Алексей Быстренин рисовал на столе чертей. Меценат в рыжем парике Сашка Адамович ублажал двух девиц, Эдельман и Жаботинскую, еврейскими анекдотами. Знаток французской лирики, чуваш Генка Айги внушал приблудному португальцу Суаресу, что главное в поэзии белое на белом, остальное дерьмо собачье. Самовлюбленный Генрих Худяков, переделавший самого Шекспира на русский лад, яростно спорил со стеной.

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

13


14

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

Вокруг стола с едой, как мухи над навозной кучей, роились «самые молодые гении» с гранеными стаканами в руках. Они прыгали с места на место, втыкали окурки в тарелки соседей, орали, пили и толкались. В темном углу на собачьей подстилке храпела пара самых видных «смогистов», Ленька Губанов и Мишка Каплан. На черном троне неизвестной резьбы, вся в фальшивых бриллиантах, восседала «женщина» Алена Басилова с поклонниками по бокам. Харьковский закройщик Лимонов чистил горячую картошку, а дантист с сияющим зубом разливал по стаканам водку. Мы присели на край истлевшего дивана, где ядовитые пружины кусались, как змеи. За фанерной стенкой кто-то подозрительно громко трахался, не обращая внимания на общество. Ровно в полночь, под бой кремлевских курантов, известивших о наступлении Нового Года, из угла выполз поэт Губанов, ловко прыгнул на стол с объедками, и как ненормальный завыл: «Ой, Полина, Полина, полынья моя!» Его прервал пьяный голос снизу: «А воспеть женщину ты не умеешь!» «Самый молодой гений» затрясся, как припадочный, опрокинул ведро с капустой, и с криком «бей жидов!» прыгнул на обидчика Каплана. Под звон и гам смогисты покатились по полу, кусая друг друга. Гей, славяне!.. Войну поджигали со всех сторон. Как только верх брал Каплан, то все хором кричали: «Долой черную сотню!», как только выкручивался Губанов, то кричали «дай, дай ему прикурить!» Пьяный португалец выл от восторга русской драки. Мистик Мамлеев закрылся в уборной, сославшись на боль в животе. Сапгир заказал такси и смылся с возлюбленной. Диалектика русского барака. Игорь Холин выпрямился, как ружейный штык. Из узких глаз полетели такие острые пули, которых я еще не видел. Командирским голосом он приказал: – Тихо, дать вашу рать! Жаль, что вас не было с нами. Какой театр! Народ затих. Драчуны расползлись по углам. Дантист и закройщик разлили шампанское. «Женщина» Басилова тряхнула брильянтами. Холин произнес новогодний тост: – Не спешите в гроб, господа! Я подумал, что Холин был не простой солдат, а боевой капитан в настоящей войне.

Русские обожают памятники. Нищая страна возводила многотонные и дорогостоящие монументы вождям, военным, космонавтам, писателям, художникам, героям труда и войны. Памятники Александру Сергеевичу Пушкину, «солнцу русской поэзии», повсюду, в бронзе, мраморе, гипсе, глине, дереве. У Холина были свои счеты с Пушкиным. Он шел на Пушкина узкой тропой нигилистов – «сбросить Пушкина с корабля» (Давид Бурлюк) и бил не по «солнцу», а в «многопудье» (В. Маяковский) казенных почестей. Значит, по Пушкину, пли! На православную Пасху (1968) у церковной ограды крестного хода, с торжественным «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…» Холин вдруг ляпнул: «Вы знаете, а ведь Пушкин был большевик». Пушкинист Люба Авербах, новое увлечение поэта, вспыхнула, как спичка, от возмущения. «Нет, Игорь Сергеевич, Пушкин – свет, цвет и бог России, а вы – провокатор и бес!» Я, знавший наизусть три сезонных пушкинских куплета (четвертого, летнего, не помню) – «гонимы вешними лучами», «уж небо осенью дышало» и «зима, крестьянин торжествуя» – с восхищением смотрел на Любу, с блеском разносившую неуместный выпад Холина – от поразительных, совершенно мне неизвестных примеров мелочей биографии до цитат: «вхожу ль во многолюдный храм», «анахорет молился Богу», «Бога глас ко мне воззвал» и фактов бесспорной церковности и православия великого поэта. «Закон Божий и церковные правила Пушкин знал изнутри, не читая книжек религиозно-философских кружков, – расходилась Люба Авербах. – Его поэзия – непрестанная молитва подвижника. Наш «сверчок» пел любовь, а значит, Бога! Вера и любовь, соблазн и раскаяние – всегда вместе. И лежит наш «Сашок» Пушкин на Святой Горе. Вперед к Пушкину!» Однако последнее слово осталось за Холиным: – Люба, ставьте памятник Холину, а не Пушкину! Тут все вокруг дружно рассмеялись. В литературе о Холине промелькнула заметка Яна Сатуновского, где говорится, что «Холин нашел себя в августе 68-го на похоронах тестя Сапгира». Конечно, почтенный лирик имеет в виду не творческое


начало Холина, а новый поворот, определяемый специалистами как «литературный концепт». Перестройка фразы, переделка слов и смысла начались задолго до похорон тестя, но в стихах «Дорога Ворг« (1969) – «дорога Ворг ведет в морг» – музыка абстрактных столбцов и барачная заумь сошлись в яркий союз. Поздней осенью 68-го, возвратившись из деревни, где я проживал до первых заморозков, на пустующем мольберте я обнаружил машинопись холинской «Эрики», не пробивавшей две буквы – стихи, адресованные мне, «Вал. Воробьеву»: «Приходи ко мне в гости / Мой адрес вселенная Фрезер / Галактика 9 Планета 24» и дальше: «Берегись автомобиля / Пешеход! / Береги себя от пыли, / Пешеход! / Берегися от болезней, / Пешеход! / Витамины нам полезны, / Пешеход! / Вот в киоске авторучка, / Пешеход! / Вот кафе, зайди с получки, / Пешеход! / Выпей водки, съешь сосиски, / Пешеход! / На заем идет подписка, / Пешеход!» Слово «пешеход» в ритме маршей братьев Покрас («загудели, заиграли провода – мы такого не видали никогда») повторяется восемь раз! Образец холинского концепта! Менялась тема сочинений, но незримое присутствие барака повсюду – в космосе, в метро, в кафе, в мавзолее, в аптеке. Герой Холина, где бы он ни обретался, оставался барачным тараканом, недостойным сожаления. По Холину, барак не выдумка коммунизма, не шестая часть света, а вся планета, вся вселенная – барак! И никакие перестройки сознания не меняют этой сущности. Полгода – немалый срок. Холин успел сменить одну вселенную на другую. Я его обнаружил в однокомнатной галактике, в Кузминках. Важная деталь: у Холина жил негр. Доходный квартирант. Африканский демократ с твердой валютой. Негр занимал главную жилплощадь планеты с видом на дикий лес, а хозяин спал на кухне, под газовой плитой. Почему знаменитый поэт сдавал комнату негру, показало время. Прямая связь с мировым рынком сбыта шла через чернокожего демократа. Над газовой плитой я увидел обширный, шитый парчой и золотом фигуративный ковер с названием «Положение во гроб». Церковное украшение такого рода в келье свободомыслящего поэта меня удивило.

«Гробман учит меня меняться вещами», – коротко и содержательно сказал он. Коллекция выше революции. Ни облавы, ни тюрьмы, ни штрафы не смогли победить собирателей почтовых марок, значков, ковров, прялок, самоваров, икон, писем, книжек, картин, шкатулок. Старьевщик победил большевика. Художник, поэт и барахольщик Миша Гробман жил в соседнем квартале «Текстильщики» на Третьей улице, дом 17, корпус 2, квартира 7. «Видишь, Холин, – встречал он знаменитого соседа, – в каком убогом жилье шириной два места, в какой дикой стране мы живем?» – и добавлял решительно: «И все равно я буду охотно меняться с тобой вещами!» Не корпус, а барак! Гробман черной ваксой рисовал натюрморты и сочинял стихи в мистической интонации: «И лунный свет стучит в оконное стекло…» Среди барахольщиков Москвы он занимал видное место. За годы упорного обмена и безжалостной торговли на износ противника он собрал внушительную коллекцию нелегальных рисунков, сотни редких книг, тысячи икон и граммофонных дисков. Сокровища размещались в кривой дыре с ветхим балконом. Гробман быстро пристрастил Холина к новой и захватывающей деятельности с постоянными деловыми встречами. К Холину на кухню зачастили нужные люди черного рынка, маклаки с битком набитыми чемоданами, букинисты, старьевщики, фарцовщики, продавцы комков. Приносили иконы, прялки, вазы, картины, кинжалы, стулья, а уносили японские транзисторы, голубые джинсы и фирменные диски. «Мастер оф церемони» в преступном сговоре! Значение квартиранта иностранной связи росло на глазах. На первый и поверхностный взгляд, фарцовка, или «незаконный промысел» советских уголовных кодексов – занятие, далекое от эстетики, а если копнуть поглубже, то эти человеческие дисциплины поставлены на один и тот же фундамент искусства слова и дела. Поэт Холин не наживался, а играл в торговлю. «30 сентября 1971 года, в четверг, мы с Иркой, Яшенькой и Златкой уехали в Изра-

Жить – значит не только меняться, но и оставаться собой. П. Леру


16

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

иль», – записал в походном дневнике Михаил Гробман. Культура в России всегда была упрощенным видом спорта. Художник Гробман задыхался в «текстильщиках» коммунизма, антисемитизма и революционного барака. Он первым упаковал подержанный чемодан с семьей, и легальным путем, с позволения власть имущих пролетариев, вылетел на историческую родину. Полколлекции откочевало к И. С. Холину. За Гробманом, как за Петром Первым, прорубившим окно в Европу, потянулись социально близкие тунеядцы, евреи, поэты, танцоры и шахматисты… …Олег Прокофьев, Миша Шемякин, Осип Бродский, А. А. Галич, Юрий Мамлеев, Генрих Худяков, Эдик Лимонов, Наталья Горбаневская, Лидия Мастеркова, В. Я. Ситников, Ева Уманская, Валя Воробьев, Александр Глезер, Оскар и Валя Рабины… Проводы, проводы, проводы!.. Где же Холин в этом перемещении народов? После полета собак (1957) и майора Гагарина (1961) в космос, поэт создал цикл «космических стихов». Шутка ли, над землей поднялся знакомый барак! Холина потянуло наверх, в ледяное безмолвие вселенской тьмы, куда полетел «Моссовет», «старый сапог«, «керосиновый жбан», «стройтрест Заря», «кровельная жесть» и еще дальше, к созвездию Пса, где открылась «война из-за говна», к иным планетам, где «толпа россиян изнасиловала марсиан». «Мирознание / Это / Я». Галактика исправительно-трудовых лагерей. Можно подняться над землей, над планетарной суетой и тараканами, но не всем дано подняться «над собой». Холин поднялся! Вознесся! Никто из русских поэтов не поднимался так над собой. Бесподобный Холин! Он поднялся в самую опасную зону галактики, в зону ледяного бесстрастия, в зону полного равнодушия. «Мы свет из тьмы!» «Пишу – дышу!» Холин – Сатурн! О политическом кредо такого вознесения над планетой говорить не приходится. В этой галактике ледяной свободы нет Бога и Сатаны, арабов и евреев, Москвы и Парижа, господ и рабов, скотины и зверей, враж-

ды и зависти, навозных червей и жуков, книг и самоваров, коверкотового макинтоша и музыки. На лихорадочную эмиграцию земляков Холин смотрел с олимпийским спокойствием барака. Между проводами двух художников – Красного и Купермана – мы встретились на похоронах Гаяны Каждан (1973), любимой ученицы Е. М. Белютина, мгновенно сгоревшей от саркомы во цвете лет и творчества. Холина я не узнал. Он выглядел не зэком, а английским лордом под дождем. Модный реглан «шако», клетчатая шляпа, роговые очки и дождевой зонт с резной ручкой. Седеющий щеголь на кладбище!.. В результате немыслимых квартирных обменов он сумел обеспечить жилплощадью стареющую Марию Константиновну, замужнюю дочку с внучкой, а сам обосновался в уютной квартирке уехавших в Израиль евреев. И – Холин снова мой сосед! Мой квартал – Сухаревка, Склиф, Ананьевский 4, квартира 10 – адрес и место, неотделимые от вселенского барака. У себя Холин представил мне отлично сложенную молодую женщину с выразительным конопатым лицом и сапогах выше колен. «Ирина, – смущенно отвечала рыжая красавица, – Ирина Островская». Мне показалось, что эта женщина занимает особое положение в жизни поэта, не временная «полюби меня, сука», а нечто прочное. Женитьба? Семья? Поражал и обогащенный словарь барачного авторитета. «Доска», «ковчег« «фуфляк», «оклад», «апокриф», «клеймо», «узор», «лик», «фомич». Иконографию Пресвятой Богородицы от двенадцатого до двадцатого века он знал назубок, и сходу отличал какого-то Прохора из Городца от манеры Мишки Лозина, фальшивый сплав Трипольского от подлинной бронзы Сапожникова. В то время, как я мучился среди новаторов американской живописи, Холин проникал в духовные глубины русского народа, как упорный забойщик в угольной шахте. Всю Россию под суд!.. Навсегда покидая барак русской цивилизации, я забрел к Холину прощаться. Выпить по рюмке, обменяться адресами, всплакнуть. Двери, закантованные в броню,


Валентин Вообьев. И. С. Холин, 1972 год


18

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

открыл седой Холин в пестром халате с китайскими драконами. Квартирка поэта, сверху донизу заваленная «вещами на продажу», походила на запасник антикварного магазина. На столе, покрытом древним кавказским ковром (неделю назад я видел его на стене художницы Л. А. Мастерковой, улетевшей в эмиграцию), возвышалась груда величественных фолиантов с медными застежками, вперемежку с залитыми лазурью крестами и кадилами. Сотни икон не висели по стенам, а стояли рядами, как книжки в библиотеке. Серебряные оклады метровой высоты, картины в облезлых рамах, колонны грампластинок с яркими надписями – «величайший в России склад граммофонов», «Я ждал тебя», «Резвился ликующий мир», «Не весь я твой», и сотни названий в том же духе. Холин сел за стол, раскрыл фолиант и таинственным шепотом произнес: – Крюковое письмо семнадцатого века, двадцать цветных украшений ручной работы, ты понимаешь, старик? В бронированную дверь громко постучали. Весь в мыле, бросая гром и молнии, ворвался барахольщик Игорь Санович. – Холин, – взвыл он, – меня обокрали! Кража со взломом, старик! Предстоял нешуточный обмен опытом двух маклаков. По чьей наводке пришли грабители. Где могут объявиться вещи. Где найти верного слесаря. Сколько сунуть участковому. Я допил импортный портвейн и отвалил подальше. Преступный сговор!.. Потом доходили слухи. Холин женился. У Холина родилась дочь. У Холина умерла молодая жена. Холин бросил писать стихи. Капитаном Холин женился в двадцать пять лет, и вот, умудренный богемным опытом седой поэт пятидесяти пяти лет женится на женщине молодой, неизлечимо больной раком. И самым торжественным, буржуазным образом: обручение в загсе под музыку Мендельсона, свидетели в строгих костюмах, свадебный банкет в ресторане «Метрополь». «Видимо, – неуверенно заключает дочь Арина, – папа ее любил». Любовь и гражданский долг. Акушеры спасли новорожденного ребенка, но не мать. Отец рычал и бранился. Знаток барачного рая не сразу решился на отцовство. Три года сироту бросали на руки

опытных бабушек. Вдовцу хватило благоразумия не привести в дом мачеху. В 1977-м, когда дочке сравнялось три года, Холин основательно впрягся в должность воспитателя и кормильца. Издатель его произведений, какой-то «афро-американец» Иван Ахметов, пишет: «18 лет Холин ничего не писал, пока дочка училась в школе». Пеленки, стирка, кухня, тетрадки, простуда. В 62-м он купил автомобиль «Жигули» и собаку Тунгус, потом избу в деревне Нагорное под Рязанью, а это сад, огород, природа, педагогика, починки и хлопоты. Годы изнурительного отцовства и фарцовки. Дa здравствует Холин!.. Политическая перестройка шестой части света, а с Берлинской стеной барак еще длиннее, свалилась на голову человечества, как бревно с потолка. Припадочная демократия упразднила бездоходные тиражи «блокнота агитатора», но не копнула глубже, в позор векового барака. Выгодные тиражи порнографии и полицейское чтиво попали в руки заслуженных разбойников пера с многолетними партийными связями. Народ стал хуже!.. «И восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Бытие, 4/12). Иссяк источник глумления – «совок»! А где «Главлит»? Без мистики и тут не обошлось. Появились «господа банкиры». Еще не ушли профессионалы мордастой прозы, как выползли уродцы группового секса с криком: «Деньги нам!» Проворные художники андеграунда торговали на Западе мусором. «Советский мусор выше Лувра», – вычислял «цадик из Бердянска» Илья Кабаков. За грамматические ошибки не сажали в тюрьму. В Кремле выступил коммунист с крестом на шее. Нелегальный бизнес скис. Появился наследник престола великий князь Владимир Кириллович. Вернулся из эмиграции литературный власовец А. И. Солженицын. Главный кассир коммунизма украл деньги и сбежал в Америку. Вор в законе и боевой генерал дрались за сибирский алюминий. Откуда-то вылезли нищие и бродяги. Берлинскую стену растащили на сувениры. Прибалты сбежали к немцам опять. Вселенский барак покачнулся, но устоял. Огонь по своим!.. В кооперативном ларьке Сашки Адамовича с вызывающим названием «Гном»,


где торговали запретным самогоном и матрешками, великого И. С. Холина встретила бурными, продолжительными аплодисментами кучка пузатых бородачей и слинявших от долголетнего подполья поклонниц. Ликбез барака выбрался на волю. «Смотрите, живой Холин!» – орали любители барачной литературы. Холин выправил офицерскую спину и зачитал сверхпоэму «Умер Земной Шар», по ходу дела добавляя в текст визжавших от восторга «друзей земного шара» – Пригов, Сорокин, Рубинштейн, Жданов. По просьбе Воробьева и Гробмана в поэму вошли черноморец Олег Соханевич и кинетист Нуссберг, поэтесса Кароль К. и абсурдист Бахчанян, издатель и поэт Кузьминский. Триумфальное путешествие «по европам» (1989) я наблюдал издалека, из парижского или альпийского далека. В златой Праге поэта встречал старожил города и «друг земного шара» Виталий Дмитриевич Пивоваров. Художник, издатель, журналист. Праздрой со шпикачками!.. В вишневом саду русской эмиграции, в захолустном Париже, «среди дерев неиз-

вестной породы», как зло ковырнул бард Алексей Хвостенко, на подворье Виталия Казимировича Стацинского, где есть отдельный сортир с водосливом, Игорь Холин опять во весь голос читал «Земной Шар Умер». «Нет, Стацинский, – уверял Холин старого товарища, – твое подворье не барак, а парижское кладбище, а барак – это я!» В давнем споре с Пушкиным – сатирическая новелла «Памятник Печке» (1993), где мишенью глумления служит сборная эмиграции, – Холин и Пушкин предлагают мудрое и гуманное решение: памятник ставить не им, а согревающей пищу и человечество железной «буржуйке» нищеты, горячей печке, за что мы искренне аплодируем обоим поэтам. Друг Земного Шара поэт Холин не любил смерть. «Я ее, суку, в гроб заколочу!» Теть твою меть!.. Холин болел и много работал. В юбилейные дни социально близких барачников Лианозова – двадцать лет «бульдозерам» (1994), тридцать лет «Дружбы»


20

Валентин Воробьев. «Друг Земного Шара!» ( начало на стр. 3)

(1997) – Холина вывозили как свадебного генерала на люди. Желающие видели, что барак жив. Стихи Холина непереводимы. Перевод – абракадабра. В семьдесят лет он принялся за прозу. Просят. Идет. Платят. К старому поэту пришел настоящий издатель глянцевых книг. Демократ. Частник. До солидных денег еще далеко, но храбрец дает тираж читателю. Холин освоил компьютерную технику и торопливо собирал книжку избранных стихов. Время стерло память о датах и фактах. Подпольный читатель был непривередлив и стар. Новый читатель требовал точности и ясности, неизвестной андеграунду. В прозаической новелле «Иерусалимский пересказ» речь идет о барачном маскараде с участием чертей, солдат и Сталина — вдруг явились знаки особого, восточного зарева. В 77 лет автор решил, что составители библейского свода, допотопные герои человечества, жили на земле неспроста, у них был свет и, возможно, цвет. С подачи торгового дома «Сотбис» (1988) в России сформировали отряд валютного авангарда. Выдвиженцы международных смотров торговали мусором советского времени, не пачкая пальцев краской. Избранников перестройки Запад разрывал по кускам, засыпая медалями и деньгами. И. С. Холина туда не позвали. И стар и ненужен. В загадочной поэме «Великий праздник» (посвящается Илье Кабакову) поэт горько и гордо заканчивает: «Среди непришедших Холин / среди умерших Соостер». Певец вселенского барака устал. На звонки любопытных он отвечал: «Никого не хочу видеть. Сижу один. Мне хорошо». У морщинистого, сухого старика с железными зубами и обвислой кожей водились деньги. За окном барака – Сатурн, тьма и потемки, ни самолетов, ни рек, ни теплой печки. За окном – особая зона, смерть и пуля при попытке к бегству. Однако кое-кого он впускал. За неделю до окончательного приступа его навестил ху-

дожник Пивоваров с европейскими сувенирами, а восьмого июня он слег в камеру смертников. «Я не думаю о смерти, – говорил он дочке Арине, – а о том, какая мысль будет последней». О чем была последняя мысль, мы не узнаем. 15 июня его не стало. Покойника сожгли в крематории в присутствии зятя Саши с женой и дочкой. Любимая Арина застряла в Коктебеле с приятелем. Всемирная эякуляция и межгалактические цунами!.. Говорить не о чем! Холин всем смертельно надоел. Бросить Холина с корабля. Предлагаю человечеству увековечить память Друга Земного Шара Игоря Сергеевича Холина следующим образом: 1. Установить бронзовый памятник Печке на пустующем цоколе свергнутого монумента Феликса Дзержинского в Москве; 2. Переименовать поселок Лианозово Московской области в городок Друзей Земного Шара имени Холина; 3. Присвоить имя Друг Земного Шара: Ордена Трудовой Красного Знамени первой образцовой типографии имени А. А. Жданова, гвардейской мотострелковой дивизии особого назначения, атомной подводной лодке, одному из высших учебных заведений, дворцу пионеров города Новороссийска, проспекту или площади в Москве и по одной улице в городах Орле, Истре и Харькове; 4. Установить мемориальные доски имени И. С. Холина на доме 4 в Ананьевском переулке Москвы, где он жил и работал последние годы; 5. Установить мраморный бюст на могиле И. С. Холина у Кремлевской стены. Да здравствует Друг Земного Шара поэт Игорь Холин!.. (Бурные аплодисменты. Все встают. Возгласы с мест: «Да здравствует великий Холин!», «Да здравствует барак!», «Да здравствует печка!», «Ура!». «Интернационал!») Париж, понедельник 26 марта 2001 года


«Подражания»

Из тетради

Вацлав Ас

Подражания автоэпитафиям 1. Лары, Пенаты, прощайте! Счастливо, родной Домовой! Тесное нынче жильё, но здесь защищен от недугов. 2. Нищий стоял я, с рукою протянутой к небу. Нищий прохожий! Нагнись, подбери золотую листву. 3. Юноша, рядом с могилою дерево видишь. С помощью листьев я жив, существую, дышу. 4. Смерть оказалась девахой в обшарпанных джинсах. Жаль, никому не успел рассказать про смешной маскарад. 5. Моцарта, джаза поклонник пал под ударами Рока. Жизнь, просвисти рок-энд-ролла мотивчик. 6. Конь появился Пегас. И-го-го! И ударил копытом. Лежа. в земле, услыхал я стихи двадцать первого века. 7. Бросилась в море со скал, процитировав Зевса, Сафо. Завтра воскреснув, я кинусь в пучину, надеясь на встречу. 8. Братец Икар, я свалился с подножки полета. Верную формулу воска и риска, как ты, не нашел. 9. Деметра! Мать и богиня земли, урожая! Мать, отпусти! Я совсем не похож на зерно! 10. Глубь. Лабиринт. Ариадна-Маруська! Агу! Вызволит красная нить и твой красный пуловер.

Подражание Сафо Мне не кажется трудным до неба дотронуться... В переводе В. В. Вересаева

Нереиды милые, на гребне ваших волн поднимите меня . . . уровень неба . . . . . . ни . . . . . . а внизу . . . . . . сумятица . . . . . . девушки в пляске веселой . . . Последние виденья . . . . . . внизу оказалась На дне, рядом с печалью . . .

22

«Стетоскоп» №33, год 2002


Подражание миннезингерам К чему о часе спрашивать дневном, Когда ты сам во времени ином. Гуго фон Монфорт (перевод О. Чухонцева)

Иное время плотно окружает, часы поблизости и в стороне. Уткнулся в чужеземные скрижали, в чужой одёжке, не в своей стране. Уже рассвет торопится с востока, окрашены вершины, низкий куст. Спасенье в утешительном потоке банальностей для каждодневных уст.

Жить – значит походить на кого-либо. П. Валери

Подражание Рильке, когда-то писавшему и по-русски Что будет? Ты не беспокойся Да от погибели не бойся... Рильке, «Утро»

Утро куда-то наступит пропадать сутолка дня. Небо тучи насупит, неразличим жест и поступок, умирающих от огня. Пугаясь от вечер, а тем боле – боль и ночь. В ней будет никто навстречу, руки не взденет на плечи, просто отойдет сторона прочь.


Подражание Бунину Люблю и вас, дагерротипы, Черты давно поблекших лет. И. А. Бунин

Петербург Люблю парадных лестниц витражи, кошачий запах лестниц черных. Люблю, когда взлетают этажи у края площадей просторных. Люблю лошадок на крутом мосту, неблагодарно рвущих повод. Их бронзовое ржанье за версту гремит и будоражит город. Среди сумятитцы Пяти Углов почувствовалась угловатость прямых людей, стареющих домов… Верней – их чистота и святость. Стоял у Белой Ночи на часах, упился на Фонтанке водкой, ценил святых на синих небесах, люблю людей на желтой фотке.

Вацлав Ас. Из тетради «Подражания». Начало на стр. 22

Подражание упражнению «Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали...» Упражнение по технике речи в театральном училище

Лавирование Корабли лавировали в бухте, да и вылавировали в океан, где превалировал с бухты-барахты бравирующий ураган. При урагане активизируясь смело, лавируя, мотивировали корабли, многовалентность задела абстрагированность от земли. Листья пролавировали в осень, завуалированно боясь снегов, когда занивелирует проседь велеречивость пашен и лугов.


А. И. Гурфинкель

О друзьях и приятелях (отрывок) Вначале их не было вовсе. Рос маменькиным сынком: послушным и толстым. Играл сам с собой. Так маме было спокойней. Со двора уходить запрещалось, несмотря на очень малую вероятность угодить под трамвай. Бегать запрещалось – вспотеешь. Это опасно для здоровья: вспотеешь – простудишься. Если приходилось этот запрет нарушать, то отсиживался какое-то время в сарае. Но у мамы глаз! Ее не проведешь. Игрушки – всякие железки, которые назывались «части». Имелись в виду детали. Это было унаследованное хобби, не развившееся ни во что путевое. Молотки, клещи, ножики – это от отца. От него же и самодельные игрушки, главным образом – милитаристские. Такое время, кругом враги, классовая борьба обостряется. Еще были животные. Легальные, полулегальные и нелегалы. К первым относились кошка Кацайка и крупный двор-терьер Пупсик. Во вторую категорию попадали потомок овчарки Голос и ничейный шпиц по имени Сучка. Нелегалами выступали все щенки и бездомные котята, которых я приволакивал из жалости. За что неизменно получал от мамы втык и приказ унести немедленно со двора. Первым настоящим другом стал соседский мальчик Шия (Иошуа). Сын репрессированного, он приехал с мамой к бабушке перебыть некоторое время. Я об этом узнал значительно позже. Играли мы хорошо. И если спорили о роли в игре, например, кто будет Лангером (местный немец-золотарь), то обходились без ссор и драк. Через год-два он уехал. Встретились мы после войны в Новоград-Волынске. Его теперь звали Александр. Был он очень красивым парнем: высокий с атлетической фигурой, светлыми кудрями и обаятельной белозубой улыбкой. Любил и умел петь народные украинские песни. В свои не полные семнадцать успел приобрести профессию столяра. Учился в вечерней школе, работал, много и успешно увлекался женщинами. Несмотря на два года разницы в возрасте, у нас уже было очень мало точек соприкосновения. В пятидесятые годы мы виделись во Львове, где он учился в строительном техникуме. Дамы его влекли «Стетоскоп» №33, год 2002

по-прежнему, а может быть, и больше. Но их выбор, на мой взгляд, мог бы быть и интересней. Думаю, что при ином раскладе жизни Алексадр мог бы стать личностью незаурядной. Многое из отпущенного ему природой осталось нереализованным. Наверное, все было бы подругому, если бы его не лишили отца. Какое-то время, перед поступлением в школу, были игры со старшей сестрой. Она обучала меня грамоте, ставила оценки и записала в библиотеку Пионерского клуба (бывшая синагога). Там строгая Лия Павловна (Лийка-Палка) выдавала книжечки и при обмене требовала пересказать содержание прочитанной. Там же мы подружились с лийкиным сыном – Минькой (Мишей Миньковским). Озорник, выдумщик – Мишка горазд был на всякие авантюры, но при этом очень часто попадался и бывал бит строгим папашей или получал увечья. Так, во время игры на стройке рухнул в котлован и ободрался о торчавший гвоздь – накладывали швы на ягодицу. Другую ягодицу порвал ему пес, опять ходил с наклейками. Это, разумеется, повышало его авторитет в моих глазах. Кроме того, Миша был старше, опытнее и каждый год ездил с родителями в город Харьков к родственникам. Там

25


он видел высоченные дома с лифтом и катался в троллейбусах – предметы совершенно фантастические, которые я представить себе не мог при всем напряжении ума. Естественно, что в нашей паре Миша лидировал, а я повиновался. Так мы дружно скандировали: «Дай бог – Пивень сдох, я поставлю свечку!». Пивень была кличка многочисленного семейства Вальдманов, Мишкиных соседей и дальних родственников моей мамы. Тот факт, что мерзкую дразнилку мы кричали, спрятавшись в палисаднике, не гарантировал от разоблачения и наказания. Еще одним объектом нашей агрессии был толстый Эли-Герш с нашей улицы. На кличку «Эли-Форц» он реагировал очень остро и по шее мог надавать при случае вполне ощутимо. Мишу это не могло остановить, а я не мог отстать от друга. Тем более что он мне покровительствовал: научил играть в различные настольные игры, был своим человеком в Пионерском клубе, заступался на улице. Не всегда, правда, удачно. Так, он стал угрожать мальчишке с украинской околицы, обещав прибить, если тот меня тронет. И тут же сам схлопотал пустой бутылкой по голове. Спас Мишку кожаный шлем – «Летчик», которые были в моде до войны. Воспитывали Мишу «по науке» и я ему не завидовал. Сам видел, как мамаша заставляла его есть очистки огурцов – средоточие витаминов, глотать рыбий жир и пр. А от папы, специалиста по раскрою кожи, висела на стене плеточка. В деле видеть ее не пришлось, но ассоциации она вызывала неприятные. Иногда в нашу компанию вливался Беба Березнер. Это уже была критическая масса! Он беспрекословно становился лидером, а проказы и шалости – значительно остроумнее, изощреннее и удачливее. Беба обладал покоряющей (взрослых) внешностью, был не по возрасту осведомлен о многих сторонах жизни. В том числе, и о взаимоотношениях полов. Последней информацией делился весьма охотно. Артистичность и изящество, как свойство натуры, вызывали симпатию и позволяли уходить от наказания за шалости. В компании Бебы и Миньки я мог только изображать толпу и пассивно участвовать в деле на правах младшего и увальня. Не знаю, как сложилась судьба Бебы, он вполне мог стать комбинатором типа Остапа Бендера, сделать карьеру в мире искусства или в бизнесе. Правда, для последнего наш период был очень неблагоприятен

и вполне мог завершиться зоной. Потом у меня завелся приятель Гришка Талимончук. Его родители работали в колхозе, дом и хозяйство вели покрестьянски. Мне было крайне интересно в их доме. Там царил полумрак и стоял устойчивый специфический запах. Горела лампадка под иконой. К потолку была подвешена плетеная из прутьев зыбка. В ней лежал младший отпрыск семьи, держа во рту тряпочку с жеваным хлебом вместо соски. Здесь можно было увидеть ткацкий станок, ступу и большую долбленую бочку для стирки в золе одежды и белья из домотканого полотна. И многое другое, что сегодня найдешь разве что в музее. Гришка на год-два старше меня, а поэтому уже работник: то коней со двора отогнать на конюшню, то на пастбище за коровой, то на ток к матери или на сенокос. И я с ним. Умел Гришка делать многое, трудовое воспитание поставлено на селе традиционно крепко. В остальном был достаточно сер, но обладал хохляцким юмором. К развлечениям его дружков на пастбище я просто был физически мало подготовлен. И, наверное, неосознанно завидовал их способностям и близости к природе. Гришка впоследствии стал лесным объездчиком и горьким пьяницей. Общаться с ним стало совершенно невозможно. Интересно, что у Гришки и у его братьев была вполне заурядная

А. И. Гурфинкель. О друзьях и приятелях (отрывок). Начало на стр.25


на. Забравшись на платформу, мы настригли по полной пазухе отличной шерсти (выбирали овчины попушистее). Затем эту шерсть продали старушкам на ближнем базарчике, а на гонорар приобрели горячие узбекские лепешки. После нескольких удачных набегов на золотое руно нас засек сторож. И если бы в нас угодил хоть один камень из тех, которые тот метал сверху с обрыва, – мало бы не показалось. Миновали нас и камни бабая, у которого мы иногда снимали пробу с персиков. Он и вовсе пользовался для этой цели луком с двойной тетивой и кусочком кожи для камня вместо стрелы. А по саду бегал кучук (азиатская овчарка) с обрезанными ушами и хвостом. Но Юра придумал простой, как все гениальное, вариант: один из нас, не перелезая забора, бросал палки по деревьям над арыком, а другой вылавливал трофеи ниже по течению. Только много позже я узнал, что персик – мягкий, нежный и сочный фрукт. Но и добытые нами, незрелые, тоже шли неплохо. Чтобы закрыть гастрономическую тему, следует помянуть и фирменное юркино блюдо. Весной, когда в гнездах появлялись птенцы, уже подросшие, но еще не умеющие летать; мы их добывали, нанизывали на проволоку и жарили на костре. С точки зрения защитников природы, занятие неприглядное. Но ведь и мы тоже были частью природы, которой хотелось кушать. Очень хотелось, постоянно!

Наш жизненный путь усеян обломками того, чем мы начинали быть и чем мы могли бы сделаться. (А. Бергсон)

внешность, а их сестра Ева – поразительной красоты девушка. Но это уже о другом… Из одноклассников довоенного периода (всего три года) никаких прочных привязанностей не припоминается. Как и в первый год проживания в эвакуации в городе Сталинабаде. Помню, что очень трудно было разобраться в особенностях восточного среднеазиатского быта. Еще труднее во взаимоотношениях приблатненных ребят с заводской окраины с их феней (сленгом). Оказалось, что живут там не только таджики, узбеки, татары, но и мордва, хохлы, чуваши и другие. Как будто русские, но не совсем. Первым приятелем моим стал Юрка Недбайлик по кличке Козлик. Был он немного старше, но значительно опережал меня в физическом развитии. У него была большая круглая голова, маленький нос с проваленной переносицей, глубоко посаженые глаза под низким крутым лбом и фигура гимнаста. С Юркой мы ходили купаться в вонючий пожарный водоем, где я и научился плавать, на большой арык, а потом и на стремительную, горную речку Душанбинку с ледяной водой, изменчивым руслом и обкатанными камнями. Там, на речке, проходила значительная часть длинного летнего дня. Играли в обычные для этого возраста игры: имели свой остров, строили там шалаши, ловили рыбу, разводили костры и т. д. Но основное время тратилось и на вполне реальное добывание еды. Самой разной. Интеллектуалом я бы Юрку не назвал, даже если бы знал такое слово, но научил он меня многому. Под его руководством мы сплели сак для ловли рыбы в большом арыке. С ним лазали по тутовым деревьям, набивая животы сладкими ягодами, заготовляли на зиму кизяк, воровали овощи на огородах и картошку при перевалке из грузовиков в подвал. Именно Юрка научил меня проникать на территорию мясокомбината по крыше общественного туалета, в обход многочисленных страшных цепных волкодавов, бегавших по периметру высокой глухой ограды. Там, в цехах, работали наши мамы, которые могли исхитриться покормить нас куском вареного мяса или батоном колбасы. Нам было по 12-13 лет, мы росли и есть хотелось постоянно. Это во многом определяло и стимулировало наши действия, которые не всегда находились в полном согласии с законом. Однажды Юрку осенила идея настричь шерсти с бараньих шкур, которыми были загружены платформы на железнодорожном выезде из комбината. Идея была реализова-


При всех достоинствах Юры ребята его не любили и частенько ему пакостили и дрались с ним. Вот он и водился со мной. То мы принимались делать ножи из ножовок, то пытались отлить кастет или свинчатку. Одному такая работа не с руки. Правда, и вдвоем мы достигали немного. А мой статус был невысок: не умел я играть в альчики, жонглировать лянгой (кусочек козьей шкуры с длинным мехом и свинцовым грузиком). И самоката у меня не было. Не мог прыгать с моста, предварительно сорвав с головы проходящего узбека тюбетейку. После малярии стал проигрывать многим сверстникам в борьбе и драке, даже тем, кого недавно побеждал. В школе следовало получить пару-другую двоек, чтобы быть как все порядочные люди. Сделать это было несложно, т. к. учебу никто не контролировал. В шестой класс пришли интересные ребята. Сын начальника заставы по имени Мюд – человек из другого мира. Приезжал верхом на лошади в сопровождении ординарца, который потом лошадь Мюда отгонял в часть. Привозил бутерброды из белого хлеба с яичницей. Кто такое видел? Но не он стал моим товарищем. Появился Вовка Голянский. На костылях, нога в гипсе. Год не учился из-за болезни. А история болезни может рассказать о многом. Угораздило Володю сплясать танец «Казачок» на каком-то праздничном концерте. Это значило, что парень ссучился: сотрудничает с администрацией. И это плохо. Побить вечером в школе окна – это нормально. Попасть в тюрьму до окончания школы – так же естественно, как для еврейского ребенка поступить в институт после ее окончания. Был Володя побит жестоко. Угодивший в лодыжку камень сломал кость. Начался остеомиелит: время от времени кусочки кости выходили наружу через свищ. Нога плохо восстанавливалась. Счастье, что родители Володи могли обратиться к специалистам, достать необходимые лекарства и просто накормить больного. Его семья была из Ростова. Отец – главный бухгалтер на мясокомбинате. Мать и дедушка тоже работали в конторе. А бабушка со стороны отца, высокая пожилая женщина с хорошей осанкой и аристократической внешностью, жила в нашем доме. Примечательно (к вопросу о социальной справедливости), что занимала она комнату таких же размеров, как наша, где обреталось две семьи. Только на втором этаже и с деревянным полом. Володе даже пригласили репетиторов по языку

и математике. Родители были тысячу раз правы: в нашей школе получить образование было невозможно. Володя жил в доме напротив и мы стали много времени проводить вместе. У Володи была интеллигентная внешность, он был значительно более развит и начитан, что не могло не вызвать раздражения у криминальной братвы. Несмотря на то, что вечерами он рассказывал во дворе содержание «Трех мушкетеров» и других занимательных книг. Неприязнь вызывало интеллектуальное превосходство, остроумие и даже грамотная речь. С окончанием войны, мы разъехались: Володя в Ростов, а я в Городницу. Какое-то время переписывались. Он быстро мужал. Прислал фотографию – портрет крупным планом. Белая рубашка, галстук, хорошо сшитый пиджак. И трогательная надпись: «Другу отрочества…»

А. И. Гурфинкель. О друзьях и приятелях (отрывок). Начало на стр.25


* * * Ровно тогда, как сомкнется И расстанется Новое время со старым, В проталине Между заснеженной тундрой И мандариновой рощей Жду тебя, путник. Ты легко доберешься сюда. Просто следуй дорогой, Где с каждым неровным шагом Отступает отчаяние И утихает боль от потерь. Здесь, в зачарованном месте, Разрешается делать Самые Неслыханные Подарки. Я подарю тебе то, Что сама утеряла давно. Прими, пожалуйста, Свежий соленый ветер Моих шестнадцати лет. Забери с собой Солнечный сноп Моих нерастраченных сил И прихвати ощущение счастья От того, что ты жив. Немудреные эти дары Должны пригодиться тебе В долгих-предолгих странствиях, Путник. Хотя бы как память О пересечении Траекторий. Поскольку мы шли Навстречу друг другу, Пора расставаться, Продолжая движение В одиночку: Из начального плена Вплоть до последней свободы. P.O.Box 691539 Tulsa, OK 74169-153


Вилли Мельников

Стихи на муфтолингве


Если мы имеем право выбора своей духовной родины – равно как и право (но не обязанность) санкционировать традицию, доставшуюся «по наследству», – то право на автобиографическое творчество становится новым горизонтом свободы. Именно это и не что иное мы получим, если расшифруем красивую формулу, столь любимую экзистенциализмом: выбор самого себя. А. Секацкий «Подмена воспоминаний» («Ступени» № 2, 1994)


Александр Ле

Дом Во времена седьмого правителя всё как будто бы обернулось в добрую сторону. Тогда же жил в пределах областей заморозков некий человек, сын сантехника. С малых лет чувствовал он в себе жжение внутреннего языка, но слов для него до поры не было. Когда же исполнилось ему двадцать семь, он вышел из дома, оставив семью, и по обочине дороги направился в сторону солнца. Женщина, жившая в его доме, выбежала за ним и говорила ему: «вернись домой, куда ты?», человек отвечал ей: «я ощущаю в себе кое-что». Со временем он приобрёл вид потрёпанный и святой. Люди, жившие по сторонам дороги, по обычаю тех времён пугались его, оставляли хлеб на обочине дороги и подглядывали из-за занавесок. Человек переступал через хлеб и шёл дальше – в сторону вращения солнца. Однажды его догнал и пошёл рядом с ним юноша, спрашивая: «кто ты? можно мне идти с тобой?» – «кто знает, будет ли там место для меня? разве Он?» – сказал человек и показал вокруг. И ещё он сказал: «мне достанет времени, даже не вкушая хлеба». После этих слов юноша вернулся домой и выучился на сантехника, несмотря на то, что в его деревне не было водопровода. Когда человек начал приближаться к Городку и когда он приблизился к нему, увидел человек на окраине Городка пивной ларёк и был в том ларьке Шива. Человек же подошёл к тому пивному ларьку и слушал разговоры, там происходившие: «Я – реальный мужик!» – «Нет, ты нереальный мужик!», «если ты из органов, то я – балерина и вот тебе фуэте…», «а эта стерва мне и говорит: «ты, мол, хронь и вшивый, а я – женщина интелигентная, и пошёл ты!» Я тогда её шмотки за дверь и её саму выпинал с хаты…», «…был у меня брат, ему тогда лет двенадцать было, шкодный был мальчонка. Вот он той тётке чтобы насолить да и заберись в её крыжовник и весь ободрал, что прутья только и остались. А тётка проходит назавтра мимо нашего дома, мы там чего-то сидели, и говорит как будто сама с собой: «ну, говорит, теперь добра не жди». Я тогда брату говорю: «сбегай, говорю, к бабке Пеланихе»… А пока человек слушал эти разговоры, Шива смотрел на него, а потом подозвал его и налил ему кружку пива. Человек сказал ему: «у меня нет денег», Шива же ответил ему: «ладно» и рассказал такую историю. «Когда земля была крохотной, как эта капля на стенке бокала, деревья ещё умели ходить, а камни разговаривать. Тогда же жил некто Паурва, лодочник по призванию. По воле Трэтоны, доблестного воина, обернулся он коршуном и сто дней и сто ночей метался, запутавшись в ветрах, и не мог найти своего жилища. «Душа моя, где моё сердце?!» восклицал он в отчаянии, стервятники же хохотали над ним. Тяжко быть коршуном, я знаю, как тяжко быть коршуном, страшно иметь когтистые лапы и маленькую чёрную головку со злыми глазами. Метаться в тумане меж чёрных деревьев, а крылья словно тряпьё, вытащенное из воды, биться об облака, а ты как паяц в кольце дураков. Тяжко быть, но тысячью тяжче быть коршуном, иметь когтистые лапы и маленькую чёрную головку со злыми глазами, но тысячью тяжче не знать, где твоё сердце. Что творилось у него на душе? – не рассказать тихими словами («А вы читали Апокалипсис?» встрял очкастый мужичонка). Вот, собственно, и всё. Он пришёл сюда и спросил у меня: «где моё сердце, батя?» – я плакал над ним, а он ушел с молодой стервой». Человек плакал над горестным рассказом, прятал лицо и вздрагивал плечами. «Довольно уже, сказал Шива, подходит твой трамвай, тебе пора». Трамвай лязгнул металлом и остановился, человек вошёл в него. Окна были задернуты белой тканью, из динамиков сначала звучала музыка, потом заговорило. «Стетоскоп» №33, год 2002

39


Теория общения Допущение. Каждому человеку изначально присуща способность к уподоблению. Человек нерождённый уподоблен матери во чреве её, уподоблен до красных шариков в крови её. Испуг и обида рождения оборачиваются сиротством, отщеплённостью, незащищённостью. Человек в эти дни открыт перед миром, весь мир – мать его, а глаза, уши, пальцы – его пуповина. Но вновь и вновь отторгает его мир, не дающий ему тепла, покоя, красных кровяных шариков, так человек учится избирательности уподобления, и это второе допущение теории общения. Человек, выросший среди камней, так же угрюм, мрачен и молчалив, как камни. Или вот ещё – жил мальчик, уподобленный мухе, он жужжал и размахивал руками, его ставили в угол, били по губам, обёртывали во влажные простыни и он вырос в обычного прыщавого подростка. Как неумелый игрок в крокет, заколачивает человечество человека в воротца личности. И, начав однажды понимать, что мать – это сытость, что свет – это тепло, мы не можем остановиться и продолжаем понимать, что вежливость – это вседозволенность, что ласка – это наслаждение, что насупленность – это покой одиночества. Знание это приходит лишь с опытом общения с другими людьми. Так, принимая и отторгая, человек становится Собой. Знание особости мучительно и сладко. Человек выбирает себе круг общения, он сообщается лишь с теми из людей, что нужны ему в данный момент или определённым образом, нужны для уподобления, для более успешной борьбы с обстоятельствами бытия, для более комфортного существования в них. Подспудно чувствуя, что ему нужна энергия, он выбирает в своём окружении энергичного человека и перекачивает его энергию в себя. Замечая насущность жесткости, он, напротив, находит мягкого и хлещет его по всем щекам. Как проступающие контуры принимаемых и отторгаемых черт Себя. Есть память общения, известковый слепок другого в человеке, есть навязчивость образа, пустота и несытость одиночества, когда человек лишён привычного способа общения. Есть труд и власть, есть любовь и искуство, есть тупость и отчаяние, и все эти недоумения может истолковать теория общения».

40

Трамвай остановился на вершине утёса, в его окна бились ополоумевшие чайки. Седой океан бился о грудь скалы и вскрикивал на разные голоса. Его спутанные волосы дёргал и гладил ветер. Океан был стар, но прекрасен. Человек поселился здесь, на вершине утёса, днями он записывал крики моря, а по ночам спал. Вот что он записал тогда: «Наивная! руки твои – ветер, трогающий раскалённый камень, раскалённый полуденным солнцем, бестолковым и жестоким. Порывы его – ветра – трепещут в листве деревьев, тополей и ясеней – это я пророс деревьями, наивная! это я распластал листья. Порывы его – ветра – наивная! объятья твои. Что встаёт вдали, тёмное как рёв влюблённого оленя, душное как ласка этого ветра – я дышал, наивная! я долго дышал, но где? руки твои – неотвратимое, как пыль, гонимая его порывами (я пылинка, гонимая ветром, ничтожная, мелочь, згя, неотвратимо гонит меня ветер от глаз твоих, от силы, встающей вдали, от мига слияния, меня, ненужную этой грозе, ничтожную, мелочь, згю), что встаёт вдали, тёмное и душное, что встаёт вдали, неотвратимое, что встаёт вдали? Наивная! возьми от меня этот перстень, это словечко, это колечко из одуванчика, возьми от меня. Войдём в грозу, – люблю – я приручил этот ветер – люблю – руки твои, я перстень надел, – люблю – сказал: войдём в грозу с перстнем одним, – люблю – в сполохи и грохотанье, под крупные капли, в проливень, – люблю – я из молний, из грома,

Александр Ле. Дом (продолжение. Начало см. на стр. 39)


из ливня сотворю – люблю – и тебе поднесу, наивная! и к ногам – люблю – положу. Войдём в грозу со словом одним. Наивная! сапфиры и смаргды блещут гранями молний, тигриды и жемчуг горстями сыплю на старинный поднос серебрянного неба, но, наивная! глаза твои смотрят на перстень. Я бросаю мир, замкнутый во мне, со всеми грозами, катастрофами, апокалипсисами, я бросаю его к твоим ногам, но, наивная! глаза твои смотрят на перстень. Я бросаю себя, измученного неизбежностью, порывами, страстями, я бросаю себя к твоим ногам, но, наивная! глаза твои смотрят на перстень. Я шепчу тебе: «наивная! руки твои – ветер, трогающий раскалённый камень… я пылинка, гонимая ветром, ничтожная, мелочь, згя… возьми от меня этот перстень, это словечко, это колечко из одуванчика…», но, наивная! глаза твои смотрят на перстень. Тогда я беру флейту и играю. Я не знаю её слов, но ты их не знаешь тоже. И я говорю тебе – люблю – первым же звуком – люблю! – вторым… а потом, наивная! глаза твои смотрят на флейту. Возлюбленная! говорю я тебе, нежность томит меня, нежность. Дай слово мне, чтобы излить, дай тело, губы, язык. Небрежность уроков и записей на страницах твоих неизъяснимы мне. Как? сильному, как слабому любить. Возлюбленная! нежность томит меня, нежность. Я был поэтом и иконописцем, продавцом мыльных пузырей и человеческих душ, натурщиком и капитаном, клерком и философом, крылатым и собирающим цветы, хиппи и денди, астронавтом и кардиналом, гомосексуалистом и схимником, – но сегодня, возлюбленная! нежность томит меня, нежность. Я был добрым и злым, ласковым и жестоким, мстящим и обиженным, смирным и протестующим, юродствовал и заглядывал в глаза, ел с руки и святотатствовал, любил и ненавидел, – но сегодня, возлюбленная! нежность томит меня, нежность».

Дом-2 Во времена восьмого правителя дела приняли несколько энергический оборот. Трамвайный парк полностью обновили, началась реконструкция путей. Юный водопроводчик утвердил в сельсовете проект фонтана в кленовой роще, но из-за недопоставки гипса на изображение улиток по парапету – запил и отдал богу душу. На седом утёсе появился дом, сложенный из нетёсанных глыб известняка. Шли годы. Реконструкция путей затянулась, трамваи перестали ходить к океану. Никто не выбирался в эти унылые края, на суровый утёс, военные и служащие, что составляли основную часть жителей Городка, предпочитали проводить досуг в кинотеатрах и на берегу речки Звонок. Со временем мост через Звонок обветшал, рельсы изъел в труху солёный ветер. Только вездесущая пацанва в погоне за стрекозами и бабочками изредка забегала сюда, по тополёвой дороге, заросшей чертополохом, да и они, завидев вдали фигуру сгорбленной старухи, по-воробьиному прыскали по сторонам и оврагами улепётывали в сторону моста. Старухой пугали малых детей, она словно испокон веков жила в доме на седом утёсе. Шпалы трамвайных путей были пущены на дрова и сгорели в очаге. Последние годы старуха вынуждена была спускаться к ольшаннику на берегу речки Звонок, а потом, с несоразмерной вязанкой на сломленных плечах, чёрной подраненной птицей, вновь взбираться к своему жилищу. Осенью, во время дождей, речка выходила из берегов, разливалась, подступая к самому подножию утёса, и тогда из трубы дома неделями не шёл дым. У старухи было выбуревшее лицо с чёрными завалами глаз и немощные руки – кургузые, морщинистые и венозные.


Жизнь – альбом. Человек – карандаш. Дела – ландшафт. Время – гумиэластик: и отскакивает и стирает. Козьма Прутков. Плоды раздумья

Я в молодости знал женщину, жившую с человеком, героем этого повествования, и, следуя поначалу ее рассказу, а впоследствии направляемый слухами и домыслами, с которыми я в избытке столкнулся, пытаясь найти концы этой истории, добрался до Городка. К тому времени старуха уже перестала спускаться к реке, а дом заметно обветшал. От моста через речку Звонок остались лишь полусгнившие сваи и мне пришлось долго искать мелкое место, чтобы перебраться на другой берег. Вблизи дом производил ещё более тягостное впечатление, чем издалека: глина, скреплявшая некогда камни, местами выветрилась, и, казалось, достаточно было бы малейшего толчка, чтобы стена обрушилась. Двери и рамы пустых окон со скрипом покачивались на ржавых петлях, под ногами скрежетало битое стекло. Я обошёл все помещения, нигде не замечалось ни следа жизни, ни намёка на смерть, у меня сложилось впечатление, что хозяева в спешке, но тщательно собрались и ушли. В углу одной из комнат мне попались на глаза останки письменного стола. Движимый каким-то наитием, я приподнял столешницу и обнаружил в одном из ящиков запылившиеся листки бумаги. Они лежали в беспорядке, на одной стороне каждого угловатым, строгим, несколько нервным почерком были записаны строфы странных стихотворений. С обратной же стороны можно было разобрать слова, начертанные другой рукой, почерком более мягким и округлым. Обходя другие помещения дома, я нашел среди камней и стекла еще несколько листков и присоединил их к найденным в столе. Как я теперь понимаю, автором стихотворений был герой моего повествования, а пометки к ним, комментарии, чем-то напомнившие мне надписи на обратной стороне фотографий, писала женщина, долгие годы жившая с ним в этом доме на вершине седого утеса. Листки не были пронумерованы, поэтому порядок расположения я выбираю по своему произволу. К тому же, со всей неизбежностью, часть листков наверняка унес ветер, беспрепятственно гуляющий по всему дому. Вот они.

*** Мой милый божок, это утро и утро, пронзённое ярым, и край посторонних синиц, и внутренний, сжигающий душу пожар, и тысяча тысяч любовей, отметивших небо росою – тебе, твоим пухлым губам, глазам твоим, самым пряным. И ветер целует излучины лба – порука мне, память и суд, пальцы мои, которые всегда где-то рядом, играют твоими волосами, повторяя, повторяя: мой милый божок, это утро и утро Утро было суетливым, пылинкой в чехарде блаженных обстоятельств, ладони окунались в искрящуюся – мелкие пузырьки как осколки хрусталя дрожали на них, замерших на миг медлительного парения солнца – воду. Я обращалась к нему и звенящая терпкость плескала в лицо, господи, воистину, словно некое божество! Повторяла за ним слова, про себя, повторяла и заучивала, ужасаясь забыть и не осмеливаясь понять.


Александр Ле. Дом (продолжение. Начало см. на стр. 39)

43

*** Остров или излучина рук, тёплых как омут и чуждых как боязнь обид прошлого года, разлуки с бесноватой луной. Когда небо выворачивается чернью, рвёт тучи на грудках дрогнущих синиц, крохотный месяц трепещет в метели, в изломах ладоней вижу твоё лицо. И тогда приходит чувство, что это возвращение в край, где благоухает айва и лист лимонника, и сквозь сердце и стены домов пролетают посторонние синицы.

*** Брызнуло утро. Город эполетов и манишек – наяву – как бы изменился в лице. Небо сыпало серебром, лишние люди, было решено, не просыпаются. Когда брызнуло утро, я был обманут его праздничным блеском. Болело горло. Я подставлял руки, но был обманут – небо сыпало серебром. Настоящий день никак не наступал. Горланили посторонние свиристели, солнце пьянело от мороза и блеска, глаза слезились, глаза. И если бы из сугробов выглянуло счастье, я бы не трогал его руками – в извилинах твоих плечей ластятся встопорщенные, перепуганные

*** Руки клёнов распахиваются. Створы улиц сочатся трамваями, слепыми. Небо, небо замыто бельмами боли. Топорщатся трубы и кургузые деревья. Раны камня, раны камня, стоны набережных. Хрип, чей хрип из расщелин зданий. Окно глядится в другое – осторожно! – отражения бесконечны, непрестанны. Возвращаясь в мирок соли и ветра, пытаюсь понять, где мой влажный и тёмный угол. Растопыренные кленовые руки тщатся рассказывать о лете.

Как будто давно рыдает ветер и бьётся головой о стену. Засовывает руку в трубу и чёрной тростью лупит по головам полохов пламени. Он уходит к реке, у излучины туманно, шевелятся жирные волны. Моё окно как жирная вода у его ног, замершая в ожидании сумасшедшего, с горсть, месяца, сударика-месяца с горстью пряностей из далёких стран.

Сегодня на удивление прозрачный день – «мороз и блеск», как девятнадцать лет назад. Город в низине показывается боком, покрытым алмазной пылью, река Занги обозначена лишь иглами ракит. Ровно девятнадцать лет назад от нас ушёл А, пропрыгал чёрным чёртиком среди иголья и растаял в Городе. Я до сегодня не могу понять, всё прикидываю на пальцах, что он думал о нас и что он думает сейчас о нас, о Городе, что считает и как. Загибаю пальцы, а потом глаза мои перестают видеть от слёз, я сбиваюсь со счета и гляжу, не видя, на маету и чад внизу, за речкой, в Городе.

Повторяла ему «не ходи к ним», вернулся с разбитым лицом, плакал, «они ставили меня на колени». За что, милый?! «Я говорил им о любви». Так просто, показалось, что перед ним люди, захотел, чтобы они увидели небо и реку Занги. А они смеялись и играли в кости. «Может, я слишком сразу? А как нужно?» Отродясь, что ли, заведено, и что? Долго сидел, разглядывая кленовый лист, потом растолковывал всё А, пока тот не уснул, успокоенный.


*** Ты – весеннее шествие улиток вдоль воды от влажного песка к влажной траве. Умытый утром и солнцем в тысячелистниках, кто шёл вдоль воды к влажной траве? Твои помыслы и твоя любовь на песке играют в чехарду, овеянные утром и солнцем в тысячелистниках.

Вода сползает с руки, щекоча, останавливается и вздрагивает. Шла по траве, холодной, в каплях, боялась ступить, ступни ставила крестами, кривыми как стебли, склонённые росой. Пригоршня воды отрывается от ладоней и вздрагивает, замирая в воздухе – трепещет птица крылами, рождается улитка из глины. Сухие глаза тысячелистников.

Пальцы твои – трепет ветра на воде. Разве это не повод, чтобы остановиться и бояться нарушить шествие улиток вдоль воды, вдоль воды.

*** Раздвинул глаза прочь. Небо упало на «з». День начался как обычно, с дождя. Граждане заморозков секли траву. С сердца как? отрясти иней усталости. Только струенье воды по стеклу (Даждьбог нацепил окуляры и его зрачки стали крохотными). Видит иглу, на которой бьются стрекозы и бабочки духа. Повторенье уроков неба как дождь, прочь разлетаются стрекозы, стрекозы и бабочки. В эту бесноватую ночь может вечно носиться с иглой. С иглой.

Солнце как стояло в зените, так и разбежалось по сторонам. Небо неслышным звуком упало на лицо – дождь. Так он мне объяснял. А потом вращать ночь на остриях взглядов – до рождения махаонов. Махаон – душа ночи, которая отлетает, когда ночь спит. Нельзя, нельзя ловить и иглить махаонов!

*** Вода распирает меня. Потоки, водовороты и заводи. Омуты лиц и бассейны фасадов. Очи сердца впитывают, кроме – ты словно ветер скачешь по ряби камушком по глади понимания. Душа – яблоко, яблоко, плывущее по реке Занги. Игра в птицу нырок, испытующую глубинное удивление воды. И если глядеть в воду – таешь – и если глядеть из воды, из воды.

44

Принесла яблоко и подарила ему. «Господи,» сказал, далеко протянул на ладони и разглядывал, поворачивая всеми боками. Это страна Ты, а это страна Я, показал он. Это яблоко, сказала я. Глубже что-то темнело, «душа», думал он, но не говорил. Смотри, я опустил яблоко в реку – яблоко покачивалось, оборачивалось всеми боками и вдали пускало корни, ветвилось и, прежде чем пропасть из глаз, вспыхнуло розовым светом.

Александр Ле. Дом (продолжение. Начало см. на стр. 39)


*** Как постоянный июнь ночью шёл дождь. Тополя, тополя одиннадцать ног полнолуния. Как постоянный вор, постоянный там, за стеной, кто. Жженье дождя там, за стеной, в сердце полохи постоянного июня. Уходит рота полнолуния по игле темени, ночной дождь бормочет, шарахается там, за стеной страх постоянный, страх постоянный.

Помню сон о шагающих деревьях, которые вышли из тьмы и строем прошли туда. Потом было чувство беззащитности – я одна в доме, а снаружи, в ночи непонятные, страшные возня и переговоры. Боялась пошевелиться и обернуться – сзади кто-то стоял и словно размышлял, что со мной сделать. Закрыла глаза и видела сон: этот, сзади, вышел и ходит по комнате, как бы не замечая меня, но я знаю, что он только делает вид, а на самом деле ждёт, чтобы я отвлеклась и утратила бдительность. Он смотрит сквозь меня серым безглазым лицом и снова шарит вокруг себя невидящими руками. В дверях появляется ещё один, чёрный, я понимаю, что за двоими мне не углядеть, ужас захлёстывает меня – и я просыпаюсь. Я опять сижу одна, за спиной стоит кто-то и сдерживает дыхание. Я тоже не решаюсь дышать, вслушиваюсь в тишину, страх опять наползает на меня... И тогда меня будит мой мудрый и говорит «послушай», и читает стихи.

*** Гипс твоего лица не поддаётся рукам. Вечно ходить по улицам и искать глаза. Память твоих жестов – порука, что любовь и суд продолжаются. Милый скульптор в цветах прикосновений, я привык обижать и бояться тебя, что мне делать с таким умением? Обижать и бояться. Разглядеть в соцветьях лицо и услышать в листве звук голоса – это самая тяжёлая из наук после искусства любви.

*** Игра губ. Блескание в реке Занги обнажённых людей. Ныряют в заводь – хочется кричать странные слова. Игра губ. Немнота реки Занги, когда скрещиваются ноги и когда выныривает птица. Насупилось небо и уходит в себя вода реки Занги. Игра губ.

Наш А сегодня впервые поплыл! Звонок был тёплым и тёмным, а тельце А светилось и искрилось пузырьками, прижавшимися к нему, вытягивалось и извивалось в кривизне воды – я стояла на берегу. Могу только вспоминать из глубины, что он чувствовал в тёмной реке, мерцая и пропадая в неверном движении туда и обратно. Когда А вышел из воды, с него стекали живые струйки, и там, где раньше я видела себя, была ночная река.


*** Серое утро. Дрожит ветер, смещая воздушные массы по плоскости зябей. Женщина в чёрном плате кричит в мегафон над пустынным перроном: «Сы-ыны-ы! Хороним водонапорную башню в российских просторах.»

*** Когда взгляд расширяется в звёздную слепоту, неожиданым бликом с той стороны поля зрения всплывает лицо, как пламя в небо, как огонь в пальцах, в глазах – отблески огня. Плещет сердце разинутой рыбой. Рассвет проводит влажным пальцем по зеркалу сумерек. Совершая ритуальный танец бытийства, быта, я сдуваю тончайший пепел с души внутренней.

*** Над рекой Занги – туман. Беззвучно плавает птица. Она ищет вечер, ищет вечер. Или ветер. Над рекой Занги туман. Огонь виден вдалеке, виден вдалеке – птица, пляшущая в молоке. Гаснет день. Над рекой Занги беззвучно проплывает ярое.

46

Иногда он останавливается и устремляет широко раскрытые глаза вверх, вспыхивает как свеча, лицо его отрывается, однажды прорвалась вода, набежали люди, кричали, дергали за одежду, я металась, да что вы! обернулись вдруг стаей птиц и, плеща крыльями по лицу, облетели. Он подбирает тлеющие обрывки и пытается собрать слова, буквы осыпаются, искрясь, гаснут, пускают удушливый дымок. Я не знаю, как ему помочь, овеваю его воспалённый лоб крылами белыми – кто ты? – жена твоя – уйди, я должен сгореть один, уйди, я должен сгореть один. По чёрной реке уплывает пепел, его нет, я одна.

Он уходил, он уходил, он ушёл. Он уходил и подбрасывал мне листки со стихами. Он ушёл и лишь через месяц чёрная птица принесла мне этот стих. Я вижу, что это конец, ушёл А, ушёл мой милый. Я не упрекаю себя, за что? пусто стало на нашем холме, пусто над рекой Занги. Лишь временами шныряет над головой солнце, сколько ещё, Господи!

Александр Ле. Дом (продолжение. Начало см. на стр. 39)


Митрич

Происшествие


Ирина Даурова

Один день Александра Сергеевича «Товарищ, верь…», а дальше строфа не складывалась. Александр Сергеевич устало откинулся на спинку кресла и теперь уже издалека посмотрел на лист бумаги, лежащий на письменном столе. В зеленоватом от абажура свете лампы четко вырисовывались буквы, написанные от руки. Посередине листа большими значилось: «МАРШ МАКАРОНОПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ». Ниже шла не очень понятная надпись буквами поменьше: «ООО «Продукт», еще пониже: слова А. С. Пушкина, музыка П. И. Чайковского. После двойного интервала начинался текст: «Товарищ, верь…» и дальше ничего не было. Строфа не шла! Сегодня встал пораньше, пока все спят, но строфа опять не пошла. «Хорошо Петру Ильичу, – позавидовал Пушкин. – Думай о прекрасном и пиши музыку! А здесь?! И чтобы тебе про макароны, и чтобы с фасоном! Да, закончилась тематика: космос, БАМ. Нынче макароны и колбаса! Никак не перестроиться, староват, видно!» Мимо двери кабинета мягко прошелестели легкие шаги. «Наташа встала. – с грустью подумал поэт. – Сейчас начнется: «Как жить?! Где денег взять?! Давай квартиру продавать!» Ужас! Нет! С Мойки – никуда, только на кладбище!» – решил твердо. Представил себе милое заспанное лицо жены, опять мысли не дают покоя: «Эх! Где бы сумму занять?! Тысячу долларов, на год? Негде! Как Державин умер, так ни у кого не допросишься. Да и не у кого! У Пущина – у самого нет. Откуда у него деньги? Можно было бы попробовать у генерала Раевского, генерал пенсию исправно получает. Однако не выйдет – у генерала! У него родственников вон сколько! За два дня очищают! Генерал сам пшенку с морковкой на растительном масле весь месяц жует. Видел! Нет, у генерала не получится! Толстые? Все разбежались. Кто в Америке лекции про русскую литературу читает, кто на Би-Би-Си – про разное. Эх! был бы Кюхля в Питере!» Вспомнил доброе лицо друга в круглых очечках от близорукости. «Кюхельбекер непременно бы выручил! – думал Пушкин. – Да «Стетоскоп» №33, год 2002

где там?! Нашел у себя «немецкие корни». Вот уж два года как в фатерлянде на пособии живет. Как он уговаривал: «Сашка! Сашка, давай мы тебе еврейскую ксиву сделаем! Недорого, всего две тысячи. В Израиловке тоже жить можно. Ты, вон, кучерявый и смуглый. Устроишься!» Чего там об этом думать! Чего вспоминать?! Двух тысяч, все равно, не было и нет! Советовать легко!» Поэт задумался, взял со стола толстую папку с надписью: «Капитанская дочка. Исторический детектив». Вот, послушался! И что? Все приложились: «Стихи не идут, время не то. Пиши детектив!» Написал! Сколько времени угробил, всю публичку перевернул. «Башмаки только по редакциям износил. – вспоминал с грустью. – Что странно, всем нравится: яркий самобытный язык, увлекательный сюжет, а печатать – не печатают! Только советуют. Совет, советы, советы!» Вспомнил редакторов и совсем помрачнел. «Странные люди! «Ваша барышня Маша, – говорят, – слишком старообрядная. Исправьте: пусть курит папиросы и не умеет готовить!» Машенька с беломором?! Нет, это уже слишком! А сцена во дворце? Говорят: «Нужно развить! Сейчас народ этим интересуется! И обязательно ввести лесбис! Нынче время полисексуализма!» Императрица – лесбиянка?! Я им говорю: «Это не соответствует исторической истине!» А они: «Кого это интересует?! Главное, чтобы захватывало!» Что за времена?!» Александр Сергеевич злился: «Зато Гринев всем понравился. – с отвращением вспомнил Пушкин. – «Ваш Петруша совсем «голубенький», просто прелесть! Но нужно развивать: пусть белье женское носит и косметикой пользуется! И чтобы с Пугачевым дружил, непременно!» Дикие люди! Я им говорю: «Пугачев – злодей, а не гомосексуалист!» А они мне: «Одно другому не мешает! Ежели насчет злодейств, то они у Вас слабые, доморощенные! Повесили капитана. Ну и что? Эка невидаль! Разве это злодейство? Нужно, чтобы тело расчленили, чтобы: голова – отдельно, руки – отдельно, ноги – отдельно! Побольше и подробнее. Страниц, этак, на тридцать! Да чтобы кровь ручьем

51


лилась. Вы что? Современные детективы не читаете?» Именно, не читаю!» – поморщился поэт. «Главное, совершенно не понятна логика. – размышлял Пушкин. – Структура, тематика – раньше все было ясно, а теперь? «Капитанская жена, – говорят, – образ недоработанный. – В предложенном виде лишний персонаж! Однако, при разумном оформлении, может стать ключевой фигурой. Догрузите ее! Пусть займется нетрадиционной медициной! Заговоры на энурез и припарки из трав от бородавок. В заключение дайте десяток-другой рекомендаций, рубрика: «Рецепты капитанской жены». Кроме того, резюме от травника. Есть у нас один опытный человек. С песнями уйдет, посмотрите!» Александр Сергеевич пришел в негодование: «Ну, и куда это годится?! С ума сойти можно! Нет, детектив не вытянуть. Здесь профессионал нужен. Пущин так и сказал: «Брось, Саша! Вернись к привычному, к поэзии!» Оно, конечно, привычнее, но стихи сейчас никто не печатает. Вот и остается только тексты к песням да маршам писать. Как жить? Где деньги брать?» Он ласково погладил папку ладонью и спрятал в ящик стола. В квартире тишина, все спят, хотя уже одиннадцатый час. «Спокойно, хорошо! – подумал Пушкин. – У Наташи выходной, у детей в школе учителя второй день бастуют! Это ничего, пусть отдохнут! Все одно: денег нет, идти некуда, есть особенно нечего. Пусть поспят! Однако, время! Нужно звонить! Обязательно. Как бы кто не помешал!» Пушкин достал записную книжку, нашел листок с надписью: «ООО Козлов-Дантес Интернейшинел». «Хоть бы повезло! – вздохнул поэт. – Ведь может быть?! Может быть, тысяча? А может быть, … ?! – Александр Сергеевич прикрыл глаза и поморщился, предвкушая удовольствие. – Господин Козлов известный бизнесмен, член Законодательного собрания города. У него неограниченные возможности. А средства какие!!!»

Решительно подошел к телефонному аппарату, снял трубку, набрал номер. Ответили без задержки. Он быстро объяснил, что написал «Гимн мясников» для конкурса, проводимого их фирмой. Его гимн занял первое место, и он хочет узнать насчет приза. Секретарша извинилась, попросила подождать немного, а через минуту предложила приехать к ним в офис прямо сегодня, не откладывая. Честно говоря, он растерялся. Не ожидал такого быстрого приглашения, согласился, совсем не думая. Секретарша назвала адрес и время, только тогда до него дошло, что нужно ехать прямо сейчас. Придя в себя, смутился: «Как сейчас?! Сейчас он не готов!» Однако отказываться было поздно, из трубки доносились короткие гудки. Придется ехать! Александр Сергеевич посмотрел в окно. Пасмурно, но дождя нет. Подумал: «Ну, слава богу!», отошел в угол комнаты, вытащил из-под кресла пару башмаков. Перевернул их кверху подошвами: на левой зияла большая дыра. Вздохнул, наклонился, поставил башмаки на пол, достал из-за кресла вторую, точно такую же пару башмаков. Перевернул их кверху подошвами. Увы! На левом башмаке этой пары зияла еще большая дыра. «И почему это изнашиваются левые? – задумался поэт. – Наташа так радовалась, что к свадьбе две пары купили. А вот, обе пары износились! Да, время, время! Хорошо, ежели дождя не будет, тогда можно и с дырой. А если дождь?! Не идти же в двух правых?! В магазин, правда, ходил. Но в офис нельзя! Заметят – засмеют!» Все его существо захлестнула злоба, навалилось отчаяние: «Что происходит? Как дошел до такой жизни?! Ведь сколько было рукоплесканий: «Талант! Талант!» Ну и что? Что за талант, если целыми днями только и мечешься: где бы на кусок хлеба достать?! Как бы семью не уморить?! Что происходит на этой земле? Есть ли на Руси люди с талантом, которым жить хорошо, вольготно и спокойно? Если есть, то какой для того талант надобно иметь?» Постепенно поэт успокоился. «Ладно! Будем надеяться, что дождя не будет», – решил он и поставил вторую пару на старое место, за кресло. Пора! И вот Александр Сергеевич уже шагает по знакомому переулку недалеко от Сенатской площади. «Неплохо устроился господин Козлов, почти что в Эрмитаже!» – остановился он у парадной с колоннами, собрался с силами и толкнул большую дверь. Дверь подалась на удивление легко. Пройдя через тамбур, Пушкин попал в просторную залу с широкой мраморной лестницей наверх. Справа и слева у входа на


лестницу стоят древнегреческие статуи, изображающие танцующих нимф. У левой нимфы отбита рука, и она выглядит печальной. У правой нимфы отколот кончик носа, и она, напротив, выглядит очень игриво. Все кругом напоминает старый богатый аристократический дом. Почти все. С интерьером не вяжется только застекленная железная будка справа от лестницы. В будке на диванчике сидел пожилой мужчина в милицейской форме с большой резиновой дубинкой у пояса. Александр Сергеевич хотел было спросить разрешения пройти наверх, но милиционер не смотрел на него и было не понятно, спит он или бодрствует? Прошел мимо молча, никто не остановил. Поднялся на второй этаж, как советовала секретарша по телефону, и очутился перед громадной дверью, окованной железом. Из двери на него смотрел очень маленький стеклянный глазок, сбоку двери торчала заметная красная кнопка. Около кнопки в стальном дверном листе насверлены маленькие отверстия-дырочки. Пушкин нажал на кнопку и назвал себя, стараясь говорить в дырочки. В ответ кто-то где-то неопределенно захрюкал, замок в двери щелкнул, и она открылась чуть-чуть. Александр Сергеевич потянул дверь, открыл настежь, вошел внутрь. За дверью сразу попал в большую стеклянную кабину-аквариум. Вторая дверь из кабины выходит прямо в коридор. Дверь сзади закрылась сама собой и захлопнулась. Теперь от внешнего мира его отделяли: с одной стороны лист бронированной двери, а с другой – стена из толстого авиационного стекла. Стало очень неуютно и жутковато, коридор был пуст. К счастью, из-за угла вышел коренастый молодой человек с невыразительным лицом. Он открыл вторую стеклянную дверь и впустил Александра Сергеевича в коридор. Затем он достал откуда-то металлоискатель, как у милиции в метро и аэропорте, стал быстро махать им вокруг. Не обнаружив металлических предметов, предложил следовать за собой. Пройдя несколько метров по коридору и свернув за угол, они попали в большую светлую комнату-приемную. Из приемной шли две двери. На одной двери висела табличка с надписью «Генеральный директор». Рядом с дверью стоял большой стол с монитором компьютера. За столом сидела очень элегантная девушка-брюнетка. На другой двери висела табличка с надписью «Исполнительный директор». Рядом с дверью стоял аналогичный стол с таким же монитором от компьютера. За столом сидела очень элегантная девушка-блондинка. Охранник подвел Александра Сергеевича к столу с брюнеткой и что-то забубнил не-

разборчиво, глотая окончания слов. Но девушка, видимо, уже привыкла и поняла. Она быстро встала и заговорщески зашептала Пушкину: – Извините, ради бога, извините! Произошла непредвиденная накладка! Господин Козлов сейчас чрезвычайно занят: он проводит переговоры с полномочным представителем родственной французской фирмы господином Дантесом. Собственно, вам-то и нужен господин Дантес, поскольку приз учрежден французской стороной. Секретарша смотрела на поэта с сожалением, но сочла нужным подчеркнуть важность происходящих событий: – Кроме того, там – девушка кивнула на закрытую дверь, – сама госпожа Люфа! Вы ведь знаете, какая это персона: Государственная Дума, Фонд поддержки инициатив. Телевизор смотрите? Не обижайтесь! Давайте немного подождем. Они должны скоро закончить. У госпожи Люфа самолет на Москву! Девушка с таким сожалением извинялась и с таким уважением произносила фамилию «Люфа», что Александр Сергеевич почти с удовольствием ответил: – Хорошо! Давайте ждать! Секретарша усадила Пушкина на кожаное кресло в углу приемной и вернулась к своим делам. Александр Сергеевич, заметив, что на него больше не обращают внимания, постарался устроиться поудобнее: вытянул ноги и откинулся на спинку. Девушки-секретари будто позабыли о нем и переговаривались между собой через всю приемную, каждая сидя за своим столом. Непринужденный разговор обо всем и ни о чем: о новой машине Козлова, о нижнем белье фирмы «Триумф», о нахальном… Про Пушкина позабыли. Разговор девушек коснулся различных тем. Александр Сергеевич, сам того не желая, узнал, что: господин


Козлов раньше служил в армии по вещевому снабжению, демобилизовался в чине прапорщика, открыл в Петербурге магазин строительных товаров, потом прибавил к нему продуктовый, потом – антикварный. Девушки считали своего начальника человеком необыкновенным, выдающимся. – Если талант есть, то он есть! – сказала блондинка брюнетке. – Все равно когданибудь проявится! Вот шеф, с «ничего» начал, с трех рублей в кармане, а теперь – миллионер!!! И институтов никаких не надо! Талант нужен! – Точно! – согласилась брюнетка. – Не верю, когда говорят: «Умный, образованный, но бедный». Если умный, почему бедный? Мало ли какие таланты по улицам драные бродят! Что это за таланты?! Нет, сейчас время настоящих талантов! Разговор секретарш непрерывно перепрыгивал с темы на тему, и они уже добрались до нового фильма с Сильвестром Сталлоне, когда дверь директорского кабинета внезапно широко отворилась, и из нее буквально «выкатился» толстенький невысокий человек на коротких ножках. Ничего необычного ни в его одежде, ни во внешности не было, но обе секретарши мгновенно вскочили со своих мест и в один голос очень тонко пропищали: – Мосье Дантес, что-нибудь желаете?! Но мосье Дантес не обратил на них ни малейшего внимания. Он не спеша заходил взад и вперед по комнате. Видимо, просто засиделся и разминал ноги. Пушкина будто вообще не существовало в помещении. Вслед за кругленьким человечком из кабинета в приемную вышли еще три человека и, пристроившись к нему, стали сновать взад и вперед по приемной. Видя, что до него дела нет никому, Александр Сергеевич принялся разглядывать вышагивающих по приемной людей. Справа, вплотную к мосье Дантесу, семенила невысокая худощавая женщина средних лет. Она старалась быть поближе к коротышке и поэтому наползала и натыкалась на него при поворотах. Пушкин сразу узнал госпожу Люфу, он много раз видел ее по телевидению: мелкие невыразительные черты лица, очень короткая, как после тяжелой болезни, стрижка. В жизни госпожа Люфа оказалась еще менее привлекательной, чем на экране телевизора: лицо припухло и напоминало небольшой соленый помидорчик, даже уже немного подкисший. Слева от мосье Дантеса вышагивала очень высокая молодая женщина в очень короткой юбке. Она что-то быстро говорила по-французски мосье. Причем шагать и го-

54

ворить одновременно ей было очень неудобно. Понятно, это переводчица. Сзади за Дантесом, неотступно шаг в шаг, следовал сам Козлов. Козлов был разгорячен и все время вытирал красное вспотевшее лицо носовым платком. – Мосье Дантес! – горячилась госпожа Люфа. – В интересах поддержки гласности и демократии в нашей стране вы должны увеличить кредиты на поставку сырокопченостей фирме Козлова! – О-о-о? – выражение лица Дантеса говорило о полном непонимании. – Дантес! – Люфа заговорила с пафосом. – Поддержав Козлова, вы поддержите все здоровые силы России! Герасим Козлов прекрасный человек и надежный партнер. Его предприятие обеспечивает колбасой и сырокопченостями больше половины населения Санкт-Петербурга. Благодарные сограждане избрали его в Законодательное собрание. Переводчица довольно быстро перевела сложную тираду госпожи Люфа. В ответ Дантес только поднял брови и проговорил: – О! Жерасим! А госпожа Люфа продолжала характеризовать Козлова: – Герасим прекрасный работник. Он зарекомендовал себя в Думе: в комитете по экономической политике, в комитете по делам ветеранов, в комитете по наукоемким технологиям. Герасим – надежда России!! Мосье Дантес был восхищен: – О! Жерасим! Госпожа Люфа, подбодренная его возгласами, продолжала: – Народ верит Герасиму! Герасим защитит интересы граждан. Он добьется введения дополнительного пенсионного обеспечения, адресной социальной помощи наименее защищенным категориям граждан, реализации программ помощи инвалидам. Герасим – гордость Петербурга!! Дантес, выслушав перевод, повернулся к Козлову и пожал ему руку, промолвив только: – О!! Однако Люфа на этом не успокоилась: – Герасим талантливейший человек, талант его громаден и многогранен. За такими людьми как Герасим будущее России! Организовав обмен металлолома из России на компьютеры в Америке, он обеспечил ими нашу промышленность и наше хозяйство. Герасим – это авторитет России за рубежом!! – О! Жерасим! Госпожа Люфа с пафосом воскликнула: – Герасим Козлов – это тот человек, который сможет отстоять величие России и за-

Ирина Даурова. Один день Александра Сергеевича. Продолжение. Начало на стр. 51


щитить ее интересы! Мы, наш Союз, окажем ему в этом всяческую поддержку! Француза, видно, заинтересовала последняя фраза, и он переспросил через переводчицу: – Кто, мы? – Мы, сильные и молодые! – с гордостью ответила Люфа и постаралась улыбнуться. Помидорчик-лицо совсем скукожилось, обозначив возраст совсем уже не молодой. Однако француза это не смутило, и он смотрел на Люфу, с интересом ожидая продолжения. Она поняла, что пора переходить к делу. – Дантес! Мы уверены в успехе. Но накануне выборов уверенность неплохо усилить колбасными подарками для пенсионеров и малообеспеченных. Вы должны нам помочь! Мы ведь не просто так! Если Козлов пройдет на выборах, он гарантирует вам в обеспечение кредитов лучшую недвижимость в городе! Как только переводчица закончила фразу о недвижимости, лицо Дантеса приняло довольное выражение, и он с удовольствием произнес: – О! Мадам Люфу! Иесс! Затем француз приподнялся на носочки, повернулся кругом и быстро ушел в кабинет директора. Все трое: Люфа, переводчица и Козлов ринулись за ним. Дверь плотно прикрыли. Александр Сергеевич, случайно ставший свидетелем разговора, не знал, как его воспринимать. А может быть, никак? Он поднялся с кресла, но секретарша попросила его еще минутку подождать, а сама исчезла за дверью. Через минуту она выскочила обратно и пригласила Пушкина следовать за собой. В соседней комнате, сплошь заваленной какими-то пакетами и свертками, она передала ему небольшую коробку, перевязанную ленточкой. Извинилась, что Дантес не смог уделить времени для беседы и попросила принять подарок. Обескураженный и расстроенный вышел Александр Сергеевич на улицу. Однако скоро успокоился. В коробке должно быть что-нибудь значительное. Солидная фирма, солидные люди! «Конечно, наличными было бы лучше, – с сожалением подумал он, – но и так сойдет!» Осторожно открыл Пушкин входную дверь и медленно, с осторожностью, зашел в квартиру. Тихо. Быстро прошел в кабинет, включил свет. На диване у стены лежала Наташа и внимательно на него смотрела. – Презент, – смущенно кивнул Александр Сергеевич на коробку, – приз за «Гимн

мясников». Да ты не печалься раньше времени! Может быть, что толковое? Продадим, деньги будут! Поэт поставил коробку на стол. Наташа взяла с полки ножницы и разрезала ленточку. Пушкин зажмурил глаза, но сейчас же открыл вновь, встревоженный громким смехом жены. На месте коробки на столе стояла аккуратная стопка кусочков туалетного мыла. Александр Сергеевич протянул руку, взял кусочек, прочитал на обертке: «Камей классик». Наташа продолжала смеяться. «Эх! Дантес, Дантес! – вздохнул про себя Пушкин. – А еще француз! Морду бы тебе набить, ценитель! Куда податься поэту в России?!» Поздно вечером, сидя в прокуренном насквозь помещении пивного зала, что на углу Ланского шоссе и набережной Черной речки, поэт опять вернулся к этой проблеме. «Ну, куда еще может пойти в России интеллигентный человек при ограниченных средствах? Только пива попить! Пивная – это клуб для простого человека!!» – размышлял Александр Сергеевич. Напротив него за столом сидел товарищ еще со школьных времен, а ныне профессор философии, Чаадаев. Чаадаев молча вращал между ладоней кружку с пивом. Разобиженный событиями дня Пушкин уже выговорился. Он поведал другу о своем визите на фирму Козлов-Дантес, о подарке француза. Теперь, усталый, ждал от товарища сочувствия или поддержки. Чаадаев был сосредоточенно задумчив, как и подобает истинному философу. Пушкин не хотел прерывать его размышления и тоже молчал. Он по хорошему завидовал другу. «Молодец Чаадаев! Место профессора в университете сохранил.


Зарплата, правда, копеечная, но – зарплата! Платят не регулярно, но ведь платят! А свой бизнес?! Да, не зря многие завидуют философу. Бизнес небольшой, но свой! Не то что у него: ямб да хорей! Ямб – ямбом, хорей – хореем, а бизнес есть бизнес – стабильно! Вот, пиво сидим пьем! Удачно, что сегодня «яйцовый день»!» – размышлял поэт. Бизнес Чаадаева позволял друзьям изредка «расслабляться»: пива попить, или еще чего… Но это только в «яйцовые дни», то есть один раз в неделю. В этот день Чаадаев получает от тетки из деревни посылку с несколькими десятками куриных яиц. Яйца продает у себя в университете между лекциями преподавателям и аспирантам. Берут охотно: яйца домашние, более свежие, и дешевле, чем в магазине. Иногда Чаадаев выручает небольшими суммами и поэта. Пушкин с благодарностью смотрел на друга. Чаадаев все молчал и молчал, но внезапно как очнулся и заговорил низким глухим голосом. – Ты, Саша, кругом неправ! – произнес он. – Дантес, Дантес! Ну, что Дантес?! Чего шумишь? Россию разорили, народ обворовали!!! Причем здесь Дантес? Что за люди?! У нас, ежели что неприятное случается, так виноваты непременно американцы, или немцы, или французы! Ну, на крайний случай, евреи! Что за дикость?! Пойми! Нас не Дантес обобрал, а Козлов! Сами мы себя разорили! Характер у нас такой, особенный. Талант! Талант – любое, даже очень хорошее дело, в мерзопакостность превратить. Чаадаев замолчал, но видя недоумение на лице друга, пояснил: – Причиной всему наша алчность и наше чванство непомерные! Да, всем миром правит алчность и честолюбие, но у других народов есть святыни, коих касаться никто не смеет! Мы же готовы торговать чем угодно и с кем угодно! Всю эту мерзость мы стеснительно называем «беспредел». Назовем и довольны, вроде дело сделали, как грех с души сняли! Мерзавцы! Живем в своем болоте! Свободу и гласность превратили в глухой забор, за которым хотим построить сытое довольное общество, общество без чести и совести!! Никакому Дантесу такое и в голову не придет! Александр Сергеевич хотел было возразить, но Чаадаев и слушать не стал. – Иди домой. Наташа ждет! – велел он поэту. – Поздно уже, пора. Пока доберешься к себе на Мойку! И штучки эти: «мы россияне!», ты брось! Это для Дантеса мы россияне. Друг для друга мы… Иди домой, Саша! Печальный вышел Пушкин из пивной на тротуар набережной. Собрался перейти дорогу, остановился, пропуская транспорт.

56

Проезжавший на большой скорости джип вильнул и обдал Александра Сергеевича грязью с ног до головы. Поэт хотел отскочить, но поскользнулся и упал. Джип затормозил, из дверцы выглянула молодая полная и очень сильно накрашенная женщина. Видя, что ничего страшного не произошло, она обматерила Пушкина и машина покатила дальше. Александр Сергеевич обтер лицо носовым платком. Перешел дорогу, приблизился к реке. Остановился у фонаря. Подошел бомж в галошах на босу ногу, хотел что-то попросить, но присмотрелся и передумал. Подбежал грязный вислоухий бездомный пес, сел рядом, преданно уставился в глаза, ожидая подачки. В тусклом свете фонаря на поверхности воды покачивался мусор. Поэт еще раз посмотрел на опухшую физиономию бомжа, на облезлого пса, на грязную темную воду. На память опять пришли слова: «Товарищ, верь…» И все! Строфа дальше не складывалась.


«Творчество наших читателей»

....................................... (автор)

....................... (название)

(заполняется автором-читателем) «Стетоскоп» №33, год 2002

57


Первые чтения Стетос коповские в Санкт-Петербурге Мне позвонил интеллигентный человек и представился Александром Елсуковым. И страшно интеллигентно пригласил прийти в театр «Особняк», потому что он будет рассказывать про парижский журнал «Стетоскоп» и даже выдаст мне последний номер, в котором напечатаны куски моего текста «Мемуары Мани Ошибкиной». Я очень люблю журнал «Стетоскоп» и тех, кто его делает и кого он делает, и сразу в голове пробуждается таким пунктиром Париж, и скват, где мы познакомились, и Мишина внизу мастерская, и разноволосые панки как рыбки плавают кругом, и Ольгины кроткие такие глаза — я бы уж давно там всех убила, а она из этого всего журнал сделала… Но я совсем, совсем не люблю без крайней надобности выползать из дома в это время года по вечерам. Темно, холодно, ботинки одни натирают, а другие старые, как ни оденься, ветер все равно влезает в самую душу и начинает там все мутить. Я, конечно, люблю, если где-нибудь напечатают кусок «Мани Ошибкиной», но это, считай, за две недели первый выходной, надо дома прибраться и, по идее, капусту засолить, потому что она уже давно лежит и Лева на нее косится и делает носом… нюхательные движения. Нет, осень у меня не парижская, наоборот, антипарижская, к то-

му же антиболдинская, то есть на фиг ни творчества, ни денег, зубы надо лечить, и все время, каждый день еще куда-то идти… Я, в принципе, люблю даже театр «Особняк», только туда очень неудобно добираться от дома… в метро пересадка — толпа, а если через мост — пробки… Словом, я взяла с собой Сашеньку, запретив ей делать уроки, и мы пошли. Я её честно предупредила, что будет, но такого, мы, конечно, не ожидали… Я ей честно заранее купила сникерс, даже почти два, но потом все равно пришлось заходить в Макдональдс. Когда мы подошли к театру «Особняк» — а вход там расположен в неосвещенной подворотне, из разбитого окна вылез страшно интеллигентный Саша Елсуков и с приветственной улыбкой сообщил, что в театре ремонт и потому заходить надо через окно. Мы зашли, а он ушел. В театре везде стояли банки с краской, лежали доски, мешки и была насыпана куча песку. Посреди этого стояло несколько стульев, покрытых цементной пылью. Саша Елсуков интеллигентно влез в окно вместе с какой-то дамой и попросил нас присаживаться. Потом в окно залезли еще две дамы и даже два мужика. Все сели на пыльные стулья и Саша стал рассказывать, что вот есть такой


журнал «Стетоскоп» и стал показывать нам этот журнал. Я стала думать, что это розыгрыш и стала смеяться. Я вспомнила про один знаменитый папин розыгрыш, когда приличных людей пригласили на Новый год к другим вполне приличным людям (в смысле, к нам), и те пришли и увидели облезлую елку, украшенную одним картонным волком, грязный стол с пустой бутылкой и селедочным хвостом, и на диване мордой вниз храпел мужик в дырявых носках. И еще этих гостей не выпускают скорее уйти из этого страшного места, чтобы успеть встретить новый год дома. Ну, потом-то все хорошо заканчивалось — их вели в другую комнату с накрытым столом, настоящей елкой и нарядными женщинами, и вся компания вдвойне давилась от смеха. И вот я стала прикидывать, где тут можно накрыть стол, и получалось, что негде — театр «Особняк» театр маленький и любой стол там сразу на виду. И от смеха, кроме меня, тоже никто, в общем-то, не давился. Интеллигентный Саша Елсуков, озабоченно посматривая в мою сторону, объявил перерыв, и два мужика, естественно, мгновенно смылись, а тетки остались. И я осталась! Посмотреть, чем кончится. Хотя страшно замерзла и хотела писать. И Сашенька тоже. Во втором отделении этого розыгрыша интеллигентный Саша Елсуков стал читать какой-то текст, про который он сказал, что это текст анонимный и он его взял на сайте, но я стала думать, что, наверно, это его текст, потому что

как же можно так долго читать чужой, да еще анонимный текст в таких блокадных условиях! Я изо всех сил хотела тоже стать такой же интеллигентной, как Саша Елсуков, и не обращать внимания на холод и страшную разруху вокруг, но тут мне стало казаться, что это уже не интеллигентный Саша Елсуков читает текст, а просто Пушкин, и от этого меня просто бросило в жар. То есть вроде бы как и теплее. Смотрю — то Елсуков, то Пушкин, то Пушкин, то опять Елсуков! Не помню, кто из них закончил чтения, потому что мы с моей Сашенькой очень хотели писать (не писать, а писать), и побежали со всех ног до Макдональдса. А это почти две остановки! Дома я попросила у Левы водки и он, глянув на меня, сразу налил. К ночи я почти согрелась и перестала дрожать. И вот вчера мне опять позвонил очень интеллигентный человек. Опять представился Александром… Да нет, Елсуковым. И тихо попросил написать небольшой отзыв о прошедшем вечере. Я хотела ему сказать… Но, разумеется, не сказала. Какой еще отзыв! Отзыв! Что я, совсем уже, что ли? Но с другой стороны, вдруг все наоборот? Вдруг это не отзыв, а призыв! Ничего же предугадать же вообще нам не дано, как там что отзовется… А вдруг вообще не отзовется? Никак? Нехорошо… Тем более, что интеллигентный голос назначил еще одно заседание — тридцатого мартобря.

Мария Смирнова-Несвицкая


В библиотеке «±Стетоскопа» вышли в свет следующие книги: Михаил Король. INVALIDES. Стихи. – 48 с. Алексей Смирнов. Ядерный Вий. Рассказы. – 120 с. Кароль К. Verba et voces. Стихи. – 74 c. Антон Козлов. MUNAS. Стихи. – 36 с. Михаил Богатырев. Без права переписки. – 68 с. Анатолий Ливри. Выздоравливающий. – 40 с. Серия «АНП» («Антология несуществующих произведений»): Митрич. Размышления о беличьей кисти. – 36 с. Михаил Богатырев. Шлагбаум. – 40 с.

Готовятся к печати: Митрич. Книги о художниках. (Серия из трех книг: «А», «Ы», «Ъ») Книги можно заказать в редакции журнала. Спешите!!! Помните, что книга – лучший подарок!

************************************** Над номером работали: Ольга Платонова, steto@club-internet.fr Александр Елсуков, stetoskop@mail.ru Для писем: Platonova Olga, 37 rue Simart, 75018 Paris Телефон в Париже: 01 42 59 07 40 Телефон в Санкт-Петербурге: 437 33 83 ISSN 1295-4918 Часть тиража оформляется как раритетное издание Электронная версия журнала: http://stetoskop.da.ru Издатели: Митрич+БогатыRь Париж 2002


издатели: Митрич+БогатыRь париж 2002

Журнал "Стетоскоп" №33  

33й выпуск журнала "Стетоскоп" (Париж), выпущенный в свет при участии Aesthetoscope

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you