Page 1

Ú‚Â Û Ò Â ê ˜ ‰ÌË Ô.ч.   ÔÓÒ ÚÓÒÍÓ Ë Ô ëÚ ru) ÂÌÌÓ Ì ‡ a. ÂÏ Ò‡ ÓÁ‰ ÂÒÛ op.d ÌÓ‚ „Â Ò Â ÂÚ- tosk Ú Ó‰ Â·Û Ï Ó e Ú ç ÂÌ //st Ò‚Â Ú-èÂ Ú Ì ‚ Í Ë tp: ËÚ ë‡Ì (ht ˚ıÓ‰ Ë Â Ë ‚ ‡ËÊ è ‚

стетоскоп ±32 ᇠÒÓÁˉ‡ÌË ÔflÏÓÈ Ë ÍÓÒ‚ÂÌÌÓÈ ˜Ë!


ᇠÒÓÁˉ‡ÌË ÔflÏÓÈ Ë ÍÓÒ‚ÂÌÌÓÈ ˜Ë!

стетоскоп ±32

ËÁ‰‡ÚÂÎË: åËÚ˘+ÅÓ„‡Ú˚R¸ Ô‡ËÊ 2001


следы «Невзирая на разницу в возрасте, дети мои, — сказал поздравляющий, — я вещаю невидимыми густолиственными устами в кущах детства каждого из вас, я перебираю годовые кольца на комлях дней, заставляя их звенеть и в глубине, и снаружи. Так ли уж много поколений ушедших и будущих веков могли бы похвастаться тем, что жизнь их протекала в двух тысячелетиях?» Некоторые из собравшихся знаками показали, насколько они испуганы. «Очень хорошо, — обрадовался поздравляющий, — как я погляжу, не все из вас согласны пустить регрессию на самотек. И в самом деле, кто знает, где исходная ступень его детства? Искренность покрывает душу наподобие луковой чешуи, сколько ее ни разоблачай, она всегда остается слоистой. И никакой слой не оказывается последним. Сто одежек и все без застежек. Многомерные эфирные слезы да мания саморазоблачения. Синдром дадзыбао, или новейшая психиатрическая аббревиатура ППП, означающая «психоз парадоксального правдоискательства». Я призываю вас, — сказал поздравляющий, — всех вместе сокрыться под пологом обобществленного, неиндивидуального детства, продолжая при этом внешне придерживаться своих типичных взрослых манер. Отныне все мы связаны общей идеей, независимо от того, признаем мы ее или нет. У каждого из нас появилась возможность с особенным значением заглянуть в глаза другому, как бы намекая на то, что отныне у нас есть общая тайна, секрет, который, к сожалению, мы неспособны сформулировать. И даже если мы будем стараться воздерживаться от каких бы то ни было мысленных манипуляций с образами окружающих нас людей, то и само это отстранение будет иметь своей точкой отсчета, увы, регрессию, комфортабельное соскальзывание в инфантильность. Игровой автомат ерничества у большинства из нас зашкаливает на отметке максимум, и мы лишь делаем вид, что прислушиваемся к другим или смеемся вместе с ними. На самом-то деле этот смех не имеет никакого отношения к словесной реальности других. Они лишь сквозят отдаленными всплесками, эти слова, сотрясающиеся как тонкие волокна в нескончаемом сновидении с тутовым шелкопрядом. Всякое прочтение другого становится навязчивым свиданием с собственной тенью, с собственным текстом. Отныне никто из нас не способен услышать что-либо новое, поскольку уши наши восприемлют лишь то, что способна породить их собственная слуховая среда. Дзен-буддистская версия ответа на вопрос: «какое сегодня число?» неотличима от эхолалии: «число!». Эпоха карманных календарей отошла в прошлое, а неучтенный час между летним и зимним временем по-прежнему скачет, как блоха. Поэтому, если вы не знаете, что сказать, когда вас спрашивают, чего вы добились в жизни, отвечайте: «Я жил в неучтенный час!»

редакция


вещей Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„ËÂ................

4

å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ. éÍÓ̘‡ÌËÂ. 燘‡ÎÓ ‚ ÌÓÏÂ 31..........

10

뇯‡ êËʇÌËÌ. ä ‚˚ıÓ‰Û èÓÎÌÓ„Ó ëÓ·‡ÌËfl ëÓ˜ËÌÂÌËÈ....

22 ÄÌ̇ É·ÁÓ‚‡. ê‡ÒÒ͇Á˚ Ë ÒÚËıË.........26 ûËÈ èÓÒÍÛflÍÓ‚. éÔÛÒ˚ ÒÚ‡ÓÈ ÚÂÚ‡‰Ë..................

36 åËÚ˘. ÇÓÁ¸ÏÂÏ, Í ÔËÏÂÛ, „˚ÁÛÌÓ‚...40 ê‡Ù‡˝Î¸ ゘ËÌ. û„. çÂÔÓ˝Ï‡............44 ÇËÍÚÓ I‚‡ÌÓ‚. èÓıÓÓÌ˚. ëÚËıË.........48 í‚Ó˜ÂÒÚ‚Ó Ì‡¯Ëı ˜ËÚ‡ÚÂÎÂÈ. óËÒÚ˚È ÎËÒÚ...........................

49

åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚.............

50

àË̇ 凯ËÌÒ͇fl. èÓ˝Ú Í‡Í Ô‡ˆËÂÌÚ. ä ‚ÓÔÓÒÛ Ó Á‡ÌËχÚÂθÌÓÏ ˆ‚Âڇ‚‰ÂÌËË.........

56

èË ÓÙÓÏÎÂÌËË ÊÛ̇· ËÒÔÓθÁÓ‚‡Ì˚ „‡ÙÂÏ˚ ÄÎÂÍ҇̉‡ ÖÎÒÛÍÓ‚‡


Евгений Даенин

Мобилевская речь и другие 1. ПАРАЛЛАКС «Каждая ячея сети из снежных хлопьев и воздуха – цепь Джанга. Непрерывно ссылаясь на те цитаты из снега, из травы, которые настойчиво выталкивают в сон, вокруг них обвивается материя на заикание.» Акимицу Танака, «Новогоднее». Нет большего счастья, чем умереть на закате, когда лопатообразное лезвие кровавого светила еще зависает на величину свою над ближним тебе холмом, чтобы, едва отобразившись в могильной почве и бросив на зеркальный курган прощальную горсть праха этого мира, подарить последний удар твоему сердцу, останавливая его и обращая вспять, дабы ты, ощутив обращенное биение его уже где-то в иной половине груди, мог созерцать, как плавно всходит по ту сторону горизонта черное солнце и медленно плывет по небу смерти, – и так до самого рассвета...

2. СО-КРОВЕНИЕ В ЛИКАХ «Доказательство данной теоремы слишком велико, чтобы уместиться на этих страницах...» Пьер Ферма «Поэзия – это язык ангелов, который абсолютно необязательно понимать...», – сказала мне весной 1988 года выдающаяся французская актриса Жанна Моро.* «Объясняйте природу поэтического творчества всем, кому можете объяснить и кто способен Вас услышать...», – добавил осенью того же года крупнейший итальянский писатель Альберто Моравиа.** И сей завет «двух великих» наставил меня на путь «искуса и терний», ибо уже постичь «природу поэтического творчества» – природу «языка ангелов» (ангелов снизошедших и падших), на мой взгляд, означает – быть Тем, «Бывшим в начале», глашатаями которого они – ангелы – являются, объяснять же ее – значит стать Тем, «Ставшим плотию», приход которого они (ангелы) провозгласили. Но где ж найти Связующую Их – «Бывшего» и «Ставшего» – Третью Ипостась, если нет уже «обитавшего с нами» синьора Моравиа, и вряд ли отречется от слов своих мадам Моро? – А посему остается лишь обратиться к тем самым «говорящим ликам», ликам того самого «языка», языка тех самых «падших и снизошедших», сохраняя при этом строгое неравенство между поступком речи и поступком действия (между Борджиа и Макиавелли), поскольку – как утверждала мадам Жанна – «поэты – это пророки», и – как говаривал синьор Альберто – «имеющий уши да слышит»... И явится Некто, вызванный из Бездны, сжимающий в деснице своей (или же – шуйце) некий сосуд, в просторечии именуемый «бутылкой», и разобьет бутылку сию о голгофу*** (голову) недруга своего, дабы затем осколками ее (в людях – «розочкой») пронзить говорящие его губы и обагрить их (осколки в губах) горячею кровью... Ибо сказано в народе: «Возьми бутылку, шарахни по башке и ткни

4

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„Ë в морду...» И явится Некто, вызванный с Небес, обращающий смертоносный сосуд в бутон розы, – розы, раскрывающей осколки свои – лепестки – о голгофу светлеющего на Востоке небосклона, дабы затем озарить их кровавыми лучами губастого Солнца. И сложу я четверостишие: «РОЗА»-«РАСЦВЕТ» сожми в ладони розовый бутон бутылочный, разбей о костный камень – и, лепестки цветка раскрыв, сквозь стон их обагри лучистыми губами... И явится Некий Закон, Закон «О многих, сколь угодно розных ликах, ликах падших и снизошедших, связуемых воедино; явится – во всем своем ужасающем доказательстве, – доказательстве, свидетельства которому я здесь привести не в силах, ибо не то чтобы оно было слишком велико, дабы уместиться на этих страницах, или же – слишком мало, дабы не затеряться в них... Оно – бесплотно. И не отбрасывает (на страницу) тени. */ Журнал «В мире книг», Москва, 1988, н.10. **/ «В мире книг», 1989, н.1. ***/ Череп (арамейск.).

3. КОММЕНТАРИЙ К «МОЛИТВЕ» «Историй всего четыре. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их – в том или ином виде.» Хорхе Луис Борхес, «Четыре цикла». Когда я родился – было июльское утро. Первое июльское утро 1962 года от Рождества Христова, воскресенье. В двадцать седьмую годовщину моего рождества я впервые познакомился с видеозаписью событий 9-го апреля 1989 года в Тбилиси (Сакартвело). Сценарий ассоциаций. Место действия – Колхида. Время – перед рассветом. «Отче Наш...», – молитва пастыря. Отклик площади – его поприща, паствы его, его плоти и крови. «И Слово стало плотию...» Молитва пастыря – агнца: «Отче! да минует меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты...». Заклание агнца. Перо (лезвие) штыковой лопаты. Распятие горла. Перо – железное послание в мозг. Перо птицы Рок (Рух). Заклание агнца распятием горла. Жертвенный костер на поленьях из перьев штыковых лопат. Шашлык из тела агнца. Восстание из пепла. Птица Феникс. От птицы Феникс – до птицы Рок. Трагедия в этом стиле. Сирена – женщина, птица-убийца. Искус в ее коленях. Тянущиеся к ним руки героев. Смена поколения их (как рук, так и героев) на коленях Сирены. Место действия – Колхида. Время – перед рассветом. Несущие смерть птицы – Сирена и Рок. Их поход (полет) в Колхиду за золотым руном. Русский пастырь – «Арго». Искушение Уллиса Сиреной. Авианосец «Арго». Русский агнец – «Арго». Сирена (сигнал тревоги) на авианосце. Поколения ее децибел. Пастырь. Заклание агнца. Взрытое лемехом (пером, штыком, лопатой) его поприще, паства его, его плоть и кровь. «Путем зерна». Паства в его (зерна) составах (суставах). Ясон, вспахивающий (взрывающий) поле своего тела. Пролитая его кровь. Посев зубов дракона. Поприще пролитой крови. Заклание агнца. Причастие плоти и крови. Восставший Фениксом из пепла агнец. Воскресение пастыря. Священный трепет перед объясняемым, но необъяснимым символом Золотого Руна. Далее – бесконечный свиток необъяснимого (ибо Поэзия – это не кривое зеркало явлений Мира, Поэзия – это линза, собирающая его Свет; собирающая его Свет – его Жизнь, чтобы зажечь в себе свой Свет – внутренний, творя его по образу и подобию внешнего, чтобы подарить людям свой Свет – свою Жизнь. Поэзия – это генетика жизни. Клубок скальдической Висы, разматываясь, становится Сагой.)... «Историй всего четыре. Одна, самая старая – об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои. (...)

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

5


Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„Ë Вторая история, связанная с первой, – о возвращении. (...) Третья история – о поиске. Можно считать ее вариантом предыдущей. (...) Последняя история – о самоубийстве бога. (...)» Историй всего четыре. Три из них повествуют об одной. История всего одна. История о пришествии агнца на заклание себя в себе подобных и себе подобных в себе. История всего одна. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать ее – в том или ином виде. */МОЛИТВА

«Отче Наш...» 9 апреля 1989 г. пошли мне, всевышний, шашлык на поленьях – распятием горла на перьях штыковлопат – в стиле феникс пера, в стиле рок пера – поколением рук на коленях сирены – на авианосце «арго», где поприще пастыря лемехом взрыто, и заклано паствой в составах зерна, и пролито кровью, но агнца колхиды не дай мне, господь, золотого руна...

4. КАУЗАЛЬНАЯ КАЗУИСТИКА 4.1. Пасмурным сентябрьским днем 1989 года, прогуливаясь с неким своим приятелем в поисках близлежащей кофейни общепита, я обнаружил искомую дверь, все сакральное значение коей было сконцентрировано в огромном висячем замке, чье устойчивое равновесие рушило все наши надежды на восполнение кофеина в изголодавшейся по нему крови. «Все...», – сказал я раздраженно: «...закрыто...». «Да...», – подтвердил приятель, двигаясь дальше: «...потому, что – замок висит.». «Ты путаешь причину и следствие...», – возразил я, дабы философским спором несколько отвлечь собеседника от неприятных мыслей: «...это замок висит потому, что – закрыто.». «Что ж, посмотрим, посмотрим...», – угрюмо пробормотал мой спутник, доставая из кармана пальто приобретенный накануне для каких-то целей навесной замок, имеющий несколько меньшие размеры, нежели тот, который висел на двери кофейни, но готовый исполнить свое предназначение не менее четко и – главное – прочно. «Посмотрим, посмотрим...», – вновь повторил мой собеседник, устремляясь при этом к ближайшему продовольственному магазину, активное (броуновское) движение покупателей внутри которого свидетельствовало о самом разгаре рабочего дня... И надо ли здесь говорить о том, что хотя приятель мой был абсолютно воображаемым, однако замок – более чем реальным, и выполненная им безукоризненно миссия устойчивого равновесия послужила причиной весьма продолжительного следствия?.. «И-и-и, Платоша...», – говаривал впоследствии мой оппонент: «...надобно рассуждать логически... Вот сидишь ты, к примеру, в камере предварительного заключения, сокращенно – в КПЗ (абревиатура-то какая! – пронизывающая насквозь великий и могучий язык, насквозь пронизывающая – и не только фонетически), сидишь себе и изнываешь от слишком (не то слово) яркого света этих немилосердных ламп. А что такое есть этот свет, Платон? А этот свет, Платоша, есть всего лишь поток каких-то там фотонов, словом, частиц. И чего ж ты тогда изнываешь? Или не помнишь, к тому же примеру, что в современной этой нашей физике направление электрического тока принято считать противоположным потоку электронов, – опять-таки, словом, этих... частиц? А ведь мы-то с тобой мета-физики! – и посему устремляемся, значит, в запредельное. И что ж нам стоит, по аналогии с этими самыми дурацкими физика-

6

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„Ë ми, пойти дальше (в это самое запредельное) и принять направление этого самого света противоположным по-току этих самых фотонов? И вот тогда, Платоша, ты поймешь, что едва коснутся пакостные эти лампы первым своим гнусным фотоном кристально чистых твоих зрачков, как гнусный этот мерзких тех светильников свет убегает от тебя прочь... со скоростью света. А значит, Платон, он не видим! И от чего ж ты тогда так страдаешь, Платоша? – От иллюзий, Платон, от иллюзий...»

4.2. Я веду за руку своего маленького сына, веду из детского дошкольного учреждения домой, веду сына и размышляю о таинственном значении последнего слова в этом странном словосочетании «Детский сад». Я перевожу его вслух на древний язык и поражаюсь отверстым небесам: «Рай», «Детский рай». «Папа, а что это там стоит?», – прерывает мои размышления ребенок, указывая свободной от вождения рукой на стоящий невдалеке микроавтобус. «Как что? разве ты не знаешь – это автобус такой...», – отвечаю я. «А почему он стоит?», – спрашивает Костя. «Устал, наверное, вот и отдыхает...», – выдвигаю я свою версию происходящего. «Нет...», – опровергает ее мой малыш: «...он стоит, потому что у него крыша белая...». Так говорит Константин, и я с ним не спорю; я знаю, что у него есть к тому основания... И мы идем с сыном, идем из «Детского рая», идем к дому, во двор, где будем строить город из песка – материала куда как более прочного, нежели зыбкая логика этого мира; мы идем строить город, город Константина, Константинополь, – пока из песка... На песке, близ Константинополя, Константин начертал следующее: пришол както миша вгосьти и гаварит ты любиш варенье? нет пачиму а мне искармана трудна варенье искармана вынимать

тибе нада поткрипитца а зачем яжэ ниталсьтяк

призидент мидвеждий страны кто будит занево аднаждэ кактарас приехал майкал насевир ксваим друзьям игаварит я вам купил три пары бальшых санычкаф амы сабирались насевире загарать Выяснилось, что текст посвящен М.Горбачеву. От Михаила Меченого – до Бориса Беспалого. Американообразное клеймо на лбу М. Горбачева приобретает характерные черты Индонезии.

5. СНЫ И ТОЛКОВАНИЯ 5.1. Мне снились мэр, поэт и государь. Поэт Илья Кутик, мэр Москвы Юрий Лужков, а также последний российский император Николай 2-й («Кровавый»). Еще мне снилось, что Лужков – это я. К чему бы это?

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

7


Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„Ë 5.2. В связи с вышеупомянутым сновидением мне вспомнился старый московский анекдот. Некто приводит Илью Кутика к редактору издательства и представляет в качестве переводчика: «Это – Кутик, переводчик...» «Ага, – говорит редактор, – а фамилия как?» Бедный, тишайший Ильюша Кутик! Каково ему сейчас там – на Диком Западе? Помнится мне, году этак в 1989-м, на какой-то пьянке у тогдашнего чрезвычайного и полномочного посла США в СССР Джека Метлока, вышеозначенный Илья Кутик громогласно утверждал, что однажды (по пьянке же) чуть было не подрался с ним – хозяином Спасо-Хауза, чрезвычайным и полномочным послом США в СССР господином Метлоком, да супруга посла – Ребекка Метлок – этого им никак не позволила... Я это говорю к тому, что поэт снится к террору и эмиграции, мэр – к облысению на почве исполнительной власти, а государь, как говорится, – «MEMENTO MORI!», – и к бороде...

5.3. Еще мне снилось вот что. Прибыл я в некий город и направился в некий отель, принадлежавший некой компании, меня пригласившей. Там – в вестибюле отеля – у меня произошел некий инцидент с некой старушкой и ее малолетним внуком, в результате чего я не смог получить ключа от своих комнат лично и вынужден был прибегнуть к помощи старушки, которая, взяв для меня ключ, забыла узнать номер моих аппартаментов. Исходя из этого, я решил предъявить судебный иск к вышеупомянутой старушке на сумму в 100 долларов США, для чего направился к администрации отеля. Однако, как выяснилось, пошел я в направлении прямо противоположном необходимому – не к голове поезда, а к его хвосту, – в следствие чего мне пришлось прыгать за борт и добираться до берега вплавь. Подплывая к берегу, я заметил моторную лодку Андрея Кирпичникова – редактора информационного бюллетеня «Политический курьер», сына главного редактора газеты «Деловой мир». «Андрей, – закричал я ему, – плыви сюда! На твоем катере мы их в два счета догоним!» Однако, в лодке оказался не Андрей, вследствие чего, выйдя на берег, я вознамерился предъявить судебный иск уже к администрации отеля на сумму в 1000 долларов США.

5.4. Это – по Гераклиту: «В одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем». Читай: сны – это приближение к дзен, далее – каузальная казуистика. То есть, за одного битого (дзен) двух небитых дают, но за одну блядь (казуистику) не получишь двух истин.

6. МОБИЛЕВСКАЯ РЕЧЬ 6.1. Еще вчера все мы с интересом думали о том, что же будет завтра; и вот сегодня у нас нет никаких моральных прав, но есть материальные обязанности.

6.2. Может ли глагол быть существительным? Может. И предыдущая фраза – тому подтверждением.

6.3. Есть мненье, что двух мнений быть не может. Лично у меня к нему никаких претензий нет. Если бы они были – его давно бы уже не было.

6.4. Как буддист – я ищу смерти, как христианин – смерти мучительной (в юности я очень много грешил и несколько раз даже бывал пьяным).

8

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


Ö‚„ÂÌËÈ Ñ‡ÂÌËÌ. åÓ·Ë΂Ò͇fl ˜¸ Ë ‰Û„Ë 6.5. Поэзия – это искусство самураев и викингов; но, строго говоря, подлинный мастер битвы всю жизнь готовит себя к тому единственному сражению, которое не состоится: ибо великий воин никогда не унизится до поединка.

6.6. Трезвый я не дерусь потому, что – не красиво, а пьяный – потому, что красиво – не получится. Да, я – очень и очень плохой поэт, но другие – гораздо, гораздо хуже.

7. ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОКУМЕНТУ 7.1. Скупой на слова платит дважды (дополнительным актом творчества).

7.2. К тридцати пяти годам путешествия молодого поэта закончились. Молодость прошла.

7.3. Кто виноват и что делать? Нечего делать? Совсем нечего... Кто виноват в том, что нечего делать; и что делать с тем, кто в этом виноват?

8. НЕПЕРЕВОДИМЫЙ ПЕРЕХОД Чем отличается от-кутюр от прет-а-порте? Высоким ли от готового? В споре между искусством и естеством необходимо культивировать природу. От Аз – до Я. От прет-а-порте – до от-кутюр. Именно так: от – до от-. Иногда я люблю свое представление о некоторых иностранных литературах. От от- и до.

9. С ЧЕТВЕРГА НА ПЯТНИЦУ Полночи я ловил крокодилов, а потом сел в поезд, поехал, сошел на ближайшей станции, выпил чаю в гостях у некой знакомой и, затем, вернулся к своему составу, чтобы посмотреть – куда же еще он успел прибыть за время моего отсутствия...

10. ТОЧКА С ЗАПЯТОЙ И ДВОЕТОЧИЕ ____.,______________и________..

<1988 – 2000>

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

9


Мария Смирнова-Несвицкая

Воспоминания Маши Ошибкиной Окончание. Начало в номере 31 Беспечная молодость Когда мы жили на Большом, и мы с Вовкой только поженились, нас поселили в большой проходной комнате и папа все время проходил через нее. То он ночью шел на кухню попить водички. То шел в ванную мыть голову, и там ронял таз, или выдавливал вместо шампуня из тюбика зубной пасты, и начинал страшно орать на всю квартиру: «Лидок! Тут что-то не то! Иди сюда скорей!» Дабы прекратить это издевательство над нашей молодоженской жизнью, мы с Вовкой устроили пропускную систему для папы. Мы изготовили ему пропуск с печатью и фотографией и по очереди не пропускали его ходить через нашу комнату. Я была охранницей Твоюматовой, а Вовка старшим охранником Здявздутовым. Процедура прохождения через наш КП постепенно отработалась до тончайших деталей. При предъявлении пропуска старший смены Здявздутов не обнаруживал идентичности внешнего изображения фотографии на пропуске с физиономией пропускаемого через КП. Он в смятении вызывал на помощь охранницу Твоюматову и она, будучи экспертом в вопросах идентичности, также не обнаруживала оной. Она выхватывала пропуск и начинала лупасить по физиономии гражданина, незаконно пытавшегося преодолеть КП. Посовещавшись, стражи порядка приходили к выводу, что гражданин – шпион. И требовали признания от него, что он шпион. Шпионом он себя не признавал, но призывал помощь криком: Лидок! Лидок прибегала, держа в руке рубль – эта огромная по тем временам сумма означала штраф или выкуп за задержанного гражданина. Постепенно Смирнов-Несвицкий слегка дисциплинировался и стал реже ходить по ночам мыть голову.

10

Но вот уйти на работу (два присутственных дня на Исаакиевской), чтобы не вернуться несколько раз за документами, деньгами, бумажником или авторучкой – он не мог! Тут уж и Лидок выступала за экономию рублей и ему попадало не только от Твоюматовой и Здявздутова!

Сестричка Вчера приходил мой папа. Он приводил к нам в первый раз свою маленькую дочку. У папы теперь другая семья. И на старости лет он сделал себе еще одну дочку. Мне 43 года, а моей маленькой сестричке пять. У меня трясутся руки, когда я открываю папе дверь. Несколько лет я не решалась на встречу со своей сестрой. Уж очень болезненно переживала вся семья эту историю. И вот я смотрю на лицо этой девочки, и понимаю, что она очень похожа на меня и на папу в детстве. Нет сомнений, что это моя сестра. В том месте, где душа, что-то торкается и сжимается. Я хорошо знаю, что это. Этот резкий острый укол страха, боли и жалости – это любовь, и для меня это всегда очень тяжело. Но что уже теперь можно поделать? Можно со смущением бормотать банальную фразу: «жизнь есть жизнь» или «ребенок ведь ни в чем не виноват». Произнесение таких фраз очень облегчает душу в минуты сильных потрясений, это такие ритуальные заговоры, их банальность – и есть мудрость веков. Но все это уже не обязательно. Сашенька и Дуня уже стаскивают с нее рейтузики и шубейку, развязывают белый платочек под меховой шапкой (о, эти белые «бумажные» платочки на детских головах, только бы вы никуда не делись, ради Бога! Но это такая отдельная тема...) Выпростанная из одежек моя сестренка оказывается очень хорошенькой, с белыми пушистыми волосами, породистой головкой

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ и растерянной улыбкой. Светлые глазки ее умные и несколько более взрослые, чем требуется по возрасту. Племянницы расправляют нарядное платьице своей пятилетней тетушке, застегивают туфельки... Царственным жестом протягивает она свою лапку, чтобы ее вели в комнату... Да она просто красавица! Уж что, что, а дочек мой папа делает на славу!

Подруга Ада Однажды мама с папой ушли встречать новый год к подруге Аде Марковне, про которую мама говорила, что она полька, а папа неизменно добавлял: Да, да! После чего начинался обязательный бурный диалог, расписанный как по нотам: – Что это значит «да, да», Юра? – Ничего, ничего! – Ну, а зачем такой тон? – Какой тон, Лидок, какой тон? – Ну, к чему этот тон? Тебе не стыдно? – и так далее, причем проанализировать семантическое содержание разговора было невозможно – он не содержал никакой текстовой информации – только по интонации можно было понять, что просто папа поддразнивает маму, а мама каждый раз послушно покупается, продолжая давнишний спор о национальной принадлежности подруги Ады. И перманентный спор о национальной принадлежности не мешал им общаться с маминой подругой полькой Адой и ходить к ней в гости. И вот они уходят встречать Новый год, и незадолго до двенадцати часов несколько раз звонит телефон, я беру трубку, но никто не отвечает – не соединяется. Я, естественно, думаю, что это мои кавалеры жаждут поздравить меня с новым годом, а возможно, даже самый главный кавалер, очередной звонок – я поднимаю трубку – и слышу сквозь завывание вьюги папин голос: – Машуля, где я? – То есть как где? – спрашиваю я. – Ты у тети Ады! – Да нет, нет, – кричит папа. – Я потерялся! Где я? Говори скорей, а то я боюсь! Телефон! Отключится! Меня послали за хлебом, и я заблудился! Я не помню ни телефона, ни адреса, куда мне идти? Машуля, посмотри в записной книжке и говори скорее, а то разъединится телефон! Папе не надо было уезжать в тайгу или в знойные степи для того, чтобы заплутать. Он спокойно это делал в родном городе, и даже не в новом районе, а в самом центре Васильевского.

Семья игроков Когда мы с Левой поженились, мне стали некоторые люди сочувственно задавать вопрос: «Ну как ты?» Я вообще довольно быстро соображаю, но если я чего быстро не сообразила,

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

меня ступорит капитально. Я упорно не въезжала – о чем это меня спрашивают с такой доброжелательной интонацией? Я несколько лет не знала, к чему отнести этот вопрос – у меня в жизни все всегда не совсем нормально, поэтому я особо и не волновалась – «да так, брат Пушкин, или там, Иванов-Рабинович» – отвечала я на вопрос, – «так как-то все...» Но потом все же я этот крючок заглотила. «А что, – спрашиваю, – имеется в виду? В каком смысле «как я?» «Ну, как же – отвечает мне моя добрая приятельница. – Лева ведь у тебя игрок! Трудно тебе с ним? Все проигрывает? То пусто, то густо?» И тут же называет мне какие-то суммы, адреса, фамилии, и телефон, по которому это все можно проверить. А заодно, естественно, и имя женщины, старинной Левиной знакомой, которой он помогает растить сына или даже двух. Не могу сказать, что моя реакция сразу была однозначной. В памяти весьма резво восстановились различные намеки различных людей, и даже не намеки, а просто-таки невероятные сведения. Я вспомнила, например, как однажды уезжала в Москву и попала в купе с одним своим знакомым. У моего знакомого, понятное дело, были еще знакомые, кроме меня. Вот один из его знакомых и провожал его на вокзале. Меня же провожал Лева. И вот мой знакомый в поезде – а поезд еще стоит у причала – подводит меня к окну и показывает из окна на перрон, где стоит его знакомый, который, в свою очередь, оказался знаком и с Левой, и вот теперь они вместе стоят и курят, ожидая, когда поезд, наконец, отбудет, и они смогут продолжить течение своей жизни, нарушенное отъездом близких людей и проводами их, то есть нас, на вокзале. И вот мой знакомый говорит мне: «видишь, такой невысокий мужик с бородой рядом с моим знакомым?» И показывает мне на Леву. «Вот, знаешь, – говорит мой знакомый, – чего мне сейчас мой приятель рассказал? Что вот этот мужик с бородой может за ночь заработать столько денег, сколько мы за всю жизнь не заработаем! Вот бы тебе, Машка, такого мужа! Ты бы уж тогда не стреляла по полтиннику, как давеча у меня!». Я посмотрела в окно на Леву и не решилась объяснить своему попутчику, что этот мужик с бородой и есть мой муж Лева, а полтинник, который я, действительно, давеча занимала, собственно и предназначался для Левы, это именно Лева просил меня занять полтинник, чего-то ему надо было с этим полтинником сделать. Потом мне стали вспоминаться и другие несуразности Левиного поведения. Я припомнила еще один случай – когда Лева попросил, чтобы я отпустила его на два дня за город помочь другу строить сгоревшую дачу тестя, и через полчаса после Левиного ухода позвонил этот друг, и я ему сказала, что Лева к нему уже отправился, и этот друг стал кричать на меня,

11


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ и ругать Леву, и выяснилось, что не только дача у него не сгорела, но и вообще дачи нет, то есть когда-то была, но теперь нет, да и тестя, собственно, тоже нет, то есть, тоже был, конечно, но теперь вместе с дачей нет, потому что с той женой, у которой была дача и тесть, он развелся, а эта новая такая, что у нее ни дачи, ни тестя, ни совести вообще нет, как впрочем, и у Левы, раз он прикрывается не своим тестем, чтобы смыться из дому, а его самого, то есть друга, чей тесть, он даже не удосужился предупредить и поставить в известность, чтобы тот знал, чего говорить в случае чего. Много горестных сомнений пережила Маня в тот миг, узнав об отсутствии тестя, и даже предприняла попытку разыскать Леву, но попытка сразу увенчалась полнейшим успехом – Маня очень быстро обнаружила Леву у себя в мастерской. Он спал крепким сном, подложив обе ручки под щечку, заросшую черной бородой, и когда Маня, разбудив его, стала пристрастно выпытывать – для чего же тут нужен был посторонний тесть – он признался, что не хотел обнаруживать перед Маней свою невыспанность, и решил придумать себе алиби, чтобы просто от всех, в том числе и от Мани, отдохнуть. Кроме обиды Маня испытала огромное облегчение, что и говорить, и решила больше не принимать во внимание различных чуждых недоверчивых предположений, а лучше положиться на судьбу и больше никогда не дергать себя и Леву идиотскими проверками и сопоставлениями. К тому же вдобавок ведь и Лева, и Маня уже побывали в своей жизни в женатом виде далеко не друг с другом, и имели от первоначального брака каждый совершенно свою дочку, и все это было хорошо известно и даже довольно обыденно, и никакого молодежного возбуждения совсем не вызывало. И потому, когда ей сообщили, что ее Лева крупный игрок, и, кроме того, имеет другую семью, она все-таки даже обрадовалась – это по крайней мере объясняло все странности Левиной жизни и поведения – и то, что он очень часто работал по ночам, хотя такой видимой необходимости вроде бы и не было, и то, что он зарабатывал совершенно мало денег, ну, и многое еще сразу вставало на свои места. Все это показалось Мане очень романтичным, и она стала потихоньку восхищаться Левой, думая, что он прямо штабс-капитан Рыбников. Тем более, что однажды ночью Лева, не просыпаясь, сел на кровати, и минут пятнадцать пел красивым бархатным голосом песню на какомто незнакомом наречии, а утром ничего не помнил и все отрицал. Правда, когда однажды на даче в деревне у Риты решили сыграть в карты, то Лева напутал трефовую масть и бубновую, и совсем не выиграл, а проиграл всем подряд девять раз.

12

Или это надо быть суперштирлицем. И как-то вообще с течением большого жизненного времени эта интереснейшая и бодрящая версия Левиной тайной жизни совершенно не получала подтверждений и тихонько увяла. Но вот недавно приходит Сашенька от Ленки, где она занималась музыкой с учительницей на фортепьяно. Радостная сообщает: я уже сама проиграла целый кусок! Я говорю: Ну иди папе похвастайся. Лева сидит ужинает на кухне. Сашенька подходит к Леве. – Папа, я проиграла целый кусок! Лева перестал жевать и сказал тихим твердым голосом: Так! Стоп! Что такое «кусок»? Сколько это? Кому проиграла? Ты вообще понимаешь, что говоришь? Маша! Что она говорит?

Слова Вообще-то ВСЕ уже написано. Если много и внимательно читать – все написано. Взять Набокова. Чего у него только нет! Но если чего-то у него нет – см. Библию. А если и в Библии чего-то не хватило – например, сомнений – тогда можно открыть Розанова. Раздражившись от обилия сомнений и сомнительности у Розанова, надо сделать что-нибудь полезное, помыть посуду, или пол на кухне, или гимнастику. А потом, если дома никого нет, – то есть очень редко, почти никогда – можно лечь с Довлатовым или Хармсом. Это счастье. И после того как встанешь, понятно, что каждый век требует своего языка. И все умные мысли все равно надо переписывать по новой. В клиповой манере. Покороче. А если вовремя не переписать – они и вовсе могут исчезнуть.

Как я была в пионерском лагере На заре школьной жизни два раза я была в пионерском лагере. И даже в таком довольно заурядном способе познания мира, как посещение пионерского лагеря, я ощутила абсолютные крайности. Это сейчас я уже давно привыкла, что в моей жизни гораздо больше абсурда, чем логики, а тогда я же не знала, как это бывает и оба раза пребывания в детском лагере похожи больше на сны, особенно левый, то есть первый, то есть зимний. Зимний лагерь ВТО уж никак нельзя было назвать пионерским. Это была зимняя сказка, причем какая-то не советская, и даже не русская, а скорее, австро-венгерская, что ли, такая мистически-оптимистическая. Как факт проживания на одной улице Праги в одни и те же годы Кафки и Ярослава Гашека. Там, в этом гофманическом пионерлагере каждый день давали красную икру на завтрак, шампанское и черную икру на ужин, ежевечерне устраивались танцы, а в Новый год был устроен маскарад с восхитительным фейерверком. Директор лагеря был очень симпатичный толстячок, который смотрел на естественную и вполне объяснимую радость детей с добро-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ душной улыбкой. Правда, впоследствии выяснилось, что большая часть отдыхавших девочек постарше оказались беременными, но это обнаружилось гораздо позже, а тогда, после зимних каникул вернувшись из Сестрорецка, где располагался лагерь, я высказала категорическое пожелание снова попасть в этот оазис на первую же летнюю смену. Мама с папой были, по-видимому, удивлены, так как коллективистских тенденций в моем характере ранее не наблюдали. Но желание мое было исполнено, и в июне меня отправили. Это опять была сказка, только другого рода. Это уже была такая сказка, которая подготавливала к Колымским рассказам. По сравнению с этой сменой чудесный и смешной фильм «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» был так же лжив и подделен, как «Кубанские казаки», снимающиеся во время голода на Украине. То есть страшного ничего не было. Но было страшно. Была трясущаяся манная каша по утрам и вечерам на склизких серых тарелках, был отбой и подъем по звонку, были стерильно-грязные общие умывалки и туалеты, где невозможно было ни умыться, ни покакать, пыльная площадка посреди территории, которую все время надо было куда-то убирать, утреннее построение, которое именовалось линейкой, перекличка, был родительский день, наполненный слезами и угрозами – с моей стороны, и полнейшей растерянностью – с маминой... Были привезенные мамой мятые душистые сливы с синей, будто запотевшей, шкуркой и зеленой мякотью в промокшем бумажном кульке, был наконец, этот пресловутый чудовищный концерт с обязательным исполнением «Сурка» заморенным вундеркиндом, и наутро – была линейка, перекличка, поход строем в столовую, уборка территории... Был лагерь.

Писатели По счастливой случайности Маня познакомилась с драматургом Радзинским. Во время одной беседы, она задала ему ханжески-горделивый вопрос – как это вообще возможно – совмещать семью, детей и творчество? Маня считала, что вот она совмещает, и это прямо натуральный подвиг. – Знаешь, – ответил ей хитро-рыженький очаровательный Радзинский со своей этой улыбочкой, – если тебе есть что сказать, то никакие дети тут абсолютно ни при чем.

Слова У всех есть детские воспоминания про первое восприятие незнакомых слов: «колокольчик дарвалдая» в смысле «бренча, звякая» вместо «Дар Валдая», по-моему, у Зощенко. Некоторые слова попадали в сознание только в связке с другими словами: отдельного, самостоятельного слова «Европа» не было, был

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

только «Закат Европы», Европа и связалась с перманентным закатом, так что ясно – Восход может быть только у нас... Ни «горя», ни «ума» не было – было только «горе от ума», которое сначала – когда мама с папой собирались в театр на Юрского – вообще мнилось как горе какого-то японца Отума. Сенька Спивак рассказывал, что он в детстве думал, что «Платон Кречет» – это Платон что-то делает, что-то очень кречет, какой-то очень сильный глагол получался из этого слова. Сашенька выслушивала наши восторги по поводу снятой на лето дачи: «Там выходишь на огород, и сразу тебе чисто поле.» Сашенька, попав наконец туда и оглядевшись, очень саркастично: что-то гъязно это ваше чисто поле. – Сашенька, идти пора, пописай на дорожку. – Сашенька, вздохнув, послушно выходит на середину дорожки и садится писать. Дуня все детство думала, что ДК пищевиков, где последние годы обитала «Суббота» – это какое-то страшное До капище веков. Девочка спрашивает – Скуман рассказывал – кто такая Мирана? Где ты это слышала, спрашивают взрослые. Что за мирана? «Наша армия сильна, охраняет мир она», – отвечает девочка. Вова слушал песню «Арлекино, арлекино, есть одна награда смех». А ему все слышалось: «Есть одна нога на всех». Он и так, и так прикидывал, причем тут нога... А сейчас на компьютерах, в некоторых программах можно даже проверить свой текст на благозвучие – то есть хорошо ли он пойдет при чтении вслух, и на грамматику, и орфографию. Правда, при проверке орфографии компьютер предлагает не совсем корректные исправления. Имена собственные он не признает за правильные слова. Вместо слова «Левиного», например, он мне предложил написать слово «ливерного». Слово «туточки» советует исправить на «уточки» или «тут очки». А фамилию Ошибкина вообще рекомендует писать как «Ошибки на...»

Мои подружки Ленка говорит про русских писателей, что они, как заботливые дворники, наставили в темноте русского ментального пространства загородки и фонарики с табличками: сюда идти не надо, здесь плохо, ямка, а сюда даже заглядывать не советуется, совсем нехорошо, лучше вот туточки обойти... Ну и тянет же всех после этого в огороженные места! Любочка хочет, чтобы Лева ей сделал красивый лорнет, и тогда она будет чистить селедку и водить машину.

О Встрече Я, как Маня Ошибкина, по молодости гордостно думала, что сформировалась абсолютно сама, без всякого там влияния и учителей. Ну

13


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ что вы, какие там учителя! Одни пьяницы или сумасшедшие! А потом становится понятно, что это так и происходит – какой-то несостоявшийся гений по пьянке тебе сказал такую вещь, которая запала в голову и не выходит оттуда много лет – и это и есть твой Учитель. У епископа Сурожского очень есть хорошая книжка, называется «О встрече». Он пишет там, что Встречи так и происходят – то есть только при твоей способности видеть, слышать и оценить. А если просто ждать – то можно и не дождаться!

Папины игры Помню, когда папа был студентом, он некоторое время жил один в большой квартире, потому что бабушка и дедушка были в Германии. И вот у папы с его друзьями была такая игра – они кидали кастрюли в стену и смотрели, как они деформируются.

У зубного – Ну вот же, написано на карточке: «новокаин не переносит»! А вы ей 4 кубика! Вот и что теперь! Возись теперь тут с ней! Лидокаин надо было! Садитесь, садитесь сюда скорей! Держите, держите ее, она падает! Суньте ей в нос, пока не задергалась! Колите, колите ее быстрей, ей сейчас отойти надо! – Как отойти? Куда отойти? О, Боже! – Внутри головы наступает ночь и потом сразу прерывистый мутный день. Внутренний голос мстительно и твердо перечисляет: Новокаин, Старокаин... Лидокаин, Юракаин... Всекаин... АвелеКаин... Нет!!! А-А! О-о! Уууу! – Спасибо... До свиданья... – Чек мне занесите в кабинет!

Слова Баба Валя пошла за щавелем и взяла с собой Сашеньку, которая была тогда мала, лет пять. Когда они пришли обратно, баба Валя одобрительно рассказала, как Саша собирала щавель: «присяде на кошатки, копых, копых, и буде пястка».

Друг Паша Иногда Паша, как настоящий друг, чтобы подбодрить Машу, обвинял ее в чем-нибудь. Например, что она как Буриданов осел, никогда ничего не может правильно выбрать в жизни. А выбрав, впадает в столбняк от неправильности выбора. Но и Маша не оставалась в долгу, и тоже подбадривала Пашу различными обвинениями. Например, она считала, что Паша благополучный и в мехах. Вроде Шаляпина на картине Кустодиева. Стоит на первом плане в шикарной шубе. А сзади там где-то маленькие людишки. Далеко. Еще Паша обвинял Машу в машеморфизме. Ну уж в этом-то она никак не была виновата!

14

Опять Друг Паша Алка Белкина высказалась о Паше исчерпывающе: Паша очень добрый, но практичный.

Я Я очень умная, только не могу выразить это никак!

Витальное начало витает «Суббота» той поры – 70-х, самого начала восьмидесятых, представляла собой феномен театральной культуры совсем не потому, что это было время моей юности! После института я очень много ездила по всей стране делать спектакли и, возвращаясь, каждый раз поражалась «Субботе» – она попрежнему была самым живым театром из всех виденных мной. Мне ужасно хотелось понять этот секрет, и я подозревала, что тут дело «нечисто». То есть не чисто театральное дело. Собственно, название «экспериментальный театрклуб» и отражало суть явления, только шиворот-навыворот, как все у нас тогда. Конечно, по молодости не хватало ни мозгов, ни времени, чтобы хоть как-то проанализировать необычайную тогдашнюю витальность «Субботы». Казалось бы, никаких тайн тут нет, все на поверхности, и многие критики раскладывали по полочкам все особенности, относя успехи к продолжению и осмыслению традиций народного театра, а недостатки – туда же. А было нечто, что выделяло «Субботу» и из этого ряда. Это «нечто» витало в воздухе (точнее не скажешь!), так сложилась и общественная, и культурная ситуация в городе и в стране, что стал возможен этот самый «эксперимент», этот люфт между системой и живым человеком. Кроме того, несомненно и безусловно, все-таки существовал некий мистический момент, связанный с названием и философией этого названия. Как ни облегчай некоторые слова, как ни лишай их семантики, а все же они тащат за собой целый шлейф невероятных сдвигов тонкого слоя и поднимают ветерок от колебаний мира невидимого. Уж слишком сакральное в истории человечества слово. Хотя, конечно, тогда, сидя на кривой советской козе и беспечно болтая красивыми ногами, мы даже не сомневались, что объедем – не слева, дак справа, или поверху, или как... да в принципе, пожалуй, и не задумывались всерьез о словах... Много позже я была поражена, когда наткнулась на название «Мать-Суббота» у Клюева и описание скопчества. В истории русского сектантства понятие субботы очень значительно. А тогда лабораторная сторона меня увлекала сильнее всего. Собственно, лаборатории никакой и не было, лабораторией, скорее, можно было назвать всю страну, еще с двадцатых годов на полном научном серьезе собиравшуюся переделать психическими и социальны-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ ми методами природу человека и немало успевшую в этом начинании. Было понятно, что сделать искусственно, повторить такие условия, какие получились у нас при создании «Субботы», невозможно. Слишком многое совпало. Мощный тоталитаризм пробуждал также очень сильное противостояние. Об этом уже много где написано, это такой очень сильный процесс, который несколько стянул на себя культурное одеяло – но не в пространстве, а во времени, ибо когда с гибелью системы исчезла и энергия сопротивления, питавшая русскую совковую и внесовковую культуру, то приоткрылась такая энергетическая черненькая дырка, и за ней – разреженный воздух и вакуум, затычкой которому отлично послужил бедный постмодернизм, обнаруживший, что писателям не о чем писать, художникам в лом даже встать с дивана в таком бардаке, а между тем горлышко разбитой бутылки продолжает блестеть в темноте около плотины, и это даже заметнее сегодня, чем было вчера. Более чем полувековое существование Совдепии поддерживало школы и традиции скрытого сопротивления в хорошем тонусе, и огромная энергия этого процесса, все эти «разговоры на кухнях», слушания радио «Свободы», чтение самиздата, творчество в «стол», выставки на квартирах, самообразование – все это было мощным полем, порой почти осязаемым. Сопротивление – мобилизует, свобода расслабляет; запад, давно расслабленный на эту тему, после перестройки падал на нас и нашу высвобожденную энергию, насасывался и вытирая рот, восхищенно повторял: Вот это жизнь! У вас настоящая жизнь, а у нас скучное существование! Однако, как ни крути, с советской системой мы тогда были завязаны очень прочно. В общественном плане «Суббота» нашла свою нишу именно в системе совдепии. В физическом и материальном плане «Суббота» существовала на средства системы. В человеческом смысле она отчасти противостояла системе, а отчасти защищала ее. В идеологическом плане «Суббота» лавировала, как могла. Не переходя в разряд андеграунда и диссидентуры, необходимо было «и рыбку съесть и на ... сесть». Высказаться с закрытым ртом – эта потребность, конечно порождала свой язык – с двойным стандартом, как теперь говорят. То есть лингвистический и семантический планы – противоположны либо параллельны друг другу. Это было феноменальное явление вообще в культуре, не только в театральной – эзопов язык был единственно понятным и единственно достойным произнесения. У всякого слова был его подразумеваемый двойник, и значение каждого слова очень менялось от этого. Слова, как перламутровые, переливались разными цвета-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

ми, разными смыслами. Мы сами наделяли слова сакральностью и весом, нагружали их, как почтовых голубей, тайными сведениями... И в этом смысле искусство той поры, конечно, принимало вид некой формы религии. Фильмы Хуциева, Киры Муратовой, Тарковского, спектакли Таганки, книги Шукшина, песни Окуджавы, Высоцкого, Б.Г, пьесы Володина, Радзинского, то есть все, что официально не могли запретить, то, что пробивалось к читателю и зрителю, все это становилось прямо-таки Библией, строило мозги и душу. А если уж ты собирался заниматься в своей жизни искусством, то должен был быть готов к абсолютной и полной самоотдаче, которая по-русской привычке к крайностям легко и незаметно превращалась в тихий, органичный и почти религиозный фанатизм. У меня, во всяком случае, получилось именно так, и когда пришла пора жить – а не обсуждать книжки и спектакли – я обнаружила себя чрезвычайно односторонне развитой личностью. Я очень свободно и легко чувстовала себя, существуя в системе координат и ценностей театра и литературы, но в реальности с трудом могла сообразить, что плохо, что хорошо, что можно делать, чего нельзя, и что к чему приведет. Все законы сценического существования я смело переносила в жизнь, нисколько не сомневаясь, что поступаю правильно. Принять жизненно важное решение, руководствуясь логикой пьесы Чехова (хорошо еще, если Чехова, а не Дворецкого!) – было что два пальца об асфальт. И я так все время и поступала. Но эти все трудности наиспытывала не только я, мне-то еще повезло, у меня-то хоть была иллюзия каких-то критериев! И сегодня разве повернется язык, скажем, обвинить своего родного папу, или там, к примеру, любимого Александра Моисеевича Володина в том, что они мне вместо настоящей Библии подсунули себя в качестве пророков и апостолов! Ведь их в свое положенное время также холостили в этом смысле. И вообще род Ошибкиных – старинный русский род. Может, вообще самый старинный из ныне существующих. Нет, нет, не надо никого конкретно обвинять и докапываться до кумиров Серебряного века, которые расковыряли тонкий план и навызывали варваров, не задумываясь о том, что художественная провокация обернется провокацией духовной. А лучше остановиться на перспективной, почти ни для кого не обидной версии, что Боженька, ясное дело, нас, Россию, любит и потому нам такие ужасные испытания сделал.

Наш двор Для меня этот спектакль – «Окна, улицы, подворотни» – неотделим от нашего дома, где мы жили, – сталинской постройки, с огромными лепными желудями над парадными входами –

15


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ что означали эти желуди? – от прохладной парадной, где я пряталась в простенке, чтобы напугать бабушку тявканьем, забегая вперед при возвращении с прогулки; неотделим от нашего двора, где напротив нашего стоял такой же точно дом – и там располагалось общежитие Балтийского завода. По будням обитатели его выбрасывали из окон пустые бутылки, а по праздникам – друг друга. Пару-тройку раз бабушку и маму грабили во дворе – ну, грабили слишком громко сказано – просто отнимали кошелек, но не били и не раздевали, но весь набор ощущений, связанный с проживанием в таком пикантном месте, наша семья имела.

Опять двор Наш вполне «приличный» двор с хилыми деревцами и аккуратными зелеными заборчиками, через которые можно было перешагнуть, в моем детстве был умытым и не страшным, а в дальнем его конце, куда нам в детстве ходить без бабушки не разрешалось, даже имелся круглый бетонный фонтан с настоящим бронзовым олененком посередине. Олененочьи бока были отполированы до ценного блеска детскими штанами – посидеть на нем было каждодневным святым долгом всего малолетнего населения. Странно, иногда судорожная драчливая очередь «на оленя» сменялась периодами полного забвения и затишья – и дети и взрослые ходили мимо, как будто его и вовсе не было, и тогда бронзовый олень отдыхал, рассматривая свои копытца, увязнувшие навсегда в груде красивых булыжников, сцепленных некрасивым серым цементом. Позже заборчики исчезли, еще позже растаял бронзовый олень, деревья подросли, двор стал пыльным и замусоренным, хотя дворники постоянно демонстрировали себя и свои метлы, хищно замирая на многие часы в позе девушки с веслом.

Фиаско Все мои попытки иметь контакт с дворниками – а в юности у меня была муля – со всеми иметь контакт – терпели круглое фиаско, и даже просто оставаться вежливой именно с нашими дворничихами мне не удавалось – здоровалась я или нет, но вслед мне обязательно произносилась одна из классических клановых формул: «Ходют тут всякие!», либо «Ишь, вырядилась!». И я шла, стараясь оттолкнуть позвоночником острые взгляды дворничих, по нашему такому простому двору, где просматривалось все, как на плацу.

Где мы живем? В таком дворе не может протекать полноценная жизнь, ведь бытие не выдерживает непрестанной ясности и открытости, все равно хочется фиолетовых сумерек, затемненных беседок, увитых виноградными листьями, прохлад-

16

ных гротов, откуда видны звезды и краешек оранжевой луны, и где можно случайно дотронуться до руки своего спутника – или спутницы, и отпрянуть, но потом долго хранить в пальцах память о прикосновении, и эта маленькая тайна будет иногда вспыхивать по ночам страстной нежностью непрожитого мгновения, вызывая на губах улыбку и сохраняя незаконченной мысль-воспоминание, которое, засыпая, оставляешь на утро...

Окна Но нет, ничего этого не было. Не было, хоть тресни, беседок, увитых виноградными листьями, были помойки, заводы, заборы, отянутые поверху колючей проволокой в четыре ряда, проходные, желтые окна обойной фабрики, где за кирпичными стенами не переставая днем и ночью с неживым механическим звяканьем и шуршанием качались страшные длинные тени, и про которую – так папа сказал! – Блок и написал свой стих: «В соседнем доме окна жолты, по вечерам, по вечерам, скрипят натруженные болты, подходят люди к воротам...» Ах, ах, неистребимо стремление человека... куда-то ввысь, вдаль... туда, где нас нет... где море огней... Но если отсутствует грот... то, конечно, приходиться довольствоваться подоконником между этажами... недостающий романтизм компенсируется бутылкой портвейна... фиолетовые сумерки – выбитой лампочкой... песней под гитару... Это мы с папой и видели и слышали каждый день, когда после репетиций поздно возвращались домой.

Зона В той жизни не было и еще очень многого. А вот, к примеру, Зона, цепко и плавно вползала в теплые детские ушки, незаметно, постепенно и все явственнее диктовала свои законы – своей красоты, своей справедливости, своей правды и иерархии. Ведь Зона отшлифовала сознание нескольких поколений чрезвычайно. Ценности Зоны, ее законы, ее справедливость и иерархия постепенно приобретали статус истин. Мораль Зоны десятилетиями соперничала с государственной моралью и с крестьянской, народной моралью и постепенно вытеснила и ее и ее. Естественно – ведь зона когда-то, в свое время, собрала самое лучшее. Те, кто возвращались оттуда в пятидесятые годы, не тратили много слов. Они просто приносили себя, но с ними неизбежно приходил привкус зоны.

Свято место пусто не бывает Стремление человека к красоте неистребимо. Глаз и сердце жаждут напитаться красотой, заполнить пустоту души, то святое место внутри человека, где должен быть Бог, и где его

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ уже несколько поколений не было. На это место обязательно что-нибудь приходит.

Что и откуда? Но вот откуда они приходят, эти темы, которые не отпускают всю жизнь? Как они родятся в человеке? От кого? По каким таким невидимым пуповинкам и жилкам к нам приходят наши пристрастия, увлечения и вкусы? Я знаю, у меня – от моего папы. И еще у многих – от моего папы. А у папы? Дедушка знал всего Маяковского наизусть, и папа очень любил Маяковского – естественно не того, которого учили в школе, а совершенно противоположного. Парадоксального, несчастного, так и не понятого. А еще – Вахтангов. Все детство я слышала про Вахтангова всякие чудеса. Как они с Михаилом Чеховым играли в обезьяну – тот, кто был обезьяной, обязан был выполнить любой, даже самый чудовищный приказ другого. И так по очереди. То Вахтангов обезьяна, то Михаил Чехов. Или как Вахтангов, в жизни не подходя к биллиарду играть в бильярд, выиграл на спор у профессионала. И про «Принцессу Турандот», про репетиции по ночам, про запах мандаринов в зале... И в этом чудовищном коктейльчике эстетических пристрастий шестидесятников, состоящим из американского джаза, Марики Рокк, стихов Евтушенко и непременных «Трех товарищей», самое заветное местечко, так сказать, роль пикантной вишенки и одновременно запретного плода отводилось блатным песням. Как все это уживалось и смешивалось в организме каждой «дочери молодого человека» к тому времени, как она взрослела и ей приходилось, собрав все это разноречивое наследие себе в голову и добавив туда немного Пруста, на заре семидесятых не задумываясь называть это культурой? Ясно, такая грядка была готова для всего! Я умирала от восторга, когда папа вдруг садился за пианино и – для разминки – сначала играл негритянскую песню из какого-то американского фильма, стараясь подпеть себе низким голосом: – Шли ммиммо и ммиммо В тумманную даааль Я пела: мой ммилый, Ты сердце к сердцу причаль. И только под утро И то лишь во снеее Пришел черноглазый Мой милый ко мне. Потом из «Серенады Солнечной долины», конечно, и я, предвкушая еще большее удовольствие, начинала просить: пап, теперь «Чубчик», теперь «Мурку», давай «Мурку»... Папа, улыбаясь, встряхивал лохматой головой, с которой, красивые в солнечном луче, летели пылинки

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

перхоти, и говорил мне между тактами, не прекращая петь: «Подожди», но произносил так мягко последний слог, что получалось: «подощи». «Мурка» обычно оставалась на закуску, в качестве законной коды, пропуская вперед все чудные жемчужины блатняка и эмигрантских песен из репертуара Утесова, Петра Лещенко и Марфесси. «Гоп со смыком», «Купите ж бублички, горячи бублички», «Дуня, люблю твои блины», особенно, конечно, я обожала «У самовара я и моя Маша», когда папа стучал, сбиваясь, по желтоватым клавишам радикально расстроенного пианино, и начинал сначала, отдельно с растяжкой произнося каждый слог: «У са ма ва ра...» а потом быстро лихо и отрывисто: «Йяя и моя Маша...» Но вершиной его музыкантского артистизма и моего восторга, был «Чубчик», который он исполнял гораздо лучше Рубашкина, и без ресторанного цыганского налета, а с проживанием и развитием характера, так что даже плакать хотелось на словах: «А меняяя, молоденька мальчонку, цепями ручки да ножки закуют...» – и затем угрожающий переход на такой звериный простор – «Но я!!! Но я! Сибири не страшуся! Сибирь же тоже рр-русская земля! А из под ша-апки чубчик так и вьется, ах развевайся чубчик, да чубчик по ветру!»

Неподкупная молодость Когда выпускали спектакль «Три пишем два в уме» в нашем бывшем Ленкоме, для постановки танцев был призван Кирилл Черноземов. Этот спектакль ставил Сеня Спивак в качестве своего диплома. Пьеса была про ПТУ и пэтэушников. В массовках должна была участвовать «Суббота». Когда Черноземов пришел и сел в зал, а субботовцы на ленкомовском «аэродроме» сбацали навскидку под первую же попавшуюся песенку танчик, Черноземов встал и сказал: «оставьте только все как есть, ничего не меняйте» – и ушел. Песенка была про то, как всех по очереди били чайником: «а у жирафа шея длинная, его нельзя поцеловать, его за это били чайником», ну и так далее. Всем попадало чайником за природные отличия – жирафу за длинную шею, бегемоту за толстую шкуру, и в принципе, если не разбирать слов, песенка вполне была заводной, озорной и невинной. На репетициях все веселились, но на первых же спектаклях стало ясно, что субботовскую массовку надо срочно из спектакля убирать. Субботовцы своей неподдельной живостью и выходящей за рамки обыденности фантазией перекрывали как бык овцу уныловатых актеров, которые тоже были молоды и очень старались. Чисто энергетически рядом с субботовцами они выглядели как тени. Опорков это видел и очень нервничал. В Ленкоме прекрасно знали, что кошку или собаку не переиграешь –

17


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ там кошки часто появлялись на сцене во время спектаклей, и собака играла в «Лошади Пржевальского». К тому же на один из просмотров пришла комиссия от системы образования. Вот тут-то на обсуждении после просмотра чиновники и прочие члены комиссии и сплясали на нас. В спектакле их раздражило все. И песня про битье чайником, и «чрезмерно драматические» коллизии судьбы главного пэтэушника, и зеленый кримпленовый костюм с розовой мохеровой шапкой на актрисе, игравшей учительницу. Еще бы – эта натуральная учительница, явившаяся обсуждать спектакль, была одета в точно такой же костюм с точно такой же мохеровой шапкой. Она долго брызгала слюной, возмущаясь тем, что увидела себя на сцене. Не знаю почему, но такие костюмы с такими шапками носили тогда все учительницы – и в школах и в ПТУ. Опорков ходил злой – приходилось переделывать спектакль, сокращать пьесу, глотая рекомендации комиссии от просвещения. Бледный Спивак, все время дрожа, ходил за Опорковым. Пьесу измарали донельзя, из спектакля выбросили все, что только могло привлечь внимание. Естественно, почти все эпизоды, где участвовали субботовцы, сократили. И все равно субботовцы умудрялись что-то иногда вытворять. В какой-то сцене они надевали противогазы на морды, и Волосецкий, продев леску в шланг от противогаза, заставлял подняться противогазный хобот и помахивал им. В этом месте зал, набитый согнанными школьниками и пэтэушниками, ревел от восторга. Больше в спектакле ничто не волновало зрителей. Ясно, что такую массовочку необходимо было убирать совсем, и это и сделали в результате. Для меня каждый раз сотрудничество во «взрослых» официальных театрах становилось страшной мукой, потому что любое живое дыхание из спектаклей к моменту премьеры если не изгонялось, то само как-то постепенно улетучивалось. Когда я делала в театре «Эксперимент» у Харитонова спектакль «Игра», к премьере декорации не были готовы, не успели. Я была совершенно убита этим обстоятельством. На премьере Марк Смирнов, (который и сосватал меня к Харитонову) желая меня подбодрить и поддержать, сказал: «ничего, привыкай!». «Как это? Как? – думала Маня. – К чему то есть привыкать? Зачем тогда работать? Я не хочу к этому привыкать! Не хочу, не буду к этому привыкать!» Очень максимальный максимализм пропитывал весь мой организм. И этот максимальный максимализм жизнь стала по всем швам расшатывать и подъедать. Я то не понимала, что это меня учат, и только крепче укрепляла свой максимальный максимализм. Никто меня не мог убедить, что необходимо избегать крайностей в земных отношениях. Опять

18

я путала жизнь и искусство. Думала – чем ближе к краю, тем сильнее, тем лучше! За свою идею надо всегда биться насмерть, думала я. Идейная очень была. Насмерть хотела биться. В театре по-другому нельзя, думала я. Или как? Вот именно – как?

Женя Липцин У Жени Липцина был такой румянец и такая улыбка, как у рекламного младенца с пакета «Геркулеса». При этом держать рот закрытым ему было трудно – он все время или улыбался, или разговаривал. Чрезвычайно редко можно было увидеть его огорченным – это случилось лишь однажды на моей памяти. Когда во время гастролей на БАМ все дружно отравились, валялись по углам со стонами, и бегали дристать, у Жени Липцина, который питался вместе со всеми, только слегка испортилось настроение. И когда во время тех же гастролей однажды во всем поезде вырубили свет – а такое случалось – и через несколько минут включили, то оказалось, что еда, разложенная на столике для общей трапезы набившегося в одно купе народа, практически исчезла – зато все увидели улыбающееся жующее лицо Жени Липцына. Пока все впотьмах ждали света, чтобы начать есть, он спокойно ужинал, и абсолютно не понимал, почему все начали кричать и ругать его!

Опять французская философия! Филипп Серс в своей лекции сказал, что хорошо, когда рвутся нити, связывающие человека с Богом. Потому что образующиеся после этого узелки делают эти нити короче. Приближают то есть к Господу. Я, конечно, не против такого образного объяснения в разговоре о вере. Но в этом есть что-то от Чичиковского волшебного фонаря, при помощи которого он собирался развозить прсвещение по нашей большой родине... Я не хочу, чтобы случайные впечатления были вместо обычаев. Я лучше хочу, чтобы опять были традиции и дитьки в себя впитывали с молоком матери Боженьку, а не Кафку. На клеточном уровне, а не на интеллектуальном.

Неизбежное превращение Не переношу, когда кумиры превращаются просто в людей. Начинают принародно околачивать с себя позолоту, шокируя и разочаровывая поклонников. Ну, оставьте вы, кумиры, возможность вас любить! И так ведь любить совершенно некого. Потерпите ваши муки тихо. Конечно, хорошо тем, кто вовремя и красиво умер. Конечно, очень трудно оставшимся – жить на том же градусе, что и во времена своего зенита. Они толстеют, лысеют, пыжатся или спиваются, надоедают звонками еле знакомым

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ людям или даже публично готовят пищу... Становится их жалко, а пожалеть и без них есть кого! Вон, целая очередь!

Сашенька Рита подарила трехлетней Сашеньке игрушечный парикмахерский набор. Саша ей сразу предлагает: Рита, давай играть, я буду парикмахером, а ты будешь терпеть!

Гудбай, Америка! В детстве я собиралась бежать в Америку. Эта идея пришла мне в голову потому, что однажды меня послали в магазин за сахаром и кассирша мне сдала сдачи с трех рублей как с пятерки. Вернуть деньги в магазин мне было жалко. Став обладательницей двух таким противоправным образом приобретенных рублей, я решила, что теперь я существо вне закона и мне прямой путь в Америку. Дело происходило в Зеленогорске, на даче, которую снимал дедушка-генерал. Деньги – один бумажный мятый рубль, три монеты по двадцать, одну в десять и две по пятнадцать копеек я рассовала за шершавые занозистые доски в деревянном сортире, посетителями которого были все обитатели дачи – и мы, и дедушкин друг генерал дядя Кузя со своей женой тетей Клавой, снимавшие вторую половину дома, а также хозяева дачи, жившие в летнем флигельке рядом, и вообще все, кому не лень было дойти до нужника: дача находилась на территории военного санатория, и по тропинке мимо нашего деревянного гальюна то и дело шастала обслуга санатория. Надо ли говорить, как я нервничала, стоило только кому-нибудь зайти в туалет! Любое богатство – это страшная обуза и ответственность. Я сразу же бежала в нужник проверять свое сокровище, когда кто-нибудь выходил оттуда. Я выковыривала из-за досок прохладные монетки, пересчитывала их, и засовывала обратно. Все руки у меня были в занозах, по ночам я прислушивалась к хлопанью деревянной дверки, и вся извелась – в темноте из своей кровати за взрослыми не уследишь как следует. И тут еще, как нарочно, через два дня я обнаружила в кармане папиной мягкой зеленой курки, в которой он ходил в лес, еще один рубль! Видимо, он заначил на пиво и забыл – он редко приезжал на дачу. Всё, всё толкало меня в Америку! Я не поверила своим рукам, когда вытащила из холодка шелковой норки карманчика сложенную вчетверо, потертую по сгибам, бумажку. Собственность отягощает. Но мало-помалу я попривыкла к своему положению, вынуждающего меня готовиться к побегу, подуспокоилась по поводу стыбзенных денег, и уже не вздрагивала от каждого деревянного стука дверки дачного клозета, и уже не каждый раз мчалась проверять целостность моего капитала в его вонючем хранилище.

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

И зря. Уж не знаю, какие действия необходимо было произвести в туалете, чтобы обнаружить мой тайник за досками, но только мама мои деньги нашла. Будь она поромантичнее воспитана, она бы тихо и радостно забрала бы их себе и купила бы своим детям – то есть мне и брату Юрочке – мороженого и конфет. Ну, или там себе губной помады. Но скучная логика советского воспитания не позволила ей этого сделать. Она решила искать правды и справедливости. Она позвала в туалет элегантную лояльную тетю Клаву в шифоновом шарфике, и они стали вместе обсуждать всевозможные варианты происхождения подобной находки. Почувствовав, что их женский ум не справляется с проблемой генезиса, они призвали в помощь тети Клавиного мужа генерала дядю Кузю. Генерал дядя Кузя, который по своей удивительной доброте всегда и всех выручал из неприятностей, тут же высказал предположение, которое и было принято, как разумное и единственно проясняющее ситуацию, а именно – что это заначка пьющего мужа хозяйки, и самое правильное и гуманное, что можно совершить – это оставить все на своих местах. Однако женщины не сочли возможным запихивать деньги обратно между досок и решили позвать предполагаемого хозяина с твердым намерением поскорее завершить инцидент, восстановив его попранную анонимность и быстро устроив таким образом хеппи энд. Но не тут-то было. Никакой хеппи энд не устроился. Попробуй устрой у русских хеппи-энд! Кто пробовал, тот знает, что без обязательной порции достоевщинки или на худой конец, гоголевщинки, этот интернациональный фокус не проходит. Во-первых, добыть мужа хозяйки оказалось не так-то просто. Он спал. И сама хозяйка Антонина Ивановна свято охраняла его сон, потому что ведь каждому известно, каково это бывает, если внезапно разбудить мужа хозяйки. Во-вторых, хозяйка Антонина Ивановна очень насторожилась, услышав от моей мамы и лояльной тети Клавы в шифоновом шарфике просьбу об аудиенции у недоступного им спящего мужа. Само собой разумеется, приличия требовали объяснить внезапный интерес двух дам к чужому, а именно хозяйкиному мужу. Заметьте, одна ведь из дам была в шифоновом шарфике, а уж про маму и говорить нечего – она и всегда-то была красавицей, а в те годы у нее была коротенькая стрижечка, просто глаз не оторвать. Короче, хозяйка занервничала, рывком взяла своего мужа из кровати, и не дожидаясь объяснений, поставила его на попа перед дверью сарайчика. Довольно сбивчиво женщины попытались предложить некогда задуманный хеппи-энд. Они стали объяснять, как случилось, что деньги, припасенные дядей Федей на опохмелку, дрожат в руке моей мамы. Хозяйка своего мужа, Антонина Ивановна впилась глазами в лицо

19


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ своего супруга, алчно ища признаков хоть чегонибудь. Ну, не раскаяния, конечно, ну хоть чего-нибудь. Дядя Федя, взятый из кровати, долго и пристально смотрел красными глазами в сторону женщин. Чувствовалось, что его ментальное тело где-то заплутало и явно не поспело вернуться в физическую оболочку своего владельца к моменту пробуждения. Наконец ментальное тело проторкалось в дядю Федю и дядя Федя смог перевести глаза с шифонового шарфика на зажатые в горстку, и потому не четко видные деньги. Но когда протянули горстку к самой его персоне, дядя Федя медленно поднял руку с воздетым вверх указательным пальцем и замер. Это простое действие, видимо, истощило его ненакопленные еще во время прерванного сна силы, и он дожидался новых сил, чтобы продолжить. Наконец силы прибыли, и он улыбнулся широкой улыбкой Фантомаса. Вновь убывшие силы повесили значительную шикарную паузу. Наконец в голове у него что-то повернулось. Скрип его шестеренок долетал даже до канавки, в которой я окопалась, с тоской наблюдая этот спектакль и дожидаясь удобного момента, чтобы выйти и признаться. Интуитивно я чуяла, что в этой ситуации нужно как-нибудь так умело нарушить композицию происходящего действия, чтобы мне не попало, а наоборот, чтобы на меня смотрели как на избавительницу от этого кошмара. В канавке меня также удерживала слабая надежда, что дядя Федя по плохости соображения признает богатство своим, и я буду избавлена от тягостных объяснений. «Нет!» – наконец крикнул дядя Федя, и тут толпа взрослых, которая уже давно пополнилась дядей Кузей, дедушкой, бабушкой, кастеляншей санатория, не смогшей пройти мимо, стайкой местных детишек, вся эта шумная ватага закипела недоумением и вопросами: – Как нет? – Как так нет? – Нет? – Это не его деньги? – Да он не понимает! – Что он говорит? – «Нет!» – еще раз выкрикнул дядя Федя, опять страшно улыбнулся и покачал, наконец, рукой с воздетым указательным пальцем. После чего его ментальное тело опять куда то урыло, а физическое осело на ступеньки. Честность дяди Феди повергла меня в уныние. Что такое! Что ж все такие честные! Я хуже всех, что ли, получается? Значит, все равно придется бежать в Америку! Явно не вписываюсь я со своими дурными наклонностями в это общество честных и прямых людей. Не выживу я здесь. Вот какое несоответствие меня всему остальному! И это ведь сейчас я еще маленькая! А дальше что будет! Вырасту я, вырастут и мои наклонности, явно! Бежать, бежать! Карету мне, карету! Ну, в общем, со своими размышлениями я пропустила тот момент, когда могла высту-

20

пить с наименьшими потерями и даже сорвать аплодисменты. А может, такого момента и вовсе не было. Может, просто игра моего воображения гасила панику нравственного чувства. Просто мое воображение было на моей стороне. И не признавало никакого категорического императива. И советский моральный кодекс тоже был моему воображению как-то чужд. Чего-то мне не хватало, чтобы почувствовать себя виноватой. Чего-то не хватало. Прозой, прозой закончилась эта история. Такой унылой советской прозой, которая не могла соперничать с моим воображением в деле расстановки нравственных ценностей по своим местам. Мне пришлось зачем-то публично извиняться перед дядей Федей. (Хотя я-то про него ничего плохого не подумала! Это они думали, что он прятал деньги!) Папин рубль был возвращен в зеленую куртку. (А потом они сразу вытащили его оттуда!) Меня заставили идти относить два рубля обратно в магазин. (Кассирша нехорошо усмехнулась, когда я ей объясняла, что она дала мне неправильную сдачу больше месяца назад.) Обещанного мамой облегчения мук совести не наступило. Потому что, собственно, мук совести никаких и не было. Была досада, что побег сорвался. Ясно было, что уж больше так в жизни никогда не подфартит. Упустила свой шанс! Надо было получше прятать деньги. Да разве от них спрячешь! Гудбай, Америка! Придется приспосабливаться жить здесь!

Поросёнок Прасёнок потому прасёнком и называется, что везде грязи найдет, говорила бабушка Лиза.

Юрочка Когда родился Юрочка, мне было пять лет. Я уже знала, что вот должна появиться мама с моим братиком, и когда ее забирали из роддома, меня отправили к соседям поиграть в железную дорогу. Я там играла как на иголках, хотела скорее домой, ждала, когда меня заберут на просмотр братика. Я его любила, еще не видя, очень сильно. Наконец, за мной пришли и я побежала домой. Мама была в ванной, она там стирала. Она была в красной кофточке, мы обнялись и она повела меня в комнату смотреть братика. Был зимний день, и низкое солнце как раз светило на тахту, где он лежал. Рыжая тахта от солнца казалась золотой, он был завернут в голубую пеленку, у него были очень длинные черные волосы, а на макушке лысина. От солнца, или от моего волнения все цвета были очень яркими, я обычно такими яркими цвета не вижу, обычно все более графично. А тут – все ярко. Золотое покрывало, небесного цвета пеленка, и тут он

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


å‡Ëfl ëÏËÌÓ‚‡-çÂ҂ˈ͇fl. ÇÓÒÔÓÏË̇ÌËfl å‡¯Ë é¯Ë·ÍËÌÓÈ открыл свои глаза и посмотрел на меня. И это было умопомрачительно, потому что и глаза у него оказались такими синими, что таких не бывает. Я запрыгала тихо, и захлопала беззвучно в ладоши, и я ликовала. Вот, теперь у меня будет брат, вот, он уже есть, вот он лежит на золотом покрывале и какой он красивый. Какие синие, синие у него глаза! Я тогда не знала, что у младенцев так бывает, что глаза меняют цвет, и потом они у него стали карие, темно-карие, почти черные. И мы росли, совсем непохожие с ним внешне – я светленькая, он темненький. Он был ужасно хорошенький, и я все время гордилась им.

Юрочка Мы придумывали, как назвать Юрочку. И решили – Юрочкой. На самом деле, наверное, они без меня все решили, но у меня осталось полное ощущение, что это я все решала. И мы с мамой думали, что вот будем звать: Юрочка! И будет приходить и папа, и Юрочка. И мы ужасно смеялись, что так будет. Спустя какое-то время стало понятно, что Юрочка очень болеет. У него была родовая травма, про которую маме сначала не сказали ничего. До трех лет он даже не мог сидеть и стоять. Когда он плакал, я не могла этого вынести, и тоже плакала. Я залезала за шкаф, и там плакала. Мне казалось немыслимым, что мой маленький брат болеет и страдает. Кузьмина-Караваева пишет про свое детство, что когда у нее умер отец, которого она очень любила, она стала думать, что Бог очень плохой и несправедливый. У многих людей протест против Бога начинается от страданий их близких. Страданий, которым невозможно найти никаких объяснений. Особенно в детстве. В юности Кузьмина-Караваева была поэтессой, первый сборник которой рецензировал Николай Гумилев. Потом, в эмиграции, она окончила богословскую академию и она стала монахиней, известной на весь мир своим духовным подвигом матерью Марией.

Юрочка У всей семьи началось очень трудное время. Мы жили по-прежнему в квартире дедушки. Но теперь кроме дедушки и бабушки, моих папы и мамы, папиной сестры с мужем, появи-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

лись дети. У тети Тамары с дядей Юлей были Саша и Петя – мои двоюродные братья. У нас теперь кроме меня был Юрочка. И еще с нами стала жить другая бабушка, мамина мама, бабушка Лиза. Квартира хоть и была большая, но все же не резиновая. Мы все, наша семья, жили в одной комнате. Папа писал диссертацию, без конца стучала машинка – он или мама по очереди печатали, мама ему печатала все, в этой же комнате был Юрочка, который много плакал. Мама постоянно делала ему массажи и гимнастики, хотя ей говорили врачи, что это бесполезно, что ему не поможет. И я делала уроки. И тут же бабушка, у которой была своя комната в коммуналке на Маяковского, но она сдала ее, потому что было очень плохо с деньгами, и она помогала маме. Сейчас я плохо себе представляю такое, но это продолжалось довольно долго, лет восемь, пока дядя не получил своей жилплощади, и они не переехали. Тогда у мамы с папой стала отдельная комната. А до тех пор мы все ютились вместе. Я очень хорошо помню, как Юрочка первый раз сам встал в своей кроватке. Мама причесывала меня утром в школу. И я смотрела в зеркало, где отражалась Юрочкина кроватка. У Юрочки была кроватка с такой матерчатой, как баскетбольной, сеткой по бокам. Сейчас таких кроваток уже не бывает. И вдруг я увидела в зеркале, как Юрочка сам поднялся на дрожащих ножках и смотрит на нас, держась за перильца своей кроватки. Я завизжала от восторга и он шлепнулся на попку. Помню, как бабушка Лиза без конца штопала мои чулки, в которых я ходила в школу, такие коричневые, в крупный рубчик. И тогда еще колготок не было, и чулки пристегивали резинками к таким шитым лифчикам, вроде маек. И помню свои ботинки, такие красно-коричневые, темные, с рантом. Я их очень сносила и очень хотела новые. Но на новые денег не было. Я очень хорошо училась, и в школе, в первом классе мы писали сначала карандашами, а потом, у кого хорошо получалось, тем разрешали писать ручками с пером, вставочками. Которые надо было макать в чернильницу-непроливашку. Вот что было в моем детстве. Еще удивительно, как это я Ленина не видела!

21


ä ‚˚ıÓ‰Û èÓÎÌÓ„Ó ëÓ·‡ÌËfl ëÓ˜ËÌÂÌËÈ ë‡¯Ë êËʇÌË̇

К выходу в свет Полного Собрания Сочинений

Саши Рижанина Берестяная чистота и звездность поэта диссонируют хронометрическому зрачку реализма и – мальчики, прыгающие под мыльными пузырями. «...и странным полнится наша жизнь» – писал предтеча Саши Рижанина – Александр Елсуков. Эти слова отнесем и к нашему изданию. «Певцом нового оптимизма» называл себя Саша Рижанин (по воспоминаниям современников). «Называл», потому что – «я был / а теперь камень / и несколько стихов / об этом».

*** Было двести промокших крыш, А наутро – седой восток. Кто шептал мне про жёлтый цветок? – Это ветер трепал камыш, Это дождь лопотал, топотал Миллионами мокрых ног, Словно кто-то в окно стучал, Протянув на ладони цветок.

22 мая 83 Ленинград

Иллюзорное Руки – бабочки ночные В разукрашенных корсажах Или – жаллюзи цветные Скрыли мрачные пейзажи? Я жаленьем разноцвечен, Полужестом-полумузыкой Я онежен и увенчан, Позабыл испуги, ужасы.

*** Суетись, как цветочный нимф! Как шельмец-мотылёк, мечись! Пусть две тыщи косматых грив Продолжают возить кирпичи,

Руки дарят, нежат, ловят Лестной лаской – иль любовью. И кружит меня такой Иллюзорный непокой.

Пусть две тыщи пушистых ласк Нежат страстью седых мужчин... Зри вокруг, стрекозиный глаз, И стрекозье крыло, мечись!

20 августа 83 Ленинград

Кто в озёрных зрачках кружит? Кто презрел к дуракам жизнь? «...Эта птица не будет жить!» – Промолчал под водой линь.

20 мая 83 Ленинград

22

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ä ‚˚ıÓ‰Û èÓÎÌÓ„Ó ëÓ·‡ÌËfl ëÓ˜ËÌÂÌËÈ ë‡¯Ë êËʇÌË̇

*** Видишь, девочка, – стрекоза Всё кружит, как перо, как нажим. Всё, что хочется мне сказать – Убежим, убежим, убежим! Про далёкий степной малахит Мне сегодня рассказывал линь И ругал на чём свет стоит Эту глупо кружащую жизнь. Убежим! – от стрекозьих глаз. Убежим! – от кружащей лжи. Убежим, убежим, убежим! – Повторяю я триста раз.

2 июня 83 Ленинград

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

23


ä ‚˚ıÓ‰Û èÓÎÌÓ„Ó ëÓ·‡ÌËfl ëÓ˜ËÌÂÌËÈ ë‡¯Ë êËʇÌË̇

Руки хрупкого стекла Чуть мерцали зеркала. Отдыхали, отдыхали в томной неге, в тёмной зале руки хрупкого стекла. Не касаясь, не лаская, лишь задумчиво меняя положенье меж зерцал. Я стоял и созерцал. Ах, в зерцалах свет струит! Боже, как она устала! До чего грубы мои руки грубого металла!!

15 ноября 83 Алма-Ата

24

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ä ‚˚ıÓ‰Û èÓÎÌÓ„Ó ëÓ·‡ÌËfl ëÓ˜ËÌÂÌËÈ ë‡¯Ë êËʇÌË̇

*** Осень. Балаганит дождь По холкам надменных ласк «Скажи!» – но рыдает стекло, И я промолчу сейчас. Пронзаемый тысячей глаз, Я песни слагал, хрипя, – Но зачем мне слова сейчас, Когда руки нежат тебя? Зачем мне бумажный дом Для тыщи промокших ласк? Небо сквозит дождём... Осень. Балаганит блажь...

25 октября 83 Алма-Ата

О жизни?.. о любви?.. И застыли они, вдруг заслышав аккорды – Парапеты звенели её каблучками, – Недорезав каналы промозглого города, Недостлав туманы на мокрые камни. А трамваи пред ней замирали в смущенье, А мосты, обожая, склонялись вниз... И была она – птицей (?), и была она – тенью (?), И была она – прошлым (?)... только без имени. Здесь один из поэтов придумал песню, Где её называл то этак, то так, Но забыли её... Только Кто-то, надтреснутый, Хохотал, хохотал, хохотал, хохотал...

9 ноября 83 Алма-Ата

*** Такие лунные дела Струились полночью туманящей! В звезду гляделся сумрак тающий... Но я разбрызгал зеркала. Я был – закручивал скаженного, Потом – ловил простой мотив, Потом – лежал в объятьях слив. Я был – скаженностью узвезженный. А прощелыгу без прощения, Что нынче убежал повешенья, Ночь прочитает с выражением. Он вдоль заборов – песней вещей.

10 января 84 Алма-Ата

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

25


Анна Глазова

Американские рассказы АМЕРИКА Два острова покачиваются на бледной поверхности воды. Серая взвесь обесцвечивает воздух и гасит короткое эхо. Между волной и волной нет различия; только узкая протока разъединяет два в остальном схожих между собой острова. Здесь течение быстрее, и потому кромка воды, вздуваясь, переполняет себя; звук замирает.

ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ ТАЙНА Опираясь на поручни, пассажир морского такси заметит вонзающиеся в дымку очертания двух одинаковых башен, или колонн, или городов, выстроенных на обоих округлых берегах. Высокоэтажные буквы АМЕРИКА светятся в ночи трескучим неисправным неоном и днём отливают серой сталью, местами попорченной коррозией. Бурлящий водопад солёного пролива плюёт шумные высокие брызги, разъедающие самое толстое силиконовое стекло, поэтому нижние этажи не имеют окон; широкие и высокие колоннады в несколько ярусов с глухой кирпичной кладкой за ними улыбаются пассажиру морского такси. Наверное, фундаментами служат АМЕРИКАМ глубокие, обросшие ракушками и колониями якоря, уходящие в глубину – так глубоко, что наука лишь беспомощно разводит руками. Принято считать, что якоря – достижение древней и мудрой цивилизации, расы, оставившей немногие и труднодоступные для нынешнего наносного слоя следы. Существует версия, что многие тысячелетия назад древние предки потратили многие годы, столетия, труд рабов и золото знати, кропотливо создавая в примитивных печурках суровые сплавы, теребя чертежи посвящённых, топя в нужниках неудачных инженеров, исследуя леса и не жалея своих женщин, чтобы создать островам надёжную опору на океаническом дне. Как именно смогли они выстроить эти колоссальные укрепления и что было их движущей идеей, остаётся загадкой. Некоторые непредвзятые исследователи справедливо утверждают, что объяснением является открытие принципа рычага. Другие, несомненно аутентичные источники, хотя и более заинтересованные в социологической стороне вопроса, называют несправедливое общественное расслоение основным рычагом якорей. Не исключено, что и душевное смятение потерянных в океане островитян создало эту призрачную ось, направляющую их мысли, менее клаустрофобичные со времён захоронения якорей.

26

Как бы то ни было, на поросшие зелёной подводной шерстью корявые лапы опираются континенты. Специальные ныряльные службы ежегодно заменяют износившиеся канаты, но это всегда касается лишь близких к поверхности участков; рано ушедшие на пенсию, измождённые компрессией и связанной с ней перпетуальной дефекацией акваспецагенты рассказывают в минуты просветлений о виденных ими на почти уже недостижимой глубине переплетённых древних ремнях, за которые цепляются более современные куски морских канатов. Несколько лет назад один из государственных аквалангистов при помощи кошки усовершенствованной конструкции, которую он смастерил сам, руководствуясь чутьём бывалого подводчика, вырвал кусок необычайно жёсткой, задубевшей в океанической соли кожи из древнего ремня. Правая АМЕРИКА угрожающе покачнулась, но океанское равновесие победило. Клочок вместе с кошкой был доставлен в биологический исследовательский институт, названный именем учёного-эмигранта из левой АМЕРИКИ. Надвинув на глаз сильнейший окуляр, профессор провёл долгие ночные часы, исследуя структуру образца. Профессор показался на следующее утро в дверях без ритуального головного убора, его волосы были перепутаны, а лицо сожжено исступлением. Совершенно не в состоянии связывать слова друг с другом, он лишь непрестанно жестикулировал: прикладывал ко лбу указательные пальцы торчком, расплющивал нос по стеклу в бактериологический зал, хватал себя за под рёбра и ходил на цыпочках, высоко поднимая колени и в немом крике разевая рот. Но чаще всего он просто переплетал пальцы левой и правой руки и потрясал ими перед журналистами, щёлкающими вспышками. Один раз, для наглядности, он даже снял обувь и толстые белые носки, предписанные правилами, и переплёл пальцы ног так же, как на руках. Так и застали его спешно приехавшие в длинных лимузинах неизвестные. Четверо неизвестных с замаскированной личностью подхватили учёного, прикрывая, как могли, обнажившееся ноги полами халата, и отнесли его вниз, в голубой торпедоподобный автомобиль. Журналисты, наконец, прорвались в помещения Института, надеясь найти образец, но неизвестные остановили их в коридоре, включив аварийные голубые лампы. Многие иностранные журналисты пострадали во время этого инцидента; газеты заполнились гневными заго-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


Анна Глазова

ловками, как «Голубая Холера: Новые Репрессии Нравов??» или «Остановить Давление на Прессу!» Во время этого скандала единственный в своём роде образец древней кожи исчез. Сложилось народное предание, или же суеверие, или же толкование, что переплетённые пальцы профессора символизировали Левиафана, ветхозаветного чудища, жилы которого, как известно, переплетены. От христианской церкви откололась секта, создавшая культ Левиафана, согласно их учению, являвшегося чем-то вроде голема древних, создавших и обративших его в якорь: руки и ноги Левиафана превратились в цепкие лапы, а жилы вытянулись и скрутились в канаты. Конечно же, весь этот дискурс имел место в правой АМЕРИКЕ. Левая АМЕРИКА немедленно обвинила соседей в мракобесии и прервала с ними дипломатические отношения. Члены новосозданной секты встали на берегу и долго, не отрываясь даже для сна или принятия пищи, безмолвно и согласованно потрясали в сторону левых скрещёнными указательными и средними пальцами рук. Несмотря на разногласия, обе АМЕРИКИ держатся на плаву, хотя во времена весенних приливов качка достигает угрожающих масштабов. Башни кренятся, почти задевая поверхность океана верхушками, и несчастных случаев не избежать. Особенно страдают, конечно, дети и домашние животные. Незакрытые окна – источники бед.

САМОУБИЙСТВО Не так давно американские общества толерантности к животным, наряду с прочими законодательствами в защиту прав позвоночных, вынесли указ о повсеместной терпимости к животному и растительному самоубийству. Термин «самоубийство» членами этих обществ категорически отвергается, оставаясь применимым лишь к человеческим персонам, в остальных же случаях предписывается использовать выражение «свободная смерть». Весной в нашем ареале возникают большие колебания, связанные с сезонными изменениями в обряде водопоя. По невыясненным причинам более других страдают еноты. Вчера, например, зайдя в кухню, я обнаружила там енота, явно намеревавшегося найти убежище для свободной смерти в моём доме. Он скалился и, дико вращая глазами, кружился по кухне, словно охотясь на собственный хвост. Вообще говоря, это не очень удачное сравнение, так как объектом его внимания был скорее мой ночной халат, чем его собственная

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

Стихи ньюйорк

рокфеллер не пробивается сквозь облака эмпайр сквозь туманный поток сознания ломтики крайслера ложатся на дно его где покрыта двойным подводным теченьем морская змея как собака терпкое молоко боль о тебе свернулась и лижет двойным языком хорошо, я поднимусь этим лифтом чтобы увидеть солнце кто знает каким лифтом кто солнце кто знает хорошо, у треугольного дома оборвётся невстреча и что говорят мне прозрачные взгляды и юбки: ничего ладно, я уйду в утробу гугенхейма – пусть меня мотает спиралью как блудный сперматозоид в стенки втиснуты сюрреалисты втыкаешься после света устало сползу в гардероб провожает монро-америко-монохромной улыбкой во всю стену. я несу в себе змееклубок тёплое как собака свернулась и лижет раздвоенным языком нет кроме моря возвращения кроме моря нет возвращение нет кроме океана с твёрдой круглой медузой на горячем песке и болит то место откуда вырвана твоя боль то место где боль о тебе

амстердам просто зелёный выдох над красной водой отражаясь где почти по-немецки перебирая ногами стоят славянки скупо прощаясь утирая нечаянную слезу от хохота у канала очнувшись усталость роняешь в воду а под ногами образуется мозг на приколе и причалено копыто велосипеда к стене люди в костюмчиках немедленно крутят педали а я смотрю из окна лодочки на ренцо пиано по стержню вращаясь люди идут в музей мне пахнет как хозяйка почти по-немецки

27


ÄÌ̇ É·ÁÓ‚‡. ê‡ÒÒ͇Á˚ Ë ÒÚËıË анатомия, не отличавшаяся, тем временем, особенным здоровьем; вся его шерсть была покрыта какой-то слизью. Накинув передник поверх ночного халата, я взяла енота под горло; кажется, он был уже слишком слаб, чтобы сопротивляться. Преодолевая противные дикие извивания и не обращая внимания на прокушенное запястье, я выволокла его на чёрную лестницу и, положив на крышку мусорного бака и подняв с деревянного настила молоток, оставленный здесь бывшими соседями в похожих целях, несколько раз сильно ударила его по голове. Разбилась кость, и мне даже пришлось спрятать лицо за плечом, чтобы в него не брызнула кровь. Общества толерантности к животным предупреждают водителей о возможных столкновениях с животными. Убийства наказуемы; каждый владелец собственности имеет право защищать её подручными средствами, будь то машина, молоток, кухня или чёрная лестница.

УНИВЕРСИТЕТ Если на Готик-авеню сесть в автобус, идущий по Лейт-Гоффманн-стрит в сторону СэндиГай-бэнк, то за полчаса и минимальную плату можно добраться до, может быть, самой прекрасной местности. Негустая растительность, что-то вроде местного гибрида папоротника с перекати-поле, темнеет в изножии Струистых Дюн. Прямо со ступеньки автобуса соскакивают на площадку деревянной лестницы; у подошвы дюны слишком сыпучи, чтобы можно было, не рискуя жизнью, свободно взбираться на них, утопая по колено, а то и по пояс, в песке. Пройдя первые три пролёта, необходимо присесть на затёртую до гладкости скамейку, иначе мышцы ног не выдержат долгого подъёма, от которого теперь уже слишком поздно отказываться. Пока ещё не было случая, чтобы ктото из пассажиров автобуса отказался от отдыха на этой скамейке; или, возможно, некто в приступе напускного мужества и сделал такую глупость и теперь числится пропавшим без вести, и его порванные сухожилия мумифицируются на покоричневелых щиколотках в Струистом Песке, а пятки выпячиваются наружу, как твёрдые округлые орехи. Хотя говорить о том, что отдых на четвёртом пролёте безусловное преимущество, нельзя; это лишь остановка в пути. После перехода через первую дюну, называемую Змеистой за то, что по ней опасно ходить, перед глазами простирается прекрасное зрелище Перлистых Песков. Осторожно, давая голым ступням привыкнуть к горячему тонкому песку, следует покинуть лестницу и пробраться через короткую долину к дюне. Под тупым углом дю-

28

на прильнёт к груди, потекут струйки за шиворот; царапаясь о песчинки, поползёт по ним щека; наощупь, только пальцами можно найти дорогу; неверное зрение замутняют осыпи, иногда даже кажется, что песок сыплется не снаружи, а у меня внутри, к тому же, здесь такие высокие статические разряды, что электричество скачет синими искрами под ладонями, и я прикрываю волосы тем, что осталось от одежды, чтобы они не загорелись. Снова оказавшись в долине, я опускаюсь на колени, чтобы лучше видеть тропу к водопою. У озерца, отойдя в сторону, пасётся стреноженный конь, а его хозяин, то ли конный полицейский, то ли анахронический всадник, пьёт прямо губами из края воды. У него лысая голова, и мне видны крупные поры на коже, забитые тонким песком. Он поднимает подбородок, чтобы шепнуть, кажется, по-испански, что вода – это жизнь, и тут же роняет голову, она отрывается от шеи по узкому и аккуратному, как от гильотины, срезу по периметру шеи, шлёпается в воду и откатывается к конским копытам. Тёплые и влажные мокрые губы ощупывают лицо; никогда не думала, что кони могут быть плотоядны. На обратном пути мне не приходится платить даже доллар тридцать за автобус, потому что я добираюсь до университета на лифте, который здесь, к счастью, довольно часто ходит. Пока я поднимаюсь на пятнадцатый этаж, наша секретарша рассказывает мне о том, что она счастливо влюблена. Улыбаясь чужому счастью, я ненавязчиво спрашиваю: – И в кого же, если не секрет? – В вас, – говорит она, улыбаясь в ответ, и очень толстой рукой протягивает мне чек, мою месячную зарплату за преподавание немецкого.

С БОГОМ Сегодня мне снилось: мы ходили в театр. Конечно, порнография: ставили Босха, декорации Борхеса. Ноги в пуантах, каблучки, только до пояса, вокруг – цветущий шиповник. Только дети нуждаются в верхней части тела, топлесс. Ты сказал, что я жду антракта сбежать в туалет, весь засыпанный мусором, чтобы выбраться на крышу. Но когда мне, наконец, удалось уговорить свой мочевой пузырь в этой грязи, ты дал им реактивный двигатель. Господи, ты не ведаешь, что творишь – в этом-то антиурбанизме.

НОЧНОЙ ТУМАН Воздухоплаватель искал верного партнёра, чтобы подняться высоко в облака. Здесь, в АМЕРИКАХ, всегда густой туман. Чиновники из государственных служб, которые живут над

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


глухими колоннадами, выше солёных брызг, ниже тумана, и даже разводят картошку фри и попкорн, вспученную кукурузу, на роскошных балконах – только они знают, что такое жизнь. Воздухоплаватель был, как и многие здесь, иностранец; он жил в районе трёхтысячесотых этажей и знал, что такое лишения. Тем не менее, он, в отличие от многих соседей, никогда не боялся спуститься вниз, минуя балкончикиминьет и ощущая странную, высокую гравитацию. Удивительно: когда он бывал на земле, жажда плюнуть вниз или смастерить водяную бомбочку отпускала его. Я, наверное, идентифицирую себя с этим воздухоплавателем. Между башнями всегда застревает то или иное облако; большие сгустки образуются, стесняя обитателей высокоэтажных жилых кварталов; особенно, конечно, страдает чердак, где по обеим сторонам, перекинув верёвки между башнями и более не замечая приземлённых дипломатических конфликтов, новые третьи устроили лево-правый незарегистрированный прачечный бизнес. Единственное их спасение в том, что налаженная постирушка даёт свои плоды, которые можно вкладывать в инвестиции. В прошлом году прачечная Голубой Огурец получила достаточно дивидендов, чтобы закупить партию сушильных машин и таким образом обезопасить себя от сырости. Совмещая в себе научно-технические знания, интерес к низшим слоям общества и высшим – атмосферы и не обладая возможностью поехать на общественном лифте на последний этаж, воздухоплаватель решил сконструировать воздушный шар и подняться на самые вершки государственных американских сооружений. Он дал объявление в газету: Нуждаюсь в гидроматросе, 45, макс. 190 фунтов, с желанием научиться вязать узлы и решать проблемы. Оплата по умолчанию. В течение следующей недели он нашёл помощника. За следующий месяц они построили воздушный шар из подручных средств; корзина получилась проволочная и разноцветная, но сам шар и заплечные парашюты пошили на заказ девы третьего мира из чистого белого шёлка. Несколько дев, утомлённых однообразной жизнью, даже изъявило желание принести себя в жертву в качестве балласта. Воздухоплаватель не отказался. Он был очень современный практичный человек, почти свободный от предрассудков. Они вылетели в воскресенье. Туман внизу почти рассеялся; солнце пробивалось сквозь нейлон многочисленных шёлковых флагов. Воздухоплаватель запалил фитиль; помощник отдал концы. У многих бюрократов на балконах

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

мажет нутеллу на увядший хлеб сокращается красным повязана голова вчера это был что гашиш а может другое ещё что-то во рту скрипит но вода-то в каналах колеблется как вода как славянки и прощание поездом

брюссель некрупный зелёный в сто лепестков классицизма завёрнутый как капуста дурного пошиба париж в кафе бордовое пиво с малиной – смыть сливки и шоколадные дёсны пивом из колбы в деревянной руке опираясь на все четыре пальца толстая статуя всё некрасиво кружка для пива в четыре руки метро называется трамвай едет в гору на толстых шинах провозит среди резиново лопнувшей речи отчаявшись в красном парке нащупаешь марокканскую тёплую руку со странным как от дерева нагретого телом теплом доведут до угла плохо-серого неудобного дома – удивись купив билет надолго утопись в брейгеле и удивись надолго утопнув в биде номера без умывальника но кипятильник с собой

флоренция ношу сбросив с себя и себя на ношу бросив где-то возле вокзала я жду когда срастётся в уме с фиренце флоренция цветочным орнаментом зарастает она и перед лицом дель фиоре уффици отваливается ненужным зёрнышком лицо туриста роняя в упругую почву, его рюкзак и консервы «артишок для туриста». утираясь, ориентируясь по круглому боку купола бруннелески, я ищу отель «полярная звезда», но здесь принято,

29


ÄÌ̇ É·ÁÓ‚‡. ê‡ÒÒ͇Á˚ Ë ÒÚËıË в этот праздничный день упал с белой булки балык и съехала со среза субмарины ветчина. Зрелище по-гречески белоснежного воздушного шара ослепило глаза многим домохозяйкам среднего класса. В районе Гарлема воздухоплаватель включил кислородное снабжение и сбросил за борт трёх-четырёх дев; те полетели вниз белёсыми парашютами. Помощник недвижно лежал на дне. Воздухоплаватель пнул его ногой и усмехнулся сквозь дыхательную трубку. Человеческая страсть была не чужда его стареющему сердцу. Он знал не понаслышке, что такое жертвовать собой. В районе конденсации воздушный шар влетел в зону сгущения облаков. Постепенно, очень плавно, его начало сдавливать тяжелеющими, наливными облаками со всех сторон, как сдавливают двойными щипцами молодой сыр. Шар попал в плотные облака, зажавшие его до смерти, стиснувшие и корзину; помощник, в конце концов, лишился чувств, а я, воздухоплаватель, в совсем помутившемся сознании, на ощупь, не глядя, стал нашаривать спасательный клапан на дне воздушного пузыря, одновременно выпихивая ногами из корзины трупы ненужных более разряженных христианских дев. Наконец, нащупав клапан, разрывая напряжённые в этом безвоздушье сухожилия, я с мясом вырвал клапан из дна пузыря; шипя, рванулся воздух в сырость; посмотри ты всю меня облил; помощник так и не пришёл в себя, даже в середине пути назад. Путешествие было полным успехом; только я, только я одна осталась не очень довольна.

ЛИСТОВКА Кошачье молоко, как стало известно недавно, обладает сильным антибактериальным действием. Недаром, как всем известно, его добавляют в питьё детям, когда у них понос – оно убивает все виды кишечной палочки. В дорогих клиниках новорожденных младенцев врачи сперва заворачивают в кошачью шкурку, а потом уже прикладывают к материнской груди. Какая гармония! Когда молоко в груди матери кончается, многие младенцы берут в рот пустые соски на выпотрошенной кошачьей груди и, посасывая их, мирно засыпают. Большая часть американского населения, а именно – самые грязные негры, живут в так называемых проджектах, вонючих дырах, домах без минимальных санитарных условий, не говоря уже о воде (в этих домах нет даже резервуаров для воды, и официальные водокачки их не обеспечивают). Наименьшее, что может позволить себе молодая мама, живущая в проджекте – это кошачью шкурку. Да, Вы тоже можете себе это позво-

30

лить! Помните – лапки и усы этих животных можно также использовать для отправления самых диких культовых ритуалов. Дорогие грязные негры из проджектов, друзья! Не чурайтесь кошек! Примите реальность как она есть!

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ Я и моя симпатичная подруга, мы вместе часто ходим купаться в океане, особенно когда хорошая погода и озеро прогрелось; тогда мы запросто, скидывая на бегу одежду, кидаемся в реку и плывём, плывём, иногда даже опасно заплывая в судоходный фарватер. Мы, моя подруга и я, – такие молодые и безрассудные, что не обращаем внимания даже на сигналы светофора. Однажды мы выплыли прямо на дорогу, и у нас перед носом загорелся красный. Но мы, игнорируя гудящий грузовик, развернулись и побежали, пытаясь согнать мурашки с мёрзнущих на ветру под мокрыми купальниками тел. Нам вслед раздавались гудки и скрипели тормоза, а мы просто кинулись со смехом в тёплый морской прибой, взметнув облачка гравия.

О РИТУАЛАХ И тогда мы просто опустились на колени на этом оранжевом причале; наш корабль давно отплыл; собственно говоря, мы его уже не видели, нам некогда было смотреть – привезли раненых, они выглядели ужасно: один, очень жёлтый, сделался полупрозрачным, как желе, поэтому хирург в растерянности склонялся над ним со скальпелем в руке; другой, которого пытались подключить к искусственному насосу, так как он потерял в борьбе сердце, был ещё в сознании и мотал руками, а третий загорелся от волос магниевым, обильным на искры пламенем, стоило поднести к нему утюжки электрошока. Голубая волна смахивала сыплющийся пепел с резиновых пупырышков на полу госпиталя под открытым небом. Обнявшись, мы проплакали весь остаток дня и всю ночь, а на следующий день нас забрал вертолёт – к пароходу, где уже ждали гости и трёхпалубный торт. Когда мы, взметнув клочки кровавых бинтов, поднялись в воздух, подтягивая за собой в повороте хвост, наш пилот приложил пальцы накрест к шлему, приветствуя садившийся экипаж с парой новых плакальщиков. Может быть, мне показалось, что в твои глаза с самого дна поднялась смертная тоска.

МОТЕЛЬ Возможно, что железные болты, скрепляющие площадки смежных АМЕРИК, – это тот самый фактор, недостающий психоаналитикам и лежащий в основе ежегодно растущего по-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


требления валиума. Средний американец съедает фунт валиума в год и использует четыре галлона воды еженощно. Вообще же говоря, АМЕРИКА – страна невероятного пищевого разнообразия. Всё дело в толерантности. Однажды ночью пассажира морского такси, временно остановившегося в мотельчике где-то в районе перистых облаков, разбудила уборщица, с топотом гонявшаяся по коридорам за летучими мышами с увесистым красным сачком. Он вышел из двери со свечкой на блюдце и возмутился. Пристыженная уборщица, залившись румянцем, объяснила, что пытается наловить этих «тварей» к воскресному завтраку её подрастающих тинэйджеров-сыновей. «Эти упыри объедают меня с головы до пят,» – просто и грустно сказала она, умоляюще сложив руки. Пассажир морского такси задумчиво смерил её долгим взглядом, дважды кивнул головой и прикрыл за собой дверь. Сев у окна, он отлепил от лужицы застывшего воска приставшую ночную бабочку, положил её под язык, вдруг припомнив юность, и, уже не в состоянии даже думать о том, чтобы уснуть, стал писать письмо домой.

НА СТУПЕНЯХ Те, кому удаётся добраться до крыш, знают, как непросто это сделать. Долгие переезды в лифтах, делающихся к верху всё уже, плоше и быстрее, выматывают больше и дольше, чем иная практика. Иногда мерещится, что осталось только переступить порог – и окажешься в свистящем холодном пространстве, а под ногами поплывут быстрые волоски облаков, птички закрутят хвостиками, запоют стальные кружева наружных стяжек. Но всякий раз повторяется одно и то же: звонок в дверь, звук отодвигаемой задвижки, шаг внутрь, может быть, если повезёт, протянутая рука, а потом – выход на чёрную лестницу, и снова шаткие деревянные мостки, и новые пролёты, и порванные, заштопанные колени снова расползаются по швам, и, взобравшись на площадку, опускаешься на голые колени и, уперев лицо в перила, смотришь на лабиринты промежуточных крыш, оставшихся лежать кавернистым ландшафтом под тобой, не зная уже, каким путём привело тебя сюда; а из дверей других чёрных ходов уже выглядывают чужие любопытные дети в маленьких тапочках и облачках волос и чужие старики, пахнущие нафталином; и поэтому приходится вставать, сгребать остаток вещей, стряхивать свой след со ступени и, неудержимо оборачиваясь на эти африканские плоские крыши там внизу, пытаться выгнать из себя чувство потери, и когда оно вытечет полдневной слезой, уцепляться

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

что 666 следует за 17, а 3 – за 12 зарастающий ум отказывается думать о чём-то кроме дель фиоре. цветы. цветы. сбросив ношу с себя в отеле «звезда голливуда», в круглой утробе дель фиоре ставишь ступни на поперечные рёбра ступени проводя рукой по бетону и вдыхая чьи-то чёрные волосы усталые ноги впереди под юбкой она тоже хочет вверх прочь от адских пыток огнём я смотрю в оконце с монету на город и по продольным рёбрам дель фиоре дважды в уме съезжаю вниз.

венеция огромные часы на песочном доме: тесная площадь выпучивает рыбий глаз громоздкое небо втиснуто в узкую рамку и перечёркнуто синим и белым бельём над каналом бельё пахнет рыбой вода лагуной лагуна катером водное такси площадь святого марка перемежается крабами а окна дворца дожей водой и рыбой я весь день извиваюсь как цепень в прямых, в узких, в толстых кишках противно белая в еде окрашенной красным белым зелёным а в конце дня не успев отложить яйца уже бултыхаюсь в сливе лагуны ища следующую рыбу

берлин тяжёлое лицо. запахом отсырелого жёлтого пепла из-под бурого угля пахнёт рот берлина в лицо – моё пока моё пока лицо – сколько раз город ты скажешь слово чужой. поцелуем с берлинской стены физиопсихоразвратом берлина родной жадный рот в мои чужеродные губы вопьётся: сколько раз прокушу и упьюсь до жестокости серым нёбом берлина

31


ÄÌ̇ É·ÁÓ‚‡. ê‡ÒÒ͇Á˚ Ë ÒÚËıË за стальную трубу пневмопочты и знать, что внутри неё пока ещё течёт твоя кровь, и слеза, и твой, может быть, уже почти последний вздох.

ГОЛЛИВУД В песочной трубочке с шуршанием осыпаются минуты. Лёгкий шёлк украшает постель. Как нежные медленные черви, козлята долго совокупляются у стены. Оперев попку на грубый чурбак, козочка широко распахивает копытца, и на её розовую ранку падает процеженный через матовое стекло свет. Прижатые ушки страстно трепещут, и по шероховатому сосцу сползает голубоватая слеза молока. Нос у неё проткнут пирсингом, а тонкое бедро украшает замысловатое татту. Козочка закидывает голову, козлик жалостливо блеет и, несмотря на предупреждения, бегущие титрами по низу кадра, высовывает длинный лиловый язык напиться по козлиному обычаю. Электрическая лампочка с треском взрывается, слышны поспешные звуки, мелькают какие-то ножи, потом опускается затемнение. Это, конечно, запрещённый для широкого проката контрабандный заокеанский фильм, снятый по мотивам этнических сказаний. Я смотрела его в элитной частной студии, при довольно сложных для описания обстоятельствах.

ЗОЛОТАЯ МЕДАЛЬ Синеватый свод удерживает поверхностное натяжение большого бассейна. Голубой кафель форсируют ноги затянутых в синтетику большеплечих красавиц. Слышен удар гонга, но как-то в стороне и приглушённо; красавицы, недоумевая, переглядываются. Одна из них, может быть, самая прекрасная, стягивает резиновую шапочку и тщательно массирует кудри. Испуганный судья подбегает к ним; его короткие ноги выглядят нелепо. Он истошно машет рукой, так что им ничего не остаётся, кроме как прыгнуть в воду. Прыжок, одна за другой, совершают грациозно, безупречно. Несколько широких взмахов руками, – и они оказываются на середине дорожек, блестящие, как рыбы, под гладью воды, спокойные, как катера, прекрасные, как дочери Рейна. Жюри с секундомерами досконально штудирует их физическую подготовку и отточенность техники. Здесь, в средней части, воды значительно меньше – если окрестности бордюра спортсменки называют Боденом, то центр носит негласное прозвище Баден-Бадена. Здесь девушки встают на ноги и со смехом плещут друг в друга и в судей хлорированной водой. Начинает играть музыка. С потолка сыплются хлопушки и воздушные

32

шарики с портретами президентов. Пловчихи скидывают долой шапочки и очки и синхронно танцуют. У каждой в руке по жезлу с пушистым султаном. Судьи выглядят мягче, чем в начале соревнований, и в результате каждая девушка получает золотую медаль с шоколадной начинкой. Вернувшись домой, они будут рассказывать об этой «стране, стоящей на воде» с удивлением перед американским гостеприимством.

JESUS SAVES С потолка свисают куски странной, не совсем верёвочной, не совсем деревянной лестницы. Чтобы забраться на чердак, нужно поставить стремянку так, чтобы верхняя планка касалась последней, немного криво свисающей ступени, и, преодолевая качку (сегодня прилив, да и стремянка колченога), постепенно дотянуть тяжелеющие ступни до верху. Самое сложное – переступить через пропасть, разделяющую крашеное дерево планки и изъеденную червем доску на спутанной верёвке – бездонная дыра не шире четырех твоих сложенных вместе пальцев, придержанных большим. С трудом, борясь с одолевающей тебя кровью, приливающей к низу, отливающей от идущей кругом головы, ты доберёшься до изодранного в лохмотья перекрытия, тут и там заткнутого грязной, скатавшейся ватой. На четвереньках, тыкаясь носом в клубки пыли, доползёшь до антресольного окна, откинешь порыжелые платья на косточках, затыкающие толстое разбитое стекло и щели под рамой; обмотав руку какимто толстым шиньоном, выбьешь фанерку, закрывающую вид на водяную гладь. Это единственное место, куда можно попасть, только следуя подсказкам собственного страха, подбирая колышки расколотой крыши, и отсюда виден другой берег; хотя, конечно, нельзя отрицать, что это мираж; однако, так много подтверждений тому, что глаз не обмануть. Сидя у окна, услышишь неоновое потрескивание: раньше здесь была церковь, поэтому на кронштейне, выпирающем из подоконной плиты, ещё качается красный галогенный крест: «иисус» в поперечнике, «простит» вдоль, вместо центральной «с» – всевидящий глаз, подмигивающий вместе с попеременно загорающимися горизонталью и вертикалью. Странно, что здесь ещё есть электричество. Многие лампы и дужки, конечно, поломаны, но лампа зрачка ещё цела, хотя уже мутнеет внутри. И тут ты заметишь, что фальшивые волосы не упасли твои руки от осколков – на обеих ладонях небольшие, но глубокие раны заставят тебя почти потерять и так едва уловимое сознание; ничего, подожди, где-то в этом хламе был йод, я помню с про-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


шлого раза. Пока я буду ползать в поисках пузырька, раскидывая прогнившие девические принадлежности, царапая коленки о ржавые гвозди, я наткнусь на палочку с колечком для мыльных пузырей, так что тебе пока будет чем заняться, и ещё вытащу телефонную трубку с автоматическим набором, в ней тебе сразу ответят и предложат услуги, и, знаешь, они действительно говорят то, что думают, потерпи, кажется, я уже нашла обезболивающее, прямо здесь, рядом с твоей тёплой и чуть-чуть влажной одеждой. Если, рискуя свалиться в полицейскую сетку, натянутую над богатыми кварталами, ты выберешься в окно, не забудь снять обувь, чтобы не поскользнуться. Над руинами церкви, парой этажей выше, расположена клиника христианских братьев. Там занимаются очень срочными и почти бесплатными операциями – их специализация аборты и прочие ампутации. Отрезанные органы они сжигают здесь же, в электрической печи, а прах вытряхивают в прямую кишку «потрохопровода», это довольно мягкая пластиковая труба, тянущаяся на многие мили под углом к башне и уходящая другим концом в океан, рядом с небольшим рыболовеческим искусственным островом. Ты дотянешься до трубки, а у меня уже готовы петли; держись крепче – чтобы быстро съехать вниз, нужен сильный толчок; представь себе, как Иисус швырял хлебы, как камни, в голодную толпу.

ПАЛЬМА Бесполезно вытягивать руки, свисая вниз головой с комнатной пальмы. Тот, кто повесил меня сюда, уже не вернётся, потому что в этом обществе возвращаться не принято, когда уже полжизни прожито и двигаться можно только вперёд. И в принципе – мне не на что жаловаться. Пальма обеспечивает меня бананами и кокосами, а зимой, в период авитаминоза, я могу жевать её кору и листья, добывая из них жизненно важные аминокислоты. Уборщица приходит поливать пальму достаточно аккуратно; иногда она забывает закрыть окно, и тогда мне слышен шум прибоя и почему-то кажется, что ещё не всё потеряно. Иногда приходят из косметологического института; они делают кремы из пальмовых ростков. Тогда пальма несколько дней не плодоносит, и мне нечего есть, зато они оставляют бесплатную пробную коробочку крема; я мажу им руки и худею; и то, и другое мне, кажется, к лицу. К тому, что голова у меня уже почти не работает, постоянно залитая кровью, я уже привыкла. Больше меня беспокоят ноги; привязанные к пальмовым ветвям лианами, они никак не хотят прививаться как следует; иногда

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

париж лёжа на марсовом поле париж вытягивает ажурную стройную ногу – венера в чулках – из яркой цветочной пены подола красные розы; даже неважно что нога одна. ночью мерцает огнями полей глазами потоков (машины под аркой) один глаз белый – бельмо другой глаз красный – нарыв больная париж лечится кремом муссом взбито небо над аркой – ложкой и над другой аркой – и в рот почему-то полнятся гноем дёсны разодранные коркой багета и внутри невскрытый нарыв париж выпячивает холмики сосков один сосок – монпарнас второй – монмартр другие сосочки люблю тебя париж

прага собор святого безумия вита кафка галантерея до сих пор замок как чёрное небо без ночи и огни под мостом жернова гулко мелют блестящую воду. в линзу льёт отголосок корявой церковной стены и лестница медленно ставит большие ступени поднимаясь во мне до обрыва в чёрно-зелёную день автобусом пахнет бензином и взгляд в котловину ощупает зимние почки набухших цветов и задумчиво статую с бородой крестом и мечом отец и птица прости папа я птица и живыми цветами в кружке тёмного пива

безостановочный тяжёлой снежной глазурью покрыт фарш из грязи, московский рождественский пряник: каждое утро, кажется, этим питаются их нечистые лица. как оттёртые зубным порошком до голой стонущей кости – бледные нищие среди скрещенных блёклых металлов и гибридов ступеньки с горкой на душных улицах и в прогорклом метро сквозь круги колеса среди чужих касаний сквозь мёртвое тепло размороженных звериных шкур: – нет лица – нет лица – нет лица –

33


ÄÌ̇ É·ÁÓ‚‡. ê‡ÒÒ͇Á˚ Ë ÒÚËıË меня охватывает страх, что я – неудачный дичок, или что черенковый подрез оказался недостаточно глубок. Надеюсь, что ногти на ногах, в конце концов, выпустят дочерние стебельки в подвой, и меня, наконец, перестанет беспокоить кровообращение. Тогда я, наверное, тоже снова смогу плодоносить; каждая женщина мечтает о том, чтобы выносить прекрасный плод.

ПЛАСТИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ По статистике, АМЕРИКА намного опережает другие страны по количеству пластических операций. Пластик так прочно врос в здешнюю жизнь, что представить себе жизнь без добавок к естеству практически невозможно. Даже грудных детей выкармливают из пластиковых бутылочек. Женщины, которым однажды не удалось кормление грудью, делают из этого факта далекоидущие выводы: статистика убеждает нас в том, что большинство пациенток, обращающихся в косметологические институты по поводу грудных имплантантов, верят в терапевтический эффект искусственных молочных желез, а именно – надеются на то, что пластик усовершенствует их грудь таким образом, что следующего ребёнка они смогут вскормить натуральным путём, не прибегая к помощи бутылочек. Единственный вопрос, на который пациентки получают негативный ответ, это: «Можно ли стерилизовать пластиковую грудь?» Напрасно пытаются врачи объяснить, что внутримышечные имплантанты не нуждаются в термообработке. Многие молодые мамы, стремящиеся обеспечить своё дитя абсолютной чистотой, отказываются от пластиковой груди по причинам её (вымышленной!) негигиеничности. Это очень жаль; однако же, сама природа учит нас – чем больше возможностей, тем больше сомнений.

ПТИЦЫ Верхушки АМЕРИК накрыты розоватыми куполами метеорологических станций, каждая из которых заканчивается небольшой коричневой башенкой, в которой живут птицы-анаэробы. Это эксперимент биоинститута, поддерживаемый в строгой секретности. Дважды в день в установленные часы, утром и вечером, птицы совершают небольшие круговые полёты. С высоты башни представляются птицам огромными женскими грудями, а океан внизу – вяло шевелящимися гениталиями. Птиц тщательно клонировали, прививая им антропоморфное зрение. Зачем?

ПОЖАР Я работаю на среднем уровне и люблю свою работу. Мне нравится, что работ у меня несколько, и то, что на каждой из них я устаю, меня

34

не смущает, потому что усталость эта всякий раз разная. Когда я вхожу в док, очень пунктуально, в семь утра, не позднее, я не имею ни малейшего представления о том, куда меня пошлёт босс. Иногда я разгружаю баржи, иногда печатаю на компьютере стихи. Иногда я беру под мышку толстый словарь и отправляюсь в университет. Туда ведёт элеваторная узкоколейка. Однажды я ехала с тяжёлым театральным скриптом под мышкой ставить спектакль в университетском театре. На встречном пути была большая поломка: вагонетка завалилась на бок и полыхала синим пламенем. А я обгрызла себе все ногти, пытаясь решиться, кому же дать главную роль – человеку, которого я люблю, или же человеку, в руках которого вся моя жизнь. В другой раз я работала в пожарной службе, тушила пожар на путях. На спектакль я опоздала, да и режиссёр из меня никудышный, и пожар был всего лишь спецэффектом, это в театрах не редкость; а ты, ты – ты сидел на соседнем сидении и не знал, куда деть руки. У тебя бледное лицо; пожалуй, придётся тебя немного подкрасить перед выходом на сцену.

КОШКИ-МЫШКИ У меня в стенке есть замурованная женщина. Мои соседи решили устроить у себя на балконе небольшой свимминг-пул: тщательно сделали расчёты, устлали дно пластиком, вывели резиновый дренажный шланг наружу, купили приличный каркас, обложили стенки досками и, наконец, залили бетон. У моих соседей траур: в единочасье потеряли они полдюжины кошек. Случилось так, что в работе пневмопочты случился сбой, и вместо того, чтобы доставить несколько чрезвычайно дорогих мешков со стёртыми в порошок сушёными мышиными потрохами в Институт Магии, их доставили на бетонный завод. А в основе любого завода лежит, как известно, конвейер. Мешки автоматически вскрыли, автоматически бросили на движущуюся ленту, автоматически вытряхнули в котёл и вместе с прочими ингредиентами мышиные потроха были переработаны в портланд-цемент. В тот день Институт Магии вынужден был отказать многим несчастным влюблённым, и моё сердце тоже, хотя и косвенно, оказалось разбито: пневмопочта, понёсшая за фальш-поставку убытки, доставила моё полное жгучего раскаяния письмо слишком, слишком поздно; теперь мне до конца жизни придётся нести в душе чувство вины за женщину, замурованную в задней стенке. И кто знает, какая смерть ждёт меня саму.

СТАТИСТИКА Положив голову тебе на колени, я смотрю, как ты смотришь в окно. Ты непроизвольно

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


сдвигаешь брови и, хотя твоя рука ещё скользит автоматически по моей спине, прикусываешь губу; я вижу, как она бледнеет, становясь почти такой же белой, как зубы, и как из уголка рта выкатывается маленькая капля крови. По статистике, каждый второй страдает неизъяснимыми приступами беспокойства. Учёные списывают это на архаическую, точнее говоря, рудиментарную, боязнь высоты. Так им проще.

ПАРТИ Андре Моруа столетия назад сказал: «Если Вам нечего сказать – говорите по-французски.» Американцы, когда им нечего сказать, а это случается, в основном, на многолюдных вечеринках, которые здесь называются «парти», говорят о кино. Больше всего они любят проводить параллели между присутствующими и актёрами или их персонажами. Иногда цитируются целые сцены или даже сюжеты. Например, часто можно услышать: «М. и Ж. находятся в фазе «Мужчина и Женщина», а К. и К. – уже в фазе «Крамер против Крамера».» Невероятно, насколько сильное влияние фильм оказывает на жизнь людей. Поэтому я взяла себе в привычку записывать всё, что говорится обо мне на парти, на подкладке моего вечернего платья от Шанель. Признаться честно, коллекция эта довольно эклектична: упоминаются вариации от Ширли Гроунз до Леонида Круста и от Человека-СРыбой до Седьмого Ключа. Я рада тому, что произвожу такое разностороннее впечатление. В этом есть настоящий французский шарм, несмотря на то, что моё платье всего лишь из Канады, отделённой от нас несколькими промежуточными этажами, заполненными вспомогательными конструкциями. Платье было доставлено мне экспрессным лифтом за восемь минут, преодолев десяток высокомерных этажей со скоростью около сотни миль в час. Мысль о том, какое несравнимо большее расстояние отделяет нас от Европы, заставляет меня улыбаться; на парти это очень кстати.

ДВА ОСТРОВА Два острова покачиваются на поверхности искусственного водоёма. Водяной насос создаёт водоворот и бурное течение, обдающее брызгами нижние этажи. Я лежу голая на животе под открытым окном и пускаю то мыльные пузыри, то бумажные кораблики между башнями. Некоторые из них тонут, а некоторые преодолевают водоворот и прибиваются к берегу. То и дело звонит телефон. У нас лето, жара, и надо как-то убить время, пока ты жжёшь сигарету за сигаретой в своей тесной каюте, размышляя о том, куда дуют ветры.

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

французская рулетка Слишком долго разговор этот крутится... Пристрели меня в упор, кубик Рубика! (Рафаэль Левчин) улитка ползёт по бумажке перекатываю крошку во рту крючок слизнячок отросток коловертится как кульбит французская креветка не остри лимоном мне в нос и тебе найдётся отрадок соловьиный слюнявый язык перекатываюсь из счастья из любимых твоих волос (ты не знаешь что я настоящая) в вертикальный водосток вытекаю из жёлтого сыра как молозивая слеза сыр со слезой – это небо для кастрированного скота успокойся. не плачь. не надо. прорастают спаржей глаза. ты не знаешь что я настоящая как свеча на твоём бланманже.

ундина Катьке растирается золотым дождём адоная и втекает в рог изобилия пеной шампанского гермафродита раздета наполовину урсула перебираю стеклораму куда сунуть палец луком и уксусом пахнет женское тело перебираю пальцы уснула? уснула? рыба лукреция в синем вине?

рахель и аэлита (песня песней) в волшебной трубе раздеты до пробирок без скафандров в проборках и рюшках их орхидея измята пробуют друг друга подняв вуаль сван и одетта заспиртованы в ботаническом саду рахель целует светящиеся аденоиды фиалковой аэлиты диоды льют в вазу рахели лукум-рафинад

35


Юрий Проскуряков

Опусы старой тетради *** Войдя в проекцию реки и преломясь, как пусто-пусто, подмяла снег пустой до хруста и в угол кинула коньки. И вот теперь она мертва в своем пространстве, сердцу милом, таком морозном и застылом и так бессмысленно права, что я в лицо ее «приди» хочу утаенно и немо и зачарованная тема сияет солнцем впереди. Слезу стирая со щеки, в твоем пустом пространстве белом на поприще заиндевелом я подобрал твои коньки. Эрот морозный русских дев и гений дивных песнопений с пронзенных холодом коленей едва я прошептал напев, как день стал холоден и пуст, и хлопья медлили, как годы, стал снова смутен ход природы, и как глоток с холодных уст не вымолить: она ушла, оставив крест воспоминаний, примятый снег пустых желаний, и вновь река была бела. С другой ли зиму коротать и, глядя в лед грустнозеркальный, в ней видеть образ тот прощальный, который не поцеловать? Любовь, как облако из уст среди заснеженных просторов, в убийственности разговоров, где каждый возглас так же пуст, как гладь заснеженной реки, преломленной, как пусто-пусто, в печали, скомканной до хруста,

36

протянутой к тебе руки. Уйти и сжечь черновики в тот дивный край, где ты лежала, и белым хрупкое сияло и осыпалось на коньки. Дитя не братьев и стихий, но химерических оврагов, ушедших в почву саркофагов, бездушно золотых софий, в горизонтальном и чужом краю пустом и беспризорном, таком холодном и просторном, где мы себя не бережем, ты только тень на том снегу примятых в хруст воспоминаний, бессчетно маленьких сияний на миг сверкнувших на бегу. Твой каждый образ пуст вовне и всуе не фотографичен, холмами слева ограничен, горами справа. В глубине сидит старинный волхв Злогор, над ним же чешуей сверкая, мужеподобная, святая, полночный расширяя взор, ты что-то шепчешь мне копьем в снегу, проплаканном до хруста и, преломясь, как пусто-пусто, грозишь замерзшим соловьем. Твоих стихов, твоей любви в снегу хрустящем и примятом, в чаду мелодий угловатом хотя бы миг еще урви. Но ты мертва – таков финал – и расстилаешься привольно, так от чего ж ему так больно, зачем он в этот снег упал, зачем я прошептал стихи? и, постепенно холодея все перепуталось, седея, и вот они вошли, тихи...

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ûËÈ èÓÒÍÛflÍÓ‚. éÔÛÒ˚ ÒÚ‡ÓÈ ÚÂÚ‡‰Ë

***

***

Мне вспомнился Моцарт. Все также качалось и пело, как белая пена, летящая вслед за кормой, чем ярче сияло, тем бронзовей тело блестело немыслимо гибкой, дразнящей, библейской спиной.

Первоснежье. Еще он добрый, но сталь проглянет меж хмурых вежд. Только тело – твой щит, в нем собрано все великое счастье надежд.

Вот Моцарт идет. В куртуазно прозрачное тело, врывается пена, летящая вслед за кормой. Сальери катает девчонок. Какое мне дело. Но светится след их, омытый днепровской волной. И матов на желтом песке золотистый пигмент! И женственен воздух, слегка замутненный дрожаньем, Возможно, что демон проплыл с неземным воркованьем, А может быть ангел, из праздничных сотканный лент. И матов на желтом песке золотистый пигмент! И похотью воздух пропитан и музыкой скверной. Согнувшись в кустах над любовью своей эфемерной, он ловит момент, но момент ускользает. Момент пронзительно острый, полынной заполненный мглой, еще не взорвался симфонией звуков фальшивых, и вновь этот катер, и рокот его торопливый, и смех их беспечный, и мелкий песок золотой. И птица затменья на миг развернула крыло, но жизнь потекла от винта полосой монотонной, сверкало в зените оружье, сияло стекло и волны стонали в истерике сладкой и томной. И кто их рассудит. Исчезнут холмы и река, и тварей лесных, и небесных, и водных хоралы. А он все катал этих девок, текли облака, но глубже в пещерах тонули священные Лары. Истерика тайны. Он знал, что не жить, не плодить тем киевским сучкам. Гремели безбожно литавры. Но можно забыться и плыть с ними вместе. И плыть по палевой дымке в сусальное золото Лавры.

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

Спишь ли в зеркале, лихо ль, худо ли, колыбеля влюбленных Венер, я вернусь к тебе тысячным Буддою в запорошенный нежностью сквер. Он тогда полунощным врангелем, ледяным штыком у дверей, ну а я дураком и ангелом, с зацелованных алтарей. Опечаленная и белая, ну не смог я слова сдержать, что ж теперь, за пределы бегая, от любви к тебе умирать? Увязать снегоносом, рикшею, до границ тебя провопить, и стихом, что печалью выкошен, чистым всхлипом смеха убить. Он солдат забривать подворьями и под марши тебя спасать, я себя растранжирю зорями и пущусь в степи воровать. И к костру твоих губ целующих языком примерзну, шаля, истекаешь ли кровью, бунтуешь ли, то огонь, то лед, то земля. Отогрелась бы, да невестою, только где там, метнешь пургой и куражишься мукой крестною над дорогой своей другой.

*** Проекция улыбки на стакан, пройдя стекло, выходит из стакана, теперь напоминая донжуана, а донжуан стремится на диван. Вот он ложится с нею на диван и что-то вынимает из кармана, и поцелуй. О краешек стакана стучит зубами мелко донжуан. А за окном гремит пустой трамвай, дождь моет стекла этого трамвая, губной помады пятна отмывает на кухне дон, собачий рвется лай в ее окно, за ним бушует май, он снова пьет за праздник первомая,

37


ûËÈ èÓÒÍÛflÍÓ‚. éÔÛÒ˚ ÒÚ‡ÓÈ ÚÂÚ‡‰Ë

за женщин пьет, за родину... пустая поллитра водки. Хрипло: «расстегай». И вот темно. И дождь шуршит нигде, они теперь никтои и нигдеи. Ее тошнит: скорее бы, скорее, но дон застрял, точно святой в звезде. Он наконец уходит по нужде, она ему: «уборная правее», он думает: «какая ж это фея? опять ошибка вышла побалде». Потом во сне он множит города, следы людей, блудивших городами, вакханки обрастают бородами, метет меж ног у каждой борода. Они ему чужие навсегда, с их гаражами, спальнями, садами. Его во сне влечет к Прекрасной Даме чтобы ему Она сказала: «Да». И вот в какой-то рай вступает дон, вокруг него сплошные беладонны, на всех вуаль, везде стоят колонны, и это уже вроде и не сон. Но взгляд через плечо и, потрясен, он видит силуэт свой полуконный, и до земли, в кошмар хитровплетенный, мотается дружок его. Бонтон не соблюсти. Спасенья чести нет. Ночь будет вечно длиться без рассвета. Она пред ним. И полностью одета, в ее руке сферический предмет. Там, где пиджак, он ищет пистолет, но нет подмышкой голой пистолета. И правильно: вернуться с того света при помощи курка – простой курбет. Сквозь галерею золотых фрамуг в волшебный шар закручивая туго, она его бросает среди луга каких-нибудь три тыщи лет тому. Он вымолвить не может: не пойму, как улетел я за пределы круга. И за подругой звонкая подруга на берегу смеются вслед ему. И вышел из кустов другой мужик Прославленный хитрец меж мужиками... Он обхватил во сне ее руками, кого-то звал, переходя на крик. В ничто вовне проехал грузовик, луна в окне торчала вверх рогами, казался мир наполненным врагами. Звонили в дверь. Он к этому привык.

38

*** Шумел прибой, и с волнами в ладу я погружался в бешенство сирени, когда любви сиреневые тени являлись мне в пронзительном бреду. В иных мирах я вновь к тебе иду, и падаю лицом в твои колени, передо мной обратные ступени, надеюсь, что я вновь тебя найду. Они мерцают, сыплются куски, осколки позабытой серенады, живой воды и мертвой эскапады, и позабытых встреч черновики. Вокруг заколки, ленты, каблуки, тоской щемящих мыслей мириады, в степной степи военные парады – все это бред к тебе моей тоски. Изящно ниспадают по стенам из сна и плоти сотканные птицы, я в этот час хочу тебе присниться, припасть к твоим нежнейшим именам. И степь да степь бежит к твоим волнам, в которых мне уже не раствориться, гони в кабак шофер, хочу напиться, в сухой степи что остается нам? Товарищ верь – она ушла давно в тот странный мир, которым грезы полны, где с берегом песчаным бьются волны. Она ушла, так было суждено. В сухой степи не все ли нам равно, что где-то есть любви болезнетворный горячий дух, соленый и просторный, что не простить, не возвратиться, но ты брось мое кольцо в ее вино – за столиком, где пенятся валторны, ведь мы с тобою также иллюзорны, и страшной тайной все озарено. И все ушли, как в море корабли, оставив взглядов сомкнутые рифмы, и кошки сладкой разноглазой лимфы пропитанность на краешке земли. Возможно мы неправильно гребли в сырых пределах бешенства и нимфы, развеивая ног кривые мифы, неведомо куда нас завели. И через ветер, дождь или обман броска волны на острые утесы

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ûËÈ èÓÒÍÛflÍÓ‚. éÔÛÒ˚ ÒÚ‡ÓÈ ÚÂÚ‡‰Ë

мне хочется смешать с тобою слезы – всех восхищенных буддами нирван. И памяти бескрайний океан земли рассветной и простоволосой, волной и степью гибели курносой несет меня в твой шквал и ураган.

*** Разлуки вечной карантин, когда огнем сознанья болен и царской долей обездолен, я догорю среди осин. Сентиментальный властелин пространств вдвойне печальных всуе, я тайный знак твой нарисую печальней, чем ультрамарин. И в это миг наедине с собой самим, предавшись схиме, я зашифрую твое имя в печальной тайной глубине. Мы снова встретимся во сне и в благодарности минутной придем к замшелой и уютной могиле в каменной стене. И пряча в холоде воды твой голос в незнакомой схеме, блуждая в темной звезд системе, еще не чуствуя беды, я вырублю свои сады сожгу мосты и, разрушая, в тебе греховная, святая найду своей любви следы. В системе яблок и планет след взгяда или поцелуя, где ты, как в юности, ревнуя, не скажешь мне ни да ни нет, но бережно, точно кларнет, с потоком воздуха станцуешь, себя вторично зашифруешь густою сеткою тенет.

***

И не найти пути в системе слез, не изменить фотографичных поз, не разделить на всех горбушку хлеба, но все-таки, пока клубится прах, искристые бокалы на столах полны любви и беспредельно небо. Как заблудиться, ведь дриады спят, на лесовоз уложенные в ряд, в земную жизнь внося полупевучесть, и со страниц нам льется не вино сладкоголосых искушений, но петь после жизни – ангельская участь. Столица спит. На башнях фонари мулеты света ставят до зари, чтоб камню башен не было тревожно. И хладен дождь. Он продолжает течь, и прячет смерть двоякоострый меч в трепещущие сном и жизнью ножны. Мой теплый шепот, отражен от стен, склонен верленом у твоих колен, но, чуждый куртуазности и лени, даря тебе двойной трилистник слез и ощущая вечности курьез, я сам молюсь замачтенной сирене. И только слез густеющий поток вычерпывает сетью кто жесток и втаптывает в ил и грязь растений, не доползая до касанья рук, не погружая звука в нежный звук, с тобой мы разминемся в мире теней. Орфей беспутных русских эвридик, с землей власами сросшийся старик, то лодочник, то путник запоздалый, раздвинувший пространства матерьял, тебя я в каждой встречной потерял, в воде, в траве, в заре беспечноалой. И вот трубит последняя труба, она и не сильна, и не слаба, но некуда в твоем просторе деться, покамест вечность отворяет зрак и я лечу в ее ревнивый мрак, в который мне уже не наглядеться.

Но ты меня, любимая, не ждешь. Струится дождь, неугомонный дождь, гноится темный глаз тысячелетий. Возможно, это по моей вине, что ты теперь в горячке и огне, и между нами слез густые сети.

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

39


Митрич

«Возьмем, к примеру, грызунов...»

40

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


åËÚ˘. ÇÓÁ¸ÏÂÏ, Í ÔËÏÂÛ, „˚ÁÛÌÓ‚...

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

41


åËÚ˘. ÇÓÁ¸ÏÂÏ, Í ÔËÏÂÛ, „˚ÁÛÌÓ‚...

42

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


åËÚ˘. ÇÓÁ¸ÏÂÏ, Í ÔËÏÂÛ, „˚ÁÛÌÓ‚...

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

43


Рафаэль Левчин

ЮГ непоэма 1. Музей Герб мой присоленный, твёрдый сплав – Тавроготика, крымская степь, красная матерь-владычица! Рыба, ошалевая, в известняки тычется, словно полуденный памятник моей зачумленной гордости! Рядом с огромным материком, бронеколёсной глыбою маленький Крым-велосипед, полупрозрачный, чванится. Каменеют рога вперемешку с двойными рыбами. В горном котле крепчайшее время варится. В нём красновато распались стыд и любовь, которыми пористый чуткий пляж инкрустирован наскоро... Колыбель костяная, нагретый прибор истории, каплю лилового сока отдай мне, ласковый!

2. Душа не может телу повторить, чего ей, грешной, хочется от тела. И тело пить пытается, курить, играет в секс... Как будто в этом дело! Тела сбегают в грецкий монастырь, поклоны бьют, лбы расшибают сдуру... Клуб чёрных душ – огромный нетопырь – парит. И ветер дует с Юга. Дует.

44

3. Музей, сектор настенных надписей «Дружно ударим нашей чистой любовью по ихнему грязному порнобизнесу!» «Жду тебя со вчера...» «Машина – лучшее занятие для мальчиков!» «Пей до дна, ты не одна!» «Куклу любят все девочки!» «В ногах правды нет, но счастья нет и выше!» «Жаль мне тебя, стена, каждый дурак на тебе пишет!» «Сам дурак...» «Кто там в кадре, кто за кадром – ничего уж не понять. Наш главреж такая падла, раз-два-три-четыре-пять!» «...пять кило помидоров, три кило салатного перца, полкило красного кусучего перца и триста граммов чесноку...» «...в 62-й аудитории в 16.30 обсуждение проекта реконструкции Вавилонской телебашни...» «Чтобы создать реальность, добивайтесь немыслимого!» «Приходи ко мне на пляж, расстреляв патроны, и со мною рядом ляжь, невооружённый!»

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ê‡Ù‡˝Î¸ ゘ËÌ. ûÉ. çÂÔÓ˝Ï‡

4. Музей, сектор настенных надписей (продолжение осмотра) Ещё надпись сбоку, вроде хокку: «Убей, потом попробуй оживить. И, оживив, посмей опять убить! Любимая, в день встречи невзначай день смерти для меня не назначай!» Рядом с ней автопортрет. Тела нет. Только точка... запятая... в общем, рожица кривая. Через висок – гвоздиком наискосок: «ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ. Любимая моя, как ты прекрасна! Особенно, когда, наперевес дензнаки взяв, на нас идёт опасность, и скалится ухмылкой Венский лес. И есть барьер. Я точно ощущаю. Привык. О нём спокойно говорю. За то, что ничего не обещаешь, особенно тебя благодарю. Любимая моя, я волком вою и погружаюсь в ненависть без дна, когда ты не одна, когда вас двое... Всегда ты не одна... Ты не одна... Любимая моя... как ты прекрасна... Любимая... моя...»

5. Весь из ножей, из юных женщин и нежных жён, был белым фосфором увенчан Гурзуф и заживо сожжён. (Гурзуф – условно. Это фон.)

6. Музей, сектор памяти, время нерабочее Младшая научная сотрудница Неонила Раушняк, вспоминая происшедшее, говорила так: «Облака Луне куда-то несли. Он, конечно, сигареты посеял. – О, – говорит, – заодно и курить бросим!.. Потом мы широкую лодку нашли. Брюхом в песок. Без вёсел. Он, конечно, давай разливаться: Мол, отдадимся на волю стихии морской, пусть нас несёт мимо Турции, Греции, сквозь Гибралтар, к Новому Свету... А я ему: – Ишь, хитрый какой! Да уберите руки! Здесь вам ничего не светит!.. Он, конечно, в лучших чувствах своих возмущён и в серьёзных намерениях не обеспечен. Но ведь нельзя же так жить, будто всё это – дивный сон! Когда-нибудь да проснёшься – а ты уже изувечен!..

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

45


ê‡Ù‡˝Î¸ ゘ËÌ. ûÉ. çÂÔÓ˝Ï‡

7. Музей, сектор болевых точек дай-юань – 15-17 и-щи – 26-27 шу-чу – 13-16 Замшевый воздух кожи пустой, как блюдца. Не могу уснуть, не хочу проснуться. Так и брожу – о боже, как долго, долго! – между водой и жизнью, между бедой и домом. Так и брожу, постоянно уснуть рискуя. Так и дышу – то в одну ноздрю, то в другую. Так и дышу – верблюд без ушка иголки. Замшевый воздух кожи меня приглашает в гости. Замшевый воздух кожи меня принимает в долю между бедой и жизнью, между водой и домом...

8. – О чём ты всё время думаешь? – У меня привычка такая – всё время думать. – Не может быть, чтобы это были только мысли. Я же вижу, тебя что-то мучает.Что? Или это нельзя сказать? – Можно. – Скажи. – Потом. – Сейчас...

9. ...Несколько шагов, и кончики её грудей ритмично подрагивают под белой тканью. Как пёрышки самописца...

10. Письмо без адреса и начала, здесь оно совершенно случайно ...а крик живёт в лесу и ногтем метит девушек простуженных. Вот я проснулся. Вот меня несут топить в спирту, как чёрную жемчужину. Кормился раем и сырками плавлеными. Да всё приел. Как в голубом кино. Лишь света невесомое руно от головы, красивой и неправильной. Дорога изначально нелегка. Вот этот дом зелёной мордой клоуна похож на театральную столовую. Три брата в нём живут и мясника. Вот в этом доме женщина живёт, копыта вместо пальцев ног имеющая. Но, впрочем, говорит, что это мелочи, и цокает подковкой круглый год. Вот здесь в тот раз стояли отдохнуть. Хозяин вышел и послал их к матери. И с той минуты – слушайте внимательно! – он вместе с нами продолжает путь. Девчушка вышла флагом помахать. Похожа на тебя. Такой же локоть... Товарищ с Востока ликует жестоко. Есть, значит, на что ликовать. Кто умрёт – уже не воскреснет. Надо глядеть в глаза. Флаг – у неё, у этих вот песня. И все скользят... скользят... Мне потому ещё здесь так тяжко в невисокосный год, что приходится в кофейных чашках расковыривать бежевый лёд.

46

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


ê‡Ù‡˝Î¸ ゘ËÌ. ûÉ. çÂÔÓ˝Ï‡

11. Блеснут осколки стоваттной лампы над нами – осколками расы атлантов, обломками башни до стратосферы, обмылками лимба, рывками веры. Генерация из мандрагоры, из древка, не испытанного на усталость, это – ты, это – я, это – Город, скоропись кирпичом по металлу.

Свои скульптуры, свои поцелуи, свои логические структуры сажают они на края плотины, на книжные полки, на женские плечи, желтеющие от безлюдья и грима... Попадают в яблочко, целясь мимо. Да уж лучше пусть потолки твои рухнут, пусть корабли твои на куски распадутся, пусть сыновья твои отрежут отцам носы, пустые, как пасти!.. Это ты. Это я. Без скафандров. Без счастья...

Клинки языков, переплёты сексов, закон, безвольней любой удачи, это – ты, это – я, это – экспорт! И это для них ничего не значит!

12.

Мы пили, пили, мы без просыпу пили из перламутровой чаши неба, богов веселья себе лепили, кормили их кровью, любовью, мясом других богов, героинь, героев, отличников боевой подготовки. Бродило время – осёл вкруг краба. Наша вечность тянулась тонкой царапкой опалы вдоль чистой вены... И втравлена там, где её не хватало, бездымная формула сфер вселенной мочевой кислотой по металлу.

Кровь кормиться готова следами пальцев твоих. Вариантов твоих волос в пространствах дрожь. Отплывает, крутясь, от башни неразделённый стих, неумышленно подчиняя огонь и дождь.

Не пивная здесь и не узел связи. Спорят бог и луна в голубом унитазе. Память, вербующая гренадёров, ещё обнаружит свой пасквильный норов и пойдёт петлять снежным кроликом, а то зубастой, жёлтой и голенькой.

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

Осень кровью слепит сквозь кристаллы снов, зелёных, жёлтых, изнуряющих глаз, сквозь липкие муравейники неразделённых слов, сквозь проборматывание неразделённых ласк.

Я гляжу в тебя сквозь тёмную линзу вод, свитеров, трамваев колючий калейдоскоп... Я живу услышать неправильный оборот. Я живу, как трава растёт, засыпаемая песком...

Херсон, 1981 – Чикаго, 1999

47


Виктор Iванов

ПОХОРОНЫ 1. На клумбе из автомобильных шин Где детский был пластмассовый гудок И я дожил до 26 годов Смотрелся в борщ и белый хлеб крошил Один цветок пришел на память мне С той клумбы где всё бархатцы росли И воробьи барахтались в пыли И я его воткнул себе в кашне Что если б Ангел зорю протрубил Петух с забора вскрикнуть испугался И зобом в сторону водил дебил водил И желчью плакал опершись на тумбу Гроб был глубок и он съезжал с перил Но ни один мертвец не приподнялся Лишь над могилою гудел автомобиль Гроб в Новый Свет вплывал колумбом

2. Хор с похорон оркестр тот с парадов Цветка протуберанец бахрома Как сладкая с базара посторма И сквозь кустарники ее я падал Он был как отрок тих в своей кроватке Беспечного короткого ума Ему желали кое-кто из мам На смерть его глядит не без оглядки Так было жарко что почти никто не плакал Цветок был сорван с клумбы городской Прощай скабрезное для жалких музыкантов Старик курил «памир» над детскою тоской Парик висел у кадыка дискантом А кипарис парил над улицей пустой Над урною в которой умер Лапкин

48

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


àÁ ÒÂËË «í‚Ó˜ÂÒÚ‚Ó Ì‡¯Ëı ˜ËÚ‡ÚÂÎÂÈ»

.......................................

.......................

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

(автор)

(название)

49


эклектические конструкции

Михаил Богатырев

Эхо механической лестницы «По сути дела, жизнь человека – это стандартный расклад игровых ситуаций: при каждой сдаче возможен джокер, но, как правило, все расходятся при своих», – внушал Николаю Алябьеву голос. Слова шелестели, как игральные карты в руках фокусника, при этом сдвоенные бюсты суждений выскальзывали из объема комнаты, как если бы их извлекали из-под крахмальной манжеты; аргументы же шли втемную, плоской шеренгой, не ориентированной ни вверх, ни вниз; заметно было только, как мельтешит двухцветное волокно на плоских рубашках. Казалось, что артикуляционная мышца, лишившись координат, сокращается внутри нервной клетки. В итоге голос звучал из ниоткуда, – с ним невозможно было вступить в полемику, но, вместе с тем, от него нельзя было отказаться. Неосмысленный взгляд Николая вновь и вновь упирался в стандартную плоскость: угол стены, серый край потолка... Какая наиничтожнейшая декорация на театре умственных действий(!), но зато какая свобода, какой мощный эффект отвлеченности от чего бы то ни было, сравнимый, разве что, с анонимным сиротством позднесоветской парковой скульптуры! Впрочем, гипсовый дискобол или бойскаут с отшибленной пятернею салюта внесли бы, пожалуй, неизгладимый отпечаток персонализма во взаимоотношения Николая и Логоса (оговоримся: дискобол возникнет чуть позже). Голос тем временем набирал силу, конструируя внутренние механизмы жизненного стандарта, напоминающие маховики, сокрытые под циферблатом, по которому время бежит наперегонки с тенью, но без участия стрелок:

50

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚ «...До и после себя экстаз оставляет мадеполам, застиранные пеленки, это все, что было и все, что будет, – пробуждение в заколдованный круг. Но у будничной необходимости рождаться заново, на которую я сейчас намекаю, нет пересечений ни с мифом об Осирисе, ни с патетикой «вечного возвращения», ни с коаном о «нерожденном» (в пересказе московского математика с рыбьей фамилией), ни уж, тем паче, с Колесом Сансары...» – Ну все, я, кажется, отхожу, – подумалось Николаю с какой-то вымученной, безучастной печалью. – То ли пьянею на чужом похмелье, то ли вступаю в последний предел трезвения. «...Но ни то, ни другое, ни третье, – продолжал витийствовать голос, – не говоря уже о четвертом, не дают достаточных представлений о новаторе постэкстатической эры, уцелевшем после утраты девиза: «Вне себя – как в себе, а в себе – неволя». Речь идет, безусловно, о человеке «текучем», но без всякой примеси эманаций Достоевского, Ду Фу, Гераклита, не говоря уже о Вергилии, явившемся Данту. Речь идет о тех, в чьих душах столкнулись два подземных флюида: призрак Рода и призрак Театра, причем, последний возобладал... Одержимые звериной гордыней самоумаления, эти люди растратили себя напоказ; выворачивая перед другими свое нутро наизнанку, они забыли о том, каков их подлинный облик. А в положенный час, когда приходит актерам время сходить со сцены и превращаться в людей, сюжет какой-нибудь чеховской драмы оказывается замкнутым в кольцевой бесконечности самопознания действующих лиц: – Дядя Ваня, ты почему плачешь? – Я плачу, милая, потому что не могу выйти из роли... Заклинило что-то у меня в душе... Ружье тем временем уберут со сцены, и кресла из зала вынесут на задворки, и когда, наконец, места соглядатаев опустеют, всем станет ясно, что театр жизни выехал в неизвестном направлении. Иллюзион закрыт. Что здесь теперь? Хранилище стекловаты?.. Канализацонная секция?.. Картотека автоцитат?1 Между тем, в зачехленном автобиографическом небе вращаются несколько дисков, насаженных на общую ось. Волевым усилием переносится восхожденец с одного диска на другой, соседний, хотя сам-то он, может быть, думает при этом, что стремит свое тело по лестнице вверх. Вверх по лестницам! – от массивной лестницы Иакова и подпорок Духа у Иоанна Лествичника до заезженного в 70-ые годы супершлягера группы Урия Хип под названием «Лестница в небо» (образ лесницы символически связан, заметим, с ожиданием обновления)...»

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

51


åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚

Голос замолчал, и Николай попытался сочетать в уме образы лестниц с начертательной геометрией диска, однако воображение его, уподобившись своенравному ремесленнику, отказывалось работать на заказ... В себе, как в старинной радиоле, Николай неожиданно обнаружил и шкалу звука, и рукоять тембра, и какие-то генераторы, фильтры, – словом, все, чем характеризуется голос... но, вместе с тем, сменить частоту настройки Николай был не в силах. Его терзало сомнение. «Может быть, – думал Николай, – я имею дело с криком совести, а может быть, это болезненное порождение воображения...» «Как раз в двух соснах-то легче всего заблудиться, – продолжал невидимый собеседник, – можно, конечно, довериться поговорке, гласящей: «дорогу осилит идущий», да только ни в коем случае нельзя забывать, что путь «идущего» состоит из ловушек, самую первую из которых эзотерики приморского края называли «зона прилива».2 И действительно, для того, чтобы выполнить восхожденье достойно, экстатик должен наложить на свою натуру вето, «запретить себя» и жить ради ближних, то есть действовать как «пустое место». К сожалению, в большинстве своем жертвы экстаза не желают следовать Ад-Деиру3, учившему: «неустанным трудом крепи, восхожденец, мускул малейшей жертвы, и будешь прав». Вот тут-то и начинается «зона прилива»: эпизод «прилив», накапливаясь в котором, импульс самоограничения4 переносит путника от одного диска к другому, сменяется эпизодом «отлива», когда толчок самопреткновения будит ограниченную до пустоты экстатичность, переадресуя ее в прежнее русло. Неодинакова скорость вращения дисков, «новое» подсекается «старым», оно устремляется в «старое» как в воронку, если не удерживать его под контролем. Что же касается изолированного волевого усилия, то оно – наравне с мышечным – не в состоянии поддерживать ход иллюзий, будь то нравственный перпетуум-мобиле или некрофутуристический космос-осмос. Без дополнительной поддержки человек засыпает, слабеет будто рыба, выброшенная на берег, и во сне переносится в точку начала движенья, подобно камню Сизифа, скатившемуся с горы. В лучшем случае, пробуждаясь, мы кричим «ау!» в раструб внутреннего реализма (это «ау!» звучит подчас как «эй, ухнем!»), призывая самих себя сосредоточиться на остатках самосознанья, которое – в целом – увы! – уже поистрепалось во многих попытках одного и того же зачина. В худшем случае пленник экстаза считает, что он движется вверх, когда на самом-то деле его жизнь рассыпается сверху вниз, подобно колоде карт на замедленной киносъемке, она становится чередой ситуаций, в которых одни и те же зыбкие персонажи фосфорецируют, меняют обличья, бессменно и бесцельно мерцая на границах мифологемы ................................................ внутри пустого прозрачного диска, на территории «дежа вю». Все уже было, было, и не однажды, и знакомство с каверзной стратегией послаблений, когда слабеющий сам себе внушает, что от потраты глотка живительной пневмы духовный шар не сдуется ни на йоту5 ....................................................................................... Были и судороги, незаметно подражаюшие невосполнимости жизни, судороги, напоминающие плеяду мелких, дозированных выдыханий, наподобие тех, что практикуются в школе

52

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚

«дза-дзен», в кругу веселых нео-буддистов, расчленяющих мантру как бамбуковый ствол (на отдельные звенья) треугольными ножницами диафрагмы. Но в отличие от адептов дыхательных медитаций, конструирующих большое белое А или на-му-а-ми-да-бу-цу, мученик экстатичности выдыхает свое духовное содержание в вакуум, не замечая, как испаряется совесть. Вот здесь-то его и поджидает ловушка, своего рода капкан, в котором действует принцип лестницы, превращенной в воронку. Прорываясь (в обход самое себя!) наружу, экстатическая натура уподобляется суфию, припадающему на левую ногу в классическом ритуальном круженьи. И вот уже намеренно громко стучат мысленные каблуки по ступеням перевернутой «лестницы в небо», однако левая нога устает скорее, и вокруг левой ноги лестница-то и завивается в спираль...» – Да ведь все это мы уже проходили когда-то! – раздраженно вскричал Николай, однако, призадумавшись, понял, что ничем подтвердить свою правоту не может. Правило буравчика, выхваченное из полузабытой школьной программы, да куцая марксистская спираль истории тут же сливались с однообразными вариациями в тональности «дежа вю». «Почему об истинном экстазе, – продолжал, как ни в чем не бывало, голос, – столь мало известно даже его адептам? Не потому ли, что он связан с самоотречением и тишиной, с тем светлым состоянием непроницаемости, о котором молчат уста материального мира? Ложный экстаз произошел из стремления предстать пред собственные духовные очи, пре-

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

53


åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚

дав забвенью духовные взоры многих других: и ближних, и дальних. И здесь экстатик напоминает лягушку, упавшую в глиняный чан со сметаной, сметану ж эту инстинкт самосохраненья взбивает в масло, – чем вам не консервант пустой, но подвижной телесной породы? Под остановленным маховиком времени слова соскальзывают со своих значений, как гайки с крепежных винтов, если резьба сбита, – и вот на месте «самоотречения» значится «саморасточение», а тело строит масляный склеп. Ну, а такая комбинация как завуалированный ложный экстаз, связана с невозможностью определить курс бытия... О, сколь сложен рассчет траектории жизни в стихийном, не-собственном времени! Навигационные инструменты утрачены, да и как ими пользоваться без привычки? Пребывание по инерции продолжается, но обетования нет, есть какие-то вехи, намеченные как придется, вслепую, для того, чтобы обозначить хотя бы точки возвращения в жизнь, как на краткосрочную побывку. «Сколько раз пытался я перестроить свою жизнь, – восклицает Р. Ад-Деир, – но, к сожалению, у меня под рукой никогда не оказывалось подходящего строительного материала.»»6

1

Здесь уместна автоцитата: «...Механизмы, мы снимся друг другу (смех в системе канализации). Нас – в обнимку – вращает по кругу, Мы в системе канализации. – Это я в системе канализации... – Нет, я в системе канализации – Нет, я в системе ка-на-ли-за-ции...... (М. Богатырев. «Стихотворная палка», 1995)

2

см. для сравнения: «...Две группы человеческих существ работают с отсутствием прилива и отлива на физическом плане, но неизменно демонстрируют тягу к работе. Это люди, которые настолько малоразвиты и так низко стоят (если можно так выразиться) на лестнице эволюции, что у них нет ментальной реакции на обстоятельства, но есть исключительно отклик на физические потребности; их время уходит на удовлетворение желаний. Последнее никогда не прекращается, поэтому мало что можно назвать циклическим их выражением. Затем имеются мужчины и женщины, которые <...> сознательно работают с циклами, которые <...> свободны от физической природы и <...> искушены в природе желания...» – Алиса А. Бейли. «Трактат о белой магии», стр. 446 первого российского издания (Новочеркасск, 1992), соответствующая 514-515 (!) стр. английского оригинала.

54

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


åËı‡ËÎ ÅÓ„‡Ú˚‚. ùıÓ ÏÂı‡Ì˘ÂÒÍÓÈ ÎÂÒÚÌˈ˚

3 Вымышленный нами ученый, филолог и мистик, составитель «Словаря лабиринтов» (см. редакционную статью в 19 номере журнала «Стетоскоп»). Имя Р. Ад-Деир – это анаграмматическая инверсия имени Деррида. 4 см. для сравнения: «При рассмотрении проблемы пленников планеты и их конечного освобождения, следует помнить, что одна из сил, лежащих в основе всей эволюционной схемы, это Принцип Ограничения <...>, тесно связанный с импульсом воли и ее низшего отраженья – желания...» – Алиса А. Бейли. «Трактат о белой магии», стр. 480 первого российского издания, соответствующая 530-ой стр. английского оригинала. 5 см. для сравнения: «...Третий интервал <имеется в виду период молчания. – прим. автора> аналогичен периоду вдоха. В этом цикле уходящее сознание собирается и поднимается вверх. Когда успех увенчивает это усилие, сознание уходит из того, что называется личностью, аспект механизма, и становится измененным сознанием...» – Алиса А. Бейли, указ. соч., стр. 467 русск. изд., аналог. стр. 515-516 англ. ориг. 6 Здесь уместна автоцитата: «Мыслящий магнит воспоминания пытается извлечь из омута автобиографии утраченные детали жизнестроительства. Но по мере того, как гибкое щупальце продвигается вниз, структура настоящего времени заполняется пессимистическими подробностями. Надежда вырваться за пределы строго очерченного круга становится все более потаенной, в качестве ее синонимического заместителя выступает какой-нибудь «Принцип недостающего звена» или «Знак единственности всего сущего», то есть, моноидея, насыщенная концептуальной любознательностью ко всему неразгаданному, патогенному, и потому непрерывно мигрирующая между рассудком и безрассудством. Практическая польза моноидеи весьма относительна. Задействованный в ней механизм замещения напоминает сломанный переключатель велосипедных скоростей: рычажок перемещается от одного деления к другому, а цепь знай себе скользит все по той же шестерне». (М. Богатырев. «Дневник1», 2000).

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

55


ПОЭТ КАК ПАЦИЕНТ. К ВОПРОСУ О ЗАНИМАТЕЛЬНОМ ЦВЕТАЕВЕДЕНИИ (Л. Фейлер. Марина Цветаева. Издательство «Феникс». Ростов-на-Дону. 1998)

Биография всегда лжива, но некоторые биографии лживей других. Это биографии поэтов. Тут двойная сложность: поступка и текста. Соблазн посплетничать о поэте тоже – двойной: сплетня получается не совсем сплетней, как-то возвышенней и серьезней, поэт же, как правило, мертв и ответить не может. Но я не только о жанре, ибо знаю, как трудно противиться этому могучему инстинкту. Говоря в этой статье об очередной, на этот раз американской, биографии М. И. Цветаевой, я имею в виду прежде всего ее русское издание. То, что по иноязычию своему, относительной для нее новизне предмета и культурно-географической удаленности может не знать автор, обязаны были заметить переводчик и исправить редактор. Потому что голову ведь все равно отрезает в конечном итоге, как мы знаем, «русская женщина, комсомолка». А о жанре – потом.

I. Книга Лили Фейлер «Марина Цветаева», переведенная на русский с английского и изданная в Ростове-на-Дону, попала ко мне случайно. То, что на заднюю страницу обложки вообще не надо заглядывать никогда, по крайней мере, в наше время, я уже знала. Поэтому взглянула лишь сейчас: «Полная драматизма жизнь Цветаевой рассказана в великолепных подробностях» (Симон Карлинский, автор книги «Марина Цветаева: женщина, ее мир и ее поэзия»). Прежде чем говорить о «великолепных подробностях», поговорим о переводе, ибо именно с языком, в первую очередь, имеем дело (встречают по одежке). Перевод сей чудовищен, переводчик не знает толком английского, редактор не знает русского, оба не знают и не любят стихов. Образцы первого: «он никогда не позвонил» вместо «он так и не позвонил» (видимо, в оригинале было: he never called). Сборники Цветаевой упорно называются «коллекциями» (т. к. по английски: collections) – не то собрание марок, не то показ мод. Или: «Пастернак был потрясен коллизией, когда прочел.» – речь идет о «Поэме Горы» и «Поэме Конца», грубо говоря, о драме, в них заключенной. Или: «По словам дочери, Цветаевой очень нужна была лесть Пастернака» (с. 214) – не знаю уж, что там было в оригинале, но я бы все же поискала другое существительное, может быть даже ссылку нашла: по-русски, чтоб не мучиться. (Простой опыт: попробуйте на секунду представить реацию обоих на этот невинный пассаж.) Или вот, загадочные выражения типа: «Она не возражала против переводческой работы, но упустила поэтические чтения...». Можно предположить, что в оригинале было «missed» в смысле «ей не хватало», но стоят ли эти загадки наших мозговых усилий, тоже вопрос. Интересно другое: что, в России уже переводчиков с английского не стало? Есть, однако, в издании нечто такое, перед чем меркнет все вышеперечисленное и неперечисленное, включая названия глав:

«Пробуждающаяся сексуальность», «Лесбийская страсть», «Страсть и отчаяние»... Итак:

56

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


àË̇ 凯ËÌÒ͇fl. èÓ˝Ú Í‡Í Ô‡ˆËÂÌÚ Глава «Во мраке революции». С. 119. «...Действительно, Мандельштам в стихотворении, написанном вскоре после возвращения от Цветаевой, говорит, что «остаться с такой туманой монашкой означает накликать беду». Читатель, не знакомый с Мандельштамом, объясняю: знаменитые русские стихи даются в обратном переводе с английского. Поговорим и о редактуре, самой простой и очевидной. Трогательно, что книга, написанная в жанре, основанном на убеждении, что факты важнее стихов, факты-то, прежде всего, и перевирает. Тут уж не до изысков. Дата рождения Цветаевой приведена неверно как 9 октября, год гибели Мандельштама указан 1937 (Мандельштам погиб в 1938, по современным данным, 27 декабря). Стихотворение «Новогоднее» названо поэмой. И т. д., и т. д. Потрясает сочетание ученой дотошности (действительно, использована масса текстов, в том числе архивных, наверняка проведены годы в библиотеках) – с какой-то трогательной основной малограмотностью. «В пути Цветаева написала письмо Эфрону, официально обращенное к нему на «Вы» (с. 127). Невозможно поверить в то, что автор (и редактор перевода) не знают того, что знает в России любой читающий стихи Цветаеву подросток, а именно, что Марина Ивановна и Сергей Яковлевич никогда иначе друг к другу и не обращались, что не было в то время ни манерностью, ни отчужденностью, ни официальностью. Или же – простодушные сообщения вроде: «1 сентября без

особой на то причины в Москве была арестована ее сестра Ася» (с. 364) А у миллионов других людей той же участи эта причина была? Признаюсь: я уже дано привыкла и не испытываю и тени той боли, которую испытывала когда-то, читая книги этого плана, особенно – о людях, которых люблю. Книги эти почему-то всегда попадают к нам в жалком виде, в жирных пятнах, как будто сам жанр приглашает не церемониться, читать с бутербродом. Наша же книга настолько лубочна, что вообще никаких чувств кроме восхищенного «во дает!» не вызывает. О глянцевой обложке в стиле детективов раскрепощенной эпохи 90-х и с портретом что твой Кипренский, мы не будем говорить. Ладно, издержки времени, да и жанра. Внутри – кладбище прилагательных. Без этих трогательных, ничего не значащих словечек не обходится ни одна фраза. Поэма Горы – значительная. Рояль, разумеется, великолепный. («В центре великолепного салона стоял мамин великолепный рояль»). Если отповедь – то гневная, если мужчина – то молодой и красивый. Речь идет о женщине, тем более – о Марине Цветаевой, поэтому про мужчин (и женщин, и женщин!!) – особенно интересно. В книге спешно, как в поезде, в котором попутчикам ехать недолго, рассказываются подряд истории, из которых, по убеждению автора и состояла жизнь М. Ц. «Цветаева также познако-

милась с Марком Львовичем Слонимом, молодым, красивым критиком...» (с. 191). «Молодой красивый мужчина...» (Вишняк) (с. 194) И далее везде. Что-то тут такое родное слышится. Вопреки явного почтительного восхищения американского автора Цветаевой – что это за наше русское, застенчивое покашливание да подмигивание, эффект, создаваемый, помимо всего прочего, обилием бредовых кавычек, типа «Эфрон тоже искал «дружеское плечо». «Глядя в прошлое, Цветаева даже немного жалеет его (Мандельштама – И. М.)» И тут я понимаю, что напоминает нам этот говорок: опровергнутые и высмеянные самой Цветаевой

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

57


àË̇ 凯ËÌÒ͇fl. èÓ˝Ú Í‡Í Ô‡ˆËÂÌÚ

в «Истории одного посвящения» некие мемуары «о том, как у нее не было романа с Мандельштамом» (издатели заодно уж переврали и заголовок самой цветаевской статьи там, где о ней заходит речь, назвав ее «Историей посвящения».) И, наконец, апофеоз занимательного литературоведения:

«Заключение поднимает интересный вопрос: ...Что победа твоя – поражение сонмов, Знаешь, юный Давид?» (с. 225-226) И тут мы заканчиваем о прилагательных и тоже переходим к интересному, хоть и скучному: к стихам.

II. Почему нас так интересует именно Цветаева? Потому что была поэтом. Отчего же не стихи читать? Цитата из книги Л. Фейлер: «Конечно, ни письма, ни сти-

хи не дают реалистической оценки страстного увлечения Цветаевой Вишняком» (с. 194) Ключевое слово тут: – «реалистической.» За что я люблю книгу Фейлер, так это за трогательную прямоту подобных утверждений. Есть биографии и более основательные, но все они, за редким исключением (не заявляя это так же прямо, как честная американская исследовательница), основаны на этой аксиоме из записных книжек Ильфа: «главное не Шекспир, а комментарии к нему». И правильно. Ведь для кого пишутся эти книги (оставим в стороне вполне самодостаточный интерес самого автора к предмету – только ведь, в отличие от предмета, сами биграфы отчего-то редко пишут «в стол»)? Для любителей стихов? Но их ничтожное меньшинство, людей, которые, по выражению Цветаевой, хоть на полчаса готовы стихи предпочесть всему остальному. И меньшинство это в «биографиях», да еще сомнительных, да еще дурно написанных, вряд ли нуждается: у них есть тексты стихов и прозы. А людей, к стихам равнодушых, никакая посторонняя книга к душе (а ведь речь тут о душе, правда?) и уж, конечно, стихам Марины Ивановны – не приблизит. Все становится на свои места, если спросить себя: а хотела ли бы существования этой книги сама Цветаева? – Нет. Читала ли бы, если была б жива? – Да, с отвращением, возмущением, ужасом, отчаянием. Не нужно, не нужно психоаналитических биографий. Читатель сам должен быть психологом, аналитиком и еще очень многим. Это его работа. Это для него написано. Не надо быть психотерапевтом, чтобы почувствовать безнадежность ужаса – материнского, супружеского, дочернего – в устрашающем по отваге, сверхъисповедальном рассказе Цветаевой «Страховка жизни». Ничего не нужно, кроме стихов к Парнок или «Поэмы конца», да, может, кому-то еще пары примечаний, чтобы понять, чем были эти двое для М. Ц. А сравнив эти стихи с гармонической, словно по окружности обручального кольца идущей нежностью стихотворения «Писала я на аспидной доске», обращенного к С. Эфрону, – почувствовать оттенки этих разных любовей. А «Повесть о Сонечке»? А все остальные, все без исключения – не открытые даже: разверстые стихи и проза? Одна из учительниц литературы моего детства препарирование очередного по программе литературного героя начинала неизменно так:

58

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001


àË̇ 凯ËÌÒ͇fl. èÓ˝Ú Í‡Í Ô‡ˆËÂÌÚ

«Характер NN – сложный и противоречивый.» Так вот, как ни крути, а получается все равно сплетня. Сложная, противоречивая, но сплетня. Я, кстати, против автора этой книги ничего не имею. Лили Фейлер наверняка человек добросовестный. Она много трудилась и написала книгу, которая ей, по крайней мере, человечески и профессионально, была важна. Я нисколько не сомневаюсь в искренности ее интереса к личности и стихам Марины Ивановны Цветаевой, хотя не совсем понимаю, как именно она эти стихи видит и слышит. Я, между прочим, ей за эту любовь благодарна, как и за труд. Будучи человеком американской психоаналитической школы, Фейлер упор сделала на детство М. Ц. и отношения ее с матерью. Самое интересное в книге из написанного самим автором – это все связанное с детскими стихами Цветаевой, обращенными к матери, уже по-цветаевски конкретных и исповедальных). Другое дело, хотела ли бы (в конце жизни) М. И. их публикации. Только все равно: и эти ранние, слабые для Цветаевой стихи интереснее их толкований. То есть, тут хотя бы все вроде правильно, хоть и не Бог весть как ново, и можно было бы это все вынести, если б не свойственная психотерапевтам увеселительная категоричность суждений и уверенность в том, что им лучше, чем автору стихов и писем понятно, что делается у того в душе. «Поразительно парадоксальное сочетание

в Цветаевой способности постижения собственной души и самообмана,» – пишет автор на стр. 149. – «Она знала, что она «проектирует» (привет от переводчика. – И. М.), «домысливает» людей, но в то же время отрицает осознание этого. Следует только перевернуть этот отрывок наоборот (ну да. – И. М.), и мы получим верную (вот именно. – И. М.) картину.» Далее автор переделывает цветаевский пассаж, чтоб вышло верно. Подобный метод приникновения в чужую душу использован много раз, он особенно плодотворен там, конечно, где речь идет о привязанностях Цветаевой. «Покло-

нение Ахматовой, по-видимому, отражает большую часть собственного вымысла Цветаевой и ее ностальгию по Софье Парнок» (двойной привет от переводчика и от редактора), стр. 123. Но спасибо хоть за это «по-видимому». Не могу молчать не потому что не могу молчать. Я, в принципе, могу и помолчать. Пером моим ведет вовсе не желание раскритиковать или поиздеваться, а удивление: это на таком уровне мы пребываем? Живя в стране психотерапевтов, литературу все чаще представляешь себе в виде большой палаты с пустыми кушетками, к которым прибиты таблички: ЦВЕТАЕВА. РИЛЬКЕ. ЧЕХОВ... Пациенты больше не сопротивляются, они мертвы. Пиши в свой журнал, что хочешь. Что касается Цветаевой, то хоть и надвигается некоторое возбужение в связи со скорым открытием архива, но мы, слава Богу, уже пережили столетний юбилей, а двухсотлетний – еще не скоро. До следующего обхода цветаеведов еще далеко. Может, хоть на время перестанут писать, начнут читать.

Ирина Машинская, Нью-Йорк

±ëÚÂÚÓÒÍÓÔ 32 / 2001

59


В библиотеке «±Стетоскопа» вышли в свет следующие книги: Михаил Король. INVALIDES. Стихи. – 48 с. Алексей Смирнов. Ядерный Вий. Рассказы. – 120 с. Кароль К. Verba et voces. Стихи. – 74 c. Антон Козлов. MUNAS. Стихи. – 36 с. Михаил Богатырев. Без права переписки. – 68 с. Готовятся к печати: Митрич. Книги о художниках. (Серия из трех книг: «А», «Ы», «Ъ») ************************************** Подписка на книги производится в редакции журнала. Спешите!!! Помните, что книга – лучший подарок! ************************************** Над номером работали: Ольга Платонова, steto@club-internet.fr Михаил Богатырев, steto@club-internet.fr Александр Елсуков, stetoskop@mail.ru Для писем: Platonova Olga, 37 rue Simart, 75018 Paris Телефон: 01 42 59 07 40 ISSN 1295-4918 Часть тиража оформляется как раритетное издание Журнал издается при поддержке издательства «Синтаксис» Электронная версия журнала: http://stetoskop.da.ru

Издатели: Митрич+БогатыRь Париж 2001


ËÁ‰‡ÚÂÎË: åËÚ˘+ÅÓ„‡Ú˚R¸ Ô‡ËÊ 2001

Журнал "Стетоскоп" №32  

32й выпуск журнала "Стетоскоп" (Париж), выпущенный в свет при участии Aesthetoscope

Read more
Read more
Similar to
Popular now
Just for you