Issuu on Google+

RUSLANOVA_t.qxd

24.12.2013

12:07

Page 3

МОСКВА МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 2014


УДК 792.7(092) ББК 85.314 М 69

ОТ АВТОРА Благодарен обстоятельствам и людям, доброй помощью, советами и хлопотами которых появилась эта книга. Землякам великой певицы Валерию Васильевичу Радаеву, Владимиру Ильичу Вардугину, Виктору Ивановичу Егорову, Инне Евгеньевне Кадуриной, Владимиру Григорьевичу Гурьянову, Василию Кузьмичу Бочкарёву, Надежде Ивановне Никулаенковой, Михаилу Сергеевичу Полубоярову, Сергею Александровичу Пчелинцеву. Библиотечным работникам Калуги.

знак информационной продукции

16+

ISBN 978-5-235-03688-8

© Михеенков С. Е., 2014 © Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2014


ВВЕДЕНИЕ

Однажды мне сказали, что бывший танкист-гвардеец Иван Аверьянович Старостин, к которому я ходил записывать фронтовые истории, встречался с Лидией Андреевной Руслановой, что слушал её концерт в 1943 или 1944 году. Иван Аверьянович прошёл всю войну от Ржева до Берлина, в последнее время стал рассказывать о многом, что довелось повидать на фронте, особо не привирал. И вот в очередной свой приход к нему я его спросил и о ней. — Русланова? Да, я её на фронте слушал. А как дело было… Наша танковая бригада только-только из боя вышла. Потеряли много машин. Некоторые экипажи полностью сгорели. Других в бинтах увезли. Ребята хмурые. Не все и к котлу пошли. И тут комбат бежит: «Ребята! Собирайтесь! Сейчас Русланова петь будет!» Мы думали, пластинку заведут, новую пластинку с Руслановой привезли, чтобы дух поднять, так как личный состав сильно потрёпан и приуныл. Нет. Подъезжает машина. Из машины выходит наш полковник, командир бригады. Китель на нём новый. Сапоги блестят. Мы сразу поняли: что-то сейчас будет… И вот за ним – какая-то баба. В нарядном платье. Неужто, думаем, и вправду она? Вроде простовата. И не особенно чтобы красивая. Баба и баба. А как за-пе-ла!.. Мы обо всём разом забыли. Что день такой был тяжёлый. Что всю ночь нам танки ремонтировать и что утром опять в бой. Ох, как она пела! Правду сказать, она нам тогда своими песнями всю душу перевернула. Наш комбат, капитан Максимцов, дядька уже пожилой был, годов под сорок, впереди сидел, рядом с командиром бригады. Так он, орёл наш бронированный, то заплачет, то засмеётся. Лейтенантом под Москвой войну начинал, на Т-26. Три раза горел. Сидит и слёзы утирает… Разобрало комбата. Мы, молодые, ещё не так близко к сердцу всё принимали… Жизнь нашу… Но и у нас – всё внутри ходуном ходило. Прямо как колдовство в ней какое-то было. Вот скажи ты мне, кто из нынешних певцов так может?.. Чтобы такой орёл, как комбат наш, заплакал? А отчего человек плачет, слушая песню? От счастья, от сильного душевного ликования. Я так понимаю… 6


Глава первая ДЕТСТВО ПРАСКОВЬИ ЛЕЙКИНОЙ

«Повопи, баба, по тятеньке…» Родилась великая русская певица на Волге под Саратовом, в деревне Чернавке Сердобского уезда, в семье поволжских староверов 27 октября (14 октября по старому стилю) 1900 года. И тогда звали её Агафьей Лейкиной. Под именем Агафьи окрестили её в приходском старообрядческом храме села Даниловки. Лидией Руслановой она стала потом. Так пишут искусствоведы, подтверждают это энциклопедии и справочники, им же вторят столичные журналисты, время от времени публикующие на страницах газет и журналов, обыкновенно к каким-нибудь датам и случаям, статьи о жизни великой певицы. На родине же своих знают лучше. Так вот, по сведениям пензенских историков и краеведов, будущую великую певицу при рождении нарекли Прасковьей. Да и отчество у неё другое – Андриановна. А родиной было село Даниловка Петровского уезда Саратовской губернии. Ныне – Лопатинского района Пензенской области. Некоторые саратовские краеведы утверждают, что родилась «Прасковья Андриановна Лейкина-Горшенина в деревне Александровке Даниловской волости Петровского уезда Саратовской губернии…». Теперь деревня Александровка и село Даниловка, к немалому огорчению саратовцев, действительно относятся к Лопатинскому району соседней Пензенской области. Местные хроники повествуют такую историю. В конце XIX века, «лет за десять до рождения Руслановой из волостного села Даниловка Петровского уезда выселились несколько семей – старообрядцев поморского согласия, бывшие крепостные крестьяне. Обосновались они в четырёх верстах от прежнего места жительства, срубив избы на краю оврага, который и поныне прозывается Воровским, на берегу речки Чернавки. Деревеньку назвали Александровкой». Так вот откуда, возмож7


но, пошло название родины Руслановой – от речки Чернавки. Название красивое, запоминающееся. Обронили раз-другой, и пошло гулять по свету – Чернавка, Чернавка… На выселки, на новый надел пришёл и Дмитрий Алексеевич Горшенин, вдовец. Вскоре он сошёлся с Дарьей Лейкиной, тоже вдовой, мордовкой из недальнего села. У Дарьи по смерти первого мужа, Маркела, осталось двое сыновей – Андриан и Федот. Старший станет отцом нашей героини. За него высватают дочь мельника Ивана Васильевича Нефёдова из Даниловки. Иван Фёдорович тоже старообрядец. И было у него три дочери: Елена, Степанида и Татьяна. Старших мельник скорёхонько выдал замуж. А вот младшая засиделась в девках. После оспы на лице у неё остались глубокие следы, и никто на рябую не зарился. Вот и отдали Татьяну за мордвина, батрачившего на мельнице, тоже старообрядца, Андриана Лейкина. Андриан, женившись на дочери мельника, выделяться не стал, жил своей семьёй под общей крышей с главой семейства отчимом Дмитрием Алексеевичем Горшениным. Старик был невыносимо строг, крут на расправу и часто несправедлив. Строгий ревнитель старого обряда, он держал в кулаке всю семью, не допуская никаких вольностей. Горшенины, как и многие в окрестных деревнях и сёлах, держались «Древлеправославной Поморской церкви», происходившей «от отцов Соловецкого монастыря и Выговского общежительства». От «большака» Горшенина, от его деспотизма, в котором он порой доходил до крайности, доставалось всей семье Лейкиных, послушно ходившей под его рукой. Особенно старшей дочери — Паньке. Исследователь поморского согласия в Саратовском крае С. И. Быстров в монографии, изданной в 1923 году, писал: «Верования поморцев сводятся к следующим основным положениям: со времён патриарха Никона в русской церкви наступило царствование антихриста, который не есть определённое лицо, а совокупность нечестия и отступления от истины. А поэтому священство истинное в мире уничтожилось, нет также и причащения тела и крови Христовой; нет и крещения истинного, потому что “еретическое крещение не есть крещение, но паче осквернение”. В силу этого поморцы — все миряне; иерархия у них отсутствует. Богослужение совершается самими мирянами. Предстоятельствует при богослужениях наставник, избираемый из мирян, который и совершает у них соответствующие требы: крещение, исповедь, молебны при бракосочетании и проч. Всех приходящих к ним в общение они перекрещивают вновь, отсюда их называют иногда “перекрещенцами”». 8


Писатель Фёдор Гладков в «Повести о детстве», вспоминая свою родную Чернавку и церковь Дмитрия Солунского, что в селе Даниловке, писал: «Церковь у нас многие годы стояла пустая: наши “мирские” хотели попа “благословенного”, то есть молящегося двуперстием, по старообрядческому правилу, и ведущего службу по старопечатным книгам. Этих “мирских” в нашем селе было меньше половины, и “благословенным” попам, должно быть, было невыгодно служить здесь. За эти годы одна за другой “мирские” семьи перекрещивались в “поморское единобрачное согласие”. Они, так же как и “поморцы”, презирали щепотников и считали их папистами. К лапотникам и чапанникам, ключевским и вырыпаевским мужикам, акающим и якающим, относились у нас брезгливо, как к мордвам и татарам. Потому и веру их отвергали, как еретическую. Но так как нужно было венчаться и крестить младенцев, выполнять всякие требы и справлять престольный праздник и Пасху, а в пост исповедоваться и причащаться, то волей-неволей, с натугой, приглашали ключевского попа, пропахшего табаком и сивухой». Метрическая книга старообрядческой церкви села Даниловки за 1900 год не сохранилась. Так что записи о рождении детей Андриана и Татьяны Лейкиных не обнаружено. Энциклопедии настаивают на том, что при рождении старшая дочь Андриана и Татьяны получила имя Агафья. На родине же в один голос твердят — Прасковья. Скорее всего, земляки правы, потому что в семье будущую певицу называли Панькой. Панькой её окликали и по прошествии лет, когда в начале 1930-х годов она приехала на родину уже Лидией Руслановой. По поводу родной деревни можно предположить, что путаницу внёс писатель Фёдор Гладков, автор «Повести о детстве». Он-то как раз родом из Чернавки, вот и приписал в свою славную компанию знаменитую землячку. После Гладкова все авторы справочников и энциклопедий родиной Руслановой смело указывали Чернавку. Впрочем, ошибка невелика: Даниловка всего в 12 верстах от Большой Чернавки (полное название деревни). Итак, Чернавка, Александровка, Даниловка… Которая из трёх деревень её родная, поди теперь, разберись! Однако в 1999 году в Саратове в Приволжском книжном издательстве вышло подробное исследование саратовского писателя и краеведа Владимира Вардугина «Легенды и жизнь Лидии Руслановой», и в нём он достаточно ясно просветлил некоторые тёмные места в жизни своей знаменитой землячки: родилась в Александровке, крещена в Даниловке. Что же, должно быть, так оно и есть, ведь приезжала потом на родину — именно в Даниловку. 9


В селе Даниловке была церковь во имя святого великомученика Дмитрия Солунского, а потому село порой именовали Дмитриевским. Но это ещё не вся разноголосица. Рядом с селом протекала речка Чердым. И по имени той речки село порой именовали Чердымом. В народе же — Усовкой. По фамилии местного помещика и владельца богатого имения Алексея Сергеевича Усова. После отмены крепостного рабства здешние крестьяне писались так: «б. Усова» — бывшие Усова. Вот и пошло Усовка и Усовка… Со временем Даниловка распалась на концы и каждый из концов имел своё название. Так что и мы, вслед за знатоком местной истории, станем именовать малой родиной Руслановой Даниловку. И пусть никому такое допущение не станет укором или причиной раздражения по поводу возможной неполноты исторической достоверности. А как же, мол, Александровка?.. Жизнь нашей героини полна тайн и легенд. Пусть эта станет первой. По переписи 1911 года в волостном селе Даниловке числилось две церкви — православная и единоверческая, — земская школа, больница, ветеринарный пункт, почтовая контора, трактир и лавка*. В селе проживало 2266 душ, из них 1144 мужского пола и 1122 — женского. В деревне же Александровке Даниловской волости: 164 души мужского пола и 189 — женского. Деревня и село. Жизнь в них текла разная. Любопытную запись в полицейском отчёте отыскали саратовские краеведы. Отчёт писал в начале прошлого века полицейский урядник Лебедев из села Жуковки, что неподалёку от родных мест Руслановой. «… Если посмотреть в один и тот же вечер деревню и село, то мы увидим две различные картины. Какая-то широкая волна весёлого смеха, весёлой песни обыкновенно несётся над селом в летний вечер. В ней чувствуется всё: и сила, и доброе сердце, и вера в будущее — и забыто горе. Точно целебный бальзам врывается этот сердечный размах сельской молодёжи в сердца всех сельчан и как-то помимо их воли заставляет за собою чувствовать известную долю силы, поднимает энергию, одним словом, “освежает” крестьянина. Не то в деревне. Полная тишина царит кругом. Изредка, разве что вдруг вырвется какой-нибудь говор, или раздастся весёлый смех молодёжи, но тотчас всё и оборвётся или просто сменится какой-нибудь грустью, задушевной песнью. И в этой тиши, и в этих песнях сразу как-то чувствуется уже какаято невольная тоска, одиночество и сердце давящая зачахлость. * Списки населённых мест Саратовской губернии. Саратов, 1913.

10


Здесь уже нет того весёлого смеха, этой волны веселья молодёжи, которая невольно заставляет встряхнуться сельчан». И это написал в своём казённом отчёте полицейский урядник, чин вроде нашего нынешнего участкового. Этому б жуковскому уряднику не жандармскую «селёдку» на портупее таскать да не за пьяными мужиками на ярмарках присматривать, а добрые книги писать. О сельской жизни саратовского края. Невольно затоскуешь о нашем культурном и нравственном прошлом. В 1762 году царица Екатерина II издала манифест, по которому прекращалось преследование раскольников. Им по тому же манифесту выделялись земли в Заволжье. Некоторая часть староверов, переселенцев из Поморья и северных губерний, осела на правом берегу близ столицы Поволжья Саратова. Так появились и Даниловка, и Александровка, и Чернавка. В деревнях было много мордвы. Возможно, Даниловка ими и была основана и первоначально заселена. Старообрядцы сюда пришли в конце XVIII века, а может, и немного раньше. Постепенно роды и кровь русских и мордвы перемешались. Хотя старая вера налагала строгий запрет на общение с чужаками. Но кто остановит молодость? Если русский парень выглядел на гулянье эрзянку или русская девушка затосковала по парню из мордовской слободы и тоска эта оказалась взаимной, то какие уставы им указ? Андриан Маркелович Лейкин женился на Татьяне Ивановне Нефёдовой. Вернее: молодых поженили родители. Как решили «большаки» семьи жениха и семьи невесты, так тем и жить. Пошли дети. Прасковья (Агафья), Авдей, Юлия. Андриан Лейкин работал грузчиком на пристани. Жена занималась хозяйством и воспитывала детей. В бедности, в постоянной нужде и заботах о хлебе насущном шли дни. Хотя хозяйство Дмитрия Алексеевича Горшенина бедняцким не считалось. Старик ходил в зажиточных мужиках и шапку ломал не перед каждым. Но оказалось, что нужда в доме Лейкиных — ещё не вся беда. В 1904 году Андриана Маркеловича, как и многих мужиков Петровского уезда, призвали в армию. Служить должен был брат Андриана Федот. Повестку из уездного по воинской повинности присутствия в дом Горшениных принесли сперва ему. Но Дмитрий Алексеевич, человек в округе уважаемый, крепкий «большак» многочисленного семейства, сказал своё слово: «Служить будет Андриан!» Сходил к земскому начальству, похлопотал и выкрутил дело по-своему. Так что под красну шапку пошёл тот, на кого указал Дмитрий Алексеевич. Хотя согласно Уставу о воинской повиннос11


ти от 1874 года Андриан подлежал изъятию — отсрочке по семейному положению: трое малых детей. Но тот же устав допускал замену одного призывника другим «в пределах близкого родства», и вместо одного брата, как это часто бывало, шинель надел другой. О проводах отца в армию Русланова рассказывала так: «…Я вспоминаю своё детство, когда провожали моего отца в солдаты. Когда провожали в солдаты, пели обязательно “Уж ты сад, ты мой сад”. Песня грустная, любовная, но вместе с тем широкая, русская…» В народной мифологии «зелёный сад» — символ цветущей жизни, весеннего обновления. Забирали у малых детей отца — какая уж тут цветущая жизнь… Удивительно-то вот что: у Руслановой все самые яркие воспоминания прошлого, в том числе и детства, проецируются через народную песню, через её цветное прихотливое кружево, сотканное самой душой русского народа, его праздниками и буднями, радостями и страданиями, любовью и печалью, надеждами. В Саратове новобранцев переодели, разбили по ротам, под музыку духового оркестра посадили в эшелон и отправили на восток… Шла Русско-японская война. Наступивший 1905 год для русской армии и флота оказался несчастным — он принёс поражения. Точных сведений о военной службе Андриана Маркеловича Лейкина нет. Какого полка, в каком чине, где воевал… Можно лишь предположить, что попал он в самое пекло — в сражение при Мукдене. То, что семья получила извещение о гибели кормильца (по другим сведениям, Лейкиным сообщили о том, что их сын, муж и отец пропал без вести), а на самом деле солдат Андриан Лейкин лежал в госпитале после тяжёлого ранения, похоже именно на неразбериху после большого сражения. Мукденская битва длилась три недели, в ней с обеих сторон принимали участие 650 тысяч войск; потери русских убитыми, ранеными и пленными составили 90 тысяч человек, японцев — 75 тысяч человек. В эту статистику вошла и судьба солдата Андриана Лейкина. «Погибший» вскоре объявится на родине, в губернском Саратове. Но об этом немного позже. Татьяна, чтобы прокормить детей, вынуждена была пойти работать на кирпичный завод в Саратове. Дети оставались на руках у слепнущей бабушки. На склоне лет Лидия Русланова будет вспоминать: «Зыбка. В зыбке той ребёнок — младший брат. Он пищит, не хочет лежать один. А матери некогда. Мать — сноха в мужней семье, с 12


маленьким она не ходит в поле. Зато весь дом, всё хозяйство — на ней. Двигаясь по избе, мать толкает, подкачивает зыбку, а сама поёт. Двумя годами раньше я сама в этой зыбке лежала, и такой же песней мать меня убаюкивала. А теперь сижу, забравшись где-нибудь в уголок — то ли на печке, то ли на полатях, — и слушаю материнское пение. У матери тяжело на душе. Мотив, на который она нижет бессвязные слова, заунывный, грустный. Мне и плакать хочется, и слушать бесконечно. И когда замолкает уснувший брат, прошу, спой ещё!» Воспоминания Руслановой о детстве, о чём отчасти было уже сказано, совершенно органично вливаются в воспоминания первого впечатления об услышанной песне, о том, какие ощущения и чувства она, та песня, будила, какие струны души тревожила: «Совсем ребёнок, не слыша ещё ни одной настоящей песни, я уже знала, какое сильное вызывает она волнение, как действует на душу. Настоящая песня, которую я впервые услышала, был плач. Отца моего в солдаты увозили, бабушка цеплялась за телегу и голосила. Потом я часто забиралась к ней под бок и просила: “Повопи, баба, по тятеньке!” И она вопила: “На кого ж ты нас, сокол ясный, покинул?..” Бабушка не зря убивалась…» Как тонко она чувствовала и как бережно сохранила язык своей родины с его образностью и лаконизмом! «Отца моего в солдаты увозили…» «В солдаты увозили…» Мать Прасковьи вскоре заболела. И на плечи старшей дочери — неважно, сколько лет ей исполнилось — легли заботы о младших брате и сестре. Татьяна лежала на лавке. Умирала она медленно, тая на глазах детей. У Прасковьи, глядя на догорающую, как свечечка, мать, всё внутри сжималось от жалости и тоски. Чтобы жалость и страх совсем не разорвали её маленькое сердце, шестилетняя Паня забиралась на печь к бабушке и, стоя на тёплых кирпичах, пела. Она пела, глядя на мать, те самые «стоны» и «вопли», которые часто слышала из уст бабушки. Ей было жалко и маму, и сгинувшего на войне отца, и бабушку, и брата, и сестру, и себя самоё, и всех на свете бедных, больных и покалеченных, обойдённых судьбой. Такое воспитание, такие уроки получила её душа в самых своих началах. Впоследствии это скажется и на репертуаре руслановских песен, и на интонации многих из них, и на окраске, казалось бы, уже известных и знакомых публике мотивов, сделает их более глубокими, по-руслановски проникновенными и уже неповторимыми. Скажется и на манере исполнения, на отношении к песне — ни одно её выступление не повторяло предыдущее. Менялось настроение — менялся и окрас песни. 13


Вскоре даниловские старухи завопили и над телом Татьяны Лейкиной. О смерти Татьяны Ивановны Лейкиной существуют противоречивые сведения. В справочниках пишут: надорвалась на кирпичном заводе, выполняя тяжёлый, неженский труд, чтобы заработать копейку на пропитание своей семьи. Семейные предания сохранили другую правду: простудилась, полоская в проруби бельё. Но есть и третья, самая невероятная: Татьяну Ивановну убили в Петровске во время революционных событий 1905 года. Можно предположить, что именно эта версия, невероятная, наиболее правдива. Осенью 1905 года после объявления царского манифеста «О свободе»* заволновались крестьяне Саратовской губернии. Особую силу волнения приобрели в сёлах Петровского уезда. Дошло до насилия — громили и жгли помещичьи усадьбы. Как писал саратовский хроникёр начала прошлого века: «Вожди ударили в набат, дружинники разоружили полицейских, надели их портупеи» и повели народ громить богатые усадьбы. Были сожжены имение князей Гагариных, герцога Лихтенбергского, многие другие. Чтобы усмирить разбушевавшийся уезд, в Петровское прибыла сотня оренбургских казаков. Вот тут-то и гульнули ногайки. В иных деревнях дело дошло до стрельбы. Были убитые. Начались аресты. Допросы. Пытки. Хроникёр упоминает об умерших во время допроса и не доживших до суда. Арестованные показали: «Жгли люди пришлые, ничего общего с землёй не имеющие». И тут же: «Ближайшие к местам погромов крестьяне привлекались к грабежу и поджогам…» «Саратовская губерния по сумме нанесённого ущерба помещичьим экономиям стояла на первом месте в России». А ведь губернатором здесь служил не кто-нибудь, а Пётр Аркадьевич Столыпин, будущий реформатор России. Самым буйным в губернии оказался Петровский уезд. В списке населённых пунктов, где народ волновался особенно лихо, значились и село Чердым, и деревня Александровка. Старик Дмитрий Алексеевич Горшенин, в семье которо* Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка (Октябрьский манифест). Законодательный акт верховной власти Российской империи. Разработан С. Витте по поручению Николая II в связи с непрекращающейся «смутою»: в стране бастовало около двух миллионов человек. Манифест учреждал парламент – Государственную думу. За императором сохранялось право вето на любое решение Думы и право распускать её. Манифест провозглашал предоставление политических прав и свобод гражданам: свободу совести, свободу слова, свободу собраний и свободу союзов. Большевики объявили манифест обманом народа и призвали все левые силы не признавать его.

14


го жили дети, невзлюбил старшую внучку за её дерзость. Сказывалось, должно быть, и то, что девочка ему была всё же не родной. Вот что вспоминала сама Русланова: «Дед меня бил. Я залезу на солому, на крышу соломенную, а в кармане у меня — спички. Если дед меня бьёт, я говорю: “Запалю крышу!” Однажды и запалила. Уж били меня смертным боем. А потом приехала бабушка, материна мать. Сказали: забирайте сейчас же, чтоб её духу не было. Бабушка меня увезла в деревню. И мальчика взяла. Итак, у неё было двое детей, а есть-то нам и нечего. Так мы с бабушкой и пошли по миру». Бабушка сшила из старой дочерней юбки две перемётные сумы — одну себе, другую Пане, — и пошли они, преодолев стыд и ведомые нуждой, по окрестным деревням христарадничать. Некрасивая, малорослая и кривоногая, Паня вскоре поняла, чем надо брать публику, пусть и небогатую, но всё же готовую подать копеечку. Её надо брать голосом. И не просто голосом. А так проникнуть и разжалобить, что не только медного пятака за песню не жаль, а и серебряного гривенника. Случалось, добирались до какого-нибудь городка или богатого торгового села, а там ярмарка или воскресный базар. Люди, всегда в таких местах охочие до развлечений, сразу же окружали их, когда Паня расходилась в частушках. Уж их-то она знала превеликое множество. Ей аплодировали. А она, подзадоренная, озорно кричала публике: — Это что! Это я только из карманов достала! А вот сейчас подшальник развяжу!.. И сыпала частушками из своего «подшальника». Уже тогда она знала, какой публике какие частушки по душе. Репертуар составляла по ходу выступления. А то вдруг начинала кричать либо зайцем, либо утицей, смешно и озорно квакать лягушкой. И — снова песни да частушки! Не уставала. Не теряла голоса и силы. Только бы слушали… — Чья ж такая?! Эка певунья! — крякали от удовольствия и восхищения зеваки, богатые мужики и купцы, доставая из кошелей мелочь. — Видать, сирота. Вон и старуха с ней слепая… А старуха, улучив удобную минуту, выводила жалостливым голосом свою партию: — Подайте сиротам Христа ради, люди добрые! Мамка померла. Отец за веру, царя и отечество… Сама Русланова о первых своих «концертах» на пару с бабушкой вспоминала так: «…А там купчихи. Вот под окошко подойдёшь, она (бабушка по матери. — С. М.): “Ну-ка, заво15


ди!” И я — “Подайте милостыньку Христа ради… Мы есть хотим, дай нам хлебушка, тётечка милая”. Открывается ставня, вылазит богатая толстая купчиха, говорит: “Ты чего, девочка, тут скулишь?” — “Тётечка, мы есть хотим”. — “Ну, эт, что ж тебе есть, а ты чего умеешь?” — “Я всё умею, — говорю. — Петь я умею, плясать. Ты нам только хлеба давай”. Принесли нам хлеба. Разделили мы этот хлеб, кусочек на троих: бабушке, брату и мне. Я очень горевала по брату». Такими были первые концерты будущей великой певицы. Гонорар — хлеб, «кусочек на троих». Этот «кусочек» будет сидеть в ней, затаившись в глубинах подсознания, всю жизнь. Возможно, именно он и поможет выжить там, где многие погибали. Вскоре и бабушку отнесли на кладбище. Сирот разлучили. Не сразу дети попали в приюты. Как рассказывают родственники Руслановой, которые до сих пор живут в Саратове и других волжских городах и селениях, сперва сироты жили в семье тётки по матери Елены Ивановны Мироновой. Жалко было Елене Ивановне сестриных детей — всё же родная кровь. Но муж её, Федот Иванович, невзлюбил детей свояченицы и сказал жене: «Или они, или я». Потом какое-то время сироты жили у другой материной сестры — Степаниды Ивановны. Но у той своих было шестеро… Впоследствии, по тем же семейным рассказам, Анисим Александрович, муж Степаниды Ивановны, всю жизнь казнился: зачем не оставил сирот у себя?.. Однажды один из сыновей Анисима Александровича и Степаниды Ивановны и двоюродный брат Руслановой Афанасий попал на концерт сестры и после его окончания, оглушённый восторгом от её голоса и того, как певицу принимала публика, хотел было подойти к ней и «объявиться, да не посмел, памятуя вину отца…»*. Голос Прасковья унаследовала от родни по отцовской линии. Пела бабушка. Пел и дядя Яша. А душевной глубины зачерпнула из материнского рода. Да и бабушка тоже певала. Яков Лейкин в Даниловке был местной знаменитостью. Ни одно деревенское веселье или иное торжество не обходилось без него. Песни Яши Лейкина были особенные, он умел их мастерски переделывать на разный манер и к случаю. И это впоследствии певица переняла. Лидия Андреевна вспоминала: «Мужчины считали петь ниже своего достоинства. Один только был дядя рябой, брат отца. Звали его Яша. Из-за песен он был деревенской знаме* Вардугин В. И. Легенды и жизнь Лидии Руслановой. Саратов: Приволжское книжное изд-во, 1999. С. 48.

16


нитостью. Пел Яша на свадьбах, на посиделках. Приглашали его почтительно, как крупную персону. Песен он в голове держал миллион, но чаще импровизировал. Это больше всего ценилось. Под его пение все вокруг плакали и плясали. Когда он пел, я подходила поближе. Самородок очень высокой пробы…» Подходя к дяде как можно ближе, Паня старалась заглянуть ему в рот. — Ты что мне в рот смотришь? — спросил он её однажды. — У тебя там дудочка? — спросила она. Дядя Яша засмеялся: — Не дудочка, а душа. — А что такое душа — большая дудка? «В деревне пели от души, свято веря в особую, надземную жизнь и заплачек, и песен радости», — с благодарностью вспоминала Русланова своих земляков и тот мир, из которого вышла. Верно говорят, что каждый род даёт своего кузнеца и хлебороба, воина и певца, да только не все выживают, но и, выжив, не все угадывают в себе природное предназначение и, что случается чаще всего, проводят лучшие свои дни и годы, усердствуя на чужом поприще. Ведь и у Прасковьи Лейкиной судьба могла бы сложиться иначе: вернулся бы весь в орденах отец, не заболела бы мать, и она сама, избрав более простой и надёжный жизненный путь, удачно бы вышла замуж, нарожала детей и пела бы им колыбельные, а односельчан веселила и радовала на свадьбах, как дядя Яша Лейкин. Но судьба распорядилась иначе: отняв многое, почти всё, дала главное, огромное, что и нести-то было непросто. Но ноша с годами стала крыльями, и девочка-сирота из деревни Даниловки Петровского уезда Саратовской губернии — взлетела… А пока длилось деревенское детство, которое порой казалось счастливым. В рассказах о той поре Русланова снова и снова напоминала и себе, и своим слушателям: «Родители мои крестьяне, а родилась я в деревне, у бабушки. Бабушка была песельница и ходила по свадьбам. И бабушка пела, и я по всем свадьбам ходила с ней. Я садилась в уголок и слушала. Настроение часто менялось: то пели грустную невестину песню, от которой плакали и мать, и невестки, и я с ними. Потом вдруг начинали когда плясать, то, конечно, всё кружилось. Не выходила я плясать, потому что меня бы там сапогами затоптали. Но мне очень хотелось плясать. И я вылазила на лавку и подплясывала. Но песня… песня мне врезалась в душу и в память навсегда». 17


И в другой раз — о той же своей поре: «Приучили нас ходить на свадьбу на весёлую… Я ходила с невестками, которые хотели плакать и плясать. Я старалась их как-то развлекать. Спрашивала: “А что ты любишь больше: плакать аль песни петь?” Она говорила: “Да как тебе сказать? Ты вот сейчас поплачешь, а потом — попляшешь”. Так я и делала: и пела, и плясала. Ну, за это мне кто-нибудь что-нибудь там даст, я в восторге. Потом я научилась ходить на свадьбы, деревенские свадьбы. Они пляшут, поют, — и мне очень интересно. Скоро я научилась деревенские песни петь, — весёлые, плясовые. Начала всякие песни петь — “Утушку луговую” там… Мне: “Да ты, никак, не умеешь плясать?” Я говорила: “Да умею я, я всё умею: и петь, и плясать”. И вот я пою…» «Научилась ходить на свадьбы…» Ведь ходить на деревенские свадьбы — это отнюдь не застольничать. Деревенская свадьба в прежние времена, когда была крепка сельская община и песня всё ещё оставалась частью повседневной жизни, — это мистерия, народный театр, в котором менялись только главные персонажи — жених, невеста, родители. Всё же остальное было прежним. И эта народная мистерия переходила из дома в дом, повторяя одну и ту же пьесу под названием «Свадьба» снова и снова. И чем лучше были артисты, тем зрелищнее и проникновеннее получалось действо. Это действо потом вспоминали, восхищались им: «А вот у Горшениных была свадьба!..» Вот откуда Русланова вынесла главные приёмы своей песенной игры, её драматургию, образность, проникновенность. Её народность не была наигранной, искусственной. Она взяла у своих земляков их песенную душу, облагородила её своим Божьим даром, талантом, мастерством и вынесла на сцену всё это одухотворённым, преображённым до уровня искусства. Только и всего. Глава вторая СИРОТА

«А голос звучал всё сильнее, и было в нём что-то мистическое…» — Ты, девонька, прежде чем петь, публике о себе расскажи, — наставляла её хорошо одетая дама в одном из саратовских дворов, куда Паня забрела в поисках куска хлеба. — Так, мол, и так, остались мы с братиком и сестрой на свете одни-одинё18


Lidiya ruslanova