Page 1

Richard Bach

Чужой на Земле В награду— крылья There No Such Place As Far Away Jonathan Livingston Seagull Записная книжка Дональда Шимоды Bridge Across Forewer Out Of Mind Running From Safety Biografy Interview


Содержание Чужой на Земле.

8

Вступление ........................................................................8 Глава первая .....................................................................9 Глава вторая ................................................................... 16 Глава третья ................................................................... 35 Глава четвертая .............................................................. 60 Глава пятая .................................................................... 80 Глава шестая .................................................................. 90

В награду — крылья.

103

3. Я никогда не слышал ветра. ......................................... 103

Нет такого места "далеко". There’s No Such Place As Far Away. 106

Jonathan Livingston Seagull.

109

Part One ........................................................................ 109 Part Two ........................................................................ 114 Part Three ...................................................................... 118


Записная книжка Дональда Шимоды.

125

Мост через вечность. Bridge Across Forewer.

128

Один ............................................................................. 128 Два ............................................................................... 133 Три ............................................................................... 137 Четыре .......................................................................... 141 Пять .............................................................................. 141 Шесть ........................................................................... 146 Семь ............................................................................. 150 Восемь .......................................................................... 151 Девять .......................................................................... 155 Десять .......................................................................... 157 Одиннадцать .................................................................. 158 Двенадцать .................................................................... 161 Тринадцать .................................................................... 164 Четырнадцать ................................................................ 166 Пятнадцать .................................................................... 179 Шестнадцать .................................................................. 188 Семнадцать .................................................................... 188 Восемнадцать ................................................................. 193 Девятнадцать ................................................................. 195 Двадцать ....................................................................... 200 Двадцать один ............................................................... 202 Двадцать два ................................................................. 206


Двадцать три ................................................................. 210 Двадцать четыре ............................................................ 217 Двадцать пять ................................................................ 219 Двадцать шесть .............................................................. 222 Двадцать семь ............................................................... 226 Двадцать восемь ............................................................ 229 Двадцать девять ............................................................. 232 Тридцать ....................................................................... 233 Тридцать один ............................................................... 236 Тридцать два ................................................................. 238 Тридцать три ................................................................. 246 Тридцать четыре ............................................................ 259 Тридцать пять ................................................................ 259 Тридцать шесть .............................................................. 261 Тридцать семь ................................................................ 264 Тридцать восемь ............................................................ 268 Тридцать девять ............................................................. 272 Сорок ............................................................................ 276 Сорок один .................................................................... 281 Сорок два ...................................................................... 287 Сорок три ...................................................................... 289 Сорок четыре ................................................................. 290 Сорок пять ..................................................................... 292 Сорок шесть ................................................................... 299 Сорок семь .................................................................... 303 Сорок восемь ................................................................. 312 Сорок девять ................................................................. 316


За пределами моего разума. Out Of My Mind.

318

1 ................................................................................. 318 2 ................................................................................. 324 3 ................................................................................. 325 4 ................................................................................. 326 5 ................................................................................. 328 6 ................................................................................. 330 7 .................................................................................. 330 8 ................................................................................. 333

Бегство от безопасности. Running from Safety.

345

Введение ...................................................................... 345 Один ............................................................................ 347 Два .............................................................................. 352 Три .............................................................................. 354 Четыре ......................................................................... 356 Пять ............................................................................. 358 Шесть .......................................................................... 362 Семь ............................................................................ 363 Восемь ......................................................................... 364 Девять ......................................................................... 366 Десять ......................................................................... 368 Одиннадцать ................................................................. 371 Двенадцать ................................................................... 372 Тринадцать ................................................................... 374


Четырнадцать ............................................................... 375 Пятнадцать ................................................................... 378 Шестнадцать ................................................................. 380 Семнадцать ................................................................... 383 Восемнадцать ................................................................ 386 Девятнадцать ................................................................ 388 Двадцать ...................................................................... 391 Двадцать один .............................................................. 395 Двадцать два ................................................................ 400 Двадцать три ................................................................ 404 Двадцать четыре ........................................................... 409 Двадцать пять ............................................................... 412 Двадцать шесть ............................................................. 416 Двадцать семь .............................................................. 421 Двадцать восемь ........................................................... 427 Двадцать девять ........................................................... 427 Тридцать ...................................................................... 430 Тридцать один .............................................................. 433 Тридцать два ................................................................ 437 Тридцать три ................................................................ 443 Тридцать четыре ........................................................... 450 Тридцать пять ............................................................... 451 Тридцать шесть ............................................................. 458 Тридцать семь ............................................................... 462 Тридцать восемь ........................................................... 467 Тридцать девять ............................................................ 470


Сорок ........................................................................... 471 Сорок один ................................................................... 473 Сорок два ..................................................................... 479 Эпилог ......................................................................... 480

Biografy.

483

Интервью с Ричардом Бахом.

484

Мой дар - моя глупость .................................................. 485


Ричард Бах. Чужой на Земле. Посвящается Дону Слэку и горе в центральной Франции, возвышающейся над уровнем моря на 6188 футов Вступление

Книга “Чужой на земле” прежде всего проливает свет на характер человека, стремящегося помериться силами со штормом, ночью и страхом. На поверхностный взгляд это рассказ о том, как молодому военному летчику во время выполнения задания пришлось вступить в схватку со смертью и применить все свои навыки. Между строк, однако, возникает портрет летчика - человека особого типа, исследующего окружающий мир и, что более важно, мир внутренний. Чтобы написать эту книгу, ее вначале нужно было налетать! Каждый читатель почувствует себя в кабине вместе с Диком Бахом, и не только во время одного полета, а почувствует, что был с ним в кабине еще тысячу часов до этого, когда профессиональные навыки шлифовались, становясь боевым мастерством, и когда созревала его жизненная философия. Люди редко сознают - а здесь это стоит отметить,- что никакая другая область деятельности человека не требовала столько ума и души, как обретение способности летать. В телесной природе человека нет ничего, что готовило бы его к полету. Человек многими поколениями жил на земле, и его связали с ней пустившие глубокие корни инстинкты. Все связанное с полетом приходилось изобретать: самолеты, приборы, двигатели, системы управления, связь, аэропорты - все. И кроме того, человеку пришлось сделать великое множество научных открытий, позволивших использовать эти изобретения, проделывая опыты на себе. Я всю жизнь вплотную занимался этими вопросами, и сейчас, когда размышляю над ними, меня не столько восхищает достигнутая высота и скорость полета, сколько глубина духовных и интеллектуальных возможностей человека. Наши современные триумфальные победы в покорении звезд являются в одинаковой степени как научным прорывом, так и достижением человеческого духа. Наука - служанка. Дух - господин. Вот главная идея произведения “Чужой на земле”. Она проглядывает сквозь любовь летчика к своему самолету, сквозь преданность офицера своей стране и сквозь стремление молодого человека ощутить свободу в бою со штормом, ночью и страхом.

8


Чужой на Земле

Глава первая

Ветер сегодня западный, вдоль взлетной полосы, два восемь. Он слегка прижимает к шее мой шарф в горошек и позвякивает в темноте застежками моего парашюта. Холодный ветер, благодаря ему разбег мой будет короче, чем обычно, и мой самолет быстрее, чем обычно, наберет высоту. Два человека из аэродромной команды поднимают в носовой отсек моего самолета тяжелый, закрытый на висячий замок брезентовый мешок с совершенно секретными документами. Мешок грузно заваливается туда, где обычно находятся магазины с патронами, в свободное место над четырьмя пулеметами, перед компьютерами бомбосбрасывателя. Сегодня я не летчик-штурмовик. Я - курьер, доставляющий тридцать девять фунтов бумаг, которыми вдруг заинтересовался командир моей авиабригады. Несмотря на то что в эту ночь погода над Европой плохая, капризная, меня попросили доставить этот груз из Англии в глубь Франции. Освещенный ярким лучом моего фонарика, формуляр номер один с напечатанными графами и вписанными карандашом сокращениями сообщает мне, что самолет готов, что у него лишь незначительные неполадки, уже известные мне: вмятина на одном из сбрасывающихся баков, антенна командной радиостанции не проверена, система реактивных ускорителей отключена. В перчатках трудно удерживать тонкие страницы формуляра, но холодный ветер помогает перелистывать их. Когда формуляр подписан и люк пулеметного отсека с таинственным брезентовым мешком закрыт, я забираюсь по узкому желтому трапу в темную кабину, будто альпинист, взбирающийся на пик, со снежной вершины которого он сможет смотреть на мир сверху вниз. Мой пик - это кабина самолета “Рипаблик F-84F Тандерстрик”. Ремень безопасности кресла-катапульты с желтыми подлокотниками - широкая нейлоновая сетка, тяжелая, оливково-серого цвета; к его отстреливающейся застежке подсоединяются надетые на мои плечи ремни привязной системы и тяжелый стальной карабин, автоматически раскроющий парашют, в случае если придется сегодня ночью катапультироваться. Я окружаю себя негромкими металлическими звуками, как все летчики, когда они присоединяются к своему самолету. Две лямки к аварийному комплекту под подушкой сиденья после обычной борьбы ловятся и с негромким лязгом пристегиваются к ремням привязной системы парашюта. Зеленая кислородная маска с глухим резиновым щелчком подсоединяется к шлангу регулятора. Аварийный карабин со щелчком пристегивается к изогнутой планке на ручке вытяжного троса парашюта. Шпилька предохранителя кресла-катапульты, скрипнув, выходит из отверстия в спусковом крючке на правом подлокотнике и, шурша в темноте, опускается в карманчик на штанине амортизирующего костюма. Эластичная лямка моего поцарапанного планшета со звучным щелчком крепится к левому бедру. Мой прочный белый фибергласовый шлем с затемненным стеклом, с золотой надписью СТ. ЛЕЙТ. БАХ опускается и закрывает голову, мои уши ощущают прохладу долго не согревающейся пористой резины шлемофонов. Замшевая лямка под подбородком застегивается с левой стороны, шнур от микрофона с холодным щелчком соединяется со шнуром от радиостанции, и наконец выстуженная ветром зеленая кислородная маска удобно устраивается поверх носа и рта и прикрепляется с тугим щелчком блестящего хромированного замка на правой стороне шлема. Когда маленькая семья звуков затихает, мое тело 9


Ричард Бах

оказывается подсоединенным трубками, проводами, застежками и замками к большому спящему телу моего самолета. Снаружи, в темной движущейся пелене холода, с ревом оживает призрачная желтая вспомогательная энергетическая установка; ею управляет человек в плотной, теплой форменной куртке, которому хочется, чтобы я поскорее завел двигатель и отрулил. Несмотря на теплую куртку, ему холодно. Лязг и рев большого бензинового мотора немного успокаиваются, и на вольтметрах белые стрелки скачут в секторы, отмеченные зеленой дугой. От двигателя энергетической установки через вращающийся генератор, через черную резиновую змею, идущую к холодному серебристому крылу моего самолета, через маркированные провода сети постоянного тока в темную кабину врывается энергия; загораются красные и желтые сигнальные лампочки, и начинают дрожать стрелки нескольких приборов. Мои кожаные перчатки с изображением белых крылышек и звезды - символа ВВС - начинают знакомое коротенькое представление для внимательных зрителей, смотрящих сквозь мои глаза. Перчатки проходят по кабине слева направо: удостоверяются в том, что выключатели тока на левой консоли - включены, обогреватель пулеметов - в положении “выкл.”, тумблер заслонки укрытия двигателя - “закрыто”, тумблер аэродинамических тормозных щитков - “выдвинуто”, рычаг газа - “О”, проверяют высотомер, рычаг тормозного парашюта, рычаг фиксатора прицела, радиокомпас, TACAN, кислород, генератор, индикатор системы “свойчужой”, тумблер преобразователя. Перчатки пляшут, глаза следят. Правая перчатка в конце представления взмывает в воздух и описывает небольшой круг - знак человеку, ждущему внизу на ветру: проверка закончена, запуск двигателя через две секунды. Теперь очередь рычага газа, перчатку вон со сцены и кнопку стартера на “пуск”. Не успеть ни вздохнуть, ни моргнуть глазом. Десятая доля секунды, и вот ледяной воздух сотрясают удары. Тишина - и тут же воздух, искры и реактивное топливо Jp-4. Мой самолет сделан так, что заводится с хлопком. По-другому его не завести. Но этот звук - бочонок черного пороха под спичкой, выстрел пушки, взрыв ручной гранаты. Человек снаружи морщится, ему неприятно. Со взрывом, будто резко открыв глаза, мой самолет оживает. Тотчас просыпается. Раскат грома исчез так же быстро, как и появился, его сменил тихий нарастающий вой, он резко идет вверх, до очень высокой частоты, а затем плавно скользит вниз по октаве и сходит на нет. Но вой еще не затих, а в глубине двигателя камеры сгорания уже начали оправдывать свое название. Светящаяся белая стрелка прибора с табличкой “температура выходящих газов” ползет вверх, поднимается по мере того, как термопары начинают ощущать на себе закрученный поток желтого огня, рвущегося из четырнадцати камер нержавеющей стали. Огонь вращает турбину. Турбина вращает компрессор. Компрессор перемешивает топливо с воздухом для сгорания. Слабые желтые языки пламени становятся синими факелами, каждый из которых деловито сидит в своем отдельном круглом кабинете, и призрачная энергетическая установка уже больше не нужна. Взмах правой перчаткой, палец показывает “долой” - долой питание, я сам. Температура сопла установилась на своем месте, на 450 градусах по Цельсию, тахометр успокаивается и показывает, что двигатель дает 45 процентов от возможных оборотов. Поток воздуха сквозь овальное заборное отверстие в ненасытный стальной двигатель - хри10


Чужой на Земле

плый протяжный вопль, прикованное цепями и орущее в ледяном воздухе и раскаленном синем пламени страшное привидение. Стрелка на шкале начинает показывать гидравлическое давление. Тумблеры аэродинамических тормозных щитков - в положение “убрано”, и давление втягивает две огромные стальные пластины, которые исчезают в гладких бортах самолета. Разноцветные лампочки гаснут, по мере того как повышается давление в топливной и масляной системах. Я только что родился, с ветром, прижимающим к шее мой шарф. С ветром, завывающим у высокого серебристого руля поворота. С ветром, кидающимся на факелы моего двигателя. Осталась только одна лампочка, она упрямо горит под табличкой “фонарь кабины открыт”. Левая перчатка тянет за стальной рычаг. Правой перчаткой я тянусь вверх и хватаюсь за раму уравновешенной секции плексигласа. Мягкий рывок вниз, и фонарь покрывает мой мирок. Я поворачиваю рычаг в левой перчатке вперед, слышу приглушенный звук защелкивающихся замков и вижу, как гаснет лампочка. Ветер больше не тревожит мой шарф. Лямки, застежки и провода держат меня в глубоком бассейне, залитом тусклым красным светом. В этом бассейне есть все, что я должен знать о своем самолете, о его местонахождении и высоте полета, до тех пор, пока не установлю рычаг газа снова в положение “О” через один час 29 минут и 579 миль, совершив перелет из Англии с авиабазы Уэзерсфильд. Эта база ничего для меня не значит. Когда я приземлялся, она была для меня длинной взлетно-посадочной полосой на закате; диспетчером на аэродромной вышке, дающим указания, куда рулить; каким-то незнакомым человеком, ждущим меня в оперативном отделе с тяжелым брезентовым мешком на замке. Я спешил, когда летел сюда, и теперь спешу улететь. Уэзерсфильд с его зелеными изгородями и дубами, что, как я понимаю, является частью любого английского городка с его каменными домами и замшелыми крышами, и людьми, наблюдавшими “Битву за Англию” с черным дымом по всему небу,- для меня лишь полпути. Чем скорее я оставлю Уэзерсфильд размытым пятном в темноте, тем скорее смогу закончить письмо к жене и дочери, тем скорее смогу устроиться в постели и вычеркнуть в календаре еще один день. Тем скорее смогу оставить позади неизвестное, а именно, непогоду на высоте над Европой. На тяжелой черной рукоятке рычага газа под моей левой перчаткой находится кнопка микрофона, и я нажимаю ее большим пальцем. “Уэзерсфильд”,- говорю я в микрофон, встроенный в облегающую зеленую резину кислородной маски. В наушниках шлема я слышу собственный голос и знаю, что в высоком стеклянном кубе аэродромной вышки звучат тот же голос и те же слова. “Реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, запрашиваю номер полосы и разрешение на взлет”. Все еще странно звучит. Реактивный самолет ВВС. Полгода назад было: реактивный самолет Национальной гвардии. Это было: летай одну субботу и воскресенье в месяц, а также когда есть свободное время. Это было: игра, заключавшаяся в том, чтобы летать лучше летчиков ВВС и стрелять точнее летчиков ВВС, но только на старых самолетах и будучи занятым полное время на штатской работе. Это было: наблюдать, как над Европой растут облака-грибы напряженности и знать наверняка, что если стране потребуется больше огневой мощи, то моя эскадрилья будет задействована. Это было: тридцать один летчик в эскадрилье, каждый из которых понимал это - понимал, что может покинуть эскадрилью до того, как его призовут из запаса; и те же тридцать один летчик два месяца спустя полетели на своих из11


Ричард Бах

ношенных самолетах без дозаправки в воздухе через Атлантику во Францию. Реактивный самолет ВВС. “Принял, ноль пятый”,- раздается в наушниках чей-то новый голос. “Взлетная полоса два восемь, ветер два семь ноль градусов, скорость пять узлов, высотомер два девять девять пять, время на диспетчерской вышке два один два пять, разрешение на вылет будет дано по требованию. Сообщите тип самолета”. Я поворачиваю небольшую ребристую ручку рядом с высотомером и устанавливаю 29,95 в окошечке с красной подсветкой. Стрелки высотомера слегка передвигаются. Моя рука в перчатке снова на кнопке микрофона. “Принял, ноль пятый - это Фоке восемь четыре, курьер, возвращение на авиабазу Шомон, Франция”. Толстый черный рычаг газа идет вперед, и с растущим ревом разбуженного раскаленного грома мой “Рипаблик F-84F”, немного помятый, немного старомодный, по велению моей левой перчатки начинает движение. Прикосновение левым сапогом к левому тормозу, и самолет поворачивает. Рычаг газа на себя, чтобы не снести человека и его энергетическую установку шестисотградусным ураганом из сопла. Селектор прибора тактической аэронавигации на “прием и передача”. Я выруливаю, мимо в темноте проплывают спящие силуэты “F-100” уэзерсфильдской авиабазы, и я полностью умиротворен. Бесконечное потрескивание легких помех в наушниках, хорошо знакомая тяжесть шлема, подрагивание самолета, покачивание на жестких шинах и стойках с масляными амортизаторами при встрече с бугорками и швами дорожки. Как животное. Как верное, доверяющее, нетерпеливое, тяжелое быстрое хищное животное. Самолет, которым я управляю с того момента, как он рождается, и до того, как засыпает, мерно катится к двухмильной взлетной полосе, успокаиваемый шепотом холодного ветра. Профильтрованный голос дежурного диспетчера вдребезги разбивает спокойные помехи в наушниках. “Реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, разрешение получено. Готовы записать?” Мой карандаш выпрыгивает из кармана летной куртки и зависает над сложенным планом полета, зажатым в челюстях планшета на моей левой ноге. “Готов записать”. “Разрешение на полет: реактивный самолет два девять четыре ноль пять, следующий в аэропорт Шомон...” - я быстро стенографирую. Мне разрешено лететь курсом, который я наметил - “...на Абвиль, на Лан, на Шпангдалем, на Висбаден, на Фальбур, на Шомон”. Обходной курс еще до начала полета, он проложен так, чтобы миновать группу штормов, обозначенную синоптиками красными четырехугольниками там, где должен был бы пролечь прямой путь к моей базе. “Поднимайтесь по лучу радара до горизонтального полета три три ноль, свяжитесь с диспетчерской вышкой...” Разрешение на полет входит через наушники и выходит через остро отточенный кончик карандаша: с кем связаться, когда и на какой частоте; один час и двадцать девять минут полета сжаты в четырехдюймовый квадрат исписанной карандашом бумаги, залитой тусклым красным светом. Я зачитываю запись дежурному диспетчеру, жму на тормоза и останавливаюсь перед взлетной полосой. “Принял, ноль пятый, записано верно. Взлет разрешаю, помех движению в местной зоне нет”. Рычаг газа снова вперед, и самолет занимает позицию для взлета на полосе два восемь. Бетонная дорожка широкая и длинная. Полосу белой краски по ее середине с одной 12


Чужой на Земле

стороны держит мое переднее колесо, а на невидимом дальнем конце - прочная нейлоновая сеть барьера. Две линии, указывающие путь белых огней вдоль кромок полосы, сходятся в черной дали. Вот рычаг газа под моей левой перчаткой пошел до отказа вперед, так чтобы стрелка тахометра, покрытая светящейся краской, закрыла черточку, помеченную “100%”, чтобы температура сопла поднялась и стрелка оказалась у коротенькой красной дуги на шкале, что значит 642 градуса по Цельсию, чтобы каждая стрелка на каждой шкале, залитой красным светом приборной панели, согласилась с тем, что нам надо делать, чтобы я сказал сам себе, как говорю каждый раз: “Поехали”. Отпускаю тормоза. Нет ни резкого рывка, ни силы, вдавливающей затылок в подголовник. Я чувствую лишь нежный толчок в спину. Лента взлетной полосы под носовым колесом начинает разматываться, поначалу лениво. За спиной с грохотом и ревом рвется пламя, и я замечаю, что огни по краям взлетной полосы начинают сливаться, а стрелка воздушной скорости поднимается и показывает 50 узлов, 80 узлов, 120 узлов (контрольная скорость достигнута), и между двух рядов слившихся белых огней я вижу поджидающий в темноте в конце взлетной полосы барьер, и рычаг управления в правой перчатке чуть отклоняется назад, и стрелка воздушной скорости показывает 160 узлов, и носовое колесо отрывается от бетонного покрытия, и за ним секундой позже следуют основные колеса, и в мире нет ничего, кроме меня и самолета, живых и слитых вместе, и холодный ветер прижимает нас к своей груди, и мы становимся едины с ветром и едины с темным небом и звездами впереди, и барьер - уже забытая уменьшающаяся точка - позади, и шасси поджимается и прячется в моей алюминиевой бесшовной коже, и воздушная скорость уже один девять ноль, и рычаг закрылков вперед, и воздушная скорость два два ноль, и я в своей стихии, и я лечу. Я лечу. Голос, который я слышу в мягких наушниках, не похож на мой. Это голос человека, занятого только делом; говорит человек, которому еще многое предстоит сделать. Однако это мой большой палец давит на кнопку микрофона, и это мои слова просачиваются через приемник на вышке. “Уэзерсфильд, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять вышел на курс, покидаю вашу станцию и частоту”. Мой самолет легко набирает высоту в чужом чистом воздухе над южной Англией, и мои перчатки, не желающие мириться с бездельем, двигаются по кабине и доделывают то, что им было поручено. Стрелки высотомера быстро проходят отметку 500 футов, и пока мои перчатки заняты тем, что убирают отражатели двигателей, подают давление в сбрасывающиеся баки, отстегивают аварийный карабин от вытяжного троса, включают пневматический компрессор, я вдруг замечаю, что нет луны. Я надеялся, что будет луна. Мои глаза, по команде зрителей за ними, еще раз удостоверяются в том, что на всех маленьких шкалах приборов двигателя стрелки находятся в пределах нарисованных на стеклышках зеленых дуг. Добросовестная правая перчатка переводит регулятор подачи кислорода с положения “100%” на “норм.” и устанавливает в черных окошечках передатчика ультравысокочастотной командной радиостанции четыре белые цифры: частоту направляющего меня радара. Незнакомый голос, который на самом деле мой, говорит с радиолокационной станцией, направляющей мой полет. Голос способен вести разговор, перчатки способны передвигать рычаг газа и рычаг управления, и самолет плавно набирает в ночи высоту. Впереди, за по13


Ричард Бах

катым лобовым стеклом, за сокращающейся стеной чистого воздуха, меня ждет непогода. Я вижу, что она вначале жмется к земле, низко и тонко, словно не уверена в том, что ей дано задание расстелиться именно над сушей. Три белые стрелки высотомера минуют отметку 10 000 футов, задавая моей правой перчатке задание проделать еще одну, меньшую порцию физического труда в кабине. Сейчас перчатка набирает число 387 в треугольном окошечке на панели управления радиокомпаса. В наушниках - чуть слышные сигналы азбуки Морзе А-В - позывные радиомаяка Абвиль. Абвиль. Двадцать лет тому назад абвильские ребята, летавшие на самолетах “Мессершмитт-109” с желтой спиралью пружины вокруг пушки на обтекателе винта, были лучшими военными летчиками Люфтваффе. Абвиль - это место, в которое надо было идти, если ищешь драки, и которое надо было обходить, если у тебя вместо пулеметных патронов брезентовые мешки. Абвиль на одной стороне Ла-Манша, Тангмер и Биггин-Хилл - на другой. “Мессершмитт” на одной стороне, “Спитфайр” на другой. А в хрустальном воздухе посредине переплетение инверсионных следов и падающих шлейфов черного дыма. Единственное, что разделяет меня и желтоносый “Me-109” - это небольшой поворот реки, зовущейся время. Волны прибоя на песке Кале. Шепот ветра над шахматной доской Европы. Быстрый бег часовой стрелки. И вот тот же воздух, то же море, та же часовая стрелка, та же река времени. Но “мессершмиттов” нет. И величественных “спитфайров”. Если бы мой самолет сегодня пронес меня не вдоль реки, а срезал бы по прямой ее поворот, мир показался бы таким же, как и сегодня. И в том же воздухе еще раньше “мессершмиттов” и “спитфайров”, в таком же, но в другом объеме старого воздуха, с запада идут и попадают в луч прожектора над Ле-Бурже “лате” и “лонли райан”. А там, над притоками реки, все кружат стаи “ньюпоров”, “пфальцев”, “фоккеров”, “сопвизов”, “фарманов”, “блерио”, “райтов”, дирижаблей Сантос-Дюмона, монгольфьеров, ястребов. А люди смотрели вверх с земли. На небо, точно такое же, как сегодня. Небо вечно, а человек мечтает. Река течет. Небо вечно, а человек борется. Река течет. Небо вечно, а человек завоевывает. Сегодня Тангмер и Биггин-Хилл - это слабоосвещенные бетонные прямоугольники под облаком, скользящим под моим самолетом, и аэропорт рядом с Абвилем - в темноте. Но все же тут есть кристально чистый воздух, и он шепчет над фонарем кабины и врывается в зияющее овальное заборное отверстие, от которого до моих сапог лишь расстояние, равное длине пулемета. Грустно вдруг оказаться живой частью того, что должно принадлежать старой памяти и помутневшим пленкам фотокинопулемета. Я здесь, на дальнем берегу Атлантики, для того, чтобы быть всегда готовым, чтобы создать новые воспоминания о Нашей победе над Ними и нажимать на курок, который прибавит еще несколько футов к отснятой фотокинопулеметом пленке. Я здесь, чтобы стать частью Войны Возможной, и я не могу быть нигде больше, если она сделается Войной Настоящей. Но вместо того, чтобы узнать, как ненавидеть или хотя бы не жалеть врага, грозящего нам с той стороны мифического железного занавеса, я узнал, вопреки себе, что на самом деле 14


Чужой на Земле

и он может быть человеком, человеческим существом. В течение моих недолгих месяцев в Европе я жил вместе с немецкими летчиками, норвежскими летчиками, с летчиками из Канады и из Англии. Я обнаружил, и это меня даже несколько удивило, что американцы - не единственные люди в мире, которые летают на самолетах просто оттого, что любят на них летать. Я обнаружил, что летчики, из какой бы страны они ни были, говорят на одном языке и понимают те же недосказанные слова. Они сталкиваются с теми же встречными ветрами и теми же штормами. И пока дни проходят без войны, я ловлю себя на том, что задаю себе вопрос: может ли летчик из-за политической системы, в которой он живет, быть совершенно другим человеком, чем летчики, живущие во всех других политических системах всего остального мира? Этот таинственный человек, этот русский летчик, о чьей жизни и мыслях я так мало знаю, становится в моем сознании человеком, здорово похожим на меня самого, человеком, который летает на вооруженном ракетами, бомбами и пулеметами самолете не потому, что любит разрушение, а потому, что любит свой самолет, и потому, что работа летать на сильном и резвом самолете ни в каких военно-воздушных силах не может быть отделена от работы убивать, когда придется вести войну. Мне начинает нравиться этот мой вероятный противник, тем более что он человек неизвестный и запретный, чью добродетель никто не засвидетельствует и кого столь многие обвинят во зле. Если здесь, в Европе, объявят войну, я никогда не узнаю правду о человеке, садящемся в кабину краснозвездного самолета. Если объявят войну, нас спустят друг на друга, как голодных волков, драться. Кто-то из моих друзей, настоящих верных друзей, не воображаемый и не созданный из вероятностей, погибнет от пулемета русского летчика. Где-то под его бомбами погибнет американец. В то мгновение я буду поглощен одним из тысяч зол войны; я потеряю множество невстреченных друзей - русских летчиков. Я буду радоваться их смерти, буду гордиться уничтожением моими ракетами и пулеметами их красивых самолетов. Если я поддамся ненависти, я сам неизбежно стану в меньшей степени человеком. В своей гордости я буду меньше достоин гордиться. Я буду убивать врага и, убивая, буду навлекать смерть на себя. И мне грустно. Но сегодня война не объявлена. В дни спокойствия даже кажется, что наши народы могут научиться уживаться друг с другом, и в эту ночь восточный летчик из моего воображения, более реальный, чем призрак, в который он должен превратиться во время войны, ведет свой одинокий самолет в свою область неустойчивой погоды. Мои перчатки снова за работой, они выводят самолет на горизонтальный полет на высоте в 33 000 футов. Рычаг газа под левой перчаткой идет назад, пока тахометр не покажет 94 процента оборотов. Большой палец правой перчатки быстро сдвигает ручку настройки на рычаге управления на две позиции. Взгляд перебегает с прибора на прибор; все в порядке. Подача топлива 2500 фунтов в час. Стрелка показывает 0,8 указателя числа М, а это означает, что моя истинная воздушная скорость устанавливается на 465 узлах. Тонкая светящаяся стрелка радиокомпаса над шкалой со множеством цифр резко разворачивается, когда абвильский радиомаяк проходит под моим самолетом, внизу, за черной тучей. Глаза быстро проверяют частоту передатчика, голос готов доложить о местонахождении службе регулирования воздушного движения, большой палец левой руки на кнопке микрофона, на часах 22.00, а зрители, смотрящие сквозь мои глаза, видят первую слабую вспышку молнии в высоте среди непроглядной тьмы впереди. 15


Ричард Бах

Глава вторая

“Диспетчерская вышка Франция, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, Абвиль”. Некоторое время в наушниках одни помехи, и я вижу, очень ясно, человека в большом квадратном помещении, полном телетайпов, громкоговорителей, ручек настройки частоты и экранов радаров. Сидя в мягком вращающемся кресле, этот человек склоняется над микрофоном, отставляя в сторону бокал с красным вином. “Четыре ноль пять, диспетчерская вышка Франция, путь свободен”. По-английски говорит с едва заметным акцентом. Это редкость. Он протягивает руку и берет карандаш из ощетиневшейся карандашами банки. Кнопка микрофона под моим левым большим пальцем снова нажата, и я снова слышу фоновый шум - так же, как слышит его и тот человек, на земле. Звук двигателя в наушниках тихое серьезное рычание, деловитый водопад. На этом фоне я делаю свое сообщение. Мои слова, профильтрованные сквозь тело передатчика, становятся безличными и далекими, словно голос какого-то случайного знакомого. “Диспетчерская вышка Франция, ноль пятый над Альфа-Браво в ноль ноль минут, горизонтальный полет три три ноль, предписанный правилами полета по приборам. Над Лима Чарли предположительно в ноль девять, следую на Шпангдалем”. Добрая старая Франция. Единственная страна в Европе, где не говоришь название пункта, а только его первые буквы, окружая все какой-то таинственностью. Привычная форма доклада о местонахождении обладает поэтическим ритмом. Эта форма - чистая действенность, и произносить ее приятно. На всей земле каждый час произносят и выслушивают тысячи докладов о местонахождении. Они - такая же неотъемлемая часть полета по приборам, как запросы посадочной информации при полете в хорошую погоду. Доклады о местонахождении - часть образа жизни. “Принято, ноль пятый, местонахождение установлено, докладываю Лима Чарли”. Карандаш останавливается, стакан с вином снова в руке. Сказав свое последнее слово, этот человек в диспетчерской перестает существовать. Я снова наедине с ночью, звездами и звуками самолета. У любого другого штурмовика звук на крейсерской скорости тихий, ровный, не меняющийся. Летчик спокойно летит, слушая ровный тон двигателя, и знает, что все в порядке и с двигателем, и с самолетом. Но с этим самолетом все не так, все не так с моим “F-84F”. Мой самолет - просто клоун. Его двигатель звучит скорее как плохо настроенный “V-8” с плохим глушителем, а не как мощное динамо, вращающееся на гидродинамических подшипниках. Меня предупредили, когда я начинал летать на “Тандерстрике”, что если двигатель вообще перестанет вибрировать, то значит - дело плохо. Это правда. Из ниоткуда приходят странные звуки, держатся некоторое время в корпусе самолета, затем стихают. Вот сейчас за моим левым плечом начинается низкий вой. Заинтригованный этим новым тоном, изобретенным моим самолетом-арлекином, я прислушиваюсь. Вой делается все выше, словно крошечная турбинка разгоняется до невероятной скорости. Левая перчатка слегка сдвигает рычаг газа назад, и вой становится чуть тише; рычаг газа вперед - и вой возобновляется. В другом самолете такой вой вызвал бы серьезное беспокойство. В моем самолете он вызывает ухмылку под резиновой кислородной маской. Я раньше думал, что слышал уже все звуки, какие может произвести мой самолет. Через мгновение вой затихает сам собой. 16


Чужой на Земле

Глухой удар. Легкое вздрагивание рычага газа и звук, словно в борт попал твердый снежок. В “F-100” или “F-104”, новых самолетах, летчик, услышав глухой удар, тут же напряжется и начнет быстро проверять приборы двигателя. В других самолетах глухой удар скорее всего означал бы, что оторвалась турбинная лопатка и что следует ждать кучу неприятных последствий. Но в моем “F-84F” глухой удар - это всего лишь обычная нота в калейдоскопе звуков, выдаваемых самолетом своему летчику - еще одно свидетельство того, какая бунтарская личность спрятана в металле. У моего самолета огромное число причуд, столько, что перед нашим прибытием во Францию пришлось провести небольшое собрание дежурных диспетчеров, чтобы рассказать им о самолете. Непосвященный, услышав взрыв заводящегося двигателя, начинает судорожно шарить в поисках кнопки пожарной тревоги. Когда двигатель работает на земле вхолостую, выдавая скромные 46 процентов оборотов, самолет мычит. Мычит не тихо, себе под нос, а издает сильный, пронизывающий, резонирующий, доводящий до безумия звук “М-М-М-М”, от которого командиры аэродромных команд морщатся и показывают на свои уши, напоминая летчикам о том, чтобы они прибавили мощности, увеличили обороты и прошли точку резонанса. Этот самолет издает очень четкое человеческое мычание, так что, услышав его, вся авиабаза знает, что к вылету готовится один из “F-84F”. Если слушать с удобного расстояния, то кажется, что самолет настраивает тон перед тем, как начать свою громовую песню. Позже, в небе, обычно нет и следа этого резонанса, зато кабину наполняют другие звуки двигателя. Иногда, однако, я летаю на самолете, который мычит в воздухе, и тогда кабина оказывается умело спроектированной камерой пыток. После отрыва от земли рычаг газа немного назад, для крейсерской скорости, чтобы идти за ведущим. “М-М-М...” Рычаг еще немного назад. “М-М-М...” Резонансные колебания проходят по мне, словно я металлический сервомотор, привинченный болтами к фюзеляжу. Я быстро трясу головой, будто, мотнув головой, можно разогнать тучу голодных москитов. Я широко раскрываю глаза, закрываю их, снова трясу головой. Бесполезно. Скоро уже становится трудно думать о полете в строю, о крейсерской скорости, о навигации, о чем-либо, кроме всепронизывающего мычания, от которого самолет трясет, как от какой-то болезни. Выпустить аэродинамические тормозные щитки наполовину. Рычаг газа до 98 процентов оборотов. С увеличением мощности звук затихает, его сменяет дрожь воздуха, бьющего в пластины тормозных щитков. После двухчасового полета в мычащем самолете летчик превращается в робота с впавшими глазами. Я бы не поверил раньше, что просто звук и вибрация могут так быстро измотать человека. Когда я подал рапорт о том, что самолет имеет сильный резонанс двигателя, я узнал, что чаще всего этот звук происходит из-за ослабления крепления сопла, от чего, как оказывается, восьмифутовая труба из нержавейки неплотно сидит внутри обтекателя; этакий камертон в стеклянном стакане. Самым лучшим инструментом диверсанта во время войны будет гаечный ключ: им можно ослабить, совсем немного, болты крепления сопла на вражеских самолетах. А вот еще. У этого самолета есть в запасе тысяча шуточек. Сотня мелочей, каждая из которых, казалось бы, значит, что Что-то Неладно,- но на самом деле все в порядке. Перед самым отрывом от земли во время разгона двигателя на взлетной полосе кабина вдруг наполняется серым дымом, бьющим из вентиляционных отверстий. Возгорание двигателя? Разрыв маслопровода в двигательном отсеке? Нет. Регулятор температуры установлен на слишком 17


Ричард Бах

низкое значение, и послушная система охлаждения мгновенно превращает сырой наружный воздух в туман. Перевести ручку регулятора температуры на какое-то время на “тепл.”, и дым исчезнет. И самолет усмехается сам себе. Тот же момент, разгон. Дым, настоящий маслянистый дым, струится из фюзеляжа, вырывается из какого-то незаметного отверстия на взлетную полосу, разбивается там и обвивает самолет серым облаком. Нормально. Просто нормальная масляная пыль из гидродинамических подшипников вырывается за борт - все согласно проекту. В воздухе, после часа полета на низкой высоте, из ведущего самолета вдруг хлещет топливо и тянется сзади, словно вымпел, сигнал бедствия. Разрыв топливопровода? Показатель того, что с раскаленного докрасна ротора срываются лопатки и двигатель разлетается на части? Вот-вот вырвется пламя, и в небе полыхнет алая вспышка? Нет. Все в норме, этот шлейф возникает, когда из сбрасывающегося бака уходят остатки топлива и начинает подаваться топливо из встроенных баков, в главном баке в какое-то мгновение оказывается слишком много Jp-4, и оно переливается через край - согласно проекту - и без ущерба сбрасывается за борт. Самолет усмехается своей старой шутке. Отрыв от земли. На борту тяжелый груз, воздушная скорость мала, земля близко, катапультирование почти не имеет смысла, пока убраны закрылки, а на приборной панели вспыхивает яркий желтый огонь. Неожиданно. Я вижу его краем глаза, и я ошеломлен. На долю секунды. А желтая лампочка сама по себе гаснет. Я видел не желтый сигнал перегрева в критический момент, когда пожар был бы катастрофой, а лампочку гидравлического усилителя, которая сказала мне, как я понял, когда снова успокоился, что гидравлическая система стабилятора выполняет предписанную ей судьбой задачу, изменяя реакцию органов управления после того, как убирается шасси. И самолет усмехается. Но иногда, очень редко, бывает так, что турбинные лопатки действительно отрываются и, раскаленные докрасна, перерубают топливопровод, действительно появляется сигнал возгорания, и датчики действительно чувствуют пламя, и кабина действительно заполняется дымом. Иногда. И самолет кричит. Сегодня я лечу на крейсерской скорости. Ровная игра воя, глухих ударов, рокота и писка, и на этом фоне светящиеся стрелки показывают: обороты - 95 процентов, температура сопла 450 градусов и воздушная скорость - 265 узлов. Крейсерский полет - это значит, что длинные светящиеся стрелки высотомера медленно плавают вокруг отметки 33 000 футов, а стрелки других приборов, более короткие, стоят, прилепившись в пределах зеленых дуг. На панели передо мной в красном свете - 24 круглые шкалы. Сам этот факт ничуть не впечатляет, хотя я чувствую, смутно, что это должно быть поразительно. Может быть, если бы я сосчитал тумблеры, рычаги и селекторы... Когда-то на меня произвели бы впечатление эти 24 шкалы, но сегодня мне этого уже мало; я все их знаю. Круглая счетная машинка на планшете, пристегнутом к ноге, говорит, что воздушная скорость в 265 узлов, отмечаемая прибором, означает, что мой самолет перемещается между Абвилем и Ланом со скоростью в 465 узлов, то есть 535 миль в час. Что на самом деле не очень быстро, но для старого самолета Национальной гвардии это и немедленно. Крейсерский полет. Время аккуратно сокращено и разделено на отрезки - перелеты от одного города до другого, от одного радиомаяка до другого, от одного разворота стрелки ра18


Чужой на Земле

диокомпаса до следующего. В полете я несу свой мир с собой, а снаружи - знакомый, безразличный Другой Мир, где пятьдесят пять ниже нуля, звезды, черное облако и долгое падение до холмов. В наушниках на фоне легких помех вырывается быстрый, торопливый голос: “Диспетчерская вышка Эвре, проверка связи, один два три четыре пять четыре три два один. Диспетчерская вышка Эвре, конец связи”. Сейчас в мире есть кто-то еще. Там дежурный диспетчер на вышке в шести милях подо мной, удаляясь со скоростью в 465 узлов, в эту секунду снова ставит свой микрофон на подставку, бросает взгляд на взлетно-посадочную полосу, ограниченную сеткой тусклых белых огней и окруженную синими огнями рулежных дорожек, ведущих к месту стоянки. Со своей вышки он может сверху вниз смотреть на высокие ритмичные треугольники - вертикальные стабилизаторы транспортных самолетов его авиабазы. В этот момент он начинает одинокое дежурство. Проверка связи делалась в равной степени как для того, чтобы проверить аварийный передатчик, так и для того, чтобы просто нарушить тишину. Но сейчас, удостоверившись в том, что радио работает, он устраивается, чтобы ждать всю ночь. Он не знает о том, что я пролетел над его головой. Чтобы узнать об этом, ему пришлось бы выйти на галерею вышки, внимательно прислушаться и посмотреть сквозь последний просвет в облаках, туда, где звезды. Он бы услышал тогда, если ночь тихая, очень далекий гром двигателя, несущего по небу меня и мой самолет. Если бы он взял бинокль и если бы посмотрел как раз в нужный момент, он увидел бы мерцающие точки: красную, зеленую и желтую - навигационные огни, и белый бортовой огонь. И вернулся бы внутрь вышки при первых каплях дождя, и принялся бы ждать наступления рассвета. Помню, когда-то мне было интересно, что значит летать на штурмовике. Теперь я это знаю. Это в точности то же самое, что ездить на автомобиле по дорогам Франции. То же самое. Поднимите седан на 33 000 футов. Оградите со всех сторон плексигласом. Управляйте рычагом и педалями поворота вместо баранки. Установите на приборной доске двадцать четыре прибора. Наденьте на себя серовато-зеленый комбинезон со множеством карманов плотно облегающий амортизирующий костюм на молниях белый шлем с затемненным стеклом кислородную маску пару черных сапог с белыми толстыми шнурками пистолет в кобуре под мышкой плотную зеленую летную куртку с кармашками для карандашей на левом рукаве пришейте название эскадрильи и свое имя на куртку напишите свое имя на шлеме наденьте парашют пристегните аварийный комплект кислород микрофон аварийный карабин пристегните себя привязной системой и ремнем безопасности к креслу с желтыми подлокотниками и спусковым крючком и полетайте над холмами проделывая восемь миль в минуту смотрите сверху как справа растет стена облаков следите за стрелками и указателями говорящими где вы на какой высоте и как быстро передвигаетесь. Летать на штурмовике - это в точности то же самое, что ездить на автомобиле по дорогам Франции. Мой самолет и я, с тех пор как мы покинули взлетно-посадочную полосу авиабазы в Уэзерсфильде, уже находимся в воздухе 31 минуту. С тех пор как мы впервые встретились в авиации Национальной гвардии, мы вместе уже 415 летных часов. Летчики-штурмовики не находятся в кабинах своих самолетов и десятой части того времени, что летчики транспортных самолетов. Полет в одномоторном самолете редко длится дольше двух часов, и новые маши ны сменяют старые модели через каждые три или четыре года, даже в Гвардии. “F-84F” и 19


Ричард Бах

я, мы летаем вместе довольно долго по меркам штурмовой авиации. Мы изучили друг друга. Моя машина оживает от прикосновения моей перчатки, и за то, что я даю ей жизнь, она слушается меня и отдает мне свою силу, выражая тем самым любовь. Я хочу лететь высоко над облаками, и она охотно протягивает за нами вымпел - извивающийся туннель серого цвета. Для тех, кто смотрит с земли, туннель серого цвета - это белый сияющий инверсионный след, и мир видит, по черте на голубом фоне, что мы летим очень высоко. Я хочу лететь низко. Рев, вспышка, мелькание стреловидных крыльев - это мы проносимся над лесистой долиной. Возмущенный нами воздух шелестит верхушками деревьев, и все очертания мира за стеклом кабины смазаны, зафиксирована лишь одна точка: прямо впереди, на горизонте. Нам нравится наша совместная жизнь. Иногда, в часы досуга, я задумываюсь о своей жизни и спрашиваю, откуда эта страсть к скорости и к бреющим полетам. Ведь, как сказал мне один старый инструктор, можно делать в самолете что угодно, без малейшей опасности, если только не находишься вблизи земли. Летчиков убивает соприкосновение с землей, с этим гнетуще-твердым другим миром. Так зачем же мы просто из удовольствия летаем низко и быстро? Зачем бочки над землей после захода на танки во время учений? Какой силой притягивает к себе мост, в чем заключается этот постоянный немой вызов, который каждый мост бросает каждому летчику, предлагая попробовать пролететь под ним и остаться в живых? Мне очень нравится цвет и вкус жизни. Хотя смерть - интересная штука в самом конце пути, я вполне доволен тем, что она сама найдет меня где захочет, и не собираюсь ни торопить ее, ни специально искать. И вот я спрашиваю себя, зачем бочки, зачем заходы ниже, чем нужно, на большей скорости? Потому что это весело, говорит мне ответ, быстренько загораживаясь ширмой, которая, как он надеется, будет принята как самодостаточная. Потому что это весело. Вот. Ни один летчик не станет этого отрицать. Но, как ребенок, проделывающий опыты со словами, я спрашиваю: почему весело? Потому что мы любим показывать, на что способны. Ага. Ответ уже замечен, он на полсекунды замешкался, прежде чем шмыгнуть за дверь и спрятаться. И почему я люблю показывать, на что способен? Ответ пойман в лучи ярких прожекторов. Потому что я свободен. Потому что мой дух не скован 180-фунтовым телом. Потому что, когда я вместе с самолетом, я обладаю способностями, которыми обладают только боги. Потому что мне не нужно читать о скорости в 500 узлов или смотреть пленку, снятую с радиоуправляемого самолета, или пытаться вообразить ее, чтобы узнать, что это такое. В своей свободе я могу пережить 500 узлов - слившиеся деревья, промелькнувший подо мной танк, ощущение рычага управления в правой руке и рычага газа в левой, запах зеленой резины и холодного кислорода, профильтрованный голос ведущего: “Молодец, Шах-и-Мат”. Потому что я могу поведать людям на земле давно открытую мной истину: Человек не обречен ходить по земле и подчиняться ее законам. Человек - свободное существо, он имеет власть над своим окружением, над гордой землей, бывшей так долго его хозяйкой. И эта свобода так велика, что она вызывает улыбку, которая никогда не уступит свое место зрелой величественной бесстрастности. Поскольку, как ответ уже частично сказал, свобода - это весело.

20


Чужой на Земле

Она послушна, моя машина. Ей не важно, что на бреющем полете она выпивает столько топлива, сколько водопад - воды. Ей не важно, что об ее лобовое стекло, кляксами переходя в вечность, бьются лесные насекомые. Она летит над верхушками деревьев, потому что я хочу, чтобы она там летела, потому что она чувствительная и послушная машина. Потому что движением руки в перчатке я дал ей жизнь. Потому что я пишу ее имя на носовой части фюзеляжа. Потому что она женского рода. Потому что я ее люблю. Моя любовь к этому самолету рождена не красотой, поскольку “Тандерстрик” нельзя назвать красивым самолетом. Моя любовь рождена уважением к его летным качествам. Мой самолет, раз уж я даю ему жизнь, ожидает, что я буду летать на нем хорошо и правильно. Моя машина простит меня за то, что мне иногда приходится заставлять ее делать то, что у нее не получается делать гладко, если у меня для этого есть причины. Но если я буду постоянно заставлять ее летать так, как летать она не приспособлена, превышая скорость, с перегревом, рывком давая газ, резко дергая органы управления, то однажды она хладнокровно убьет меня. Я уважаю свою машину, и она в ответ уважает меня. Однако я никогда не говорю: “Мы приземлились” или “Мы в щепки разнесли цель”, но всегда: “Я приземлился”, “Я подбил танк”. Без самолета я ничто, но я все приписываю себе. Все эти слова, однако, совсем не значат, что я эгоцентрист. Я залезаю в кабину своего самолета. Ремнями я пристегиваю себя к самолету (я пристегиваю свои крылья, свою скорость и свою мощь), подключаю кислородный шланг к маске (теперь я могу дышать на высоте, где воздух очень разрежен), я подключаю шнур от радиостанции к черному проводу, идущему от затылка моего шлема (теперь я могу слышать частоты, неслышимые для других; теперь я могу говорить с десятками разных людей, имеющих особые задания), я перещелкиваю тумблер пулеметов в положение “огонь” (теперь я могу движением указательного пальца разрезать пополам шеститонный грузовик, я могу перевернуть 30-тонный танк одним легким нажатием большого пальца на пусковую кнопку ракет), я кладу одну руку на рычаг газа, другую на рифленую пупырчатую рукоятку рычага управления (теперь я могу летать). Стреловидные алюминиевые крылья - это мои крылья, резиновые колеса - мои колеса, и я их чувствую под собой, топливо в баках - мое топливо, я его пью и благодаря ему живу. Я уже не человек, я человек/самолет; мой самолет уже не просто “Рипаблик F-84F Тандерстрик”, а самолет/человек. Двое являются одним, это одно есть “я”, которое, останавливая танк, дает пехоте выбраться из нор, которое в сплошной облачности сбивает вражеского человека/самолета. “Я”, которое доставляет из Англии во Францию документы для командира авиабригады. Иногда, стоя на земле или лежа на мягком диване, я думаю, как это возможно - наяву становиться частью самолета, забираться в эту неимоверно сложную кабину, совершать все операции, быстро соображать, что необходимо для того, чтобы лететь строем или делать заходы на учебную мишень, или выпускать залпом ракеты в цель. Эта мысль приходит вдруг и остается на долгие минуты, пока я застегиваю молнии на штанинах амортизирующего костюма, пока я надеваю спасательный нагрудник, пока я пристегиваю себя к кабине. Какая-то вялая апатия говорит: “Да как же мне все это сделать?” - и ей хочется только уйти в себя и забыть об ответственности, связанной с управлением мощным самолетом. Но как только мой 21


Ричард Бах

палец нажимает “пуск”, апатия исчезает. В это мгновение я готов ко всему, чего бы ни требовало задание. Мой рассудок трезв, и я думаю о том, что следует делать, и точно знаю, как это делать, и делать это буду планомерно, шаг за шагом, и каждый шаг исполню уверенно, четко и твердо. Чувство, что берешься за невыполнимое, исчезает с прикосновением кнопки к перчатке и не появляется снова, пока я не отвлекусь и не расслаблюсь, отдыхая перед следующим полетом. Интересно, обычно ли это, эта вялость перед полетом? Я никогда не спрашивал об этом других летчиков, никогда не слышал, чтобы об этом говорил другой летчик. Но пока прикосновение к кнопке мгновенно избавляет меня от этого чувства, меня это не беспокоит. Когда кнопка уже нажата, сидя в самолете, я задаю себе вопрос: как у меня вообще возникла мысль о том, что управлять одномоторным самолетом трудно? Я не могу ответить. Просто так казалось, пока не ожил двигатель, и раньше, очень давно, пока не были изучены все двадцать четыре прибора и все тумблеры, рычаги и селекторы. Если я сижу в одном месте 415 часов, то достаточно хорошо его узнаю, а если что-то мне остается неизвестным, то значит это и не очень важно. Откуда взялась мысль о сложности? Во время авиашоу знакомые, которые не летают, забираются по трапу ко мне в самолет и говорят: “Как это все сложно!” Всерьез ли они это говорят? Хороший вопрос. Я вспоминаю дни, когда не мог отличить элерон от стабилятора. Думал ли я хоть раз, что самолеты сложны? Я вспоминаю. Ответ меня поражает. Они ужасно сложны. Даже после того, как начал летать, каждый новый самолет, каждый самолет больших размеров, кажется сложнее, чем тот, на котором летал до этого. Но от такого простого средства, как знание назначения каждой вещи в кабине, слово “сложный” растворяется и уже звучит как иностранное, когда я слышу, как кто-нибудь использует его по отношению к моему самолету. Вот передо мной сейчас тускло-красная панель, что в ней сложного? Или в консолях слева и справа? Или в кнопках на рукоятке рычага? Детская игра. Это был день крушения иллюзии, день, когда я приземлился после первого полета на “F-84F”. “Тандерстрик” считался тогда лучшим штурмовиком Военно-воздушных сил. Я мог сбросить на цель больше взрывчатого вещества, чем любой другой тактический штурмовик. Я тяжело переживал потерю иллюзии, потому что я пятнадцать месяцев и маршировал, и учился, и летал, чтобы подготовить себя к полетам на самолете, в который даже моя жена может когда угодно сесть и полететь. Я мог бы посадить ее в кабину, надеть на нее привязное устройство, застегнуть ремень безопасности и сказать, что рычаг газа - это быстрее и медленнее, рычаг управления - это вверх-вниз и направо и налево, и еще есть рычаг, который выпускает и убирает шасси. Да, кстати, дорогая, при заходе на посадку держи сто шестьдесят узлов. Так уходит мысль о том, что в один прекрасный день я проснусь суперменом. Моя жена, которая последние пятнадцать месяцев занималась тем, что стенографировала письма, могла бы сесть в кабину и пересечь звуковой барьер. Могла бы сбросить, если бы захотела, атомную бомбу. Без самолета я - обычный человек, и бесполезный человек: жокей без лошади, скульптор без мрамора, священник без Бога. Без самолета я - потребитель гамбургеров, человек в очереди в кассу с корзинкой, нагруженной апельсинами, кашей и бутылками молока. Брюнет, сражающийся с неумолимыми препятствиями, пытаясь научиться играть на гитаре. Но, подобно тому как “Чалая лошадка” сдается под напором внутреннего человека, борющегося с аккордами ми, ля минор и си, я становлюсь больше, чем обычный человек, 22


Чужой на Земле

каждый раз, когда мой внутренний человек вступает в борьбу со своим любимым материалом, который для меня имеет размах крыльев в 37 футов и 6 дюймов и высоту в 13 футов и 7 дюймов. Жокей, скульптор, священник и я. Все мы любим фасоль и терпеть не можем кукурузную кашу. Но в каждом из нас, как и в любом человеке, есть внутренний человек, живущий лишь ради духа своей работы. Я не супермен, но полеты - это интересный способ зарабатывать на жизнь. Я прогоняю мысль о том, чтобы превратиться в стальную бабочку, и остаюсь все тем же смертным, каким и был всегда. Нет сомнения в том, что летчики, изображаемые в кино,- супермены. Суперменами их делает камера. На экране - картина глазами камеры. Зритель смотрит на самолет снаружи, смотрит в кабину, находясь над носовыми пулеметными отверстиями. Вот звучный кинозал наполняет рев пулеметов, из пулеметов бьет оранжевое в три фута длиной пламя с искрами, и летчик бесстрашен, сосредоточен, он красив, он щурит глаза. Он летит, подняв стекло шлема, так что в солнечном свете видны его глаза. Такие кадры и создают образ супермена, дерзкого летчика, героя, бесстрашного защитника своей страны. Если же посмотреть с другой стороны, из кабины, где летчик сидит один, картина совсем другая. Никто на тебя не смотрит, никто не слушает, и летчик летит при свете солнца с опущенным затемненным стеклом. Мне не видны ни пулеметные отверстия, ни оранжевое пламя. Я нажимаю на красный спусковой крючок на рукоятке рычага управления, и держу белую точку прицела на цели, и слышу отдаленное “поп-поп-поп”, и в кислородной маске чувствую пороховой дым. И конечно, я не ощущаю себя очень дерзким летчиком, потому что это просто моя работа, и я стараюсь выполнять ее как можно лучше, так же как и сотни других пилотов тактических штурмовиков делают это каждый день. Мой самолет не серебристая вспышка, с ревом проносящаяся по экрану,- он спокоен и неподвижен относительно меня, а сливается от скорости земля, и рев двигателя для меня - постоянная вибрация за креслом. Я не делаю ничего необычного. В этом кинозале все прекрасно знают, что вот эта шкала показывает полезное давление, создаваемое гидравлическими насосами; они прекрасно знают, что эта ручка определяет номер ракеты, которая вылетит, когда я нажму кнопку на верхушке рукоятки рычага управления; что другая кнопка на той же рукоятке - это кнопка антирадара и что она отключена, так как он никогда не используется; что кнопка, сбрасывающая подвесные топливные баки, имеет высокое ограждение, потому что многие летчики нажимают ее по ошибке. Все в кинозале это знают. Но все же интересно посмотреть на самолет в кино. О простоте управления самолетом никогда не упоминается ни в кино, ни на вербовочных плакатах. Управлять мощным военным самолетом очень трудно, молодые люди, но, может быть, если вы пройдете у нас курс обучения, то станете другими людьми, обретете сверхъестественную силу, которая даст вам возможность управлять металлическим монстром в небе. Попытайтесь, молодые люди, нашей стране нужны стальные мужчины. Вероятно, это самый лучший подход. Вероятно, если бы на вербовочных плакатах было написано: “Каждый, кто идет по этой улице, от этого десятилетнего мальчика с учебниками до той старушки в черном сатиновом платье, способен управлять реактивным штурмовиком “F-84F””, то они не привлекли бы именно тот тип новичков, какой изображен на вербовочном плакате. Но, просто ради смеха, Военно-воздушным силам следует обучить и десятилетнего

23


Ричард Бах

мальчика, и бабушку делать на авиашоу бочки в доказательство того, что пилот штурмовика не обязательно является тем так часто рисуемым механическим человеком. Делать почти нечего. У меня еще шесть минут до того, как широкая стрелка прибора TACAN перевернется на табло, сообщая, что французский город Лан прошел подо мной. Я несу за собой клин грома для холмов, коров и, вероятно, одинокого крестьянина, уныло бредущего сквозь пасмурную ночь. Полет вроде сегодняшнего бывает редко. Обычно, когда я прикрепляю себя к кабине самолета, дел много, поскольку моя работа в том, чтобы постоянно быть готовым к бою. Каждый день недели, несмотря на непогоду, праздники, расписание полетов, одна небольшая группа летчиков просыпается раньше других. Они - дежурный экипаж. Они просыпаются и являются на летное поле еще до общего подъема. И каждый день каждой недели выделяется небольшая группа самолетов, которая стоит на дежурной площадке, а рядом ждут энергетические установки. После безобидных полетов в Национальной гвардии, я вначале чувствовал себя жутко, когда на рассвете наблюдал за тем, как крепят у меня под крыльями тысячи фунтов взрывчатого вещества. Полная боевая готовность иногда кажется невероятной игрой. Но взрывчатка настоящая. День тянется долго. Мы тратим часы на изучение цели, которую уже и так отлично знаем. Ориентиры вокруг нее - конический холм, рудник на склоне, железнодорожный переезд - знакомы нам, как стартовый виадук, ведущий в Шомон. У нас в голове, как и на картах с грифом “секретно”, время, расстояния и направления до целей и высоты - данные, которые понадобятся, когда мы взлетим. Мы знаем, что наши цели будут так хорошо защищены, как и любые другие, что надо будет проникнуть сквозь массивную стену зенитного огня и избежать нежных смертоносных пальцев ракет. Довольно странно, но зенитный огонь не очень нас беспокоит. Нет ни малейшей разницы, защищают ли цель с каждой крыши или защиты вообще нет... если надо, мы по ней ударим, мы отправимся по заученному маршруту и ударим. Если мы попадем под огонь, то это будет всего лишь одно из многих несчастий войны. Завыла сирена и, словно грубая рука, стряхнула сон. В моей комнате темно. Целую секунду, пока сон отступает, я осознаю, что должен спешить, но никак не могу сообразить куда. Но вот секунда проходит, и мой рассудок чист. Сирена тревоги. Быстрей. В летный комбинезон, в черные сапоги, в зимнюю летную куртку. Спешно намотать шарф, захлопнуть, не придерживая, дверь неприбранной комнаты и вместе с другими спешащими летчиками дежурного экипажа бегом вниз по деревянным ступеням к ждущему грузовику. Квадраты деревянных строений воздушной базы Шомон еще даже не обозначились силуэтами на фоне востока. В гремящем грузовике в темноте слышится чье-то сиплое замечание: “Спи спокойно, Америка,- Национальная гвардия не дремлет”. Грузовик отвозит нас к ждущим в темноте самолетам. Дежурная команда технического обслуживания прибыла к самолетам раньше нас, и энергетические установки с ревом оживают. Я взбираюсь по трапу, облезлому, желтого цвета днем и невидимому ночью, я лишь на ощупь чувствую ступени. “Напряжение!” - в кабине вспыхивают огни, не затемненные ноч24


Чужой на Земле

ными шторами, закрывающими их почти полностью для полетов в темноте. В их свете я вижу парашютные лямки, концы ремня безопасности и шнур аварийного освобождения ремней, амортизирующий костюм, кислородные шланги и провода микрофона. Шлем надеть, кислородную маску надеть (как резина может быть такой ледяной?), радиостанцию включить. Ночные шторки на сигнальных лампочках опустить и повернуть реостаты, которые наполняют кабину кровавым сиянием. “Ястреб А Второй”,- говорю я в микрофон, и если командир звена пристегнулся быстрее меня, то он знает, что я к полету готов. “Принял, Второй”,- мой командир звена, он действует быстро. Я не знаю, настоящая эта тревога или учебная. Полагаю, еще одна учебная. Теперь я обращаюсь к более мелким подробностям подготовки к полету: убеждаюсь в том, что размыкатели цепи включены, что бомбы установлены на “несброс”, что пулеметный прицел установлен в необходимое положение. “Ястреб А Четвертый”. “Принял, Четвертый”. Убедиться в том, что флажки выключателей топливных клапанов внизу, как и положено. Включить навигационные огни на “проблесковый яркий”. Переключим на “тусклый”, когда подойдем к цели. “Ястреб А Третий”. Третий вчера поздно лег. “Принял, Третий. Пастернак, звено Ястреб А в составе четырех машин к вылету готово”. В командном пункте, когда мы доложили, засекают время. Мы доложили намного раньше максимально допустимого времени, и это хорошо. “Ястреб А, говорит Пастернак. Учебная тревога. Оставайтесь в кабинах до дальнейших распоряжений”. “Есть”. Вот сколько смысла может быть впрессовано в четыре буквы. Командир звена “Ястреб А” не просто принял сообщение, он дал понять командному пункту, что это идиотизм, взрослым людям играть в такие тупые игры, и, елки-палки, сейчас три часа ночи, и если вы затеяли это в такую рань сами, без приказа из штаба, то завтра ночью вы много не поспите. “Сочувствую”,- виновато произносит Пастернак в тишину. Должно быть, у них все-таки есть приказ из штаба. Так что я задвигаю фонарь и защелкиваю его, укрываясь от вечно холодного ветра, и устраиваюсь в залитой красным светом кабине ждать. Вот уже пятнадцать минут я жду отбоя тревоги. Жду уже три часа. Однажды после трехчасового ожидания мои члены так онемели, что я еле вылез из кабины, но зато придумал, как надо пытать несговорчивых военнопленных. Берете их и пристегиваете ремнями к мягкому удобному креслу. Потом уходите и оставляете их там. Если пленный проявляет непокорность особенно буйно, то вы вставляете его ноги в туннели, вроде туннелей педалей рулей поворота на одномоторном самолете, и устанавливаете рычаг управления так, что ему будет вообще не пошевелить ногами. Всего лишь через несколько часов пленный станет послушным, сговорчивым, готовым изменить свое поведение.

25


Ричард Бах

Солнце еще не встало. Мы ждем в кабинах. Я плыву по течению большой темной реки мягко текущего времени. Ничего не происходит. Секундная стрелка на моих часах движется по кругу. Я начинаю замечать, что происходит вокруг, от нечего делать. Слышу тихое тик... тик... тик... очень регулярное, медленное, как метроном. Тик... тик... тик... И вот ответ. Мои навигационные огни. Когда двигатель не работает и закрытый фонарь не дает доноситься шороху ветра, я слышу, как замыкаются и размыкаются реле проблесковых огней на концах крыльев и хвосте. Интересно. Никогда бы не подумал, что услышу, как загораются и гаснут огни. Снаружи быстрое и мощное пок... пок... пок... энергетической установки. Действительно, какой мощный агрегат, эта энергетическая установка. Она простоит здесь всю ночь и весь завтрашний день, если надо, и непрерывно будет подавать ток для радиостанции и для того, чтобы кабина купалась в алом свете. Самолет немного покачивается. Я думаю, что кто-то взобрался на крыло и хочет поговорить со мной, но там никого нет. Ветер, нежный холодный ветер, раскачивает массивный самолет. Время от времени, тихонько, ветер колышит стоящий на стойках шасси самолет. В тридцати футах от меня ждет самолет командира звена “Ястреб А” с включенными огнями, тихо тикая сам себе. Кровавый свет кабины отражается от белоснежного эмалевого шлема летчика, так же в точности, как отражался бы, если бы мы сейчас шли на высоте в 30 000 футов. Фонарь задвинут и защелкнут, воздух в кабине неподвижен и холоден, и мне очень хочется, чтобы кто-нибудь изобрел способ закачивать теплый воздух в кабину самолета, ждущего ночью на холоде. Я чувствую, как мое тепло поглощается холодным металлом приборной панели, катапультирующегося кресла, арматурой фонаря и туннелями рулевых педалей. Если бы только согреться и чуть-чуть подвигаться, и поговорить с кем-нибудь, то сидеть в кабине в состоянии боевой готовности было бы не так уж плохо. Я сделал открытие. Вот что такое Одиночество. Когда вы заперты там, куда никто не может войти и поговорить, или поиграть в карты или в шахматы, или вместе посмеяться над шуткой о том, как над Штутгартом номер Третий по ошибке принял реку Мозель за Рейн и... Герметично отгороженный от внешнего мира. Фургон, и, как я знаю, очень шумный фургон - он лязгает, скрипит, ему нужен новый глушитель,- бесшумно скользит по дороге перед моим капониром. Плотно запечатанный фонарь не впускает внутрь звуки, издаваемые фургоном. Он плотно запечатывает меня с моими мыслями. Нечего читать, нет движущихся объектов, чтобы смотреть, только тихая кабина, тиканье навигационных огней, поканье энергетической установки и мои мысли. Я сижу в самолете, являющемся моим. Командование авиабригады и эскадрильи отдало его мне полностью, доверив моей способности управлять самолетом так, как им надо. Они мне доверяют поразить цель. Я вспоминаю строчку из газеты авиабазы, которую я читал во время больших учений несколько недель назад: “Вчера авиабригада показала себя в действии, во время поддержки сухопутных войск...” Авиабригада ни в каком действии себя не показала. Это я показывал себя в том действии, низко пикируя и имитируя стрельбу по пехоте, сидящей на танках, стараясь пролететь пониже, так, чтобы солдаты спрыгнули в грязь, но не так низко, чтобы срезать с танка антенну. Не авиабригада заставляла их прыгать. 26


Чужой на Земле

А я. Эгоистично? Но ведь авиабригада не рисковала ошибиться в расчете и вогнать 12 тонн самолета в борт 50 тонн танковой брони. Так что это я сижу в состоянии боевой готовности, в моем самолете, и если бы это была настоящая тревога, то это был бы я, кто может вернуться, а может и не вернуться после зенитного огня и ракет над целью. Мне доверяют. Кажется странным, что кто-то кому-то может доверить столь многое. Мне отдают самолет полностью и без колебаний. Когда рядом с моим именем на доске расписания появляется номер самолета, я иду и лечу на нем или сижу в кабине, готовый лететь. Всего лишь номер на доске. Но когда я сижу в самолете, у меня есть возможность увидеть, какая это удивительно сложная, тонко сделанная вещь и какую власть мне дало командование, поставив тот номер рядом с моей фамилией. Командир аэродромной команды, в плотной куртке, в стальной каске, вдруг показывается на алюминиевом трапе и вежливо стучит по плексигласу. Я открываю фонарь, жалея о том, что нагретый, хотя и немного, воздух унесет холодный ветер, и приподнимаю с одной стороны шлем, освобождая ухо, чтобы слышать. Красный свет окрашивает его лицо. “Не возражаешь, если мы заберемся в фургон и там подождем... спрячемся немного от ветра, если ты не против. Если понадобимся, мигни фарами...” - “Ладно”. И я решаю подчинить свои мысли дисциплине и еще раз повторить направления, время, расстояния и высоту полета к своей цели. А большая темная река времени тихо течет дальше. Много времени для мыслей выдается не только на земле, иногда случается совершать длительные перелеты, которые дают время подумать и побыть наедине с небом и со своим самолетом. И я улыбаюсь. Наедине с самолетом, прозванным “непрощающий F-84F”. Я еще не летал на самолете, который был бы непрощающим. Должен быть где-то такой самолет, которым надо управлять строго по инструкции, иначе разобьешься, ведь слово “непрощающий” часто встречается в журналах, что лежат на полках в комнатах отдыха летчиков. Но когда я решаю, что следующий тип самолета, на котором мне предстоит летать, имеет такие высокие технические характеристики, что будет “непрощающим”, я просто начинаю учиться им управлять. Я изучаю его привычки и его характер, и он вдруг делается таким же прощающим самолетом, как все другие. Он может более критично относиться к воздушной скорости во время захода на посадку, но по мере углубления нашего знакомства я обнаруживаю, что он терпим к отклонениям в обе стороны от оптимальной воздушной скорости и что он не войдет штопором в землю, если я зайду на посадку со скоростью на узел меньше. Существуют сигналы опасности, и только если летчик не прислушается к предупреждениям самолета, то самолет пойдет дальше и убьет его. После отрыва от земли загорается красная лампочка пожарной сигнализации. Означать она может многое: замыкание в цепи пожарной сигнализации; слишком крутой подъем при недостаточной воздушной скорости; пробоина в стенке камеры сгорания; возгорание двигателя. У некоторых самолетов столько трудностей с ложными пожарными тревогами, что летчики практически не обращают на них внимания, полагая, что опять неполадки в цепи сигнализации. Но “F-84F” не такой; если лампочка загорается, то скорее всего в самолете пожар. Но у меня еще есть время это проверить: оттянуть рычаг газа на себя, подняться на минимальную высоту катапультирования, сбросить внешний груз, проверить температуру сопла, 27


Ричард Бах

обороты и расход топлива, поинтересоваться у летчика, ведущего фланговый самолет, не составит ли ему труда посмотреть, не идет ли у меня из фюзеляжа дым. Если я горю, у меня есть несколько секунд на то, чтобы направить самолет в сторону от домов и катапультироваться. Я никогда не слышал о самолетах, взрывающихся без предупреждения. Все реактивные самолеты непрощающие в одном смысле: они сжигают огромное количество топлива, и, когда топливо кончается, двигатель останавливается. Полные баки в четырехмоторном винтовом транспортном самолете могут без перерыва держать его в воздухе 18 часов. Двухмоторные грузовые самолеты зачастую берут топлива на борт на восемь часов полета, когда поднимаются в воздух на два часа. Но когда я отправляюсь в полет на один час сорок пять минут, в баках моего “F-84F” топлива хватит на два часа. Я не должен даже помышлять о том, чтобы после задания покружить несколько минут в воздухе, ожидая, пока не сядут или не взлетят другие самолеты. Иногда я захожу на посадку с 300 фунтами Jp-4 в баках, чего хватает на шесть минут полета на большой мощности. Если бы я с 300 фунтами находился в семи милях от посадочной полосы, мои колеса уже больше никогда бы не покатились по этому бетонному покрытию. Если вдруг с каким-то самолетом случится неполадка на взлетно-посадочной полосе, когда я захожу на посадку с топливом на шесть минут, то лучше, чтобы там поблизости оказался быстрый тягач, чтобы оттащить этот самолет, или была бы готова вторая посадочная полоса. Через несколько минут я все равно сяду, в самолете или на парашюте. Когда двигатель останавливается, мой самолет не летит тут же вниз, как обтекаемый кирпич, булыжник или кусок свинца. Он начинает мягко планировать, спокойно снижаясь,так проектируют все самолеты. Приземление с остановившимся двигателем я рассчитываю так, чтобы колеса коснулись земли на половине длины посадочной полосы, и я не выпускаю шасси, пока не убеждаюсь в том, что дотяну до аэродрома. Затем при заходе на посадку, когда посадочная полоса уже вот, длинная и белая, перед лобовым стеклом, я выпускаю шасси и закрылки, аэродинамические тормоза и включаю аварийный гидравлический насос. Хотя очень почетно сесть и заглушить двигатель так, чтобы в баке осталось всего 200 фунтов топлива, пилоты тактических штурмовиков редко докладывают на диспетчерскую вышку о том, что топлива остается меньше нормы, меньше 800 фунтов. На приборной доске может гореть лампочка уровня топлива, а рядом стрелка на шкале топливомера может покачиваться на значении ниже 400 фунтов, но летчик, если только он не видит, что посадку могут задержать, не докладывает о недостатке горючего. Он гордится своим умением управлять самолетом, и такой пустяк, как запас топлива на восемь минут, недостоин его внимания. Транспортный летчик однажды оттеснил меня от посадочной полосы, заявив, что у него остался минимальный запас горючего, и получил разрешение на немедленную посадку. У меня в главном баке в фюзеляже оставалось Jp-4 на целых десять минут, так что я не возражал против того, чтобы уступить дорогу большому самолету, которому так срочно нужно было сесть. Через неделю я узнал, что минимальный запас топлива для этого транспортного самолета рассчитан на тридцать минут полета; мой двигатель успел бы три раза заглохнуть, пока его уровень топлива не достиг бы действительно критической отметки. Я с уважением отношусь к тому, что мой самолет сжирает топливо и что каждый полет я заканчиваю с очень небольшим остатком горючего, но я горжусь тем, что делаю это каждый день, и тем, что я забеспокоюсь только тогда, когда это беспокойство будет оправданно. 28


Чужой на Земле

Это немножко, даже больше чем немножко, похоже на прогулку, эта работа управлять самолетами. Я пролетаю над французскими и немецкими городами в десять часов утра и думаю обо всех людях там, внизу, которые трудятся, чтобы заработать себе на жизнь, в то время как я легко и беззаботно протягиваю над ними свой инверсионный след. Я чувствую себя виноватым. Я лечу на высоте в 30 000 футов, делая то, что мне нравится делать больше всего на свете, а они там в запарке и, вероятно, совсем не чувствуют себя подобными богам. Такова их судьба. Они бы могли быть летчиками-штурмовиками, если бы захотели. Мои соседи в Соединенных Штатах обычно смотрели на меня немного свысока, ожидая, что я вырасту и перестану так радоваться полетам на самолете, ожидая, что у меня откроются глаза, что я образумлюсь, что я стану практичным, успокоюсь, оставлю Национальную гвардню и буду проводить выходные дома. Им все еще трудно понять, что я буду летать, пока Национальная гвардия нуждается в летчиках, пока за океаном находятся военно-воздушные силы, готовящиеся к войне. Пока я думаю, что моя страна - очень неплохое место для жизни и должна иметь возможность остаться очень неплохим местом. Кабины серебристых точек в самом начале инверсионных следов занимают не только молодые и непрактичные. Есть еще немало старых летчиков,- летчиков, летавших на “джагах”, “мустангах”, “спитфайрах” и “мессершмиттах” давно прошедшей войны. Даже пилоты “сэйбров” и “хогов” времен Кореи имеют достаточно опыта, чтобы называться “старыми летчиками”. Они сейчас командиры авиабригад и оперативных американских эскадрилий в Европе. Но процентное соотношение каждый день меняется, и большинство младших офицеров эскадрилий НАТО лично не участвовали в “горячей” войне. Есть чувство, что как-то нехорошо, что у младших офицеров нет такого опыта, который должен быть. Но единственное, реально существующее различие состоит в том, что летчики, уже не заставшие Кореи, не носят наград на парадной форме. Вместо обстрела транспортных колонн с вражескими войсками, они стреляют по макетам колонн и отрабатывают заходы на транспортных колоннах НАТО на учениях в нескольких милях от проволочного заграждения между Западом и Востоком. И долгие часы они проводят на стрельбищах. Наше стрельбище - это небольшое скопление деревьев, травы и пыли на севере Франции, и в этом скоплении установлены восемь брезентовых полотнищ, каждое с нарисованным большим черным кругом, и каждое установлено вертикально на квадратной раме. Полотнища стоят на солнце и ждут. Я - один из четырех штурмовиков, которые все вместе зовутся звено “Рикошет”, и мы летим над стрельбищем плотным строем уступами влево. Мы летим в ста футах над сухой землей, и каждый летчик звена “Рикошет” начинает сосредотачиваться. Ведущий “Рикошета” сосредотачивается на том, чтобы сделать этот последний поворот плавно, на том, чтобы держать скорость ровно 365 узлов, на том, чтобы взять немного вверх, чтобы четвертый не задел за ближний холм, на том, чтобы определить место, где ему оторваться от других самолетов и задать им курс для захода на стрельбу. Второй сосредотачивается на том, чтобы лететь так плавно, как только он может, на том, чтобы создать третьему и четвертому как можно меньше трудностей в поддержании строя. Третий летит, наблюдая только за ведущим и вторым, направляя усилия на то, чтобы лететь плавно, так, чтобы четвертый мог сохранять предельно малую дистанцию.

29


Ричард Бах

И, как четвертый, я думаю о том, чтобы остаться в строю, и ни о чем другом, так чтобы строй произвел хорошее впечатление на офицера, следящего за стрельбами с наблюдательной вышки. На самом деле мне неловко от того, что каждый самолет звена изо всех сил старается облегчить мне полет, и, чтобы отблагодарить их за это внимание, я должен лететь так плавно, чтобы их усилия не пропали даром. Каждый самолет летит ниже своего ведущего, и четвертый летит ближе всех к земле. Но даже мельком взглянуть на землю - значит быть плохим ведомым. Ведомый обладает совершенно абсолютной, непоколебимой, безусловной верой в своего ведущего. Если ведущий звена “Рикошет” полетит сейчас слишком низко, если он не поднимет чуть-чуть строй так, чтобы обойти холм, то мой самолет станет облаком из земли, обломков металла и оранжевого пламени. Но я доверяю человеку, который ведет звено “Рикошет”, и он немного приподнимает строй так, чтобы облететь холм, и мой самолет пролетает над холмом, словно его там и нет; я лечу на отведенном мне в строю месте и доверяю ведущему. В качестве четвертого ведомого звена “Рикошет” я располагаюсь внизу слева сзади так, что могу посмотреть вверх и выстроить в одну линию белые шлемы трех других летчиков. Это все, что я должен видеть и что хочу видеть: три шлема в трех самолетах на одной прямой линии. Не важно, что делает строй, я буду занимать в нем свое место, держа равнение на три белых шлема. Строй набирает высоту, пикирует, поворачивает от меня, поворачивает на меня; моя жизнь посвящена тому, чтобы делать все, что следует, с рычагом газа, с рычагом управления, с рулевыми педалями и рычажком подстройки, чтобы оставаться на своем месте в строю и держать все три шлема на одной линии. Вот мы над полотнищами мишеней, и радио оживает. “Ведущий отходит вправо”. Знакомый голос, который я так хорошо знаю; голос, слова, человек, его семья, его проблемы, его устремления в это мгновение слились в одном резком взмахе серебристого крыла, уходящего вверх и в сторону при развороте перед началом учебных стрельб - развитии навыка в особом виде разрушения. И у меня для равнения остаются только два шлема. Когда ведущий отходит, второй ведомый становится ведущим звена. Его шлем резко поворачивается вперед - летчик теперь смотрит не на первый самолет, а прямо вперед, и он начинает счет. Одна тысяча один одна тысяча два одна тысяча - отрыв! С резким взмахом гладкого металлического крыла второй исчезает, и у меня теперь роскошно простая задача держать равнение только на один самолет, летчик которого сейчас смотрит прямо вперед. Одна тысяча один одна тысяча два одна тысяча - отрыв! Крылом машет третий, всего в нескольких футах от конца моего крыла, и я лечу один. Моя голова поворачивается вперед, с отходом третьего я начинаю счет. Одна тысяча один не правда ли, сегодня неплохой денек, только облачка для разнообразия, и мишени будет хорошо видно. Приятно расслабиться после строя. Получалось, однако, неплохо, второй и третий хорошо держали равнение одна тысяча два хорошо, что сегодня воздух спокоен. Не так будет качать при прицеливании. Сегодня хороший день, можно будет выбить высокие очки. Посмотрим, прицел установлен и заблокирован, проверю тумблеры пулеметов потом, вместе с другими тумблерами, такое здесь пустынное место, если кому-то придется катапультироваться. Здесь наверняка нет деревень на десять миль вокруг одна тысяча - отрыв!

30


Чужой на Земле

Рычаг управления в правой перчатке резко вправо и на себя, и линия горизонта уходит из поля зрения: амортизирующий костюм надувается воздухом, плотно обжимая ноги и живот. Шлем тяжел, но эта тяжесть привычна и не создает неудобства. Зеленые холмы подо мной разворачиваются, и я оглядываю небо с правой стороны, в поисках других самолетов на стрельбище. Вот они. Ведущий звена - маленькое стреловидное пятнышко в двух милях - разворачивается, почти готов начать первый заход на цель. Второй - пятнышко побольше - в горизонтальном полете в полумиле позади ведущего. Третий как раз разворачивается, чтобы последовать за вторым, он набирает высоту и сейчас в тысяче футах надо мной. А там, внизу, поляна стрельбища и крошечные точечки - мишени для штурмовой атаки, освещенные солнцем. Времени у меня сколько угодно. Тумблер пулеметов под красным пластмассовым защитным колпачком под моей левой перчаткой переключается в положение “огонь”, прицел разблокирован и установлен на нулевой угол склонения. Флажок выключателя тока цепи пулеметов идет вниз под моим правым указательным пальцем. И рычаг управления я держу теперь иначе. Когда тумблер пулеметов выключен и выключатель тока разомкнут, я лечу в строю, держа рукоятку естественно: правый указательный палец свободно лежит на красном спусковом крючке на передней стороне пластмассовой рукоятки. Теперь, когда пулеметы готовы вести огонь, палец оттопырен прямо вперед, он смотрит на панель управления, положение неудобное, но это необходимо для того, чтобы перчатка не касалась спускового крючка. Перчатка не будет касаться спускового крючка до тех пор, пока я не начну пикирующий разворот и не совмещу белую точку на отражательном зеркале прицела с черной точкой, нарисованной на мишени. Пора окончательно определить свои намерения. Я говорю зрителям, смотрящим сквозь мои глаза, что сегодня я собираюсь стрелять лучше всех в звене, что я всажу по крайней мере 70 процентов пуль в черное пятно мишени, разбросав остальные 30 процентов по белому полотну. Я прокручиваю в мозгу картину хорошей штурмовой атаки: вижу, как растет черная точка под белой точкой прицела, вижу, как белая точка прицела начинает устанавливаться в черной, чувствую, как правый указательный палец начинает давить на спусковой крючок, вижу, что белая точка полностью внутри черной, слышу приглушенный безобидный звук пулеметов, выпускающих свои покрытые медью пули 50-калибра, вижу, как за мишенью поднимается пыль. Хороший заход. Но осторожно. Внимательнее в последние секунды выхода на цель: не надо слишком увлекаться и всаживать в мишень длинную очередь. Я вспоминаю, как и всегда перед выходом на цель, своего товарища по курсантской казарме. Увлекшись, он слишком долго летел по прямой, и его самолет и мишень столкнулись на земле. Не очень хороший способ покончить с жизнью. Мощность перед заходом на 96 процентов, воздушную скорость на 300 узлов, следить за выходом на цель третьего. “Третий вышел на цель”. И пошел вниз. Интересно наблюдать с воздуха за выходом на цель. Атакующий самолет беззвучно и быстро скользит к цели. Вдруг из пулеметных отверстий в носу самолета бесшумно вырывается серый дым и тянется следом за самолетом, вычерчивая угол пикирования. Когда самолет 31


Ричард Бах

выходит из пике, в воздух начинает взлетать пыль, и, когда самолет уже набирает высоту, у основания мишени клубится густое бурое облако пыли. Сейчас нетронутой осталась только мишень номер четыре. Сигнальное полотнище на земле, рядом с вышкой, перевернуто красной стороной вниз, белой наверх: стрельбище свободно и готово для моего захода. Я вижу сигнал и ложусь на курс под прямым углом к мишени. Она на земле справа в миле от меня. Она медленно плывет назад. Она в 30 градусах справа по курсу. В 45 градусах справа. Снова проверяю, стоит ли тумблер в положении “огонь”. 60 градусов справа по курсу и рычаг управления резко вправо самолет кренится и бросается в сторону как испуганное животное небо от перегрузки темнеет и амортизирующий костюм надувается и сжимает воздухом как тисками. Внизу, под фонарем кабины, мелькает земля. Неплохое начало захода на цель. Левый большой палец нажимает на кнопку микрофона. “Рикошет номер четыре вышел на цель”. Вышел на цель. Мишень четко видна, и пулеметы готовы открыть огонь. Воздушная скорость при пикировании доведена до 350 узлов, и крылья снова выровнены. В лобовом стекле - крошечный квадрат белой ткани с нарисованным черным пятнышком. Я жду. Белая точка на лобовом стекле, показывающая место, в котором сойдутся мои пули, лениво покачивается, оправляясь от резкого поворота, с которого я начал заход. Она успокаивается, и я очень нежно сдвигаю рычаг управления на себя, так, что точка начинает ползти вверх и наползает на квадрат мишени. И мишень начинает быстро меняться, пока я жду, превращаясь в самое разное. Это вражеский танк, поджидающий в засаде пехоту; это зенитное орудие со снятой камуфляжной сеткой; это черный, пыхтящий по узкоколейке паровоз, обеспечивающий снабжение противника. Это полевой склад боеприпасов укрепленный бункер грузовик буксирущий орудие баржа на реке бронеавтомобиль и белое полотнище с черной точкой. Оно ждет. Я жду, и вот оно вдруг вырастает. Пятно становится диском, а белое пятнышко только этого и ждало. Мой палец начинает плавно нажимать на красный спусковой крючок. Фотокинопулемет включается, когда спусковой крючок нажат наполовину. Пулеметы открывают огонь, когда спусковой крючок нажат полностью. Выстрелы звучат так, словно это заклепочный пистолет доделывает работу с листовым металлом в носу: в кабине нет ни режущего слух рева, ни грохота. Просто отдаленное та-тата, и под моими сапогами горячие латунные гильзы сыплются в стальные контейнеры. В кислородной маске я чувствую пороховой дым и думаю: как он может проникнуть в кабину, считающуюся герметичной и в которой поддерживается повышенное давление? Движение ультразамедленное, я смотрю на мишень на земле: мишень тиха и спокойна пули еще не долетели. Пули еще в пути, где-то посередине между покрывающимися копотью пулеметными отверстиями в носу самолета и размолотой землей стрельбища. Когда-то я считал, что пули движутся очень быстро, а сейчас мне не терпится дождаться, когда они долетят до земли, чтобы проверить свою меткость. Палец со спускового крючка; очередь в одну секунду - это длинная очередь. И вот пыль. Земля разверзается и начинает взлетать в воздух. Пыль летит в нескольких футах перед мишенью, но это значит, что многие пули окажутся в месте встречи, указанном белой точкой в центре прицела. Пыль все еще летит в воздух, а моя правая перчатка тянет на себя рычаг управления, и мой самолет начинает набирать высоту. Мой самолет и его тень проносятся 32


Чужой на Земле

над квадратным полотнищем, а пули, способные разворотить бетонную автостраду, все еще режут воздух и бьют в землю. “Четвертый стрельбу закончил”. Я разворачиваюсь вправо и через плечо смотрю на мишень. Сейчас она успокоилась, и облако пыли уже рассеивается ветром и относится влево, покрывая мишень третьего тонким слоем бурой пыли. “Ведущий вышел на цель”. В этот раз я стрелял низко, недолет. Прощай, стопроцентное попадание. Следующий раз надо взять белую точку чуть выше: поместить ее в верхнюю часть черного диска. Эта мысль вызывает у меня улыбку. Не так часто случается, что воздух настолько спокоен, что можно думать о том, чтобы поместить белую точку на несколько дюймов вверх или вниз. Обычно я доволен тем, что удается удержать белую точку в пределах полотнища мишени. Но сегодня хороший день для стрельб. Берегитесь, танки, тихих дней. “Рикошет второй вышел на цель”. “Ведущий стрельбу закончил”. Я слежу за вторым и в изогнутом плексигласе фонаря вижу свое отражение - вылитый марсианин. Прочный белый шлем, опущенное, плавно изогнутое, затемненное стекло как в кадре фильма о человеке в космосе,- зеленая кислородная маска покрывает остальную, не закрытую стеклом часть лица, кислородный шланг, уходящий куда-то вниз из поля зрения. Ничто не говорит о том, что за этим оборудованием находится живое мыслящее существо. Отражение следит за вторым. Вот серые струи из пулеметных отверстий в носу. Мишень неподвижна и ждет, словно готова простоять год, прежде чем проявит признаки движения. Вдруг, неожиданно фонтан пыли. Слева от мишени ветка испуганно оживает и прыгает в воздух. Медленно крутится в полете, тут же, после первого мгновения, начав знакомое замедленное движение, как и все, что попадает под дождь пулеметных пуль. Она проделывает два полных оборота над фонтаном и, изящно опускаясь, скрывается в густом облаке пыли. Бетонная автострада разворочена, а ветка выжила. Из этого должна следовать какая-то мораль. “Второй стрельбу закончил”. Дым из пулеметных отверстий прекращается. Самолет направляет свой овальный нос к небу и летит прочь от мишени. “Третий вышел на цель”. Какая же мораль следует из неуязвимости этой ветки? Я думаю над этим и резко вхожу в вираж перед выходом на цель, проверяю прицел, правый указательный палец направлен вперед, на высотомер. Какая мораль следует из неуязвимости этой ветки? Струйки дыма тянутся из пулеметных отверстий в гладком алюминиевом носу третьего, и я наблюдаю, как он заходит. Никакой морали. Если бы целью была куча веток, град свинца и меди раскрошил бы ее в мелкую щепку. Это везучая ветка. Если ты везучая ветка, всюду выживешь. “Третий стрельбу закончил”. Сигнальное полотнище белое, тумблер пулеметов на “огонь” и рычаг управления резко вправо самолет кренится и бросается в сторону как испуганное животное небо от перегрузки темнеет и амортизирующий костюм надувается и сжимает воздухом как тисками.

33


Ричард Бах

Как бы я ни спешил, как бы ни был загружен, когда я управляю самолетом, я всегда думаю. Даже при заходе на цель, когда стрелка показывает воздушную скорость в 370 узлов и самолет в нескольких футах от земли, мысли не уходят. Когда события происходят за доли секунды, изменяются не мысли, а события. События послушно замедляют свой ход, если нужно время для мыслей. Сегодня я лечу, следуя прибору TACAN, который жестко настроен на передатчик в Лане, времени для мыслей сколько угодно, и события услужливо сжимаются гармошкой, так, чтобы за мгновение между полной призраков землей Абвиля и передатчиком в Лане прошло семь минут. Когда я лечу, не я прохожу по времени, а время проходит мимо меня. Уплывают прочь холмы. От самой земли и не доходя тысячи футов до моего самолета тянется плотный слой черных туч. Земля скрыта, но меня несет по небу колесница из стали, алюминия и плексигласа, и звезды светят ярко. Освещенные красным, на панели радиокомпаса находятся четыре ручки селекторов, один тумблер и одна ручка как у кофемолки. Я верчу эту ручку. В кабине штурмовика она кажется так же не к месту, как казался бы не к месту телефон с вращающейся ручкой в современном исследовательском центре. Если бы было тише и если бы на мне не было шлема, я бы, наверное, услышал, как эта ручка скрипит. Я верчу ручку, воображая скрип, пока стрелка частоты не остановится на числе 344, на частоте радиомаяка в Лане. Прибавляю громкость. Слушаю. Поворачиваю ручку немного влево, немного вправо. Помехи помехи хр... и ди-ди. Пауза. Помехи. Ищу “L-C”. Да-ди-да-ди... Ди-да-ди-да... Вот моя правая перчатка переводит селектор с “антенна” на “компас”, пока левая занята непривычной для себя работой - держит рукоять рычага управления. Тонкая светящаяся зеленая стрелка радиокомпаса величественно вращается по всей шкале - свериться с TACAN - радиомаяк Лан впереди. Немного подстроить рычаг, на восьмую часть дюйма, и Лан запеленгован. Уменьшить звук. Ланский радиомаяк - пустынное место. Он одиноко стоит среди деревьев и холодных холмов утром и деревьев и согретых холмов вечером, посылая в эфир “L-C”, независимо от того, есть ли в небе летчик, который его услышит, или в небе нет никого, кроме одинокого ворона. Но он верен долгу и всегда там. Если бы у ворона был радиокомпас, он мог бы безошибочно найти дорогу к вышке, посылающей “L-C”. Изредка на радиомаяк является бригада обслуживания, проверяет напряжение и проводит регламентную замену ламп. Затем они снова оставляют вышку стоять в одиночестве, а сами снова трясутся по ухабистой дороге, по которой приехали. В этот момент стальная вышка в ночи холодна, а ворон спит среди камней в своем доме на склоне холма. Закодированные буквы, однако, не спят, движутся, живут, и я рад, так как навигация осуществляется успешно. Широкая стрелка TACAN имеет общую шкалу со стрелкой радиокомпаса, и сейчас они работают вместе, сообщая мне, что Лан проходит внизу. Стрелка радиокомпаса более активна. Она дрожит, трепещет электронной жизнью, как глубоководное животное, выловленное и помещенное на стеклышко микроскопа. Она дергается то влево, то вправо, колеблется в верхней части шкалы со все возрастающей амплитудой. Вдруг, в какойто момент, она полностью разворачивается по часовой стрелке, и теперь она в нижней части шкалы. Ланский радиомаяк прошел внизу. Стрелка TACAN лениво совершает 34


Чужой на Земле

пять или шесть оборотов и наконец соглашается со своей более неспокойной подругой. Я определенно миновал Лан. Та часть моего мышления, которая уделяла серьезное внимание урокам навигации, заставляет мою перчатку отвести рычаг управления влево, и толпа приборов в середине панели поворачивает стрелки, признавая серьезность моих действий. Стрелка указателя курса на маленьких смазанных подшипниках поворачивается влево, стрелка указателя поворота на четверть дюйма склоняется влево. Крошечный самолетик на указателе положения самолета в пространстве кренится относительно светящейся линии горизонта влево. Стрелка указателя воздушной скорости идет на один узел вниз, стрелки высотомера и прибора вертикальной скорости на секунду падают, но я замечаю их заговор и правой перчаткой осуществляю едва заметное контрдавление. Заблудшая пара снова возвращается на место. Опять рутина. Доложить о местонахождении, большой палец на кнопку микрофона. Хотя очень темная туча доходит почти до высоты моего полета, похоже, синоптики опять ошиблись, так как после Ла-Манша я не видел ни одной вспышки молнии. Если над Францией и есть где-то непогода, она хорошо спряталась. Меня она не волнует. Через пятьдесят минут я приземлюсь со своим драгоценным мешком документов в Шомоне. Глава третья

“Франция, диспетчерская вышка, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, Лан”. В наушниках тихие помехи. Жду. Вероятно, мои позывные не заметили. “Франция, диспетчерская вышка, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, как слышите на частоте три один семь точка восемь?” Ответа нет. Нет ничего необычного в том, что в полете ломается радиостанция, радиостанции - существа капризные. Но все же неприятно лететь ночью в непогоду, не имея возможности поговорить с людьми на земле. Моя перчатка тянется направо, к селектору ультравысокочастотной командной радиостанции. Я даже не смотрю на него, достаточно просто перещелкнуть скользящий переключатель с “ручн.” на “автомат.”. Индикатор на приборной панели начинает жонглировать цифрами в окошечках и наконец решает представить число 18, маленькие циферки, освещенные красным. Этот щелчок соединяет меня с другой группой людей; прочь от суетного диспетчерского центра управления полетами к тихому пасторальному пейзажу вокруг радара в Кальва. Я понимаю, что этот стереотип ложен, так как радарные станции - это то же самое, что и диспетчерские центры, только меньше размером и зачастую еще более полны дел и суеты. Однако каждый раз, когда я вызываю радарную станцию, я чувствую себя немного свободнее, представляю себе небольшое здание из красного кирпича на фоне зеленой травы с пасущейся рядом коровой. “Радар Кальва, радар Кальва, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, как слышите на канале один восемь?” Существует, наверное, один шанс из трех, что ультравысокочастотная радиостанция будет работать на этой частоте, не заработав на частоте диспетчерского центра. Корова рядом с кирпичным зданием спит - валун на фоне темной травы. В окне здания свет, на стекле движется тень человека, который тянется к микрофону. “...ноль пять... фчив... уть... Кальва?” Ультравысокочастотная радиостанция явно собирается в отставку. Но даже если она совершенно откажет, мне все равно позволено лететь на высоте 330 до самого передатчика 35


Ричард Бах

TACAN в Шомоне. Бывают случаи иногда, подобные этому, и тогда я жалею, что на самолете не установлено еще одного переговорного устройства. Но “F-84F” построен для боя, а не для разговоров, и я должен обходиться тем, что имею. “Радар Кальва, четыре ноль пять, не могу связаться с диспетчерским центром Франция, был над Ланом в один ноль, горизонтальный полет три три ноль согласно правилам полета по приборам, расчетное время над Шпангдалемом два восемь, далее на Висбаден”. Отчаянный крик. Выстрел в темноту. Но, по крайней мере, слова произнесены, и необходимый доклад я произвел. Слышу, что нажалась кнопка микрофона в Кальва. “...нем... льн... хи выйти на... точка ноль...” Кальва предлагает другую частоту, но когда я разберу все сообщение, я уже буду далеко, и оно не будет иметь никакого значения. Пытаться отправить рапорт о местоположении, когда радио в таком состоянии, это то же самое, что кричать через глубокое ущелье, где гуляет ветер: трудно и бесполезно. Я еще раз посылаю доклад - чтобы соблюсти правила,- переключаю на “ручн.” и выбрасываю это дело из головы. Слишком плохо. Не мешало бы послушать последнее сообщение о погоде на моем маршруте, но растолковать свой вопрос - уже проблема, не говоря о том, чтобы понять ответ. В любом случае, погода имеет лишь академический интерес, потому что мысль о том, чтобы вернуться назад, может возникнуть у меня, только если будет полетный доклад о том, что впереди фронт шквалов с сильной турбулентностью и сильным обледенением до высоты в 40 000 футов. Я смотрю через левое плечо, делая поворот на Шпангдалем. За мной образуется инверсионный след. За мной плавной дугой, словно узкий след за скоростным катером, тянется закрученный туннель серого тумана, светящегося в свете звезд,- это пройденная мною дорога. В учебниках по атмосферной физике людьми, проводящими свое время с радиозондами и диаграммами верхних слоев атмосферы, дано ясное и четкое объяснение инверсионным следам. Следы инверсии как светлячки. Если захочу, я могу найти в книгах и специальных журналах целые страницы об этих следах. Но когда я вижу этот след рядом, то он живой, загадочный, он светится сероватым. Наблюдая след в повороте, я могу увидеть в нем волны - это места, где делалась коррекция курса при сохранении горизонтального полета на высоте 330. Он похож на очень плавные катальные горки, горки для тех, кто не любит острых ощущений. Это то, где я был. Никакой другой воздух, кроме волнистого туннеля из тумана, не может сказать, что он ощутил мое движение. Если захочу, то могу сейчас развернуться и полететь по тому же самому воздуху, по которому только что летел. И я один. Насколько я вижу, а вокруг видно далеко, других инверсионных следов в небе нет. Я - единственный этим вечером между Абвилем и Шпангдалемом человек на свете, летящий над облаками в этих сотнях кубических миль, в этом мире больших высот. Чувствуешь себя одиноко. Но надо заниматься работой. Снова к кофемолке. Скрип-скрип на частоту 428. Увеличить громкость. Помехи. Никаких сомнений, на этот раз никаких ошибок. Буквы S, Р и А. Город с тысячей жителей, с заботами и радостями, такими же, как и у меня. Я один и в шести милях над их землей, и их город не проглядывает сквозь черную тучу даже слабым серым свечением. Их город - это S, P и А в мягких наушниках. Их город - кончик стрелки в верхней части шкалы.

36


Чужой на Земле

Ручка селектора частоты на приборе TACAN перещелкивает под моей правой перчаткой на канал 100, и после мгновений замешательства современный, гладко работающий барабан указателя числа лишь начинает вращаться и показывает, что до радиомаяка Шпангдалем 110 миль. Не считая отказа высокочастотной радиостанции, мой полет проходит очень гладко. В холмах туч далеко впереди справа от меня - слабая вспышка, словно кто-то пытается зажечь дугу гигантским сварочным электродом. Но расстояния ночью обманчивы, и эта вспышка может быть над любой из четырех стран. Как летчик, я повидал миллионы квадратных миль земли и облаков над землей. Как призванный из запаса летчик Национальной гвардии в Европе, я прокатил свои колеса по тысячам миль асфальтовых и бетонных взлетно-посадочных полос в семи странах. Могу сказать, что Европу я видел больше многих, однако для меня Европа совсем не такая, как для них. Это узорчатая страна, широко раскинувшаяся под солнцем, сморщенная на юге Пиренеями, а на востоке Альпами. Это страна, над которой кто-то рассыпал огромный мешок аэропортов, и теперь я их ищу. Франция - это не Франция туристических плакатов. Франция - это авиабаза Этен, авиабазы Шатору, Шомон и Марвиль. Это лоскутья Парижа вокруг его любимой реки, лоскутья, которые обтекают, словно кристаллизовавшаяся лава, крестики-нолики взлетно-посадочных полос Орли и Ле-Бурже. Франция - это постоянно повторяющийся путь пешком в оперативный отдел авиабазы, во время которого неизменно сознаешь, что за забором базы всюду находятся крохотные деревушки и холмы. Европа трогательно мала. С высоты 37 000 футов над Пиренеями я вижу холодную Атлантику у Бордо и берега французской Ривьеры на Средиземном море. Я вижу Барселону и, в дымке, Мадрид. За тридцать минут я могу пролететь над Англией, Голландией, Люксембургом, Бельгией, Францией и Германией. Моя эскадрилья без посадок за два с половиной часа летает в Северную Африку; она патрулирует границу между Западной и Восточной Германией; может на выходные слетать в Копенгаген. Европа была для человечества школой. Школьным двориком. Я редко вижу Европу такой, какая она на картинках и на почтовых марках - чаще земля закрыта огромным слоем облачности - морями белого и серого цвета, тянущимися без просвета до самого горизонта. Именно погода в Европе, так же как и в Соединенных Штатах, напоминает мне время от времени, что, хотя я и могу одним прыжком покрыть целые континенты, я не подобен богам, как мне порой кажется. Летом некоторые облака поднимаются выше моего самолета, на 50 000 футов, и некоторые разрастаются так быстро, что мой самолет не успевает набрать высоту. В большинстве случаев я прав, называя свой самолет всепогодным, но облака следят, чтобы человек не возгордился, они напоминают мне, довольно часто, о моих действительных размерах. Клубящееся белое кучевое облако на моем пути в иные дни скрывает лишь незначительную турбулентность. В другие дни, если я заберусь в облако такого же типа, то, выбравшись, буду благодарить того, кто изобрел шлем. Как бы туго я ни был пристегнут, все же есть облака, которые могут треснуть меня шлемом о фонарь кабины и могут гнуть крылья со стальными лонжеронами, которые, я некогда клялся, нельзя согнуть ни на дюйм. Когда-то я опасался облаков сурового вида, но потом узнал, что, несмотря на удары шлемом о фонарь, турбулентность в них редко бывает настолько сильной, чтобы действи37


Ричард Бах

тельно нанести ущерб штурмовику. Иногда я читаю о том, что какой-нибудь многомоторный самолет потерял от града лобовое стекло или обтекатель радара или в него попала молния или даже две, поскольку о таких происшествиях, как и положено, сообщается, с подробными фотографиями, в журналах для летчиков. А некоторые самолеты вылетели в непогоду, в грозу, и их осколки, разбросанные по безлюдной местности, были найдены только через несколько дней или недель. Причины неизвестны. Может быть, шторм был необычайно силен, может быть, пилот потерял управление, может быть, у него в шторм закружилась голова, и он спикировал в землю. Так что, несмотря на то, что у моего самолета шестислойное пуленепробиваемое лобовое стекло, рассчитанное на кое-что похуже града, и каркас, способный выдержать нагрузку, в два раза превышающую ту, от которой у самолетов побольше отваливаются крылья, я с уважением отношусь к грозам. Когда могу, я их обхожу; и, скрежеща зубами, держусь за рычаг управления, когда не могу. Меня уже поболтали несколько не очень сильных гроз, но встретятся и еще. Есть, конечно, предписанные действия. Подтянуть ремень безопасности и привязные ремни, включить обогрев трубки Пито и антиобледенитель, освещение кабины на полную мощность, скорость снизить до 275 узлов и стараться держать самолет в горизонтальном полете. В восходящих воздушных потоках внутри грозовой области высотомеры, и приборы вертикальной скорости, и даже приборы воздушной скорости практически бесполезны. Они отстают, забегают вперед, беспомощно колеблются. Хотя “F-84F” в грозу имеет тенденцию рыскать и крениться в турбулентности, я должен пытаться лететь, руководствуясь самолетиком на двухдюймовом искусственном авиагоризонте передо мной на панели управления - гироскопическим указателем положения самолета в пространстве. В грозу я управляю так, чтобы самолетик шел прямо и горизонтально. Так что я готов. Я всегда готов. В темноте французской ночи мой самолет легко летит вдоль непрерывного потока миль между Ланом и Шпангдалемом, по воздуху гладкому, как отполированный обсидиан. Я отклоняю свой шлем назад, прислоняю его к красному подголовнику кресла-катапульты, отрываю взгляд от темного слоя туч и смотрю на более глубокий, яркий слой звезд над головой, которые издавна служат людям во всем мире ориентирами. Неизменные, вечные звезды. Успокаивающие звезды. Бесполезные звезды. Когда сидишь в таком самолете, как мой, рассчитанном прежде всего на то, чтобы подчиняться командам летчика, звезды - лишь интересные световые точки, на которые можно взглянуть, когда вокруг все идет хорошо. Важны те звезды, которые притягивают светящиеся стрелки радиокомпаса и TACAN. Звезды прекрасны, но я прокладываю курс по S, Р и А. Пилоты тактических штурмовиков традиционно с большим подозрением относились к мысли о полете в непогоду, и лишь нечеловеческим усилием военно-воздушные силы заставили их принять мысль о том, что теперь в непогоду должны летать даже штурмовики. Официальное распоряжение выразилось в том, что теперь учебные кинофильмы, теоретические занятия, занятия с приборами - каждые полгода и установлен обязательный минимум часов слепого полета. Каждый новый штурмовик все больше приспосабливается к ведению боя при любой погоде, и сейчас летчики штурмовиков-перехватчиков в своих больших дельтообразных машинах могут выполнить перехват вражеского самолета, видя его только как мутную точку на экране радара.

38


Чужой на Земле

Даже штурмовик-бомбардировщик, всегда зависевший от низкой облачности, сегодня способен совершать атаку в непогоду и, используя сложнейшую радарную систему, облететь неровности рельефа и определить цель. Кроме официального распоряжения и требований правил, пилоты даже новейших штурмовиков должны изучить все возможное о полетах в непогоду для того, чтобы просто поспевать за техникой, чтобы уметь использовать самолет так, как он задуман. Но непогода - по-прежнему враг. Облачность лишает меня горизонта, и за пределами кабины я ничего не вижу. Я вынужден полностью полагаться на семь ликов без всякого выражения под стеклом - на свои пилотажные приборы. В непогоду нет абсолютного верха и низа. Есть лишь ряд приборов, которые говорят: это верх, это низ, это горизонт. Я привык летать в ясном мире и атаковать наземные цели, и мне нелегко поставить свою жизнь в зависимость от двухдюймового стеклянного кружка и светящейся краски, однако это единственный способ остаться в живых, когда мой самолет погружается в облако. Ощущения, которые удерживают мушку прицела на танке, легко вводят в заблуждение, когда внешний мир безумный серый поток. Во время поворота или безобидного движения - наклона головы для того, чтобы посмотреть на радиоприемник, когда переключаешь частоту,- эти ощущения могут прийти в смятение, их охватит паника, они будут кричать “ты заваливаешься влево”, несмотря на то что искусственный горизонт на приборной панели спокоен и неподвижен. Столкнувшись с противоречием, я имею выбор: послушать один голос или другой. Послушать ощущения, благодаря которым мне присвоена классификация “специалист” по штурмовой атаке, по ракетной стрельбе и бомбометанию с пикирования, или довериться кусочку жести и стекляшке, про которые мне кто-то сказал, что надо полагаться на них. Я доверяюсь кусочку жести, и начинается война. Головокружение делается таким сильным, что мне приходится почти положить шлем на плечо в соответствии с его собственной версией о верхе и низе. Но я все же лечу по приборам. Держать жестяной самолетик под стеклом горизонтально - “ты сильно кренишься вправо”, стрелки высотомера и прибора вертикальной скорости держать на месте - “осторожно, ты входишь в пике”... держать стрелку указателя угловой скорости разворота вертикально, а шарик - в середине кривой стеклянной трубочки - “ты заваливаешься набок! ты колесами вверх и продолжаешь заваливаться!”. Сверять приборы друг с другом. Один с другим, один с другим и опять один с другим. Боевой полет и полет по приборам объединяет одно - это дисциплина. Я не отрываюсь от ведущего, чтобы самостоятельно искать цель; я не отрываюсь от приборной панели, постоянно сверяя по часовой стрелке семь приборов. Во время боевого полета с дисциплиной проще. Там я не один,- готовясь к тому, чтобы спикировать и открыть огонь по врагу, я могу посмотреть на ведущего, могу посмотреть назад и вверх на второе звено. Когда враг - не оказывающий сопротивления серый туман, я должен полагаться на приборы и делать вид, что это просто обычный учебный полет на учебном самолете “Т-33” в задней кабине, затянутой брезентовым чехлом, что я в любой момент могу снять чехол и увидеть чистый воздух на сотню миль вокруг. Мне просто не хочется снимать чехол. Непогода, несмотря на то, что я знакомился с ней по учебникам в авиационной школе и что это знакомство подкреплено опытом, по-прежнему остается самым большим моим врагом. Ее трудно

39


Ричард Бах

точно предсказать, и, что еще хуже, она совершенно не любит людей и машины, которые в нее залетают. Совершенно не любит. “Реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, Франция, диспетчерский центр, сообщение”. Как телефон. Мое радио. Сейчас работает безукоризненно. Как так, ведь всего несколько минут назад... ладно, сейчас работает, остальное не важно. Кнопку микрофона нажать. Профессиональным голосом: “Вас слышу, Франция; четыре ноль пять, сообщайте”. “Четыре ноль пять служба полетов сообщает: многомоторный самолет докладывает о сильной турбулентности, град и сильное оледенение в районе Фальбура. Так же “Т-33” докладывает об умеренной турбулентности на высоте три ноль ноль, легкое оледенение”. Кнопку нажать. Ну и что. Судя по этим словам, в слоистых облаках впереди может быть гроза или несколько гроз. В учебнике это тоже было. Но все же во Франции редко бывают очень сильные грозы. “Принял, Франция, благодарю за сообщение. Какая погода в Шомоне?” “Подождите”. Я жду, пока другой человек в белой рубашке и незатянутом галстуке пролистывает полученные по телетайпу метеосводки со всей Европы, он листает сквозь дождь, дымку, туман, высокую облачность, ветер, лед и летящую пыль. В этот момент он касается листа желтой бумаги, который скажет ему, если только он захочет его прочитать, что на авиабазе Уилус в Ливии чистое небо, видимость 20 миль и юго-западный ветер 10 миль. Если он захочет узнать, строчка на бумаге скажет ему, что в Нуассе в Марокко перистые облака, видимость 15 миль, ветер западный-юго-западный 15 миль. Он пролистывает метеосводку из Гамбурга (сплошная облачность до высоты 1200 миль, видимость три мили, ливневый дождь, ветер северо-западный 10 миль); с авиабазы в Висбадене (сплошная облачность до высоты 900 миль, видимость две мили, ветер южный семь миль); с авиабазы Шомон. “Реактивный самолет два девять четыре ноль пять, Шомон сообщает: сплошная облачность до высоты тысяча сто футов, видимость четыре мили, дождь, ветер юго-восточный, скорость один ноль, порывы один семь”. Погода в Шомоне не хорошая и не плохая. “Большое спасибо, Франция”. В ответ человек щелкает кнопкой микрофона. Он захлопывает папку желтой бумаги, которая своим весом сдавливает метеосводки из сотен аэропортов по всему континенту. И закрывает сообщение с авиабазы в Фальбуре (потолок 200 футов, видимость полмили, сильный ливень, ветер западный 25 миль, порывы до 35 миль. Разряды молнии как между облаками, так и между облаками и землей, град величиной в полдюйма). Я плыву вдоль облака с пологим краем, и кажется, что вся реальность - это сон с мягкими, нечеткими границами. Свет звезд пропитывает дымку на глубину в несколько футов, я сижу расслабившись в глубоком бассейне, залитом красным светом, и гляжу на холодный идиллический мир, который я называл в детстве Небом. Я вижу, что двигаюсь. Мне не приходится постигать это разумом, следуя за стрелкой радиокомпаса, переходящей с одного радиомаяка на другой, и вращающимся барабанчиком, отсчитывающим мили. Я просто вижу, как в темной тишине в нескольких сотнях футов под моим самолетом тянутся плавные волны облаков. Прекрасная ночь для полета.

40


Чужой на Земле

Что такое? Что я сказал? Прекрасная? Это слово для слабых, для сентиментальных, для мечтателей. Это слово не для пилота 23 000 фунтов, несущих разрушение. Это слово не для тех, кто видит, как разверзается земля, стоит им пошевелить пальцем, и кто обучен убивать людей других стран, у которых Небо то же самое. Прекрасный. Любовь. Мягкий. Нежный. Мир. Спокойствие. Эти слова и мысли не для летчиков-штурмовиков, обученных действовать без эмоций, холодно в случае аварии и при уничтожении солдат, идущих по дороге. Проклятие сентиментальности - сильное проклятие. Но значения, выражаемые теми словами, всегда присутствуют, поскольку я еще не совсем превратился в машину. В мире человек/самолет я живу в атмосфере недосказанности. Фланговый самолет с алым в лучах заката инверсионным следом - вроде ничего. Летать на штурмовике - нормальная работенка. Очень плохо, что мой товарищ по комнате врезался в мишень. Этому языку учишься,- учишься тому, что можно говорить, а что нет. Я обнаружил, несколько лет тому назад, что я не отличаюсь от всех других летчиков, когда ловлю себя на мысли о том, что фланговый самолет и его след в последних лучах заходящего солнца просто прекрасен, или что я люблю свой самолет, или что моя страна - это страна, за которую я с радостью отдам свою жизнь. Я не отличаюсь. Я учусь говорить: “На одномоторном самолете летать, думаю, нормально”, и каждый летчик военно-воздушных сил точно понимает, что я горжусь тем, что я пилот реактивного штурмовика, точно так же, как любой другой гордится своей работой. Однако нет ничего отвратительнее названия “пилот реактивного штурмовика”. “Реактивный” - слово для киноафиш и нелетчиков. “Реактивный” предполагает романтический ореол, славу и искусственную болтовню человека, который ничего не знает о штурмовиках. Мне неловко от слова “реактивный”. Так что я говорю “одномоторный”, так как люди, с которыми я разговариваю, знают, что я имею в виду: я имею иногда возможность побыть наедине с облаками и, если захочу, могу лететь быстрее звука или перевернуть вверх тормашками танк, или превратить паровозное депо в покрытую облаком черного дыма груду кирпича и горячей стали. Летать на реактивном самолете - миссия блистательных киноактеров, играющих суперменов и супергероев. Летать на одномоторном самолете - нормальная работенка. Белая зубчатая стена Альп - совсем не стена для “Фоке восемь четыре”, и мы всегда пролетали над ней на высоте почти так же беззаботно, как чайка парит над морскими хищниками. Почти. Горы, даже под огромными одеялами, остры - будто огромные осколки битого стекла в снежной пустыне. Совсем не подходящее место для отказа двигателя. Колючие вершины торчат над морем перистых облаков, настолько напоминая этот пейзаж, что один летчик назвал их “Небесные острова”. Твердые скалистые острова над мягким серым ватным морем. По радио - молчание. Я летел в строю молча и глядел, как проплывают внизу острова. Три слова от ведущего: “Какие неровные, да?” Мы вместе глядели на острова. Это самые вздыбленные в мире массы гранита, постоянно грозящие лавиной. Сдвиг пластов сырого мира. Девственная, предательски ненадежная страна скатывающегося снега и обрушивающейся сверху смерти. Мир приключений для храбрецов и сверхчеловеков, которые карабкаются по горам, потому что горы существуют. Совсем не место для по-человечески слабого существа, называемого пилотом самолета, который в небе вынужден полагаться на то, что огромное число вращающихся стальных деталей будут вращаться для того, чтобы ему остаться в небе. Которое он любит. 41


Ричард Бах

“Принял”,- говорю я. Что еще говорить. Горы действительно неровные. Это всегда интересно. Внизу движется земля, наверху движутся звезды, погода меняется, и иногда, очень редко, одна из десяти тысяч частей, составляющих тело самолета, перестает нормально работать. Для летчика полет никогда не представляет опасности, ведь человек либо должен быть немного сумасшедшим, либо на него должен давить долг, иначе он не будет добровольно оставаться в положении, которое действительно считает опасным. Иногда самолеты разбиваются, летчики иногда погибают, но летать не опасно, это интересно. Было бы неплохо однажды узнать, какие мысли только мои, а какие общие для всех, кто летает на штурмовиках. Некоторые летчики привыкли высказывать свои мысли вслух, другие вообще ничего о них не говорят. Некоторые носят маски обычности и невозмутимости, и это явно - маски; некоторые носят такие убедительные маски, что я начинаю сомневаться, действительно ли эти люди возмутимы. Я знаю только свои мысли. Я могу предсказать, как я буду управлять своей маской в любом случае. В аварийной ситуации будет маска непринужденного спокойствия, рассчитанная на то, чтобы вызвать восхищение в душе любого, кто услышит по радио мой ровный голос. Это, кстати, не только моя уловка. Я разговаривал однажды с летчикомиспытателем, который рассказал мне о своем способе изображать спокойствие в аварийных ситуациях. Он вслух громко считает до десяти и только потом нажимает кнопку микрофона, чтобы выйти на связь. Если аварийный случай такой, что у него нет десяти секунд для счета, то разговоры его и не интересуют, он катапультируется. Но при менее значительных авариях к тому времени, как он сосчитает до десяти, голос его уже свыкся с аварией и звучит по радио так ровно, словно летчик делает доклад о метеоусловиях, сообщает о хорошей погоде и описывает верхушки кучевых облаков. Есть и другие мысли, о которых я не говорю. Разрушение, которое я вызываю на земле. Это не совсем согласуется с Золотым правилом морали - налететь на транспортную колонну противника и шестью тяжелыми скорострельными пулеметами в клочья разорвать грузовики или сбросить на людей напалм, или выпустить по их танкам 24 начиненные взрывчаткой ракеты, или сбросить на один из их городов атомную бомбу. Я об этом не говорю. Я пытаюсь это оправдать перед собой до тех пор, пока не наткнусь на какое-нибудь рассуждение, которое позволило бы мне все это делать без нравственных мучений. Я уже давно нашел решение, которое и логично, и истинно, и эффективно. Враг - злодей. Он хочет меня поработить и хочет покорить мою страну, которую я очень люблю. Он хочет отнять у меня свободу и диктовать мне, что и когда я должен думать и делать. Пока он поступает так со своим народом, который не возражает против такого обращения, я не против. Но ему не удастся поступать так ни со мной, ни с моей женой, ни с моей дочерью, ни с моей страной. Я убью его. Убью раньше, чем он убьет меня. Так что эти точки с ножками, сыплющиеся из остановившейся транспортной колонны перед моим пулеметом - не люди с мыслями, чувствами, любовью, как у меня. Они злодеи, и они хотят лишить меня моего образа жизни. В танке сидят не пять испуганных человеческих существ, которые начинают бормотать свои молитвы, когда я пикирую и помещаю белое пятнышко прицела на черный прямоугольник их танка. Они злодеи, и они собираются убить людей, которых я люблю.

42


Чужой на Земле

Большой палец аккуратно на пусковую кнопку ракет, белую точку на черный прямоугольник, с силой нажать. Тихое, едва слышное сш-сш из-под крыльев, и вниз направляются четыре хвоста черного дыма, которые сойдутся на танке. Вверх. Небольшое содрогание, когда мимо самолета проходит взрывная волна от разорвавшихся ракет. Они злодеи. Я готов выполнить любое задание, какое мне поручат. Но полеты - это не только война, разрушения и оправданное перед собой убийство. В развитии человека/машины события не всегда согласуются с планом, и в казармах всюду валяются журналы, посвященные авиации, в которых рассказано о многих случаях, когда человек/машина действовал не так, как задумано. На прошлой неделе я сидел в комнате отдыха в мягком кресле, обитом красным кожзаменителем, и с увлечением читал один из таких потрепанных журналов. Из него я это и узнал. Два бывалых летчика летели из Франции в Испанию на двухместном реактивном учебном самолете “Локхид Т-33”. В получасе пути от места назначения летчик на заднем сиденье протянул руку вниз, чтобы повернуть ручку, регулирующую высоту кресла, и нечаянно нажал на кнопку, выпускающую углекислый газ, надувающий одноместный резиновый спасательный плотик, спрятанный в подушке сиденья кресла-катапульты. Плотик надулся и прижал несчастного пилота к привязным ремням. Такое со спасательными плотиками случалось и раньше, и в кабинах самолетов, где есть плотики, как раз на этот случай имеется небольшой острый нож. Летчик на заднем сиденье ткнул ножом, и плотик лопнул, наполнив кабину густым облаком углекислого газа и талька. Летчик на переднем сиденье, занятый управлением самолета и не подозревающий о кризисе у него за спиной, услышал хлопок лопающегося плотика, его часть кабины тоже наполнилась белой пылью, только он принял ее за дым. Когда слышишь взрыв и кабина наполняется дымом, ты не колеблясь тут же перекрываешь подачу топлива к двигателю. Так что пилот на переднем сиденье рванул рычаг газа в положение “О”, и двигатель остановился. В суматохе у летчика сзади отсоединился шнур микрофона, и он подумал, что радио не работает. Когда он увидел, что мотор заглох, он поднял подлокотник своего кресла, нажал на спусковой крючок, катапультировался и в целости и сохранности опустился на парашюте в болото. Другой летчик остался в самолете и успешно совершил вынужденную посадку в открытом поле. Это была невероятная цепь ошибок, и мой смех вызвал вопросы у сидящих напротив. Но, рассказывая им о том, что прочитал, я откладывал это себе в памяти, чтобы вспомнить, когда сам полечу на переднем или заднем сиденье нашего “Т-33”. Когда наша курсантская группа проходила летную практику и мы только начинали первые полеты на “Т-33”, головы наши были забиты заученными нормальными и аварийными операциями так, что трудно было не запутаться. И с кем-то это должно было случиться, и случилось это с Сэмом Вудом. В самый первый раз сев в новый самолет, когда инструктор на заднем сиденье уже пристегнулся ремнями, Сэм крикнул: “Фонарь?” - предупреждая инструктора о том, что в дюйме от его плеч гидравлические поршни протолкнут по направляющим рельсам 200-фунтовый фонарь кабины.

43


Ричард Бах

“Фонарь”,- сказал инструктор. И Сэм дернул рычаг отстрела колпака. Неожиданное резкое сотрясение, облако голубого дыма, и 200 фунтов изогнутого и отполированного плексигласа пролетели 40 футов по воздуху и грохнулись на бетонное покрытие. В тот день полет Сэма был отменен. Проблемы такого рода постоянно досаждают военно-воздушным силам. Человеческая часть человека/самолета имеет столько же неполадок, как и металлическая часть, только их труднее выискивать. Бывает так, что летчик налетал 1500 часов на многих видах самолетов и считается опытным летчиком. Идя на посадку после своего 1501 часа, он забывает выпустить шасси, и его самолет едет по посадочной полосе на брюхе в море искр. Для того чтобы предотвратить посадку с убранным шасси, придумано множество изобретений и написано много тысяч слов предупреждений. Когда рычаг газа занимает такое положение, при котором недостает мощности для поддержания полета, в кабине начинает выть сигнальная сирена, и на рычаге выпуска/шасси вспыхивает красная лампочка. Это значит: “Выпусти шасси!” Но привычка - великая сила. Человек привыкает к тому, что в полете перед выпуском шасси каждый раз начинает выть сирена, и она постепенно становится похожей на водопад, который не слышат люди, живущие с ним по соседству. Когда летчик заходит на посадку, необходимо сделать доклад на диспетчерскую вышку: “Диспетчерская Шомон, ноль пятый заходит на посадку, шасси выпущено, давление в порядке”. Но доклад тоже становится привычкой. Иногда случается так, что летчика что-то отвлекает в то мгновение, в которое он обычно переводит рычаг посадочного устройства в положение “выпуск”. Когда его внимание снова обращается на посадку, шасси уже должно быть выпущено, и летчик полагает, что так оно и есть. Он бросает взгляд на три лампочки, показывающие положение посадочного устройства, и, несмотря на то, что ни одна из них не горит обычным зеленым светом, несмотря на то, что в рычаге лампочка сияет красным и воет сигнальная сирена, он докладывает: “Диспетчерская Шомон, ноль пятый заходит на посадку, шасси выпущено, давление в порядке, тормоза в порядке”. За дело взялись изобретатели и попытались в своих самолетах исключить человеческую ошибку. На некоторых указателях воздушной скорости поместили флажки, которые закрывают табло во время захода на посадку, если шасси не выпущено, так как теоретически, если летчик не увидит свою воздушную скорость, он тут же спохватится, в данном случае это значит, что он выпустил шасси. В самом смертоносном, в самом сложном существующем сейчас истребителе-перехватчике, который несет ядерные ракеты и может сбить вражеский бомбардировщик в тяжелых погодных условиях на высоте до 70 000 футов, стоит сигнальная сирена, которая звучит, словно на повышенной скорости прокручивают дуэт пикколо. Изобретатели заключили, что если этот дикий звук не напомнит летчику о том, что надо выпустить шасси, то им нечего изощряться с лампочками или шторками на приборе воздушной скорости - такой летчик им не по зубам. Каждый раз, когда я вижу, как большой серый с дельтовидными крыльями перехватчик заходит на посадку, я не могу сдержать улыбку, зная, какой пронзительный писк сейчас издает в его кабине сигнальная сирена. Вдруг в моей темной кабине тонкая светящаяся стрелка радиокомпаса резко бросается в сторону от радиомаяка Шпангдалем и возвращает меня от праздных мыслей к делу управления самолетом.

44


Чужой на Земле

Стрелка не должна была двигаться. Когда она станет поворачиваться над Шпангдалемом, то вначале начнет покачиваться, предупреждая меня. Амплитуда покачивания будет увеличиваться, и стрелка наконец развернется и укажет на нижнюю часть шкалы, как было, когда проходили Лан. Но барабан измерителя пути показывает, что я еще в 40 милях от своего первого контрольного пункта в Германии. Радиокомпас только что предупредил меня о том, что он такой же радиокомпас, как и все остальные. Он сконструирован так, чтобы показывать направление на источник низкочастотного радиоизлучения, а нет источника низкочастотного радиоизлучения мощнее, чем гроза. Я постоянно слышу такое правило и сам им пользуюсь: перистые облака означают неподвижный воздух и ровный полет. А тихо, про себя правило добавляет: если только в перистых облаках не скрывается гроза. И вот, как боксер, натягивающий перед боем перчатки, я тянусь влево и нажимаю кнопку “обогрев приемника воздушных давлений”. На правой консоли находится тумблер с табличкой “противообледенитель лобового стекла”, и правая перчатка перещелкивает его в положение “вкл.”. Я затягиваю ремень безопасности как можно туже и подтягиваю на четверть дюйма привязные ремни. У меня нет сегодня намерения специально лететь в грозу, но брезентовый мешок с замком в пулеметном отсеке напоминает мне, что задание мое не пустяковое и стоит того риска, который создает непогода. Стрелка радиокомпаса снова вертится, как бешеная. Я ищу взглядом вспышку молнии, но туча спокойна и темна. Я уже встречался с непогодой в полете, так почему это невнятное предупреждение кажется мне не таким, как остальные, таким зловещим, таким окончательным? Я замечаю, что стрелка указателя курса неподвижно стоит на отметке 084 градуса, и, по привычке, сверяю ее показания с резервным магнитным компасом. Показания удерживаемой гироскопом стрелки ни на градус не отличаются от показаний неподкупного магнитного компаса. Через несколько минут облако поглотит мой самолет, и я полечу по приборам, в одиночестве. Необычно лететь одному. Я так много летаю звеном, когда в строю две или четыре машины, что сразу одиночество во время самостоятельного полета не почувствовать, а минуты между Уэзерсфильдом и воздушной базой Шомон - не такое долгое время. Неестественно, когда можешь смотреть куда хочешь во время всего полета. Единственное удобное положение - это когда я смотрю под углом в 45 градусов налево или 45 градусов направо и вижу там гладкую обтекаемую массу ведущего самолета, вижу, как ведущий летчик в белом шлеме с затемненным стеклом смотрит налево, направо, вверх и назад, следя, чтобы на пути в небе не было других самолетов, и иногда довольно долго смотрит на мой самолет. Я слежу за ведущим внимательнее, чем первая скрипка следит за дирижером, я набираю высоту, когда он набирает высоту, поворачиваю, когда он поворачивает, и слежу за жестами его руки. В строю летят молча. Заполнять эфир радиоболтовней - значит выполнять задание непрофессионально, и в сомкнутом строю любая команда от ведущего или просьба от ведомого передается жестом руки. Было бы проще, конечно, нажать ведущему кнопку микрофона и сказать: “Звено Аллигатор, аэродинамические тормозные щитки... давай”, чем снять с рычага управления правую перчатку и, управляя левой, проделать пальцами сигнал “аэродинамические тормозные щитки”, снова поместить правую перчатку на рычаг, а пока третий ведомый передает четвер45


Ричард Бах

тому, снова положить левую перчатку на рычаг газа, поместив большой палец на тумблер аэродинамических тормозных щитков над кнопкой микрофона, и затем резко кивнуть шлемом, переключая тумблер в положение “закрыто”. Это сложнее, но более профессионально, а быть профессиональным - цель каждого человека, носящего над левым нагрудным карманом серебристые крылышки. Профессионально - хранить радиомолчание, знать все необходимое о самолете, твердо, как скала, держать место в строю, быть спокойным в случае аварии. Все желательное при управлении самолетом - профессионально. Я шучу с другими летчиками по поводу того, к чему это слово только не относят, но оно всегда уместно, и в душе я его чту. Я так стараюсь заслужить титул профессионального летчика, что после каждого полета в сомкнутом строю обливаюсь потом. После полета даже перчатки мокрые, и на следующий день они высыхают и превращаются в твердые сморщенные куски кожи. Я еще не встречал летчика, который может хорошо пролететь в строю и не вылезти затем из кабины насквозь мокрым. Однако для полета требуется лишь свободный строй. Но это непрофессионально, и пока что я убежден, что человек, который приземлился после полета строем в сухом костюме,плохой ведомый. Я никогда не встречал такого летчика и, надеюсь, не встречу, поскольку если пилоты одномоторных самолетов в чем-то и проявляют публично свой профессионализм, так это в полете строем. В конце каждого задания перед заходом на посадку совершается еще трехмильный подход в сомкнутом ступенчатом строю. В течение 35 секунд, за которые покрываются эти мили, с того момента, как ведущий нажимает на кнопку микрофона и говорит: “Ведущий звена Аллигатор, посадка на полосу один девять, третий и четвертый перестроиться”,- каждый летчик у взлетной полосы и десятки других людей на базе будут смотреть на звено. Звено на мгновение окажется в окне кабинета командира, оно будет хорошо видно с автомобильной стоянки перед магазином базы, и на звено будут смотреть посетители, будут смотреть летчики-ветераны. Три мили оно на виду. В течение 35 секунд оно на обозрении всей базы. Я говорю себе, что мне все равно, смотрят ли на мой самолет все генералы Военно-воздушных сил Соединенных Штатов, находящихся в Европе, или на меня глядит из высокой травы лишь перепелка. Важно только сохранять строй. Вот здесь я мобилизую все силы. Любая поправка, какую бы я ни делал, будет обозначена серым дымом моих выхлопных газов и отнимет одно очко от идеала - четыре ровные серые стрелы с неподвижными серебристыми обтекаемыми наконечниками. Малейшее отклонение требует немедленного исправления, иначе стрелы не будут прямыми. Вот я на дюйм отошел от ведущего - я на волосок направляю рычаг влево и убираю этот дюйм. Меня трясет в завихренном полуденном воздухе - сближаюсь с ведущим так, чтобы я трясся в том же воздухе, что и он. Эти 35 секунд требуют большего сосредоточения внимания, чем весь остальной полет. Во время предполетного инструктажа ведущий может сказать: “...и на заходе давайте просто сохранять строй, не жмитесь так, чтобы чувствовать неудобство...”. Но каждый летчик звена при этих словах улыбается про себя, он знает, что, когда настанет та половина минуты, ему будет так же неудобно, как и другим ведомым, в тесном и ровном строю.

46


Чужой на Земле

Напряжение в эти секунды нарастает так, что я уже сам начинаю думать, что не смогу держать свой самолет так близко ни секунды больше. Но секунда проходит, за ней другая, а зеленый правый навигационный огонь ведущего по-прежнему в нескольких дюймах от фонаря моей кабины. Наконец, сверкнув блестящим алюминиевым фюзеляжем, ведущий отрывается и заходит на посадку, а я начинаю считать до трех. Я захожу следом и жду. Мои колеса, касаясь твердой посадочной полосы, отбрасывают длинные хвосты голубого дыма, и я жду. Мы строем выруливаем к месту стоянки, глушим двигатели, заполняем формуляры и ждем. Мы вместе пешком идем в здание авиабазы, звеня застежками парашюта, как колокольчиками, и ждем. Иногда это случается. “Смотрелись сегодня ничего”,- скажет кто-нибудь ведущему. “Спасибо”,- скажет он. В минуту беспечности я задаю себе вопрос: стоит ли это всего? Стоит ли труд, пот, а иногда и риск, связанные с полетом в очень тесном строю, того, чтобы просто красиво смотреться при заходе на посадку? Я сравниваю риск и отдачу, и ответ у меня уже есть раньше, чем сформулирован вопрос. Стоит. Звенья из четырех машин заходят на эту полосу весь день, семь дней в неделю. Лететь так, чтобы на строй нашего звена обратил внимание тот, кто видит их сотни,- значит лететь в очень хорошем строю. В профессиональном строю. Это стоит того. Если днем полет строем - это работа, то ночью полет строем - просто каторжный труд. Но прекраснее задания в военно-воздушных силах просто не найти. Самолет ведущего тает и сливается с черным небом, и я лечу третьим ведомым, равняясь на немигающий зеленый огонь и тусклое красное свечение, заполняющее кабину и отражающееся от фонаря. Без света луны или звезд я вообще ничего не вижу, кроме его огней, и лишь принимаю на веру то, что в нескольких футах от моей кабины находится десятитонный штурмовик. Но обычно мне светят звезды. Я парю рядом с крылом ведущего, мой двигатель за спиной подражает капризному “V-8”, и я слежу за немигающим зеленым огнем, тусклым красным свечением и еле-еле заметным силуэтом самолета в свете звезд. Ночью воздух спокоен. Можно, на высоте и когда ведущий не поворачивает, немного расслабиться и сравнить далекие огни города с огнями ближе ко мне - со звездами вокруг. Они удивительно похожи. Расстояние и ночь отфильтровывают самые маленькие огни города, а высота и разреженный воздух делают так, что самые маленькие звезды перестают мерцать. Без облаков внизу трудно определить, где кончается небо и начинается земля, и не один пилот погиб из-за того, что ночь была абсолютно ясной. Нет другого горизонта, кроме всегда верного, длиной в два дюйма под круглым стеклышком рядом с двадцатью тремя другими товарищами на панели. Ночью, с высоты в 35 000 футов, мир безупречен. Нет ни мутных рек, ни почерневших лесов - ничего, кроме серебристо-серого совершенства под легким теплым дождиком звездного света. Я знаю, что белая звезда, нарисованная на борту фюзеляжа ведущего, вся в полосах масла, размазанного грязной ветошью, но если я пригляжусь, то увижу безукоризненную звезду с пятью лучами, освещенную светом звезд без лучей, среди которых мы движемся. “Тандерстрик” выглядит так, как, должно быть, выглядел в уме спроектировавшего его до того, как он принялся за земную работу - начал выводить на бумаге линии и цифры. Не47


Ричард Бах

большое произведение искусства, неиспорченное написанными краской буквами, которые днем сообщают: “люк пожарного доступа”, “подушка люка” и “осторожно - катапульта”. Он похож на аккуратную модель из серой пластмассы без пятен и швов. Ведущий резко качает вниз правым крылом, от чего зеленый огонь смазывается,- это сигнал второму занять позицию справа от ведущего, которую сейчас занимаю я. Четвертый медленно покачивается вверх-вниз в темноте у моего правого крыла, и я подаю рычаг газа совсем немного на себя и выскальзываю назад, оставляя пространство для второго. Его навигационные огни переключаются с “яркий проблесковый” на “тусклый немигающий”, до того как он начинает перестроение, так как мне проще равняться на ровный огонь, чем на проблесковый. И хотя эта процедура возникла из-за того, что летчики гибли, когда ночью летели строем с проблесковыми огнями, и для второго это обязательная операция перед тем, как он начнет перестроение, я с благодарностью думаю о том, как продумано это действие и какая мудрость лежит за этим правилом. Второй медленно продвигается на восемь футов назад и начинает поперечное перестроение за ведущим самолетом. На середине пути к своей новой позиции его самолет останавливается. Иногда при поперечном перестроении самолет попадает в струю возмущенного воздуха от реактивного двигателя ведущего, и требуется немного надавить на рычаг и педали, чтобы снова выйти в спокойный воздух, но сейчас второй остановился нарочно. Он заглядывает в сопло ведущего. Оно светится. От темного яблочно-красного на краю до ярко-розового, ярче освещения кабины на полной мощности; сопло живет, излучает свет и тепло. В глубине двигателя находится вишнево-красный ротор турбины, и второй смотрит, как он вращается. Лопатки вертятся, словно спицы колеса повозки, и каждые несколько секунд из-за стробоскопического эффекта кажется, что они начинают вертеться в обратном направлении. Второй повторяет про себя: “Так вот как она работает”. Он не думает об управлении или о семи милях холодного черного воздуха, отделяющих его самолет от холмов. Он наблюдает, как работает красивая машина, и для этого останавливается в струе ведущего. Я вижу, как красное сияние отражается от лобового стекла и от белого шлема. В немыслимой тишине ночи тихо раздается голос ведущего: “Второй, давай перестраивайся”. Шлем второго резко поворачивается, и мне на мгновение видно его лицо в красном сиянии сопла. Затем его самолет быстро скользит в сторону и занимает освобожденное мной место. Свечение на лобовом стекле исчезает. Во время всех полетов звеном, только когда я лечу вторым, у меня есть возможность видеть двигатель, пропитанный таинственным светом. Единственный случай, когда еще я могу видеть огонь в турбине - это в момент запуска двигателя, когда я оказываюсь в самолете, стоящем позади другого самолета, летчик которого нажимает на кнопку стартера. Тогда в течение десяти или пятнадцати секунд я вижу слабое вьющееся желтое пламя, текущее между турбинными лопатками, которое затем исчезает, и сопло снова становится темным. Новые самолеты с внешним сгоранием красуются пламенем при каждом взлете, их ревущие снопы огня видны даже в полдень. Но тайный вращающийся жар внутри двигателя “Тандерстрика” ночью - это зрелище, которое доводится видеть немногим, почти священное 48


Чужой на Земле

зрелище. Я держу его у себя в памяти и думаю о нем другими ночами, на земле, когда на небе не так много прекрасного. Рано или поздно, неизбежно наступает время, когда надо снова садиться на полосу, ждущую нас в темноте, и работа, связанная с посадкой строем ночью, оставляет мало возможностей для раздумий об изяществе и простой красоте моего самолета. Я лечу, равняясь на немигающий огонь, стараюсь облегчить задачу четвертому у моего крыла и сосредотачиваюсь на том, чтобы держать свой самолет там, где ему следует быть. Но даже тогда, во время сложного и напряженного дела - управления штурмовиком в 20 000 фунтов в нескольких футах от другого, в точности такого же, одна часть моего сознания продолжает думать о самых далеких от дела предметах и готова предложить для рассмотрения самые неподходящие темы. Я чуть приближаюсь ко второму и слегка сбавляю мощность, потому что он поворачивает в мою сторону, и чуть больше давления на рычаг управления, чтобы удержать самолет в полете при низкой воздушной скорости,- и позволить ли дочке завести пару сиамских котят? Перед глазами ровно горит зеленый навигационный огонь, и я большим пальцем левой руки давлю на тумблер, чтобы убедиться, что рычажок тумблера аэродинамических тормозных щитков находится в крайнем положении, и вот добавляю чуть-чуть мощности, всего полпроцента, и тут же снова убираю ее, и правда ли, что они лазают по занавескам, как мне говорили? Если лазают по занавескам, то никаких котов. Рычаг управления немного вперед, немного крен вправо, чтобы отойти на один фут, вообще-то они красивые коты. Голубые глаза. Быстрый взгляд на топливомер, 1300 фунтов, проблем нет; интересно, как там себя чувствует четвертый у моего крыла, сегодня не должно быть для него трудно, во всяком случае иногда ночью лучше летать четвертым, больше ориентиров для равнения. Интересно, поедет ли Джин Ливан сегодня на поезде на выходные в Цюрих. Я уже пять месяцев в Европе и еще не видел Цюриха. Осторожно, осторожно, не подходить слишком близко, спокойнее, отойти на один-два фута. Где посадочная полоса? Уже должны скоро подойти к огням посадочной полосы. Равняться по крылу второго, когда он выровняется. Ничего сложного. Просто держись на одном уровне с его крыльями. Добавить мощности... так держать. Держать как есть. Если он сдвинется на дюйм, тут же подкорректируйся. Вот вышли на курс перед посадкой. Подтянуться. Ночью, наверное, никто не смотрит. Не важно. Мы всего лишь группа навигационных огней в небе; прижмись к крылу второго. Теперь плавнее, плавнее ради четвертого. Извини за этот толчок, четвертый. “Ведущий пошел”. Вот огонь ведущего совершает вираж перед заходом на посадку. Кажется, всю ночь летал, глядя на эту лампочку. Еще немного прижаться ко второму. Так держать еще три секунды. “Второй пошел”. Напряжения больше нет. Только считать до трех. Почти все, четвертый. Еще несколько минут, и можем повесить себя на просушку. Нажать кнопку микрофона. “Третий пошел”. Не важно, какие у них глаза, если лазают по занавескам, то в моем доме они жить не будут. Шасси выпустить. Закрылки убрать. Ведущий уже за ограждением. Иногда удается обманом заставить себя думать, что это симпатичный самолет. Кнопку нажать. “Третий пошел на посадку, три зеленые, давление и тормоза”. Проверить тормоза, просто чтобы не сомневаться. Да. Тормоза в норме. У этого самолета хорошие тормоза. В спокойную погоду берегись струи от двигателя. Лучше добавить на посадке еще три узла на 49


Ричард Бах

случай, если воздух неровный. Вот ограждение. Нос приподнять и приземляться. Интересно, у всех взлетно-посадочных полос в конце ограждение? Не могу представить себе их без него. Помехи от струи слабые. Сели, самолетик. Неплохо поработали сегодня. Ручку выпуска тормозного парашюта на себя. Нажать разок на тормоза, слегка. Пробег закончен, тормознуть, чтобы свернуть с полосы. Отбросить парашют. Догнать ведущего и второго. Спасибо за то, что подождал, ведущий. Полет очень даже неплох. Очень даже. Ни на какую другую работу в ВВС я бы не согласился. Фонарь открыть. Воздух теплый. Хорошо здесь внизу. Меня хоть выжимай. Я над Люксембургом. Барабан, показывающий расстояние, плавно крутится, будто он соединен передачей с секундной стрелкой бортовых часов. До Шпангдалема двадцать восемь миль. Мой самолетик чиркает по верхушке облака, и я начинаю переходить на полет по приборам. Вероятно, есть еще несколько минут, прежде чем я погружусь в облако, но к сверке приборов лучше приступить заранее. Воздушная скорость 265, высота 33 070 футов, стрелка указателя поворота - по центру, вертикальная скорость - набор высоты сто футов в минуту, самолетик указателя положения в пространстве чуть задирает нос, указатель направления 086 градусов. Звезды над головой еще ярки и беззаботны. Звездой хорошо быть потому, что никогда не надо цолноваться из-за гроз. Стрелка радиокомпаса снова в агонии кидается вправо. Это напоминает мне о том, что на плавный полет рассчитывать не придется. Может быть, синоптик все-таки не совсем ошибся. На юго-востоке мерцает далекая молния, и тонкая стрелка содрогается; она - палец, с ужасом показывающий на вспышку. Помню, как я впервые услышал об этой особенности радиокомпаса. Я тогда удивился. Самое худшее, что может сделать радионавигационная станция! Летишь по стрелке, как и должен делать, и оказываешься в центре самой сильной на сто миль вокруг грозы. Да кто же разрабатывает навигационное оборудование, которое так работает? И кто, кстати, его покупает? Каждая компания, изготавливающая низкочастотное радиооборудование - ответ на первый вопрос. Военно-воздушные силы Соединенных Штатов - ответ на второй. По крайней мере, мне честно рассказали об этой небольшой эксцентричности, прежде чем выпустили в первый слепой полет. Когда он нужен мне больше всего - в плохую погоду,- на радиокомпас меньше всего надежды. Лучше лететь, вычисляя расстояние по времени, чем следовать этой тонкой стрелке. Я рад, что новинку, TACAN, молнии не раздражают. Может, даже и хорошо, что сегодня у меня нет флангового. Если бы я действительно приблизился к краю грозы, ему нелегко было бы держать строй. Это как раз то, что я никогда не пробовал: полет звеном во время грозы. Самое близкое к этому было во время показательных полетов на авиашоу, которые эскадрилья совершала в День вооруженных сил, незадолго до призыва. Можно всегда заранее рассчитывать на то, что в тот день будет самый неспокойный воздух в году. Должны были лететь все самолеты эскадрильи Национальной гвардии - один гигантский строй из шести ромбов по четыре машины “F-84F”. Меня удивило, сколько желающих ехать бампер к бамперу в летнюю жару за тем, чтобы увидеть, кроме статичной экспозиции, как летают старые военные самолеты. Наши самолеты выстроены длинной шеренгой напротив скамей, установленных по случаю этого дня на бетонной площадке. Я стою перед всеми на солнце по стойке вольно 50


Чужой на Земле

перед своим самолетом и гляжу на людей, ждущих красной ракеты - сигнала к началу. Если все эти люди решились на то, чтобы в толчее проехать столько миль на жаре, почему они не поступили на службу в военно-воздушные силы и сами не летают на самолетах? Из каждой тысячи находящихся здесь 970 вполне смогли бы управлять этим самолетом. Но они предпочитают наблюдать. Негромкое “поп”, и из сигнального пистолета Вери, старшего адъютанта, стоящего рядом с принимающим парад генералом, взвивается яркая красная ракета. Ракета прочерчивает дымом длинную дугу, и я начинаю быстро двигаться, в равной степени как для того, чтобы спрятаться от взглядов толпы, так и для того, чтобы пристегнуться к самолету одновременно с двадцатью тремя другими летчиками в двадцати трех других самолетах. Я засовываю ноги в колодцы рулевых педалей, бросаю взгляд на длинную ровную шеренгу самолетов и летчиков слева от меня. Справа никого нет, я лечу на самолете номер 24, лечу замыкающим в последнем ромбе. Я защелкиваю застежки парашюта и тянусь за привязными ремнями, старательно избегая давящего пристального взгляда толпы людей. Если им так интересно, почему же сами еще не выучились летать? Секундная стрелка бортовых часов подходит к двенадцати, двигаясь в согласии с секундными стрелками двадцати трех других бортовых часов. Это вроде танца: синхронное представление, даваемое летчиками, которые обычно дают сольные представления по своим свободным выходным. Батарея “вкл.”. Ремень безопасности застегнут, кислородные шланги подсоединены. Секундная стрелка касается точки в верхней части циферблата. Тумблер стартера на “пуск”. Сотрясение моего стартера - лишь крохотная часть общего взрыва двух дюжин стартеров газовых турбин. Это довольно громкий звук, когда заводится двигатель. Первые ряды зрителей попятились назад. Но это как раз то, что они пришли послушать: звук этих двигателей. За нами поднимается твердый вал чистого жара, который напускает рябь на деревья на горизонте, плавно идет вверх и растворяется в пастельном небе. Тахометр доходит до 40 процентов оборотов, и я снимаю свой белый шлем с удобной подставки на дуге фонаря, в футе от моей головы. Застегнуть ремешок под подбородком (сколько раз я слышал рассказы о летчиках, которые теряли шлемы, когда катапультировались с расстегнутым ремешком?), селектор преобразователя на “норм.”. Если бы воздух сегодня был абсолютно спокоен, я бы все равно был окружен вихрями от реактивных струй двадцати трех других самолетов, находящихся в строю впереди меня. Но день уже жаркий, так что и первый самолет в строю, самолет командира эскадрильи, в полуденном июльском воздухе после взлета будет сильно трясти. В таком воздухе я буду полагаться на ведущего звена, на то, что он, чтобы избежать струи, будет двигаться ниже уровня других самолетов, но никак не избежать струи, которая будет проноситься вдоль полосы, когда я буду отрываться от земли рядом с третьим звена “синих”, после того как все остальные самолеты уже пробежали по белому бетону полторы мили. После взлета командира эскадрильи разбег каждого последующего самолета из-за реактивных струй предыдущих самолетов будет все длиннее, воздух, в котором они полетят, будет горячим и клубящимся: он прошел сквозь целый ряд камер сгорания и перемолот турбинными лопатками из нержавеющей стали. Мой разбег будет самым длинным, и мне придется потрудиться, чтобы 51


Ричард Бах

в этих воздушных вихрях сохранить равнение на крыло третьего. Но сегодня это моя работа, и я это сделаю. Слева от меня, на другом фланге шеренги самолетов, командир эскадрильи толкает рычаг газа от себя и начинает выруливать. “Эскадрилья “Ястреб”, доложить о готовности”,- звучит в двадцати четырех радиоприемниках, в сорока восьми мягких наушниках. “Ведущий А Красный готов”. “А Красный второй”,- докладывает его фланговый. “Третий”. “Четвертый”. Длинная череда профильтрованных голосов и щелчков нажатия кнопок микрофонов. В кабинах, в одной за другой, рычаг газа идет вперед, штурмовики один за другим разворачиваются налево и направляются за самолетом командира эскадрильи. Доходит очередь до ведущего моего звена. “Ведущий Б Синий”,- докладывает он, выруливая. Его зовут Кэл Уиппл. “Второй” - Джин Айван. “Третий” - Эллен Декстер. Наконец я нажимаю кнопку микрофона. “Четвертый”. И тишина. Больше никого нет после замыкающего шестого звена. Длинная очередь самолетов быстро выруливает к взлетно-посадочной полосе три ноль, и первый самолет проезжает далеко вперед по полосе, давая место множеству своих ведомых. Огромный строй спешит занять место за ним, так как времени на ненужные перестроения не отведено. Двадцать четыре самолета на одной полосе одновременно, редкое зрелище. Я, когда занимаю место у крыла третьего, нажимаю на кнопку микрофона, останавливаюсь и веду короткую личную беседу с командиром эскадрильи: “Б Синий к взлету готов”. Как только он меня слышит, этот человек в блестящем самолете с маленькими шитыми дубовыми листками на погонах летного комбинезона, он толкает рычаг газа вперед и произносит: “”Ястреб”, разгон двигателей”. Совсем не обязательно, чтобы все двадцать четыре самолета разогнали свои двигатели до 100 процентов оборотов в один и тот же момент, но это создает очень впечатляющий звук, а это как раз то, что сегодня хотят услышать люди на трибунах. Две дюжины рычагов идут вперед до отказа. Даже когда фонарь закрыт и на голове шлем и наушники, рев очень громок. Небо чуть темнеет, и, окруженные массивным громом, сотрясающим деревянные трибуны, люди смотрят, как от конца полосы поднимается огромное облако выхлопных газов над сверкающими кольями - высокими наклонными стабилизаторами эскадрильи “Ястреб”. Меня трясет и качает на стойках шасси от струй других самолетов, и я замечаю то, чего и ожидал: мой двигатель не набирает своих обычных 100 процентов оборотов. Набрал на секунду, но, как только ревущий жар других самолетов достиг моих воздухозаборных отверстий, обороты упали до немногим меньше 98 процентов. Это хороший показатель того, что воздух за пределами моей маленькой кабины с кондиционером нагрелся. “Ведущий А Красный начал разбег”. Самые первые два кола отделяются и начинают медленно отдаляться от леса кольев, и эскадрилья “Ястреб” оживает. Длинная секундная 52


Чужой на Земле

стрелка отсчитывает пять секунд, и следом начинает движение “А Красный” третий, вместе с четвертым. Я сижу выпрямившись в кабине и смотрю, как далеко впереди первые самолеты эскадрильи отрываются от земли. Первые самолеты отрываются от земли, словно они устали от нее и рады оказаться снова у себя дома, в воздухе. Шлейфы их выхлопных газов кажутся темными, когда я смотрю вдоль них, и я с улыбкой думаю, не придется ли мне управлять по приборам в дыму от других самолетов, когда начну разгоняться вместе с третьим. Разгоняются пара за парой. Восемь, десять, двенадцать... я жду и смотрю на счетчик оборотов, упавших теперь до 97 процентов на полном газу, и надеюсь на то, что смогу не отстать от третьего и, как следует мне, оторвусь от земли вместе с ним. Проблема у нас одна, так что трудностей не будет, кроме очень длинного разбега. Я оглядываюсь на третьего, готовый кивнуть ему: “Все нормально”. Он наблюдает, как взлетают другие самолеты, и не смотрит на меня. Смотрит, как они поднимаются... шестнадцать, восемнадцать, двадцать... Полоса перед нами под низким облаком серого дыма почти пуста. Барьер на другом конце бетонной полосы даже не виден в клубах жара. Но, если не считать неожиданной бортовой качки, предыдущие звенья отрываются от земли без трудностей, хотя и проходя над барьером со все меньшим зазором. ...Двадцать два. Третий смотрит наконец на меня, и я киваю: “Все в порядке”. Ведущий и второй звена “Б Синий” уже пять секунд катятся по бетонной полосе, третий прислоняет шлем к подголовнику кресла-катапульты, резко кивает, и мы, последние из эскадрильи “Ястреб”, отпускаем тормоза. Лево руля, право руля. Через стабилизатор, через рулевые педали я чувствую турбулентность на взлетной полосе. Долго приходится набирать воздушную скорость, и я рад тому, что у нас в распоряжении для разбега вся полоса. Самолет третьего слегка покачивается, тяжело катясь по неровностям в цементе. Я иду следом, словно трехмерная блестящая алюминиевая тень, подпрыгивая, когда он подпрыгивает, несясь вперед вместе с ним, медленно набирая воздушную скорость. Ведущий и второй “синих”, должно быть, уже отрываются от земли, однако я не свожу взгляда с третьего и этого не вижу. Либо они уже взлетели, либо врезались в барьер. Сейчас это самый длинный разбег, какой я видел у “F-84F”, пройдена уже отметка 7600 футов. Вес самолета третьего только что перешел с шасси на крылья, и мы плавно поднимаемся в воздух. Совершенно невероятное физическое явление-12 тонн доверяются воздуху. Но раньше это срабатывало, должно сработать и сегодня. Третий смотрит вперед, и в этот раз я рад тому, что мне нельзя отрывать взгляд от его самолета. Барьер хочет зацепить наши колеса, и до него всего сто футов. Третий вдруг резко идет вверх, и я следую за ним, сильнее, чем нужно, вытягивая на себя рычаг управления, заставляя самолет набирать высоту, когда он еще не готов лететь. Шлем в кабине в нескольких футах от меня кивает один раз, не поворачиваясь. Я протягиваю руку и перевожу рычаг посадочного устройства в положение “убрано”. Внизу мелькает барьер, в ту же секунду, как я коснулся рычага посадочного устройства. Прошли с зазором в десять футов. Хорошо, думаю я, что я не был в строю двадцать шестым. Шасси быстро убирается, и фон за третьим меняется с ровного цемента на неровное, смазанное, поросшее кустарником поле. Теперь мы определенно намерены лететь. Турбу53


Ричард Бах

лентность, что довольно удивительно, не прошла - мы разбегались дольше всех, взлетели ниже всех и сейчас летим в плотных воздушных вихрях. Немного повернуть направо и вниз, чтобы как можно скорее сблизиться с ведущим “синих” и вторым. Но этот поворот - не моя забота, я лишь равняюсь на крыло третьего, а он уж думает обо всех маневрах, чтобы подстроиться. Беспокойства долгого разбега оставлены позади вместе с барьером, и теперь, после отрыва от земли, мне кажется, будто я сижу в мягком кресле на земле в комнате отдыха. Начинается знакомая рутина полета в строю. Здесь, за деревьями, вдали от зрителей, держать строй можно свободнее. Придется еще немало поработать, когда будем совершать заходы над базой. Вот краем глаза замечаю, как подплывают ведущий “синих” и второй, четко придвигаясь сверху к левому крылу третьего. Вокруг них серебристые вспышки и силуэты - масса обтекаемого металла, называемая эскадрильей “Ястреб” - занимают места, начерченные мелом на еще не вытертой зеленой доске в комнате инструктажа. Каждая морщина этого гигантского строя была разглажена во время тренировочного полета, и выучка сказывается сейчас, когда колонны четверок перестраиваются в ромбы, ромбы строятся в клинья, а клинья становятся непобедимым гигантом - эскадрильей “Ястреб”. Я проскальзываю в промежуток между вторым и третьим, прямо позади ведущего “синих”, и продвигаю свой самолет вперед до тех пор, пока сопло ведущего не начнет зиять черной дырой в десяти футах от моего лобового стекла и я не почувствую через рулевые педали вихри от его реактивной струи. Теперь я забываю о третьем и лечу в колонну за ведущим, время от времени подправляя рычаг управления и реагируя на удары вихрей на рулевых педалях. “Эскадрилья “Ястреб”, выйти на связь на канале девять”. Ведущий “синих” слегка рыскает, и, как другие пять ромбов в небе, ромб звена “Б Синий” слегка разбредается на мгновение, пока летчики перещелкивают селекторы радиостанций на 9 и производят проверку кабины после взлета, как того требует инструкция. Я переключаю тумблер перед сектором рычага газа, и сбрасывающиеся баки под крыльями начинают подавать топливо в главный топливный бак в фюзеляже и оттуда к двигателю. Давление кислорода 70 на квадратный дюйм, сигнальная лампочка мигает в такт с моим дыханием, стрелки приборов двигателя в пределах зеленых секторов. Заслонки укрытия двигателя оставляю открытыми, а шнур парашюта пристегнутым к карабину аварийного троса. Мой самолет к воздушному представлению готов. В строю есть, наверное, самолеты, в которых не все работает как следует, но, если только трудности не серьезные, летчики оставляют свои проблемы при себе и докладывают после проверки кабины, что все в норме. Сегодня было бы слишком неудобно вернуться на базу и перед такой огромной аудиторией совершить вынужденную посадку. “Б Синий ведущий в порядке”. “Второй”. “Третий”. Я нажимаю кнопку. “Четвертый”. Обычно проверка была бы дольше, каждый летчик докладывал бы о давлении и количестве кислорода, о том, хорошо или плохо подают топливо сбрасывающиеся баки, но когда 54


Чужой на Земле

в воздухе столько самолетов, даже сама проверка займет несколько минут. На инструктаже договорились проверку производить как обычно, а докладывать только позывными. После моего доклада шесть ведущих самолетов покачивают крыльями, и шесть ромбов снова смыкаются, образуя показательный строй. Мне не часто доводится летать замыкающим в строю ромба, так что я поближе подвигаю свой самолет под сопло ведущего, чтобы с земли казалось, что я летаю здесь всю жизнь. Чтобы определить, хорошо ли держал свое место в строю замыкающий, нужно, когда он будет садиться, посмотреть на его вертикальный стабилизатор. Чем чернее его стабилизатор от выхлопных газов ведущего, тем лучше он держал строй. Я на мгновение занимаю позицию, которую буду держать во время заходов над базой. Когда я начинаю чувствовать, что позиция правильная, черная зияющая дыра сопла ведущего становится мерцающим чернильным диском в шести футах от моего лобового стекла и на один фут выше моего фонаря. Мой вертикальный стабилизатор в гуще его реактивной струи, и я немного убираю нагрузку с рулевых педалей, так как они начинают не очень приятно вибрировать. Если можно было бы вообще убрать сапоги с педалей, я бы убрал, но в наклонных туннелях, ведущих к педалям, некуда переставить ноги, и я должен терпеть вибрацию, которая означает, что стабилизатор чернеет от сгоревшего Jp-4. Я слышу глухой непрерывный гул закрученного вихрем воздуха, бьющегося о руль поворота. В этом потоке самолет не очень хорошо слушается управления, и не очень приятно лететь, когда хвост, как спинной плавник, втиснут в жаркую струю от турбины ведущего “синих”. Но это положение, в котором я должен лететь, чтобы звено “Б Синий” было сомкнутым и безупречным ромбом; а людям, которые будут смотреть, мои проблемы неинтересны. Я сдвигаю рычаг газа на дюйм назад, затем снова вперед, рычаг управления чуть-чуть отклоняю вперед и отхожу назад и вниз, занимая более свободное положение. Второй и третий используют время, пока эскадрилья “Ястреб” совершает широкий разворот, на то, чтобы проверить свои собственные позиции. Воздух возмущен, самолеты трясутся и вздрагивают, но смыкаются за ведущим. Для того чтобы образовать сомкнутый строй, они должны так подойти к ведущему, что их крылья оказываются в потоке воздуха, возмущенном крыльями ведущего. Хотя этот воздух и не так возмущен, как жар, бьющий в мой хвост, в нем труднее управлять самолетом, так как это сила неуравновешенная и постоянно меняющаяся. На скорости в 350 узлов воздух тверд как листовая сталь, и я вижу, как элероны у концов крыльев быстро колеблются вверх-вниз, когда второй и третий борются за то, чтобы удержаться в строю. Во время обычного полета строем их крылья совсем немного не доставали бы до потока воздуха, стекающего с крыльев ведущего, и они могли бы долго лететь в этом положении, управляя как обычно. Но это - показательный полет, а для показательного полета надо поработать. Второй и третий явно убедились в том, что смогут удержать хороший строй во время заходов над базой, так как почти одновременно вернулись в положение обычного строя. Попрежнему они смотрят только на ведущего и попрежнему трясутся и вздрагивают в завихренном воздухе. Через каждые несколько секунд звено врезается в невидимый вихрь, поднимающийся от вспаханного поля внизу, и это удар как о твердый предмет. У меня на мгновение мутнеет в глазах, и я благодарю привязные ремни.

55


Ричард Бах

Вот что такое лето на воздушной базе: не пекущее солнце, толпа в бассейне и тающее мороженое, а тряска и удары о завихренный воздух каждый раз, когда я хочу занять место в сомкнутом строю. Широкий круг завершен, и эскадрилья “Ястреб” начинает снижаться для того, чтобы пролететь над базой на высоте в 500 футов. “”Ястреб”, сомкнись”,- раздается голос ведущего звена “А Красный”. Мы смыкаемся, и я приподнимаю свой самолет так, чтобы снова затолкнуть руль высоты в бурную струю из двигателя моего ведущего. Когда строй заканчивает снижение, в трех милях от толпы у взлетно-посадочной полосы, я смотрю на высотомер. Один быстрый взгляд: 400 футов над землей. Ведущий клин ромбов сейчас на высоте в 500 футов, а мы летим на 100 футов ниже их. Я - замыкающий, и высота - не мое дело, но любопытно. Сейчас, на этих трех милях до базы, на нас смотрит американский народ. Они хотят знать, как хорошо управляют самолетами нестроевые летчики Военно-воздушных сил. Четкие ромбы эскадрильи блестят на солнце, и даже из центра звена “Б Синий” строй кажется ровным и плотным. Я снова в уме повторяю старую аксиому о том, что нужно трястись в одном воздухе с ведущим, и думаю об этом не я один. Второй и третий придвинули свои крылья опасно близко к гладкому фюзеляжу ведущего, и мы встречаем неровности воздуха, как встречала бы неровности на накатанном снегу команда бобслеистов. Удар. Четыре шлема вздрагивают, четыре пары жестких крыльев слегка пружинят. Мой руль поворота полностью в струе ведущего, и педали сильно трясутся. Этот жесткий вихрь из турбины должен казаться громким даже тем, кто стоит на земле, у трибун. Держать плавнее. Держать ровнее. Держать ближе. Но людям на цементном поле еще вообще не слышен рев, от которого пляшут рулевые педали. Они видят на северном горизонте небольшое облачко серого дыма. Оно вытягивается и превращается в полный колчан серых стрел, выпущенных одновременно из одного лука. Никакого звука. Стрелы растут, а люди на земле смотрят и спокойно переговариваются. Наконечники стрел пронзают воздух со скоростью в 400 узлов, но с земли кажется, что они повисли в застывшем прозрачном меду. Вдруг, когда бесшумный строй достигает конца взлетно-посадочной полосы в четверти мили от трибун и даже глаза присутствующего генерала улыбаются про себя под солнцезащитными очками, мед становится просто воздухом, а 400 узлов - уже сотрясающий землю взрыв двадцати четырех зарядов бризантной взрывчатки. Люди счастливо морщатся в нахлынувшем реве и смотрят, как по небу проносятся ромбы, четкие и изящные. В одно мгновение люди на земле убеждаются, что самолеты Гвардии не ржавеют на земле, а это как раз то, в чем мы и хотим их убедить. С ревом, меняющим свой тон согласно эффекту Допплера, мы мелькаем мимо трибун и уже кажемся людям вереницей уменьшающихся точек, тянущих за собой две дюжины тонких серых вымпелов. Наш звук затихает так же быстро, как и появился, и на земле снова тихо. Но мы по-прежнему, после того как прошли над толпой, летим строем. Звено “Б Синий” и эскадрилья “Ястреб” точно так же находятся вокруг меня, как находились все утро. Рев, на миг полоснувший по людям, для меня не меняющийся, постоянный фон. Единственное изменение в строю эскадрильи после того, как она пересекла поле, это то, что строй делается 56


Чужой на Земле

немного свободнее, и бобслеисты встречают неровности с промежутком в десятую долю секунды, а не в одно и то же мгновение. Во время разворота для второго захода над базой я перестраиваюсь вместе с ведущим звена “Б Синий”, и теперь наше звено образует угол гигантского куба из самолетов. Независимо от места в строю, по нашим самолетам бьют воздушные вихри, а по моему вертикальному стабилизатору грохочет реактивная струя. Я думаю о предстоящем приземлении и надеюсь, что на взлетно-посадочной полосе подул ветерок и что он снесет выхлопные струи с пути к тому времени, как мой самолет начнет снижение для посадки. Может быть, они не хотят быть летчиками? С чего это я взял? Конечно, они хотят быть летчиками. Однако смотрят с земли, вместо того чтобы лететь фланговыми в звене “Б Синий”. Единственная причина того, что они сегодня смотрят, а не летают, это то, что они не знают, чего лишаются. Разве есть работа лучше, чем управлять самолетом? Если бы в ВВС летчики летали весь день, я бы стал штатным офицером, когда предлагалась такая возможность. Мы снова смыкаем свои самолеты, делаем второй заход, перестраиваемся для последнего захода и выполняем его в ухабистом воздухе над полем. Затем, сделав большой круг, вне поля зрения людей у полосы, звенья одно за другим отделяются от общего строя, ромбы перестраиваются в строй уступами вправо, и самолеты, пролетев по прямой по жесткому завихренному воздуху, делают вираж и заходят на посадку. Это работа, и работа нелегкая. Стрелку, показывающую ускорение силы тяжести, забрасывало за цифру 4. Но ради тех мгновений, когда люди смотрели на эту часть резерва ВВС и радовались за него, стоило потрудиться. Ведущий “А Красный” выполнил еще одну часть своей работы. Это было несколько месяцев тому назад. Сейчас же, в Европе, наша эскадрилья не для шоу, а для дела, для войны. Строй из четырех машин свободен и удобен, когда на него не смотрят, и летчики просто поддерживают строй, не посвящая все мысли и мельчайшие действия демонстрационному полету. Набрав высоту, мы ждем, когда ведущий самолет качнет крыльями, и тогда размыкаемся еще больше, образуя тактический строй. Третий и четвертый взбираются на высоту в тысячу футов над ведущим и вторым; каждый ведомый немного отстает, так чтобы видеть и небо вокруг, и самолет, который он защищает. В тактическом строю и во время учебного боя ответственность строго разделена: ведомый прикрывает ведущего, верхнее звено прикрывает нижнее, ведущие отыскивают цели. Летать на высоте инверсионных следов - это легко. Все другие следы, кроме наших четырех - неопознанные самолеты. Во время войны, когда они обнаружены, то становятся либо неопознанными самолетами, за которыми надо следить, либо противниками, называемыми “бандитами”, которых нужно оценить и, иногда, атаковать. “Иногда”, потому что наши машины не рассчитаны на то, чтобы на высоте завязывать бой с вражескими самолетами и уничтожать их. Это работа “F-104”, канадских “Марк Сикс” и французских “Мистер”. Наш “Тандерстрик” - штурмовик, сделанный для того, чтобы нести бомбы, ракеты и напалм против наземного врага. Мы атакуем вражеские самолеты только в том случае, если они легкая мишень: транспортные самолеты, низкоскоростные бомбардировщики и винтовые штурмовики. Не совсем честно и не очень спортивно нападать только на слабого противника,

57


Ричард Бах

но мы не можем тягаться с новейшими вражескими самолетами, специально рассчитанными на уничтожение штурмовиков. Но мы отрабатываем воздушный бой на тот день, когда при подходе к цели на нас набросятся вражеские штурмовики. Если часов тренировок хватит хотя бы на то, чтобы успешно уклониться от более мощного штурмовика, то эти часы уже не пропадут даром. К тому же учения интересны. Вот они. Два “F-84F” внизу, в 60 градусах слева по курсу, широкими кругами набирают высоту инверсионного следа, поднимаются, как аквариумные рыбки за кормом на поверхность. На высоте 30 000 футов ведущее звено начинает образовывать след. Верхнего звена нигде не видно. Я - “Динамит Четыре”, и я наблюдаю за ними со своей высоты. Движение замедленно. Повороты на высоте широки, плавны, так как от слишком большого крена и ускорения силы тяжести самолет в разреженном воздухе потеряет скорость, а воздушная скорость - это самое ценное, что я имею. В бою воздушная скорость - золото. Целые книги исписаны правилами, но одно из самых важных - “не теряй “Махи”. Имея скорость, я могу обыграть противника маневром. Могу спикировать на него сверху, выстрелить, снова уйти вверх, приготовиться к следующей атаке. Без воздушной скорости я даже не смогу набрать высоту, я буду просто беспомощно болтаться на одной высоте, как утка в пруду. Я докладываю о неопознанных самолетах третьему, ведущему моего звена, и оглядываюсь, отыскивая других. Когда первые вражеские самолеты обнаружены, обязанность ведущего - следить за ними и спланировать атаку. А моя обязанность - искать другие самолеты и прикрывать ведущего. Когда я ведомый, сбивать вражеский самолет - не мое делр. Мое дело прикрывать того, кто сбивает. Я разворачиваюсь вместе с третьим, проходя у него за хвостом вначале в одну сторону, затем в другую, и все смотрю и смотрю. И вот они. Спустившись ниже уровня образования инверсионного следа, сверху со 150 градусов справа по курсу приближается пара обтекаемых точек. Они заходят нам в хвост. Я нажимаю кнопку микрофона. “”Динамит Третий”, неопознанные самолеты наверху сто пятьдесят градусов справа”. Третий продолжает поворот, прикрывая ведущего звена “Динамит”, атакующего ведущего звена неопознанных самолетов, набирающих высоту. Приманки. “Следи за ними”,- говорит он. Я слежу, вывернувшись в кресле так, что макушка шлема касается фонаря. Те двое рассчитывают на внезапность и только сейчас, имея в избытке воздушную скорость, начинают отбрасывать след. Я жду их, следя за тем, как они сближаются с нами, идут следом. Это “F84”. Мы летаем лучше. У них нет шансов. “”Динамит Третий”, направо!” На этот раз ведомый дает команду ведущему, третий совершает крутой вираж, но так, чтобы не потерять воздушную скорость. Я следую за ним, стараясь быть на внутренней стороне разворота и наблюдая за атакующими. Они летят слишком быстро и не могут повернуть с нами. Их проносит дальше. Тем не менее они довольно сообразительны, поскольку тут же снова уходят вверх, преобразуя свою воздушную скорость в высоту для следующего захода. Но они потеряли внезапность, на которую рассчитывали, а мы на полном газу набираем воздушную скорость. Бой начался.

58


Чужой на Земле

Бой в воздухе походит на суетню мальков вокруг погружающейся крошки хлеба. Он начинается на большой высоте и, исчерчивая небо вдоль и поперек серыми следами, медленно опускается все ниже и ниже. Каждый поворот означает все новую потерю высоты. Уменьшение высоты означает, что самолеты могут разворачиваться круче, быстрее набирать скорость, не терять скорость при большем ускорении силы тяжести. Бой все кружит и кружит; тактические приемы и команды: ножницы, оборонительные вилки, горки и “Третий, отходи вправо!”. Я даже не нажимаю на спусковой крючок. Я наблюдаю за другими самолетами, и, когда третий приковывает взгляд к вражескому самолету, я - единственный в звене, кто следит за опасностью. Третий полностью поглощен атакой, доверяя мне защиту от вражеских самолетов. Если бы я хотел, чтобы его убили в бою, я бы просто перестал смотреть по сторонам. Во время воздушного боя я больше чем когда-либо - думающий мозг живой машины. Нет времени вертеть головой в кабине, смотреть на приборы или тумблеры. Я бессознательно двигаю рычагом газа, рычагом управления и рулевыми педалями. Я хочу быть там, и вот я там. Земли вообще не существует до последних минут боя, пока самолеты совсем не снизятся. Я летаю и дерусь в пространственном кубе. Идеальная доска трехмерных шахмат, ходы на которой делаются с безрассудной легкостью. В бою двух машин надо принимать во внимание только один фактор: вражеский самолет. Я просто пытаюсь зайти ему в хвост, навести мушку прицела и нажать на курок, который сделает крупные снимки хвостового сопла. Если он окажется у меня на хвосте, то запрещенных приемов нет. Я делаю все возможное, чтобы не дать ему поймать меня на мушку и самому начать его преследовать. В воздушном бою я могу совершать такие маневры, которые мне потом специально не повторить. Я видел, как самолет перевернулся кубарем. В какое-то мгновение штурмовик двигался буквально задним ходом, и дым шел с обоих концов самолета. Позже, на земле, мы пришли к заключению, что летчик заставил свой самолет сделать какой-то дикий вариант быстрого переворота, который просто не делают на тяжелых штурмовиках. Но этим маневром он оторвался от противника. Когда в бой включаются несколько самолетов, он становится сложнее. Я должен принимать во внимание то, что этот самолет - друг, а тот самолет - враг. Я должен смотреть, чтобы не отклониться влево, так как там дерутся два других самолета, и я пролечу прямо между ними. Столкновения в воздухе - редкость, но они возможны, если слишком безрассудно управлять самолетом в бою, в котором участвуют несколько машин. В Джона Ларкина врезался в воздухе “Сэйбр”, который слишком поздно его заметил и не успел свернуть. “Я не понял, что произошло,- рассказывал мне Джон.- Но мой самолет стал кувыркаться, и я догадался, что в меня врезались. Я поднял подлокотник кресла, нажал на курок, а дальше помню только, что нахожусь в середине облака кусков самолета, которое начало отделяться от кресла. У меня была неплохая высота, около тридцати пяти тысяч, так что я падал до тех пор, пока не начал различать на земле цвета. Когда я протянул руку к кольцу, автоматическая система сама раскрыла за меня парашют. Я видел, как мимо меня, крутясь, пролетел хвост моего самолета и как он упал среди холмов. Через несколько минут я сам приземлился и уже думал о том, какую кучу бумаг придется написать”. 59


Ричард Бах

Действительно, была огромная куча бумаг, и мысль об этом заставляет меня быть вдвойне осторожным каждый раз, когда я участвую в воздушном бою, даже сейчас. Во время войны, без кучи бумаг, в бою я буду чуть менее осторожен. Когда бой опускается до высот, где в тактику вмешивается необходимость уворачиваться от холмов, бой по общему согласию прекращается, как у боксеров, которые сдерживают свои кулаки, когда один противник запутался в канатах. Во время настоящей войны, конечно, бой продолжается до самой земли, и я запоминаю все возможные способы заставить противника влететь в склон холма. Когда-нибудь все это может пригодиться. Широкая светящаяся стрелка TACAN спокойно разворачивается по мере того, как я прохожу над Шпангдалемом на высоте 2218, и вот еще один прямой отрезок пути завершен. Словно считая, что раз Шпангдалем - это контрольный пункт, то к этому времени следует приурочивать события, густая черная туча кладет конец своим играм, резко поднимается и поглощает самолет своей чернотой. Секунду это неприятно, и я вытягиваюсь в кресле, пытаясь смотреть выше облака. Но секунда быстро проходит, и вот я лечу по приборам. Всего лишь на мгновение, но все же я поднимаю глаза и смотрю сквозь фонарь вверх. Наверху затухает последняя яркая звезда, и небо надо мной становится темным и безликим, как и вокруг меня. Звезды исчезли, теперь я действительно лечу по приборам. Глава четвертая

“Диспетчерская вышка Рейн. Реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, Шпангдалем, прием”. С такой капризной радиостанцией я не знаю, ждать мне ответа или нет. Это слово “прием”, которое я редко употребляю, выражает тоскливую надежду. Я не уверен. “Реактивный самолет четыре ноль пять, вышка Рейн, продолжайте полет”. Когда-нибудь я перестану пытаться предсказывать работу ультравысокочастотной радиостанции. “Принял, Рейн, ноль пятый был над Шпангдалемом в два девять, горизонтальный полет три три ноль, согласно правилам полета по приборам. Висбаден в три семь, далее на Фальбур. Последнюю метеосводку с базы Шомон, пожалуйста”. Долгая пауза, заполненная слабыми плавающими помехами. Большой палец на кнопке микрофона уже начинает уставать. “Ваше местонахождение принял, ноль пятый. Последняя метеосводка из Шомона: одна тысяча сплошная облачность, видимость пять миль, дождь, ветер западный один ноль мили”. “Благодарю, Рейн. Что с погодой в Фальбуре?” Помехи вдруг усиливаются, и на лобовом стекле появляется голубоватое свечение. Огни святого Эльма. Безобидные и приятные для глаз, но превращающие радионавигацию в цепь догадок и предположений. Стрелка радиокомпаса покачивается без всякой системы. Хорошо иметь прибор TACAN. “Ноль пятый, метеосводка из Фальбура на нашей машине спутана. Страсбург сообщает: восемьсот сплошная облачность, видимость полмили, проливной дождь, ветер переменный два ноль, порывы три ноль мили, местами грозы”. Страсбург слева по курсу, но я могу зацепить край гроз. Плохо, что из Фальбура нет сводки. Всегда так, когда очень нужно.

60


Чужой на Земле

“Какая последняя сводка, полученная из Фальбура, Рейн?” Спутанная метеосводка на телетайпе действительно спутана. Это либо бессмысленная куча согласных, либо черное месиво, где одна метеосводка напечатана поверх другой. “Самая последняя получена два часа назад. Сообщили: пятьсот сплошная облачность, видимость четверть мили...” - пауза, и его палец убирается с кнопки микрофона. Снова нажимает на кнопку: “град - это может быть опечатка, - местами грозы”. Видимость четверть мили и град. Я знаю, что ночные грозы могут быть сильными, но сейчас я впервые слышу прямое сообщение об этом, находясь в полете по приборам. Но метеосводке уже два часа, и грозы лишь местами. Грозы редко долго сохраняют свою силу, к тому же я могу поймать луч радара от какой-нибудь наземной станции рядом с грозовой областью. “Благодарю, Рейн”. В слоистых облаках воздух очень спокоен, и нет труда держать новое направление в 093 градуса. Но я начинаю подозревать, что мой обходной маршрут не поможет обойти область с тяжелыми метеоусловиями. Сейчас я уже начал привычную бесконечную сверку приборов и иногда бросаю взгляд вперед, на жидкий голубой огонь на лобовом стекле. Он ярко-кобальтовый, озарен внутренним светом, который немного необычно видеть на большой высоте. И он такой же жидкий, как вода: он вьется по стеклу ручейками голубого дождя на черном фоне ненастной ночи. В его свете, смешивающемся с красной подсветкой кабины, приборная панель уже не панель, а сюрреалистическое представление о панели в тяжелых масляных красках. В постоянном красном свете и мерцающем синем свечении электрических разрядов на стекле единственное различие между моими стрелками и написанными художником в том, что некоторые мои движутся. Поворачивай назад. Воздух спокоен. Стрелки, если не считать покачивания стрелки радиокомпаса и вращения барабанов с цифрами указателя расстояния, смещаются лишь на доли дюйма, когда я делаю незначительную коррекцию курса, поддерживая высоту в 33 000 футов. Самолет летит хорошо, и ультравысокочастотная радиостанция снова работает. Впереди грозы, а этот самолет такой маленький. Сверка приборов проходит так гладко, что мне не приходится спешить, чтобы успеть посмотреть на топливомер, на тусклую зеленую лампочку указателя кислорода, подмигивающую мне в такт с моим дыханием, на указатели давления вспомогательной и основной систем управления, на вольтметр, на температуру сопла. Это все мои друзья, все их показания в зеленом цвете. Эту грозу я не переживу. Что это? Страх? Тоненькие, почти незаметные голоса, мелькающие среди мыслей, словно мечущиеся светлячки, можно было бы назвать страхом, но только если я расширю определение так, что оно будет подходить и к мыслям, проскакивающим у меня перед тем, как я собираюсь перейти оживленную улицу. Если бы я реагировал на полумысли, я бы ушел из авиации еще до своего первого полета на легком учебном самолете, впервые оторвавшем меня от взлетной полосы. Небо Флориды веселое и голубое, полное высоких кучевых облаков, преобладающих летом на юге. Металл моего учебного самолета нагрелся на солнце, но перед первым полетом в составе Военно-воздушных сил Соединенных Штатов жара меня не беспокоит. 61


Ричард Бах

Человек, устраивающийся в задней кабине самолета, небольшого роста, но у него спокойная уверенность того, кто обладает абсолютной властью и знает все. “Заводи мотор и пошли отсюда”,- это первые слова, которые я слышу от летного инструктора. Я не так уверен, как он, но начинаю двигать рычаги и выключатели так, как выучил по учебнику, и докладываю “Есть!” как положено. Затем перевожу ключ стартера в положение “пуск” и впервые вдруг начинаю сознавать свою способность делать все как следует. И я начинаю учиться. Я обнаруживаю, по мере того как проходят месяцы, что в самолете мне страшно только тогда, когда я не знаю, что делать дальше. При отрыве от земли останавливается двигатель. Внизу со свистом проносится болото с корягами, обросшими мхом, аллигаторами, водяными щитомордниками и ни пятачка сухого места для колес. Когда-то я мог бы испугаться, потому что когда-то не знал, что делать с отказавшим двигателем, болотом и аллигаторами. Я успел бы лишь подумать: “Вот, значит, как я умру”,- и врезался бы в коряги, и мой самолет закрутился бы, перекувырнулся и утонул в мутной темной воде. Но, научившись летать самостоятельно, я уже знаю. Вместо того чтобы умирать, я опускаю нос, переключаю топливные баки, проверяю насос топливной смеси и саму смесь, убираю шасси и закрылки, покачиваю рычаг газа, направляю самолет так, чтобы фюзеляж и кабина прошли между пнями, тяну за желтый рычаг, сбрасывающий фонарь, затягиваю привязные ремни, выключаю магнето и батареи и сосредотачиваюсь на том, чтобы помягче сесть на мутную воду. Я доверяюсь привязным ремням, доверяюсь своему умению и забываю об аллигаторах. Через два часа я уже веду другой самолет над тем же болотом. Я понимаю, что боюсь того, чего не знаю, и стараюсь, внешне из гордости, внутренне от знания того, что неизвестное в конце концов убьет меня, узнать все возможное о своем самолете. Я никогда не погибну. Мой лучший друг - это “Руководство для пилота”, свое для каждого типа самолета. “Распоряжение по технической части” (“F-84F”) описывает мой самолет, каждый тумблер, каждую кнопку. Оно описывает нормальные операции, а на страницах, очерченных красным,аварийные операции практически при любой критической ситуации, которая может возникнуть, когда я сижу в кабине. “Руководство для пилота” сообщает мне, каков этот самолет в полете, что он станет делать, а чего не станет, чего ожидать от него, когда он превысит звуковой барьер, какие операции совершать, если я вдруг окажусь в самолете, который, когда от него слишком многого потребовали, сорвался в штопор. В “Руководстве” есть графики технических характеристик моего самолета, сообщение, сколько миль он пролетит, как быстро он их пролетит и сколько потребуется топлива. Я изучаю “Руководство для пилота”, как студент-богослов изучает Библию. И как он время от времени возвращается к псалмам, так и я возвращаюсь время от времени к очерченным красным страницам Секции номер 3. Возгорание двигателя при отрыве от земли, на высоте. Падение давления масла. Сильная вибрация двигателя. Дым в кабине. Падение давления в гидравлической системе. Неполадки в электросистеме. Так лучше всего поступать, а так не рекомендуется.

62


Чужой на Земле

Когда я был курсантом, я учил аварийные действия в классе и в свободное время, выкрикивал их, когда бежал в казарму и из нее. Когда я буду знать, что смогу их дословно выкрикивать, когда бегу по дорожке перед стоящими по бокам и критически слушающими старшекурсниками, то можно будет сказать, что я хорошо знаю написанное. Начищенный ботинок ступает на дорожку. Бегом! “Планирующий спуск при девяноста узлах переключить топливные баки выключить топливные насосы проверить давление топлива шаг винта увеличить на полную шасси убрать закрылки убрать фонарь открыть...” Я помню сегодня процедуру вынужденной посадки для своего первого учебного самолета так же хорошо, как и тогда. И я не боялся первого самолета. Но не каждую аварийную ситуацию можно внести в книгу, даже в “Руководство для пилота”. Пограничные ситуации, такие как продолжение полета в аэропорт, который, как мне известно, затянут плотными низкими облаками, такие как потеря из виду ведущего при снижении звена в плохих метеоусловиях, такие как продолжение полета в зону грозы, оставлены на так называемое усмотрение пилота. В этих случаях решать мне. Задействовать весь свой опыт и знание самолета, оценить переменные: топливо, погода, другие самолеты, летящие вместе со мной, состояние полосы, важность задания относительно силы шторма. Затем, как ровно гудящий компьютер, я выбираю один способ действия и следую ему. Отменить полет и пока отдыхать. Описать круг и пойти на снижение, когда ведущий уже приземлился. Продолжить путь в сторону грозы. Повернуть назад. Когда решение принято, я выполняю его без страха, потому что лучший способ - это тот, которому я решил следовать. Любой другой способ был бы рискован. Причины для страха я вижу только в часы неуверенности, до того, как я притронусь к ключу стартера, когда я не принуждаю себя к бдительности. На земле, если бы я сосредоточился на этом, я мог бы испытать страх, но как бы отстранение, теоретически. Но пока я не встречал летчика, который бы на этом сосредотачивался. Я люблю летать на самолетах, так что я их изучаю и летаю на них. Я смотрю на свою работу так же, как и строитель моста, стоящий на высокой стальной конструкции: в ней есть свои опасности, но все же это неплохой способ зарабатывать себе на жизнь. Опасность - интересный фактор, поскольку я не знаю, пройдет ли мой следующий полет без происшествий или нет. Изредка меня вызывают на сцену, под свет прожекторов, и заставляют справляться с необычным положением или, еще реже, с аварийной ситуацией. Необычные положения бывают разных масштабов, от ложных тревог до самых настоящих аварий, ставящих под вопрос продолжение моего существования как живого члена военной эскадрильи. Я выпускаю шасси перед заходом на посадку. Зелененькие лампочки, показывающие, что колеса встали на замки в выпущенном положении, не горят дольше, чем следует. Вот правая основная стойка встала на замок. Левая основная стойка. А лампочка носового колеса не горит. Я жду мгновение, затем вздыхаю. Носовое колесо - неприятность, но ни в коем случае не авария. Как только я вижу, что оно не собирается фиксироваться в выпущенном положении, часть меня, занятая самосохранением, начинает думать о самом плохом, что это только может означать. Самое худшее, что это может означать, это то, что носовая стойка попрежнему зафиксирована в убранном положении, что я не смогу выпустить носовое колесо, что придется садиться только на два колеса. 63


Ричард Бах

Опасности никакой нет (да, однажды, очень давно, один “F-84F” садился без носового колеса, и летчик погиб), даже если случится это, самое худшее. Если нормальная система выпуска шасси после нескольких попыток не заработает; если аварийная система выпуска шасси, которая выстреливает носовую стойку зарядом сжатого воздуха, откажет; если я не смогу вытрясти это колесо, ударяясь основным шасси о полосу... если все это не удастся, у меня по-прежнему нет повода для беспокойства (если только самолет не перекувырнется). Если топливо позволяет, я несколько минут покружу над полем, за это время пожарные машины проложат вдоль посадочной полосы длинную линию белой пены, чтобы скользил нос самолета. И я сяду. Заход на посадку такой же, как всегда. Внизу под колесами проходит заграждение, как всегда, только сейчас оно проходит под двумя стойками шасси вместо трех, и в кабине воет аварийная сирена, в прозрачной пластмассовой рукоятке горит яркая красная аварийная лампочка, третья, зеленая лампочка не горит, и диспетчерская сообщает, что носовое колесо попрежнему не выходит. Самое большое отличие этого захода - в глазах зрителей, а их множество. Каждый раз, когда угловатые пожарные машины с красными мигалками спешат к взлетно-посадочной полосе, аэродромные команды и возвращающиеся летчики забираются на крылья стоящих самолетов, чтобы посмотреть, что будет. (Смотри, Джонни, заходит без носового. Говорят, что один восемьдесят четвертый перекувырнулся, когда делал то же самое. Надеюсь, ему повезет, главное, не забыть держать как можно дольше нос кверху.) Им интересно, а меня все это немного раздражает, ощущение такое, словно вытолкали на сцену, а представить нечего. Нет ни пламени, ни жуткой тишины заглохших двигателей, вероятность живописного взрыва практически отсутствует, и не показать никакого особенного умения. Я просто сажусь, и от колес основного шасси отлетают два шлейфа голубого дыма резины, как только они касаются твердого бетонного покрытия. Скорость пробега уже ниже 100 узлов, я даю право руля, чтобы узкая полоска пены была точно между колес. Затем, медленно и мягко, начинает опускаться нос без колеса. В этот момент, до того как металл носа коснулся полосы, а я неестественно наклоняюсь в кабине вперед и сквозь лобовое стекло вижу лишь быстро проносящуюся полосу белой пены, я вдруг начинаю бояться. Здесь кончается моя власть и начинается власть случая. Порыв ветра в задранный хвост, и я точно перекувырнусь и покачусь облаком яркого оранжевого пламени и искореженного металла; самолет перевернется и придавит меня; холодная пена попадет в заборное отверстие, и горячий двигатель взорвется. Земля твердая, быстро движется, и она совсем рядом. Рычаг газа в положение “О”, и нос начинает опускаться в пену. Все белое. Все вдруг белое и внешний мир отрезан и громко воет от боли металл трущийся о бетон и я скрежещу зубами и зажмуриваю глаза скрытые затемненным стеклом и я поражен и думаю о том что моей машине больно а она этого не заслужила что она хорошая и верная и она принимает на себя цементную плиту при скорости 90 узлов а я никак не могу облегчить ее боль и я не кувыркаюсь и вой никогда не кончится и я должно быть уже прокатился тысячу футов и меня все еще сильно прижимает вперед к привязным ремням и весь мир белый от того что пена забрызгала фонарь и надо сейчас открыть колпак пока я качусь.

64


Чужой на Земле

Я тяну за рычаг замка, и покрытый пеной плексиглас поднимается, так плавно, словно ничего необычного не случилось, и вот мир снова: синее небо и медленно останавливающаяся взлетно-посадочная полоса, трава у края бетона, стекло шлема поднято, кислородная маска снята, и очень тихо. Воздух свеж, спокоен и зелен, и я жив. Батареи - “выкл.”, топливо “выкл.”. Такой тишины никогда не слышал. Моя машина изранена, но я ее очень люблю. Она не сделала сальто, не перекувырнулась, не перевалилась на спину и не загорелась, и я обязан ей жизнью. Приближается рев пожарных машин, и скоро вокруг нас будут угловатые монстры и говорящие люди, и “Слушай, почему ты не мог выпустить носовое колесо?”, и “Неплохая посадка”, и “Жаль, ты не видел брызг, когда нос врезался”. Но пока люди не подошли, я спокойно сижу в кабине еще секунду, которая кажется очень долгой, и говорю своей машине, что люблю ее и что не забуду то, что она не придавила меня под собой, не взорвалась на полосе, что приняла на себя все раны, когда я отделался, не получив ни единой царапины, и что это наш секрет, что я люблю ее так, что не смогу описать словами. Однажды я поведаю этот секрет другому летчику, когда он и я будем идти пешком после ночного полета в строю, и ветерок будет прохладным, а звезды такими яркими, какими только можно их видеть с земли. Я скажу в тишине: “Наш самолет - ничего”. Он помолчит на секунду больше, чем надо, и скажет: “Ну так”. Он поймет, что я сказал. Он поймет, что я люблю нашу машину не потому, что она как живая, а потому, что она и есть живая, а так много людей думает, что она - груда алюминия, стекла, болтов и проводов. Но я знаю, что мой друг поймет и что больше ничего говорить не надо. Хотя здесь и были мгновения страха, и дверь понимания приоткрылась чуть шире, отказ носовой стойки шасси - лишь происшествие, а не авария. У меня было несколько происшествий в те часы, что я провел в тесной кабине, но пока не было настоящей аварии, я не был вынужден принять решение поднять подлокотник желтого кресла-катапульты, нажать на курок и быстро попрощаться с умирающим самолетом. Но газеты упорно пытаются убедить меня в том, что такие события происходят в ВВС каждый день. Вначале я был готов к этому. Когда в первые часы самостоятельных полетов в двигателе появлялись шумы, я думал о катапульте. Когда впервые в моей летной практике загорелась лампочка перегрева сопла, я подумал о катапульте. Когда у меня почти кончилось топливо, а я потерял курс при плохих метеоусловиях, я подумал о ней. Но часть моего рассудка, занятая самосохранением, не может больше кричать “волк”, я вижу ее игру и понимаю, что вполне могу летать всю жизнь, и мне не придется выстреливаться из самолета в холодное небо. Но все же приятно сознавать, что прямо за креслом ждет 37-миллиметровый орудийный патрон, ждет, когда я нажму спусковой крючок. Если я когда-нибудь столкнусь в воздухе с другим самолетом, кресло ждет, чтобы отбросить меня. Если полностью исчезнет гидравлическое давление в системе управления, кресло ждет. Если я в штопоре и никак не могу из него выйти, а земля приближается, кресло ждет. Это преимущество, которым обычные самолеты и транспортные пилоты не обладают, и мне немного жаль их от того, что у них такая опасная работа. Даже пилоты грузовых самолетов, которым не надо думать о пассажирах, при столкновении в воздухе с другими самолетами не имеют возможности подползти к люку в палубе кабины и выброситься. Они могут лишь сидеть в кресле и бороться с бесполезной си65


Ричард Бах

стемой управления крыла, которого уже нет, и падать штопором, пока самолет не воткнется в землю. Но у пилота одномоторного самолета все не так. Самолет может набирать высоту, пикировать, лететь вверх колесами, падать штопором или разваливаться на куски, самолет редко оказывается тем местом, где погибает летчик. Существует узкий промежуток у самой земли, где даже катапульта - рискованная игра, и в этом промежутке я нахожусь всего пять секунд, после того как конец полосы уже прошел подо мной. После этих пяти секунд я уже разогнался до скорости, которая позволяет набрать высоту безопасного катапультирования. До этих пяти секунд я могу посадить самолет на полосу и задействовать нейлоновую сеть и стальной трос барьера. Когда я задействую барьер, даже при 150 узлах, я начинаю тянуть стальной трос, а стальной трос тянет длинную якорную цепь, и никакой самолет в мире не сможет бесконечно катиться, волоча за собой тонны якорной цепи. Эти пять секунд - критические. Я могу катапультироваться при взлете даже до того, как убрал закрылки, если взрывается двигатель. А ни один двигатель без предупреждения не взрывается. Полет безопасен, а полет на одномоторном штурмовике безопаснее всех полетов. Я бы предпочел летать из одного места в другое, а не ездить на невероятно опасном устройстве, называемом автомобилем. Когда я лечу, я полагаюсь на собственное умение, и на меня не действуют переменные: другие водители, лопнувшие на скорости шины, сигналы железнодорожного переезда, ломающиеся когда не надо. Когда я изучил свой самолет, когда я знаю аварийные операции и меня ждет кресло-катапульта, он - во много раз безопаснее автомобиля. До Висбадена четыре минуты. Спокойный воздух. Сверка приборов. Я расслабляюсь и плыву по реке времени. Когда я был мальчиком, я жил в городе, который при 500 узлах был бы как отсюда досюда. Я катался на велосипеде, ходил в школу, подрабатывал, смотрел в аэропорту, как взлетают и садятся самолеты. Летать самому? Никогда. Слишком трудно для меня. Слишком сложно. Но настал день, когда у меня за плечами была типичная биография типичного курсанталетчика. В колледже на первом году обучения у меня не все оценки были отличными, и я начал думать, что жизнь университетского городка - не лучшая дорога к образованию. По какой-то до сих пор мне неизвестной причине я пришел на вербовочный пункт и заявил человеку за столом, что хочу стать военным летчиком. Я не знал точно, что значит быть военным летчиком, но для меня это было связано с острыми ощущениями и приключениями, а я хотел уже начать Жизнь. К моему удивлению, я прошел тесты. Я соотнес рисунки самолетов с фотографиями. Я определил, какая местность на самом деле изображена на карте номер два. Я написал, что шестерня К будет вращаться против часовой стрелки, если рычаг А толкать вперед. Доктора потыркали меня пальцами, обнаружили, что я дышу постоянно, и мне совершенно неожиданно предложили возможность стать курсантом летной школы ВВС США. Я воспользовался возможностью. Я поднял правую руку и обнаружил, что мое имя теперь Новый курсант авиационной школы Бах, Ричард Д.; A-D один девять пять шесть три три один два. Так точно.

66


Чужой на Земле

Три месяца была только жизнь на земле. Я узнал о строевом шаге, беге и о том, как стрелять из пистолета 45-го калибра. Время от времени я видел, как над моей учебной базой пролетает самолет. У других курсантов было удивительно похожее прошлое. Большинство из них никогда не были в самолете, большинство из них пытались получить какое-то высшее образование, но не преуспели в этом. Они выбрали Острые ощущения и Приключения. Они потели со мной под техасским солнцем и учили наизусть “Общие инструкции”, “Обращение Вашингтона” и “Кодеке чести курсанта авиашколы”. Они были достаточно молоды, принимали жизнь как есть, не писали доносы и не заявляли командиру эскадрильи, что им надоело грубое обращение старшекурсников. Со временем мы сами стали старшекурсниками, нацепили на погоны по лычке или по две и научились быть грубыми с младшими курсантами. Если они не могут перенести немного крика или несколько минут глупых игр, то из них никогда не получится хороших летчиков. Вы что, юноша, по-вашему, эта шутка есть в программе? Улыбаетесь, юноша? Проявляете эмоции? Смотреть в глаза, юноша! Вы что, собой не владеете? Что будет, Господи, с Соединенными Штатами, если вы все-таки станете военным летчиком! И вот предполетная подготовка закончена, и мы становимся младшей группой курсантов на базе, где начинаем узнавать о самолетах, и где впервые вдыхаем алюминиево-резиново-краско-масляно-парашютный воздух кабины самолета, и где у нас начинает появляться тайная мысль, разделяемая тайно каждым курсантом в группе, что самолет, на самом деле,живое существо, которое любит летать. Я изучал теорию, и мне нравилось летать, и я переносил военные смотры и парады в течение шести месяцев. Затем я перешел из Начальной летной школы в младшую группу Нормальной летной школы, где был введен в мир турбин и скоростей, и впервые стал изучать одномоторные самолеты. Все ново, свежо, захватывающе, непосредственно, ощутимо. Вывеска “Клуб курсантов”, ряды крытых толью казарм, коротко стриженная желтая трава, дорожки без травы, жаркое солнце, яркое солнце, голубое небо, бескрайнее и свободное над блестящим козырьком моей фуражки и погонами без лычек. Незнакомое лицо, погоны с белой окантовкой и белые перчатки. “Становись!” Над базой со свистом проносится звено четырех блестящих серебристых учебных реактивных самолетов. Реактивных. “Поживей, становись”. Мы становимся. “С возвращением в военно-воздушные силы, это Нормальная школа”. Пауза. Отдаленный потрескивающий звук запуска на полную мощность и взлета. “Здесь вы, тигры, получите полоски. Программа не увеселительная, и придется попотеть. Не усвоите, вылетите. Значит, вы были в Начальной командиром отделения? Сбавите темп, забросите книги - вылетите. Работайте - и все будет. Нале-во! Шагом марш!” Правую руку оттягивает комплект “Б-4”. Начищенные ботинки в пыли. Горячий воздух, когда я двигаюсь, не остужает. Черные резиновые каблуки ступают по пыльному асфальту. Вдали одинокий учебный реактивный самолет заходит на посадку. Полет без инструктора. Я далек от Начальной летной школы. Далек от чуханья похожего на маслобойку пропеллера “Т-28”. И все еще далек от серебристых крылышек над левым нагрудным карманом. Где

67


Ричард Бах

холмы? Где зелень? Где прохладный воздух? В Начальной летной школе. Это Техас. Это Нормальная школа. “...Программа потребует тяжелого труда...” - говорит командир авиабригады. “...И в моей эскадрилье вам лучше не расслабляться...” - говорит командир эскадрильи. “Вот ваша казарма,- говорят белые перчатки.- В каждой комнате есть руководство к “Т33”. Выучить аварийные действия. Все. Вас спросят. Позднее подойдет другой офицер и ответит на вопросы”. Вопросы: “Смотры каждую субботу?” “Занятия трудные?” “Какие тут самолеты?” “Когда мы будем летать?” Холодная ночь на койке с белой простыней. В окне холодное мерцание знакомых звезд. Разговор в темной казарме: “Подумать только, реактивные, наконец!” “Да, это трудно. Им придется постараться, чтобы меня выгнать. Сам я из-за трудностей не уйду”. “...Воздушная скорость при посадке с открытым люком пулеметного отсека больше на один двадцать, топливо на десять, правильно?” “Давай посмотрим, Джонни, там действительно “набрать высоту до двадцати пяти тысяч”? Двадцать пять тысяч футов! Вот это да, мы же теперь на реактивных!” “Никогда не думал, что доберусь до Нормальной. От предполетной мы уже далеко...” Фоном этому тихому разговору служит рев турбин: старшие группы совершают ночные учебные полеты,- и вспышки посадочных прожекторов, ярко освещающих на мгновение стену напротив окна. Чуткий сон. Под окном голоса возвращающихся ночью старшекурсников. “Никогда такого не видел! У него было только девяносто пять процентов, а сопло было ярко-красное... действительно красное!” “...Тогда мне сказали подняться в сектор один на тридцать тысяч футов. Я даже район найти не мог, не то что сектор...” Мои светящиеся пилотские часы показывают 0300. Странные сны. На меня смотрит красивая блондинка. Она задает мне вопрос: “Какая у тебя воздушная скорость при заходе на посадку с тремястами пятьюдесятью галлонами топлива на борту?” Тесная и неимоверно сложная приборная панель с огромным высотомером, показывающим 30 000. Шлемы со стеклом, кресла-катапульты, приборы и приборы. Сон постепенно стекает на подушку, а ночь тиха и темна. Что делать, когда прибор генератора показывает ноль? Батарея - “выкл.”... нет... включить батарею... нет-нет... “ввести в действие электрическое устройство”... Снаружи один зеленый и двойной белый лучи маяка все кружат, кружат и кружат. Но снова проходят дни, и я учусь. Я занят теоретическими занятиями и лекциями, совершаю первые полеты на “Т-33” и, после десяти часов полетов с инструктором на заднем сиденье, самостоятельные полеты. Затем занимаюсь полетами по приборам и управлением самолетом при любых погодных условиях. Полетами строем. Навигацией. 68


Чужой на Земле

Это все было бы очень весело, если бы я наверняка знал, что удачно завершу курс Нормальной школы и буду наконец носить серебристые крылышки. Но когда полет по приборам новость, он труден, и мое отделение, насчитывавшее в предполетной 112 человек, сократилось до 63. Никто не погиб в авиакатастрофе, никто не катапультировался. По той или иной причине, по академической, военной или вследствие непригодности к полетам, или просто из-за того, что ему надоел строго регламентированный распорядок, какой-нибудь курсант однажды вечером упаковывал свой “Б-4” и исчезал где-то внутри гиганта - где-то в военновоздушных силах. Я ожидал, что кто-то не закончит программу, но я ожидал, что их неудача будет стеной бушующего пламени или ярким клубящимся облаком обломков после столкновения в воздухе. Бывают близкие попадания. Вот я лечу ведущим звена четырех “Т-33”. Скорость 375 узлов, небо над головой чистое, я тяну рычаг управления на себя, входя в петлю. Наши самолеты только начинают проходить вертикальное положение, носы высоко задраны к голубому небу, как вдруг перед нами неожиданно мелькает что-то серебристое и исчезает. Я заканчиваю петлю вместе с ведомыми, преданно следящими только за моим самолетом и изо всех сил старающимися держать свои места в строю, и выкручиваюсь в кресле, чтобы посмотреть на самолет, который только что чуть не сбил нас всех четверых. Но он исчез, словно его вообще не было. В тот момент не было времени ни на то, чтобы среагировать, ни на то, чтобы испугаться, ни на то, чтобы подумать, откуда он взялся. Передо мной в небе просто была серебристая вспышка. Я думаю о ней еще мгновение и начинаю другую петлю. Несколько недель спустя то же случилось с курсантом младшего курса, самостоятельно отрабатывавшим фигуры высшего пилотажа на высоте 20 000 футов. “Я был на вершине кубинской восьмерки, только начинал спускаться, как вдруг почувствовал несильный глухой удар. Когда я выровнялся, то увидел, что конец крыла довольно сильно помят и бака на нем нет. Я решил, что лучше вернуться на базу”. Он даже не заметил, как мелькнул самолет, задевший его. После посадки он доложил о том, что случилось, и база принялась ждать тот, другой самолет. Прошло чуть больше часа, и один самолет из списка вылетевших не вписал время в графу “Возвращение на базу”. В сумерки взмыла в воздух поисковая группа, будто мощные роботы, отправляющиеся искать упавшего члена своего клана. Опустилась темнота, но роботы ничего не нашли. База замолкла и затаила дыхание. Во время ужина в курсантской столовой было тихо. Сегодня вернулись не все. “Передай, пожалуйста, соль, Джонни”. Звон штампованных вилок о тарелки массового производства. “Я слышал, это старшекурсник из другой эскадрильи”. Звон приглушен, голоса тихи. На другом конце столовой улыбка. “Он наверняка появится с минуты на минуту. Кто-нибудь хочет еще молока? Старшекурсник не может погибнуть”. На следующий день, за угловатыми оливково-серыми столами в комнате инструктажа, мы получили официальную информацию. Старшекурсник все-таки может погибнуть. “Давайте смотреть вокруг. Помните, что в течение дня только с одной этой базы в небе находится шестьдесят самолетов. Вы тут не на бомбардировщиках летаете, вертите головой и смотрите по сторонам”. И мы получили инструктаж и полетели выполнять следующее задание.

69


Ричард Бах

И вот вдруг мы все прошли. Раннее утро, строгий строй младшекурсников и мы - по стойке вольно, воздушный парад из шестнадцати машин, речь генерала и командира базы. Отвечают на мое приветствие, пожимают руку, вручают холодные крылышки, которые поблескивают серебристыми лучиками. Я все прошел от начала до конца. И остался жив. Затем направления на заключительную стадию летной подготовки и славный номер, который звучит “F-84F”. Я - летчик. Аттестованный летчик ВВС. Летчик-штурмовик. Я полностью охвачен немецкой ночью, а мои мягкие наушники полны жестких помех от голубого огня, струящегося по лобовому стеклу и по низкочастотной антенне под брюхом самолета. Тонкая стрелка радиокомпаса возбуждается все сильнее и сильнее: дергается вправо, все время вправо по курсу; дернется, подрожит там секунду и снова вернется к Шпангдалему у меня за спиной, затем снова дернется к правому крылу. Я опять рад, что есть TACAN. Воздух спокойный и ровный, как матовое стекло, но я снова подтягиваю ремень безопасности и привязные ремни и делаю поярче свет в кабине. Яркий свет, как любят говорить на теоретических занятиях в Начальной летной школе, ухудшает ночную видимость. Сегодня это не важно, так как за плексигласом не на что смотреть, а при ярком свете лучше видно приборы. К тому же при ярком свете меня не ослепит молния. Я пристегнут, перчатки надеты, ремешок шлема затянут, летная куртка застегнута, сапоги сидят плотно и удобно. Я готов ко всему, что может предложить мне непогода. Мгновение мне кажется, что я должен еще перевести тумблер пулеметов в положение “огонь”, но сегодня это - иррациональное чувство. Я еще раз проверяю, включены ли противообледенитель, обогрев приемника воздушных давлений, закрыты ли заслонки укрытия двигателя. Давай, шторм, доберись до меня. Но воздух спокойный и ровный; минута за минутой отсчитывается драгоценное время полета в плохих метеоусловиях и прибавляется к необходимому квалификационному минимуму. Глупости. Волнуюсь тут, а шторм, наверное, уже затих в стороне от курса. И на высоте больше 30 000 футов даже самые сильные штормы не так жестоки, как внизу. Насколько я помню, на большой высоте в грозе редко встречается град, и не было доказано, что молния может стать непосредственной причиной авиакатастрофы. Эти изощренные меры предосторожности будут казаться ребячеством, когда через полчаса я приземлюсь в Шомоне, поднимусь по скрипучей деревянной лестнице к себе в комнату, сниму сапоги и примусь дописывать письмо домой. Через два часа я буду крепко спать. Однако хорошо бы поскорее разделаться с этим полетом. Из меня бы не получился хороший летчик всепогодного истребителя-перехватчика. Возможно, тренировки и смогли бы приучить меня к многочисленным часам непогоды и штормов, но сейчас я вполне доволен своим штурмовиком-бомбардировщиком и тем, что моя работа - стрелять по целям, которые я вижу. Я слышал, что летчикам-истребителям даже не позволено делать перевороты: плохо сказывается на электронных приборах. Что за унылый способ зарабатывать себе на жизнь, все время прямо, ровно и четко по приборам. Бедняги. Я могу, совсем немного, позавидовать пилоту “F-106”, тому, что у него такой большой с дельтовидными крыльями перехватчик. И он может, совсем немного, позавидовать мне, тому, что у меня такое задание. У него самолет последней модели и двигатель, в котором чистая скорость. Его большая серая дельта хороша для воздушного боя, но он день за днем совершает слепые полеты, атакует расплывчатый зеленый огонек на экране радара. Мой “F-84F” старее и медленнее, и скоро из бесшовной алюминиевой конструкции он должен 70


Чужой на Земле

превратиться в простое воспоминание, но мое задание - одно из лучших заданий среди тех, что выполняют военные летчики. Передовой наблюдатель, например. Рев штурмовой атаки и прицел - на автомобильной колонне “Агрессора”. Передовой наблюдатель: “Шах-и-Мат, говорит Дельта. К моей позиции приближаются колонна пехоты и два танка. Они на групповой дороге, на возвышенности к югу от замка. Видишь их?” Подо мной начинающие зеленеть холмы Германии, шахматная доска еще одной военной игры. Что за работа для штурмовика - быть передовым наблюдателем. Сидеть далеко впереди с сухопутными силами в джипе с передатчиком и смотреть, как твои товарищи заходят на атаку. “Вас понял, Дельта. Замок и дорогу вижу, цели не вижу”. Точки, рассыпанные в траве у дороги. “Отставить, цель вижу. Второй, бери дистанцию”. “Какое у вас оружие, Шах-и-Мат?” “Условные напалм и пулеметы. Первым заходом будет напалм”. “Поспеши давай. Танки прибавили ход, должно быть, заметили тебя”. “Вас понял”. Я сливаюсь с рычагами управления и газа, мой самолет бросается вперед и на скорости несется к дороге. Вот танки: шлейфом тянутся пыль и трава, далеко вылетающая из-под гусениц. Но они словно попали в застывший воск: я двигаюсь в пятнадцать раз быстрее их. Зайти к танку пониже, сзади. В воске он начинает медленно разворачиваться, выбрасывая фонтан травы из-под правой гусеницы. Я покачиваю крыльями, совсем чуть-чуть, и чувствую себя уверенным, всемогущим, орлом, бросающимся с высоты на мышь. Солдаты, едущие на танке, держатся за поручни. Они не слышат меня, но видят, они оглядываются и смотрят через плечо. И я их вижу. Что за способ зарабатывать себе на жизнь, изо всех сил цепляясь за 50-тонный кусок стали, несущийся по поляне. Считаю до трех, и танк, остановленный стоп-кадром во время разворота, оказывается на мгновение перед моим лобовым стеклом, на него находит нижний ромб моего прицела, а мой большой палец уже выпустил из баков под крыльями желеобразный газолин. Ни за какие деньги не буду во время войны танкистом. Вверх. Иммельман. Взгляд назад. Танк останавливается, подчиняясь правилам игры. Второй бросает стреловидную тень на люк второго танка. Танки - такие легкие мишени. Думаю, что они просто надеются на то, что не попадут под штурмовую атаку. “Молодец, Шах-и-Мат. Теперь займись пехотой”. Дружеский совет человека, наблюдающего сейчас с земли за зрелищем, которое он так часто видел из кабины самолета. Во время войны мы бы сейчас беспокоились из-за огня стрелнового оружия и переносных зенитных ракетных комплексов, но к тому моменту мы бы уже решили, что, когда придет наше время, тогда придет, и беспокойство будет мимолетным. Вниз на пехоту. Эта пехота очень не боевая. Зная, что это игра, и из-за того, что специально для них редко устраивают авиапредставления, солдаты встают на ноги и смотрят, как мы приближаемся. Один поднимает обе руки и дерзко изображает знак V. Я снова покачиваю крыльями, чуть-чуть, слабо, перед тем, как броситься прямо к нему. Моя и его воли столкнулись. Совсем низко. Я поднимаюсь вверх вдоль склона луга к своему антагонисту. Если через луг протянуть телефонные провода, я с большим зазором пройду под ними. Во время войны мой антагонист попал бы под град бронебойных зажигательных пуль из шести пулеметов “Браунинг” 50-го калибра. Но, хотя это не настоящая война, вызов бросает он мне настоящий. Спорим, не пригнусь. В душе мы все такие дети. Я делаю последние 71


Ричард Бах

мелкие поправки, так, чтобы мои сбрасывающиеся баки прошли по обе стороны его рук, если он не пригнется. Я вижу, как его руки начинают нетвердо колебаться, затем он скрывается из виду под носом самолета. Если он не пригнулся, его сейчас придавила реактивная струя. Однако этот парень упрям. Обычно мы разгоняем пехоту на вершине холма, как цыплят. Я готовлюсь ко второму заходу с другой стороны, отыскивая с только что набранной высоты своего друга. Все точки одинаковы. Другой заход,- проделанный, возможно, слишком низко, так как мой друг прижимается к земле еще до того, как я оказываюсь над ним. Действительно, очень глубокая мысль. Все точки одинаковы. Нельзя сказать, что добро, а что зло, когда несешься над травой со скоростью 500 футов в секунду. Можно сказать только, что точки - это люди. Во время одного задания с передовым наблюдателем недалеко от “железного занавеса” нас попросили две минуты пролететь на восток, чтобы найти нашего наблюдателя. Две минуты на восток, и мы оказались бы за границей в советском воздушном пространстве. Вражеском воздушном пространстве. Наблюдатель хотел сказать “на запад”. На Другой Стороне холмы имели такой же вид. Когда мы разворачивались на запад, я бросил взгляд на запретную землю. Я не увидел ни заборов, ни железных занавесов, ни необычного цвета земли. Одни лишь непрекращающиеся зеленые холмы и разбросанные серые деревушки. Без компаса и карты, где граница между Востоком и Западом жирно проведена красным карандашом, я бы подумал, что деревушки, населенные людьми, которые я видел на востоке, точно такие же, как и деревушки на западе. К счастью, у меня была карта. “Пролетишь на скорости над пехотой, Шах-и-Мат?” “Конечно”,- говорю я с улыбкой. Над пехотой. Если бы я был летчиком-штурмовиком, оказавшимся на земле среди оливково-серых сухопутных сил, ничто бы не скрасило моего одиночества так, как 500 узлов - духовная связь с моими друзьями и их самолетами. Так что я захожу над пехотой. “Дай полный, Шах-и-Мат”. И газ на полную, двигатель жрет топливо со скоростью 7000 фунтов в час. Над лугом, быстрее стрелы из стофунтового лука, на этот раз к скоплению точек у автомобиля - радиостанции с наблюдателем. Пятьсот десять узлов, и я - сама радость. Они любят мою машину. Видят, какая она красивая. Видят ее скорость. И я тоже люблю свой самолет. Удар кнута, и наблюдатель и его джип уже исчезли. Вверх, высоко вверх, задрав нос к молочно-голубому небу. Переворот. Земля и небо радостно сплетены в смазанные полосы изумрудного и бирюзового. Остановить перевороты, кверху колесами, снова пересечь носом линию горизонта, перевернуться вниз колесами. Небо - это место, где стоит жить, насвистывать, петь и умирать. Это место, предназначенное для того, чтобы людям было откуда смотреть с высоты на всех других. Оно всегда свежо, бодро, ясно и холодно, потому что, когда туча затягивает небо или заполняет то место, где должно быть небо, небо исчезает. Небо - это место, где воздух - лед, и ты им дышишь и живешь им, и ты жалеешь, что не можешь парить, мечтать, носиться и играть все дни своей жизни. Небо существует для всех, но лишь некоторые находят его. Все - цвет; все - жара и холод; все - кислород, листва леса, сладкий воздух, соленый воздух и свежий хрустальный воздух, которым никто еще не дышал. Небо быстро гудит вокруг тебя, завывая и шипя над твоей головой, оно забивается в глаза и прихватывает уши холодом, ярким и резким. Его можно пить, жевать и глотать. Можно продрать пальцы сквозь поток неба и жесткий ветер. Внутри тебя, над твоей головой и под ногами сама твоя жизнь. Ты кричишь песню, а небо уносит ее, закручивая и 72


Чужой на Земле

взвихривая в тяжелом жидком воздухе. Можно взобраться на самую вершину неба и выпрыгнуть, широко раскинув руки и ухватив воздух зубами. Ночью оно держит звезды так же сильно, как днем держит бронзовое солнце. Ты громко хохочешь от радости, и порыв ветра уже тут, чтобы унести твой смех за тысячу миль. Когда я делаю иммельман после захода над передовым наблюдателем, я люблю всех. Что, однако, не помешает мне убить их. Если тот день настанет. “Отличное зрелище, Шах-и-Мат”. “Да что там, обращайтесь в любое время”. Вот она - радость. Ведь радость заполняет все тело. Даже пальцы на ногах радуются. За это ВВС еще считает необходимым мне платить. Нет. Они платят мне не за время, когда я летаю. Они платят мне за те часы, что я не летаю; летчики зарабатывают свои деньги в часы, когда они прикованы к земле. Я и немногие тысячи других пилотов одномоторных самолетов живут в системе, называемой тесное братство. Еще я несколько раз слышал фразу: “высокомерные летчикиштурмовики”. Хотя обобщения могут быть довольно странными, эти словосочетания подобраны верно. Пилот многомоторного бомбардировщика или транспортного самолета, или офицер нелетного состава ВВС все-таки, в корне, тоже человек. Но к этому пониманию я должен привести себя усилием, и, на практике, без необходимости я с ними не разговариваю. Было несколько пилотов многомоторных самолетов на базах, где я бывал в прошлом. Они рады летать на больших, тяжелых самолетах и жить в мире малых высот, долгих перелетов и кофе с бутербродами в кабине. Как раз эта удовлетворенность монотонным существованием, без приключений, и отделяет их от летчиков одномоторных самолетов. Я принадлежу к группе людей, которые летают одни. В кабине штурмовика только одно кресло. Нет места для еще одного летчика, который бы в непогоду настраивал радиостанцию, чтобы связаться с центром управления полетами или чтобы помочь в аварийной ситуации, или при заходе на посадку доложить о воздушной скорости. Нет никого, кто бы развеял одиночество во время долгого перелета. Нет никого, кроме меня, и я должен принимать решения. Я все делаю сам, от запуска двигателя до его остановки. На войне я один встречу ракеты, зенитный огонь и огонь стрелкового оружия над линией фронта. И если погибну, то погибну один. Из-за этого и из-за того, что по-другому я и не хочу, я не желаю проводить время с пилотами многомоторных самолетов, которые живут без приключений. Это высокомерное отношение и несправедливое. Не должно быть так, что если в одной кабине - один летчик, а в другой - несколько, то этого уже достаточно для того, чтобы они никогда не общались. Но все же между мной и человеком, предпочитающим жизнь низких высот и медленных скоростей, лежит непреодолимый барьер. Однажды я попытался сломать этот барьер. Я заговорил как-то вечером с летчиком одной эскадрильи Гвардии, которую вынудили поменять свои “F-86H” на четырехмоторные транспортные самолеты. Если вообще существует общая связь между полетами на одномоторных и многомоторных самолетах, то я увижу ее глазами этого человека. “Как тебе многомоторные после “сэйбров”?” - спросил я. Я попал не на того. Он был новичком в эскадрилье, его перевели недавно. “Я не летал на “восемьдесят шестом” и не собираюсь”,- сказал он. 73


Ричард Бах

“Восемьдесят шестой” прозвучало в его устах как слово неродного языка, как редко произносимое слово. Я обнаружил, что в той эскадрилье полностью сменился летный состав, когда она перешла со штурмовиков-перехватчиков на тяжелые транспортные самолеты, и мой собеседник имел многомоторный образ мыслей. Серебристые крылышки над его карманом были отлиты в той же форме, что и мои, но жил он в ином мире, за стеной без дверей. С того вечера прошло несколько месяцев, но я больше не пытался разговаривать с пилотами многомоторных самолетов. Нередко пилот одномоторного самолета попадает в сеть обстоятельств, вынуждающих его перейти из эскадрильи штурмовиков в ряды пилотов многомоторных самолетов, что заставляет его узнать, что такое реакция винта, верхняя панель тумблеров и разворот винта во флюгерное положение. Я был знаком с тремя такими. Они яростно боролись против перевода, но безуспешно. Они немного полетали на многомоторных самолетах, сохраняя свой одномоторный образ мыслей, но меньше чем через год все трое ушли в отставку по собственному желанию. Программу перевода летчиков-штурмовиков на транспортные самолеты проводили одно время довольно активно, задействовав сотни пилотов одномоторных самолетов. Чуть позже, возможно это совпадение, я прочитал одну статью, в которой выражалось сожаление о том, что из ВВС уходят молодые летчики. Я бы с радостью поспорил, что интересные статистические данные ждут того, кто первым проверит уровень удержания на службе летчиков-штурмовиков, которых заставили летать на многомоторных самолетах. Устав ВВС говорит, что каждый офицер должен адаптироваться к любой назначенной ему должности, но устав не признает огромной бездны между образом жизни и образом мыслей пилотов одно- и многомоторных самолетов. Одиночество, которое каждый летчик-штурмовик чувствует, когда он один в самолете,это как раз и показывает ему, что его самолет на самом деле - живое существо. В многомоторных самолетах тоже существует жизнь, но ее труднее обнаружить из-за разговора экипажа по переговорному устройству, и “как там себя чувствуют пассажиры”, и “передайте, пожалуйста, мой обед”. Это кощунство - есть, когда управляешь самолетом. Одиночество - это ключевое слово, оно говорит, что жизнь - это не только то, что растет из земли. Взаимозависимость летчика и самолета в полете показывает, что один не может существовать без другого. Что само наше существование на самом деле зависит от каждого из нас. И мы уверены друг в друге. Один лозунг эскадрильи штурмовиков кратко выражает образ мыслей всех летчиков-штурмовиков, где бы они ни были: “Мы побьем любого в любой стране в любой игре, какую он ни назовет, столько раз, сколько сможем сосчитать”. Совсем другое я прочитал на стенде “Боевые задачи” базы многомоторных самолетов: “К трудностям подходим осторожно. За невозможное не беремся”. Я не мог этому поверить. Я подумал, что это, наверное, чья-то шутка. Но надпись была аккуратно написана и даже немного потемнела, словно она находилась там уже долго. Я был рад стряхнуть прах полосы со своих колес и снова быть в небе, созданном для пилотов-штурмовиков. Мое высокомерие происходит от гордости. В моем прошлом - жертвы, триумфы и гордость. Как у пилота “Тандерстрика”, управляющего самолетом, построенным бить ракетами, бомбами и пулеметным огнем врага на земле, мое прошлое начинается с людей, летавших на “Р-47” - на “Тандерболте” времен Второй мировой войны. Те же холмы, что лежат сейчас 74


Чужой на Земле

скрытые подо мной, помнят коренастые угловатые “джаги” двадцатилетней давности, и бетонные укрепления все еще несут на себе следы пулеметных пуль 50-го калибра от штурмовой атаки. После пилотов “джагов” в Европе с занавесом стали, поднимающимся от земли, столкнулись пилоты “хогов” в Корее. Они летали на других самолетах, системы “F-84Q Тандерджет” с прямыми крыльями, и ежедневно играли в азартную игру с зенитным огнем, пулями винтовок, тросами, натянутыми поперек долины, и “МиГами”, медленно обгонявшими “F84Q”, выполнявшие патрулирование. Не многие из пилотов “F-84Q” времен Кореи остались в живых после этих игр, так же как, если завтра разразится война в Европе, мало кто останется в живых из тех, кто летает сегодня на “F-84F”. За мной и моим “Суперхогом” идут летчики “F-100D Суперсэйбр”, которые в годы холодной войны ждут в состоянии боевой готовности по всему миру. А за ними - люди, которые летают на “Алтимитхог” - “F-105D Тандерчиф”, которые могут атаковать наземные цели в плохих метеоусловиях только по радару. Мой самолет и я - часть длинной цепи, выходящей из дымки прошлого и уходящей в дымку будущего. Уже сейчас мы выходим из употребления; но если завтра вдруг разразится война, то, по крайней мере, мы будем выходить из употребления доблестно. Мы рисуем на пластмассовых учебных планшетах крестики жировым карандашом, крестики в колонках “Навигация на малой высоте без радиоприборов”, “Боевой профиль”, “Взлет с полной загрузкой”. Однако мы уверены, что в следующей войне не все из нас останутся в живых. Холодным языком с приведением фактов говорится: нам будет противостоять не только огонь стрелкового оружия, тросы и зенитный огонь, но и совершенно новые механизмы в головной части зенитных ракет. Я часто думал, после просмотра наших фильмов, показывающих зенитные ракеты в действии, как я счастлив, что я не русский пилот штурмовика-бомбардировщика. Интересно, русский летчик, после просмотра своих фильмов, не радуется ли в душе тому, что он не американский пилот штурмовика-бомбардировщика? Иногда мы говорим о ракетах, обсуждая факт их существования и различные методы ухода от них. Но условием ухода является знание того, что они нас преследуют, но во время атаки мы будем сосредоточены на цели, и нас не будет волновать ни направленный на нас огонь зенитных орудий, ни ракеты. Мы будем сочетать оборону с нападением и будем надеяться. С приведением фактов мы напоминаем себе, что наши самолеты могут направить на цель почти такую же огневую мощь, что и другие существующие штурмовики. Делают они это не так точно, как “F-105” со своим радаром, говорим мы, но огонь ведь в конце концов достигает цели. В основном наши слова истинны, но сознание трудится над тем, чтобы подавить также и истинные слова о том, что наш самолет стар, что он был разработан для боя в другую военную эпоху. Мы летаем с прекрасно спрятанным чувством неполноценности. Мы - американцы, и нам следует летать на современных американских самолетах. Ни у одних ВВС стран НАТО нет самолета для поддержки наземных войск старее и медленнее, чем наш. Французы летают на “F-84F”, но они сейчас переходят на “Мираж” и “Вотур”, построенные для современного неба. Люфтваффе летает на “F-84F”, но они уже далеко продвину-

75


Ричард Бах

лись в переходе на “F-104Q” с мальтийским крестом. Канадцы летают на “Марк Сэйбр”, на современнике “F-84F”, но они сейчас переходят на свой “CF-104Q”. Мы летаем на своих “F-84F” и на бесконечных слухах о будущих самолетах. Мы скоро получим “F-100D”. Мы скоро получим “F-104”. Мы скоро получим военно-морской “F-4H”. До конца года мы пересядем на “F-105”. Вероятно, где-то уже есть новый самолет, внесенный в план и ждущий нас. Но он еще не показал свое лицо, и мы не говорим о своих недостатках. Мы обходимся тем, что имеем, так же, как пилоты “Р-39” и пилоты “Р-40” в начале Второй мировой войны. Летчики моей эскадрильи сегодня - такая разнообразная группа людей, какую можно собрать, закинув наугад сеть в волны гражданской жизни. У нас есть младший лейтенант, торговец хозтоварами, едва начавший собирать первые царапинки на золотых планках своих погон. У нас есть майор, который летал на “мустангах” и “джагах” во время тех давних рейдов в глубь Германии. У нас есть юрист с установившейся практикой, инженер-компьютерщик, три пассажирских летчика, два холостяка, для которых полеты в Гвардии являются единственным доходом. У нас есть добившиеся успеха и недобившиеся. Невозмутимые и непоседы. Любители книг и искатели приключений. Если посмотреть внимательнее, то можно обнаружить постоянные признаки, свойственные многим: большинство на пять лет младше или старше тридцати, у большинства есть семьи, большинство отслужили действительную службу в кадровых ВВС. Но один постоянный признак, общий без исключения,- все они люди дела. Самый созерцательный пилот эскадрильи оставляет свою книгу, аккуратно заложив страницу, в своей комнате в общежитии холостых офицеров и каждый день пристегивает себя к 25 000-фунтовому штурмовику. Он ведет звено из четырех машин для бомбометания, штурмовой пулеметной и ракетной атаки и доставки ядерного оружия. Он взлетает при потолке облачности в 500 футов и не видит земли до тех пор, пока не вырвется из тучи с холодным дождем в двух часах и 900 милях от взлетной полосы. Письма домой он иногда перемежает с чтением описания операций при аварии в воздухе и время от времени применяет их в действии, когда в кабине вспыхивает красная лампочка или когда при посадке не выходит носовое колесо. Есть такие, что громко хвалятся и, возможно, слишком нескромно, но они подтверждают свои слова делом каждый раз, когда садятся в кабину. Бывают ночи, когда в офицерском клубе в стену летят стаканы из-под виски; бывает, что в комнаты, где спят товарищи, подбрасывают дымовые шашки; бывает, что поют не совсем лестные песни о командире авиабригады. Но можете быть уверены, что с приходом утренней зари холодный воздух будет сотрясен хлопком заводящегося двигателя. Возьмите, например, старшего лейтенанта Роджера Смита, который прошлой ночью ловко забросил четыре петарды в кабинет начальника материальной части. За это можно угодить под трибунал. Но в суматохе его не уличили, и этим утром он летит вторым ведомым, осуществляя поддержку сухопутных войск, действующих против Сил Агрессора у Гогенфельза. Вы не отличите его под кислородной маской и с опущенным стеклом шлема от капитана Джима Дэвидсона, ведущего звена, который сейчас запрашивает вектор наведения на район цели. Дэвидсон всю ночь писал своей жене и сообщил ей, между прочим, что у него нет оснований считать, что эскадрилью отпустят с действительной службы до истечения назначенного годичного срока. Двигаясь в сомкнутом строю, два штурмовика пикируют с высоты, их одинаковые приборы воздушной скорости дают оди76


Чужой на Земле

наковые показания: 450 узлов. “Колонна танков внизу, шестьдесят градусов слева по курсу”,сообщает Дэвидсон. И они совершают разворот. Люди дела, и каждый день это дело - новое. В правой руке в перчатке - возможность жизни или смерти. Громкая, слегка невнятная речь, задевающая пилота многомоторного самолета у стойки бара, принадлежит человеку по имени Рудабуш, который год назад, против всех правил, посадил ночью заглохнувший штурмовик без электрического напряжения и потому без огней в одном аэропорту в Виргинии. Он отказался катапультироваться из самолета или даже сбросить топливные баки над городом Норфолк и получил взыскание. “Ты скажешь себе, что катапультируешься, когда он заглохнет ночью,- говорил он однажды,- а потом смотришь - а там кругом огни города... ну и передумываешь”. Как такой человек говорит, тебе неважно. Ты летаешь с ним и гордишься этим. У Джонни Блэра, который, прислонившись к стойке из красного дерева, болтает в стакане кубики льда и, ухмыляясь, слушает шуточки Рудабуша,- на скуле небольшой шрам. Однажды после полудня он вышел на курс для LABS, он шел на скорости 500 узлов и на высоте в 100 футов, как вдруг раздался глухой удар и загорелась лампочка пожара и перегрева. Он стал набирать высоту, услышал еще один удар, и кабина наполнилась дымом. Ни слова не говоря своему ведомому, он глушит двигатель, сбрасывает фонарь и жмет на спусковой крючок в правом подлокотнике. Несколько секунд он пытался высвободиться из кувыркающегося стального кресла на высоте в 800 футов над сосновым лесом. Автоматически парашют не раскрылся. Внутренний человек тут же дернул за устройство ручного раскрытия парашюта, а вокруг вертелся мир, зеленый и голубой. Он успел только один раз качнуться в стропах, его протащило по верхушкам деревьев и ударило о землю. Катапультируясь, он потерял шлем и маску, и какая-то, пожелавшая остаться неизвестной ветка распорола ему скулу. Все было позади, внутренний человек отошел, а внешний человек, немного страдая от сотрясения, расстелил купол парашюта, сигнал для вертолетов, и рассказал потом о случившемся, очень ясно и без драматических эффектов, всем, кому следует. Он не говорит о случившемся, и, если бы не шрам, вы бы, глядя на него, сказали: “Вот типичный школьный учитель геометрии”. Кем он в действительности и является. Требуется некоторое время, чтобы узнать этих людей и подружиться с ними, ведь многие из них, боясь, что подумают, будто они хвастают или строят из себя суперменов, не рассказывают никому о том, как чудом спаслись или избежали катастрофы. Постепенно, спустя длительный срок, новичок в эскадрилье узнает, что у Блэра было необычное катапультирование на низкой высоте; что Рудабуш “мог бы поцеловать ту сучку”, когда его самолет, планируя в темноте, пытался дотянуть до посадочной полосы; что Трэвас врезался в учебную воздушную мишень, когда их еще делали из пластиковой пленки и стальной арматуры, и притащил с собой на крыле 70 фунтов стали и 30 фунтов полиэтилена. И эскадрилья узнает, постепенно, что у новичка тоже есть свой опыт в мире над землей. Эскадрилья - это клубящаяся многоцветная емкость опыта, и взятой оттуда краской в воздухе написан свободный порыв жизни, отдельными мазками. Сверкающая, мерцающая медь боя при солнце вжигается в летчиков в кабине; темное небо и темное море пропитывают своим глубоким синим цветом человека, ведущего между ними свой самолет, и изредка случается так, что на фоне склона вспыхнувший алый огненный шар затмевает все 77


Ричард Бах

другие цвета, рассыпаясь со временем на крохотные искры резкой боли, которая никогда полностью не проходит. Я протягиваю руку в красном полумраке направо и уменьшаю, как только можно, звук радиокомпаса. Сейчас он передает только обрывки позывных Шпангдалема, который уже у меня за спиной, и сейчас он скорее грозовой указатель, а не радионавигационный прибор. Это не так плохо, TACAN работает хорошо, и я рад иметь такой надежный грозовой указатель. Вот справа от меня тусклая вспышка на сером фоне, намек на огонек, который тут же снова исчез. Убавление громкости радиокомпаса было лишь кратким перерывом, и рутина сверки приборов продолжается. Горизонтальный и по прямой. Положение самолета и воздушная скорость. Стрелка и шарик. Не отклоняться от цели. Словно у меня под крылом Форма. Есть Формы, есть Букашки и есть Синие Ребята - все это названия предмета, в котором сидит несколько миллионов строго сдерживаемых нейтронов, которые образуют атомную бомбу. Или, точнее, ядерное Устройство. Его всегда называют Устройством. Сейчас первой задачей многих эскадрилий тактических штурмовиков является задача стратегическая, и в конце номера на крыле многих штурмовиков стоит зловещее СД. СД означает Специальная Доставка, а это значит, что летчики проводят часы, изучая цели в отдаленных уголках Земли, учат отдельные элементы ядерной физики и расширяют свой лексикон словами LABS, Форма, гамма-лучи. На учениях они отрабатывают странный прием бомбометания, на задание вылетают в одиночку, и в зачет идет только первая бомба. Летчик, который не был в кабине со времен Кореи, не узнал бы в панели, полной тумблеров и лампочек, систему доставки ядерного оружия. Но сегодня это - важная панель. Часть моей работы - знать, как доставить Форму, и я, покорный долгу, этому учусь. Доставка Устройства на цель начинается с карт, измерителей углов и расстояний. Из всего этого возникает несколько совершенно секретных чисел, которые скармливают паре компьютеров, установленных у меня на борту. Обычно вылеты совершают с небольшой 25-фунтовой учебной бомбой, чтобы получить зачет по точности доставки, но раз в году от меня требуют, чтобы я нес у себя под крылом Форму настоящего веса и настоящего размера. Это для того, чтобы напомнить мне, что, когда я понесу настоящую бомбу, я должен буду при взлете держать рычаг управления немного вправо, чтобы не завалиться на крыло. Учебная Форма гладкая, обтекаемая и довольно симпатичная. Настоящее Устройство, имеющее точно такой же вид,- самая отвратительная масса металла, какую я только видел. Тупоносая, оливково-серая и тяжелая, она похожа на жадную уродливую рыбу-прилипалу, которая присосалась к гладкому стреловидному крылу моего самолета. Как и все летчики нашей эскадрильи, я поступил в Национальную гвардию потому, что люблю летать на самолетах. Штурмовые атаки, ракетный обстрел и обычное бомбометание, конечно, выводят нашу задачу за пределы просто полетов на самолете: нашей задачей становится уничтожение техники и живой силы противника. Но Устройство под крылом, с точки зрения летчиков,- уже слишком. Мне это совсем не нравится, однако Форма - это часть моей задачи, и я учусь сбрасывать ее и поражать цель. Рычаг управления держать чуть вправо, закрылки убраны, шасси убрано, начать снижение к цели. Внизу мелькают деревья, небо - то же самое французское небо, в котором я 78


Чужой на Земле

летаю уже несколько месяцев, кабина та же самая, и мне не видно Устройства у меня под крылом. Но передо мной на блоке управления тускло мерцают лампочки, и я остро сознаю, что оно - рядом. У меня ощущение, словно я стою рядом с ненадежно прикованной гориллой, и она просыпается. Не люблю горилл. Лампочки говорят мне, что Устройство просыпается, и я отвечаю на это тем, что в нужный момент переключаю нужные тумблеры. Из-за горизонта на меня несется точка Исходного Положения, и я задвигаю свою неприязнь к монстру в дальний угол своего сознания и на еще одной панели совершаю последнюю комбинацию переключений, после чего монстр будет выпущен. Сто процентов оборотов. Подо мной мелькают красные крыши последней деревушки, и вот уже показалась вдали цель - пирамида белых бочек. Пятьсот узлов. Тумблер вниз, кнопку нажать. Таймеры начинают отсчеты времени, схемы готовы к бомбометанию. Еще чуть ниже, до высоты верхушек деревьев. Я не часто совершаю бреющий полет при скорости в 500 узлов, и сейчас видно, что это явно большая скорость. Бочки увеличиваются. Я вижу, что белая краска на них облупилась. И пирамида проскакивает подо мной. Снова за рычаг управления, плавно и твердо, так, чтобы на акселерометре было четыре и стояли по центру стрелки индикаторов, которые используются только при метании атомной бомбы, их по центру и так держать и компьютеры наверняка кряхтят вовсю и перед лобовым стеклом только небо держать показание акселерометра и удерживать стрелки по центру подо мной проходит солнце, и БУМ. Мой самолет сильно кренится вправо, еще круче заходит на петлю и рвется вперед, хотя мы вверх колесами. Скорее, меня бросила Форма, а не я ее. Белые бочечки уже в шести тысячах футов прямо под моей кабиной. Мне никак не узнать, хорошо я бросил бомбу или нет. Все это решено заранее при помощи карт, графиков, измерителей и транспортиров. Я удерживал стрелки по центру, компьютеры автоматически выполняли свою задачу, и сейчас Устройство уже в пути. Теперь, пока оно еще в воздухе и по инерции набирает высоту, моя единственная задача убежать. Рычаг газа на полную, нос вниз, чтобы пересек линию горизонта, перевернуться так, чтобы солнце снова было над головой, и удирать. Если бы Форма была напичкана нейтронами, а не бетонным балластом, то каждое мгновение было бы дорого, так как каждое мгновение - это еще один фут от солнечной вспышки, которая с одинаковой легкостью уничтожит и вражескую цель, и свой “F-84F”. Стекло шлема вниз - вот-вот будет вспышка,- зеркало заднего вида отвернуть, пригнуться в кресле и как можно скорее к Нашей Стороне. В это мгновение Устройство остановилось в воздухе, в высшей точке своей траектории. Если от него провести отвесную линию, то она пройдет через центр пирамиды, и вот начинается падение. Подверженная лишь ветру, который невозможно остановить, бомба падает. Если бы это было настоящее Устройство во время настоящей войны, то сейчас противнику было бы лучше, если бы все дела у него были уже улажены. Ненависть к врагу отразилась в ненависти к другу, отразилась при помощи моего самолета и компьютеров на борту. И вот уже слишком поздно. Мы можем объявить перемирие, мы можем вдруг понять, что люди под висящей в воздухе бомбой на самом деле, в глубине души, наши друзья и наши братья. Мы можем вдруг ясно увидеть всю глупость наших разногласий и средств их разрешения. Но Устройство уже начало свое падение.

79


Ричард Бах

Чувствую ли я сожаление? Чувствую ли я какую-то грусть? Я их чувствую с того момента, как впервые увидел установленную у меня под крылом учебную Форму. Но я люблю свой самолет сильнее, чем ненавижу Устройство. Я - линза, при помощи которой ненависть моей страны сфокусировалась в яркий расплавленный шар над домом врага. Но это мой долг, и мое единственное желание - служить всеми силами своей стране, оправдываюсь я перед собой. Мы никогда на самом деле не будем использовать Устройство. Моими целями будут только военные объекты. Все, кого поглотит огонь - злодеи и полны ненависти к свободе. Есть точка, где даже самое ревностное оправдание становится пустым жестом. Я просто надеюсь, что мне не придется бросать один из этих отвратительных предметов на живых людей. Отсчитывающий расстояние барабан прибора TACAN показал 006, и меньшее число он уже не покажет, так как я сейчас в шести милях ночной темноты, прямо над передатчиком станции TACAN в Висбадене. Из-за неизвестно откуда взявшегося ветра я отстаю от расписания на полторы минуты. Через тридцать минут мои колеса коснутся холодной, сырой взлетно-посадочной полосы воздушной базы Шомон. Эта мысль меня бы успокоила, но справа, там, где пройдет мой путь, быстро мелькнули две молнии. Опять, подготовить доклад, рычаг управления чуть вправо, лететь по приборам, лететь по приборам, большой палец на кнопку микрофона. Глава пятая

“Диспетчерская вышка Рейн, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, Висбаден”. Город, Который Не Бомбили. Тишина. Ну вот опять. “Диспетчерская вышка Рейн, реактивный самолет ВВС...” Пытаюсь еще раз. Два раза. Три раза. Ответа нет. Здесь только я и приборы, и я вдруг начинаю осознавать свое одиночество. Пощелкать селектором каналов под правой перчаткой - может быть, смогу поговорить с радаром в Барбере. “Радар Барбер, реактивный самолет ВВС два девять четыре ноль пять, прием”. Один раз. Два раза. Три раза. Ничего. Вспышка впереди в облаках. Воздух пока спокоен, дорога гладкая. Держать направление. Держать высоту. В мозгу решение. Если бы я совершал этот длинный перелет только затем, чтобы вернуться сегодня домой, я бы сейчас повернул назад. У меня еще хватает топлива на то, чтобы вернуться в ясное небо над Уэзерсфильдом. Передатчик у меня не работает, и мне никак не запросить вектор радара, чтобы меня провели сквозь грозу. Если бы не мешок там, над пулеметами, я бы повернул назад. Но здесь мешок, а в Шомоне - командир авиабригады, который доверил мне это задание. Я полечу дальше. При помощи стрелки радиокомпаса я могу находить грозы, и в самом худшем случае я смогу увернуться от них, пролетая между вспышками. Но все же спокойнее быть светящейся точкой на экране чьего-нибудь радара и получать точные указания, как обогнуть белые размытые пятна - наиболее сильные очаги грозы. Еще одна попытка, хотя я уже уверен, что моя 80


Чужой на Земле

ультравысокочастотная радиостанция абсолютно не работает. Щелк, щелк, щелк на 317,5 мегагерц. “Диспетчерская вышка Мозель, диспетчерская вышка Мозель, реактивный самолет ноль пять”. Безнадежно. И чувство это подтверждается, так как из помещения со множеством экранов, которое представляет собой радар Мозель,- ответа нет. Поворачивай назад. Забудь о командире авиабригады. Ты погибнешь в шторме. Снова страх, и он, как обычно, преувеличивает. Ни в каком шторме я не погибну. Может быть, кто-нибудь другой, но только не я. У меня такой большой летный опыт, и я лечу на таком сильном самолете, что от непогоды я не погибну. Вспышка справа, небольшая вспышка слева. Крошечный язычок турбулентности лизнул мой самолет, и крылья слегка качнулись. Все нормально. Через сорок минут я буду шагать под дождем по полю в оперативный отдел эскадрильи воздушной базы Шомон. TACAN работает хорошо, Фальбур впереди в 80 милях. Друзья погибали. Пять лет назад, Джейсон Уильяме, товарищ по комнате, когда врезался в мишень для стрельбы. Я проводил инструктаж перед дневными стрельбами, я сидел на стуле, развернутом задом наперед, расстегнув штанины амортизирующего костюма. Я там сидел, а за столом сидели другие три летчика, которым тоже предстояло пересесть в самолеты. В другом конце комнаты проходил инструктаж другого звена, которое должно было отрабатывать воздушный бой. Я отхлебывал из бумажного стаканчика горячий шоколад, как вдруг в комнату вошел командир учебной эскадрильи с небрежно перекинутым через плечо амортизирующим костюмом. “Тут кто-нибудь инструктирует по обстрелу наземных целей?” Я кивнул, не отнимая ото рта стаканчик, и указал на стол. “Хочу вам сказать, чтобы вы вели себя поспокойнее, не зацикливайтесь на мишени и не врезайтесь в землю”. В руке он держал узкую полоску бумаги. “Сегодня утром один обучающийся врезался в мишень на полигоне номер два. Следите за минимальной высотой. Ведите себя спокойнее, ладно?” Я снова кивнул. “Кто это был?” Командир эскадрильи посмотрел на полоску. “Младший лейтенант Джейсон Уильяме”. Словно тонна кирпичей. Младший лейтенант Джейсон Уильяме. Уилли. Мой товарищ по комнате. Уилли, у которого радушная улыбка, широкие взгляды и много женщин. Уилли, который аттестовался четвертым из группы в шестьдесят курсантов. Уилли, единственный известный мне летчик-штурмовик негр. Смешно. И я улыбнулся и поставил стаканчик. Я сам себе удивился. Что смешного в том, что один из моих лучших друзей врезался в мишень в пустыне? Мне следует быть огорченным. Смерть - это ужасно. Я должен быть огорчен. Я должен поморщиться, заскрежетать зубами, произнести: “О нет!” Но я не могу сдержать улыбки. Что тут смешного? Можно и так поразить мишень? Пикирующему восемьдесят четвертому всегда лень изменять направление? Как раз единственный в этот момент штурмовик-негр во всей школе стрельбы ВВС США врезался в землю? Уилли погиб. Сделай огорченный вид. Сделай потрясенный вид. Сделай пораженный вид. А я не могу сдержать улыбку, потому что все это так смешно.

81


Ричард Бах

Инструктаж закончен, и я выхожу наружу, пристегиваю к себе самолет, жму рычаг газа вперед и лечу обстреливать камни и ящериц на полигоне номер три. Полигон номер два закрыт. Это снова случилось, через несколько месяцев. “Ты слышал о Билли Ярдли?” Я ничего о нем не слышал, с тех пор как мы закончили летную школу. “Он влетел в склон горы, подходя в непогоду к Авиано”. Звон в ушах. Билли Ярдли погиб. А я улыбаюсь. Снова злая, неразумная, неконтролируемая улыбка. Улыбка гордости? Я летаю лучше, чем Джейсон Уильяме и Билли Ярдли, потому что все еще жив? Кеннет Салливан разбился на вертолете в Гренландии. Салли. Хороший человек, тихий человек, и погиб в клубящемся облаке снега и обломков лопастей ротора. А я улыбаюсь. Вообще-то я не сумасшедший, и сознание мое не извращено. Я вижу лица других, когда у них звенит в ушах при известии о смерти друга. Они улыбаются, совсем чуть-чуть. Они думают о друге, который знает теперь то, о чем мы постоянно задаемся вопросом: что там, за занавесом? Что будет после этого мира? Уилли это знает, Билл Ярдли это знает, Салли это знает. А я не знаю. У моих друзей от меня секрет. Это секрет, который они знают, а мне не говорят. Это игра. Я узнаю сегодня вечером, или завтра, или в следующем месяце, или в следующем году, но сейчас мне нельзя это знать. Странная игра. Смешная игра. И я улыбаюсь. Я могу узнать это в любую минуту. В любой день на стрельбище я могу после стрельбы по мишени на две секунды позже задрать нос кверху. Я могу специально влететь на скорости в 400 узлов в одну из гор французских Альп. Я могу сделать переворот и, летя вверх колесами, направить нос прямо в землю. Игра может закончиться в любое время, когда я захочу. Но есть еще и другая игра, более интересная, это игра летать на самолете, оставаясь в живых. Однажды я проиграю эту игру и узнаю секрет другой, так почему бы не потерпеть и не поиграть в игры по очереди? Этим я и занимаюсь. Мы совершаем вылеты каждый день в течение недель, которые складываются в месяцы без событий. Однажды один из нас не возвращается. Три дня назад, в воскресенье, я оставил рукопись этой книги сложенной в аккуратную стопку на столе и отправился в оперативный отдел, чтобы успеть на инструктаж в 11.15. Вылет перед моим на доске с расписанием был обозначен “Штурмовая атака”, и дальше шли номера самолетов и фамилии летчиков: 391 - Слэк, 541 - Алшейфер. Алшейфер вернулся, а Слэк нет. До того как его увезли в штаб авиабригады, Алшейфер рассказал нам то, что знал. Погода из очень хорошей быстро сделалась очень плохой. Впереди были горы, которые доходили до облаков. Два “F-84F” решили прервать задание и вернуться в зону ясной погоды, подальше от гор. Слэк был ведущим. Когда они совершали разворот, туча накрыла их, и Алшейфер потерял из виду ведущего. “Я потерял тебя, Дон. Встретимся над облаком”. “Вас понял”. Алшейфер начал набирать высоту, и Слэк начал набирать высоту. Ведомый над облаком оказался один, и на его позывные никто не отвечал. Назад он вернулся один. И его увезли, вместе с командиром эскадрильи, в штаб авиабригады. Надпись на доске с расписанием сменилась: 82


Чужой на Земле

51 - 9391 - Слэк АО 3041248, 541 -Алшейфер. Расстелили карту с красным квадратиком вокруг того места, где их встретила непогода, к юго-западу от Клермон-Феррана. Подъем местности там резко увеличивается от 1000 футов, и образуется горный пик в 6188 футов. Они начали подъем прямо перед горой. Мы ждали в оперативном отделе и глядели на свои часы. У Дона Слэка топлива еще на десять минут, говорили мы себе. Но мы думали о пике, о существовании которого мы раньше и не знали; и о его 6188 футах камней. Дон Слэк погиб. Мы вызываем поисковоспасательную партию вертолетов, мы злимся из-за того, что потолок слишком низок и мы сами не можем вылететь, чтобы поискать его самолет на склоне горы, мы думаем обо всем, что с ним могло случиться, так, чтобы остался жив: сел в другом аэропорту со сломанной радиостанцией; катапультировался и сейчас в деревне, где нет телефона; один с парашютом в каком-нибудь отдаленном лесу. “Сейчас у него кончилось топливо”. Это не имеет значения. Мы знаем, что Дон Слэк погиб. Официального сообщения еще нет, вертолеты еще в пути, но сержант оперативного отдела уже переписывает информацию о времени пребывания в воздухе покойного лейтенанта Слэка, и на полке для парашюта рядом с моей, с надписью краской “СЛЭК”, нет ни парашюта, ни шлема, ни спасательного нагрудника. Там только пустой нейлоновый мешок для шлема, и я долго на него смотрю. Я пытаюсь вспомнить, о чем я с ним в последний раз говорил. Не могу вспомнить. Это было что-то тривиальное. Я вспоминаю, как мы обычно толкали друг друга, когда одновременно брали с полок свои летные принадлежности. Доходило до того, что одному из нас приходилось прижиматься к шкафчику у противоположной стены, пока другой берет со стеллажа свои принадлежности. У Дона дома осталась семья, он только что купил новый “Рено”, который сейчас стоит за дверью. Но это на меня производит не такое впечатление, как то, что на полке отсутствуют шлем, парашют и нагрудник, и то, что по расписанию он снова летит сегодня вечером. Как мы самонадеянны, когда пишем расписание жировым карандашом на доске. Друг, чей парашют так долго висел рядом с моим, стал первым призванным из запаса летчиком Национальной гвардии, погибшим в Европе. Позорный случай, бессмысленный, достойный сожаления? Ошибка президента? Если бы нас не призвали на действительную военную службу и не направили в Европу, Дон Слэк не разбился бы о горный пик во Франции, возвышающийся на 6188 футов. Миссис Слэк могла бы обвинить президента. Но если бы Дон не был здесь со своим самолетом, а также и все остальные летчики Гвардии, то сейчас в Европе, вполне возможно, было бы намного больше погибших американцев. Дон погиб, защищая свою страну, точно так же, как и первые ополченцы в 1776 году. И все мы сознательно играем в эту игру. Сегодня я делаю в этой игре ход, передвигаюсь на символические пять клеток из Уэзерсфильда в Шомон. Я все еще надеюсь, что не попаду в грозу, так как грозы впереди расположены отдельными очагами, но в моем сознании всегда есть одна область, занятая самосохранением, рассматривающая случаи, которые могут стоить мне всей игры. У этой области сознания есть рычаг газа, который можно переводить так же, как черный рычаг газа под 83


Ричард Бах

моей левой перчаткой. Я могу полностью загнать самосохранение назад, в положение “О”, во время воздушного боя или при поддержке сухопутных войск. Вот, прежде всего - выполнение задания. Линия горизонта может кривиться, извиваться, исчезать, холмы Франции могут мелькать под моим выпуклым плексигласовым фонарем, могут вертеться вокруг моего самолета, словно они прикреплены к вращающейся вокруг меня сфере. Во время войны и во время учений есть только одно: цель. Самосохранение играет небольшую роль. Самосохранение выброшено на ветер, обдувающий мои крылья со скоростью в 400 узлов, и игра заключается в том, чтобы остановить другой самолет или сжечь транспортную колонну. Когда рычаг, управляющий самосохранением, находится в нормальном положении, то эта область сознания становится компьютером, рассчитывающим риск и результат. Обычно я не летаю под мостами: результат не стоит риска. Но когда мне дают задание по навигации на малой высоте, на высоте в 50 футов, то оно не вступает в конфликт с чувством самосохранения, так как риск поцарапать самолет стоит результата - навыка навигации на высотах, на которых я не вижу дальше чем на две мили перед собой. Каждый полет взвешивается на весах. Если сопутствующий риск перевешивает получаемый результат, я волнуюсь. Это не абсолютное решение, которое говорит, что один полет Опасен, а другой Безопасен,- это только психическое состояние. Когда я убежден, что весы показывают в пользу результата, я не боюсь, каким бы ни было задание. Возьмем крайний случай: совершенно нормальный полет, включающий в себя взлет, облет базы и посадку,опасен, если у меня нет в тот день разрешения летать на одном из принадлежащих правительству самолетов. Для того чтобы завести самолет, на котором я летаю, не нужны ни ключ, ни секретная комбинация. Я просто прошу командира аэродромной команды включить вспомогательную энергетическую установку, забираюсь в кабину и завожу двигатель. Когда энергетическая установка отсоединена и я начинаю выруливать к полосе, в мире нет никого, кто мог бы остановить меня, если я решил лететь, и как только я оторвусь от земли, один я выбираю, куда лететь моему самолету. Если захочу, могу пролететь на высоте в 20 футов над Елисейскимм полями, и никому меня не остановить. Правила, инструкции, предупреждения о том, что строго накажут, если узнают, что пикирую над городом, ничего не значат, если я решил спикировать над городом. Меры против меня могут принять только после того, как я приземлился, после того, как я отделился от своего самолета. Но я узнал, что в игру интереснее играть, следуя правилам. Произвести вылет без разрешения означало бы не подчиниться правилам и подвергнуть совершенно несоизмеримому риску возможность последующих полетов. Такой полет, хотя и возможен,- опасен. Другой крайний случай: воздушный бой во время войны. Есть мост через реку. Врагу важен этот мост для снабжения своей армии, которая убивает солдат моей армии. Враг защитил мост зенитными орудиями, зенитными ракетами, стальными тросами, аэростатами заграждения и прикрывает истребителями. Но мост из-за своей важности должен быть уничтожен. Результат уничтожения моста стоит риска при его уничтожении. Задание написано на зеленой доске, предполетный инструктаж произведен, бомбы и ракеты на наших самолетах установлены, я завожу двигатель, взлетаю и весь настраиваюсь на уничтожение моста.

84


Чужой на Земле

В моем сознании это задание - не опасное,- это задание, которое просто нужно выполнить. Если я проиграю игру и не сумею остаться в живых под этим мостом, то это просто очень плохо. Мост важнее, чем игра. Как медленно все же узнаем мы о природе умирания. Мы формируем свои собственные предубеждения, создаем свои фантазии о том, что значит уйти из материального мира, мы рисуем представления о том, что значит столкнуться со смертью. Время от времени мы с ней действительно сталкиваемся. Темная ночь, и я лечу правофланговым за своим ведущим. Я хочу, чтобы была луна, но луны нет. Под нами милях в шести лежат города, начинающие тонуть под просвечивающей пеленой дымки. Впереди дымка переходит в низкий туман, а яркие звезды немного тускнеют в полосе высокого тумана. Я внимательно равняюсь на крыло ведущего, который представляет собой рисунок из трех белых огней и одного зеленого. В ночной темноте огни слишком ярки, они окружают себя ярким ореолом, на который больно смотреть. Я нажимаю на кнопку микрофона на рычаге. “Ведущий “Красный”, переключи навигационные огни на “тусклый”, пожалуйста”. “Добро”. Через мгновение огни уже тусклые, просто тусклые пятна тлеющих волосков, и эти пятна скорее стараются слить его самолет со звездами, чем выделить его на их фоне. Его самолет - один из тех, чей “тусклый” такой тусклый, что на него никак нельзя равняться в полете. Лучше буду щурить глаза от яркого света, чем стану держать равнение на тусклое созвездие, движущееся среди более ярких созвездий звезд. “Переключи снова на “яркий”, пожалуйста. Извини”.. “Вас понял”. Лететь так не очень приятно, так как постоянно приходится соотносить это созвездие с контуром самолета, который, как я знаю, там есть, и вести свой самолет, соотносясь с этим мысленным контуром. Один огонь горит на сбрасывающемся баке, и, благодаря наличию сбрасывающегося бака, легче представить себе самолет, который, как я решил, находится в темноте рядом со мной. Если и есть полет сложнее полета строем темной ночью, то это полет строем темной ночью в непогоду, к тому же на нашей высоте дымка сгущается. Лучше бы я был сейчас на земле. Лучше бы я сидел в удобном кресле и наслаждался приятным вечером. Но фактом остается то, что я сижу в кресле-катапульте, и прежде чем я снова смогу наслаждаться каким-нибудь вечером, я должен успешно закончить полет через ночь, и через непогоду, и через трудности, ждущие впереди. Я не волнуюсь, так как я совершил множество полетов на разных самолетах и пока еще не нанес ущерба ни самолету, ни своему желанию летать. Сообщение диспетчерской вышки Франция, она просит перейти на частоту 355,8. Диспетчерская вышка Франция только что поставила меня пред лицом смерти. Я немного отстаю от ведущего и отвлекаю свое внимание на то, чтобы повернуть четыре разные ручки, которые дадут мне услышать, на новой частоте, что там хотят сказать. Чтобы повернуть ручки, требуется мгновение. Я поднимаю глаза и вижу, что яркие огни ведущего начинают тускнеть в дымке. Я его потеряю. Рычаг газа вперед, и догнать, пока не исчез в тумане. Скорее. Неожиданно оказывается, что в обманчивой дымке я начал сближаться с его крыльями слишком быстро, и вот его огни уже слишком яркие. Осторожно, врежешься! Он беспо85


Ричард Бах

мощен, когда летит по приборам. Он не смог бы увернуться сейчас, даже если бы знал, что я в него врежусь. Я рву рычаг на себя в положение “холостой ход”, резко задираю нос кверху и делаю переворот, так что теперь я вверх колесами и смотрю на огни его самолета через верх своего фонаря. Вдруг ведущий исчез. Я вижу свой фонарик, который выпал и лежит на плексигласе у меня под головой, выделяющийся на фоне желтого рассеянного сияния в низком облаке: это светится город, готовящийся спать, на земле. Какое необычное место для фонарика. Я начинаю переворот, чтобы снова вернуться в горизонтальное положение, но передвигаю рычаг слишком быстро, а воздушная скорость уже упала. Я оглушен. Мой самолет вошел в штопор. Он делает резкий оборот, и сияние всюду вокруг меня. Я ищу ориентиры: землю или звезды, но вокруг только безликое сияние. Рычаг у меня в руке бьется в конвульсиях, и самолет делает еще один резкий оборот. Я не знаю, прямой это штопор или перевернутый. Я только знаю, что на самолете со стреловидными крыльями входить в штопор нельзя. Даже среди дня при ясном небе. Приборы. Указатель положения показывает, что штопор прекратился сам по себе или благодаря чудовищной силе, с которой я давил на рычаг и педали. Он показывает, что самолет находится горизонтально в перевернутом положении: две полоски авиагоризонта, всегда указывающие на землю, сейчас показывают на фонарь над головой. Нужно катапультироваться. Нельзя оставаться в неуправляемом самолете на высоте менее 10 000 футов. Стрелка высотомера быстро бежит, и показаний не разобрать. Я должен поднять правый подлокотник и нажать на спусковой крючок, пока не поздно. Подо мной город. Я дал себе обещание, что никогда не покину самолет над городом. Дать самолету еще одну возможность выправиться, я еще не дал ему самому сделать все возможное. Земля, должно быть, совсем рядом. В ушах необычный низкий гул. Лететь по указателю положения. Выровнять крылья. Выпустить аэродинамические тормоза. Должно быть, я совсем рядом с землей, а земля совсем не друг пикирующим в нее самолетам. Выводи. Гул в ушах. Свечение в облаке вокруг меня. На лобовом стекле пляшут голубые огни святого Эльма. В последний раз я видел огни святого Эльма над Альбукерке, в прошлом году, вместе с Бо Бивеном. Выводи. Ладно, я жду, смерть. Земля совсем рядом, так как свечение ярко и гул громок. Она скоро придет. Я ее услышу или все просто потемнеет? Я отвожу рычаг назад сильно, как только можно,- если отвести еще сильнее, самолет потеряет воздушную скорость и снова войдет в штопор. Так вот что значит умирать. Оказываешься вдруг в вышедшей из-под контроля ситуации и умираешь. Будет куча обломков, и кто-то будет гадать, почему летчик не катапультировался? Нельзя оставаться в неуправляемом самолете на высоте меньше 10 000 футов. Чего ты ждешь, смерть? Я знаю, я уверен, я убежден в том, что через тысячные доли секунды я врежусь в землю. Я напрягся и жду удара. Вообще-то я не готов умирать, но сейчас 86


Чужой на Земле

это будет просто очень плохо. Я потрясен, удивлен, и мне интересно встретить смерть. Ожидание удара невыносимо. И вот я снова жив. Самолет набирает высоту. Я жив. Стрелка высотомера, показывающая, что высота растет, проходит через отметку 6000 футов. Аэродинамические тормоза убрать. Полный газ. Я набираю высоту. Крылья - горизонтальны, воздушная скорость - допустимые 350 узлов, свечение внизу тускнеет, акселерометр показывает, что, выходя из пике, я испытал семь с половиной единиц перегрузки. На самом деле я и одной не почувствовал, хотя мой амортизирующий костюм даже не подключен к источнику сжатого воздуха. “Ведущий, это второй. Была небольшая трудность, снова набираю высоту, прохожу отметку 10 000 футов...” “ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ФУТОВ?” “Так точно, через минуту буду у тебя, можем встретиться по вектору TACAN Туль...” Странно. А я был уверен, что умру. Вспышки внутри темной тучи к северу от Фальбура теперь чаще... и вспыхивают они теперь и позади моего самолета, и впереди. Это хорошие указатели очагов грозы, но очаги не совсем подходят под определение “изолированные”. Прямо по курсу три быстрые яркие вспышки одна за другой. Подправить на 30 градусов влево. Один. Время для спутанных мыслей в глубине сознания. “Да ты с ума сошел или просто дурак, что летишь на восемьдесят четвертом эф прямо в грозу”. Эти слова - мои слова, подтвержденные и проиллюстрированные другими летчиками, которых обстоятельства вынудили вести самолет сквозь очаг грозы. Самолет, говорят они, почти теряет управление, и, несмотря на успокоительные слова руководства, летчик полагается только на то, что инерция самолета пронесет его сквозь грозу и он окажется в спокойном воздухе. Но у меня нет намерения проникать внутрь одного из поблескивающих монстров впереди. И я понимаю, что слова мои были ложны. Я столкнулся на пути с грозой, потому что следовал логической цепи, которой следовал бы каждый летчик. Прогноз назвал, их “отдельные”, а не многочисленные или непрерывные. Я продолжал полет. Внизу подо мной существуют, по крайней мере, четыре радарные станции, которые могут провести меня через наиболее сильные очаги. Я продолжаю полет. Пилот одномоторного самолета не основывает свои действия на “что я буду делать, если радиостанция выйдет из строя”. Риск задания стоит результата - доставить брезентовый мешок. Сейчас, не сумасшедший и не дурак, я нахожусь у последнего звена цепи: я уворачиваюсь от очагов грозы, ориентируюсь по отклонению стрелки радиокомпаса и по вспышкам молнии, которые я вижу из кабины. TACAN ничуть не трогает мое волнение. В мире его транзисторного мозга важно лишь одно - то, что мы в 061 мили от Фальбура, который чуть левее по курсу. Радиокомпас взбесился, показывает влево, вправо, вперед, назад. Его паника на фоне трезвого спокойствия других приборов раздражает так, что моя правая перчатка переводит его тумблер в положение “выкл.”. С благодарностью приняв успокоительное, стрелка замедляет движение и останавливается. 87


Ричард Бах

Вспышка слева, изменить курс на 10 градусов вправо. Вспышка за правым крылом, забыть о ней. Вспышка - яркая ВСПЫШКА прямо впереди, и приборная панель тонет в белом свете. От этой не увернуться. Разрозненные. Шторм в быстрой, неожиданной, резкой, холодной злобе хватает своей пастью мой самолет и начинает трясти его, как разъяренный терьер трясет крысу. Правая перчатка крепко сжимает рычаг. Приборная панель, смонтированная на амортизаторах, расплывается от тряски. Жестяной горизонт показывает резкий крен в 30 градусов на левое крыло и тут же резкий крен в 60 градусов на правое крыло. Это невозможно. Шторм - всего лишь воздух. Левой перчаткой полный газ. Мой самолет, в замедленном действии, начинает вяло рыскать влево. Право руля, сильнее. Словно вынужденная посадка на глубоко наезженную каменистую дорогу. Начинает рыскать вправо. Мою машину напоили, она не реагирует. Изо всех сил лево руля. Мощность, где мощность? Левую перчатку на себя и снова вперед, как можно дальше, как можно сильнее. Расплывчатая, дрожащая линия там, где должна быть стрелка тахометра. Менее 90 процентов оборотов при полном газе. Я слышу, как дрожит самолет. Я не слышу двигателя. Рычаг и рули - бесполезные подвижные куски металла. Я не могу управлять своим самолетом. Но газ, мне нужен газ. В чем дело? Лед. Диффузор нагнетательного отверстия обледеневает, и двигателю недостает воздуха. Я вижу заборное отверстие, забитое серым льдом. Вспышка, ВСПЫШКА; молния - яркая змея раскаленного полуденного солнца среди темноты. Ничего не вижу. Все покраснело, и я не вижу даже расплывшейся панели. Я чувствую на ощупь рычаг управления, чувствую на ощупь рычаг газа, но не вижу их. Я вдруг оказался на корабле в небе, и шторм его разбивает. Так быстро. Это не может длиться долго. Грозы не могут причинять вред штурмовикам. Я направляюсь в Шомон. У меня важное задание. Шторм трясет все кости, но сквозь тряску ко мне медленно возвращается зрение. Лобовое стекло обложено серым льдом и ярко-голубым огнем. Я никогда не видел, чтобы огонь был таким ярко-голубым. Мои крылья - белые. Я отяжелел ото льда и падаю, а гроза сильнее всего - на низких высотах. Больше не могу выносить эти удары. Белые крылья, закутанные в саван. Правая перчатка сжимает рычаг управления, так как именно это шесть лет держало мой самолет в воздухе. Но сегодня машина очень тяжела и не отвечает на команды, словно она вдруг очень устала и не хочет больше жить. Словно двигатель ее уже заглушен. Шторм - это дикий конь пустыни, обнаруживший вдруг, что у него на спине чудовище. Он в бешенстве пытается избавиться от меня и наносит удары так быстро, что их не видно. Я узнаю новый факт. Кресло-катапульта не всегда является спасением. Катапультирование в грозу будет иметь такой же фатальный исход, как и встреча земли и самолета, так как в бурлящем воздухе мой парашют станет скомканной нейлоновой тряпкой. Я и мой самолет долго были неразлучны, и сейчас мы останемся вместе. Это решение болтами привинчивает кресло-катапульту к полу кабины, “Тандерстрик” и я валимся вниз, как одна умирающая душа. Моя рука на рычаге отяжелела и устала. Неплохо бы сейчас отдохнуть. В ушах стоит гул, и я чувствую, как вокруг расширяется земля, падает вверх на меня.

88


Чужой на Земле

Вот, значит, как все кончится. С бешеной тряской самолета и с приборной панелью, на которой ничего не разобрать, с задыхающимся двигателем и отяжелевшими белыми крыльями. И снова ощущение: я на самом деле еще не готов закончить игру. Я всегда говорил себе, что этот день придет ко мне так же неотвратимо, как земля, которая сейчас летит на меня; но все же у меня мелькает мысль о том, что будущее потеряно. Помочь мне нельзя. Я падаю сквозь жестокий шторм, а мой рычаг управления - больше не рычаг управления. Я щепка в урагане дождевая капля в тайфуне которая вот-вот станет одним с морем будущая масса обломков дело для службы регулирующей движение воздушной полиции жандармерии паталогоанатомов следователей статистиков репортеров комиссии из офицеров командующего войсками театра командира авиабригады командира эскадрильи и небольшого круга друзей. Я - шахматный офицер, выбитый из своей клетки и брошенный рядом с доской. Завтра утром грозы не будет и солнце ярко осветит безмолвные обломки металла, бывшие когда-то реактивным самолетом ВВС США два девять четыре ноль пять. Но в этот момент меня лупят и прибивают к земле стальные клинки шторма, а за этим моментом следует другой, точно такой же. Высотомер не разобрать, воздушную скорость не разобрать, вертикальную скорость не разобрать, указатель положения - трясущаяся, неразборчивая светящаяся линия, не реагирующая на мои приказы. Сейчас, с секунды на секунду, я все еще напряженно жду. Будет удар, чернота и тишина. В глубине сознания, за тихим ужасом, присутствуют любопытство и терпеливое ожидание. И гордость. Я - летчик. И снова стал бы летчиком. Терьер отшвыривает крысу. Воздух вдруг сразу спокоен и мягок, словно плавные струйки дыма. Высотомер три тысячи футов воздушная скорость один девяносто узлов вертикальная скорость четыре тысячи футов в минуту указатель положения крутой правый крен указатель направления один семь ноль градусов тахометр восемьдесят три процента оборотов при полном газе. Выровнять белые крылья. Воздух теплый. Бухбухбух из двигателя - от диффузора отрывается лед и размалывается лопатками компрессора. От крыльев отламываются большие пластины льда. Половина лобового стекла вдруг очистилась. На стекле - слабый голубой огонь. Мощность набирается: на тахометре 90 процентов... бух... 91 процент... бухбух... 96 процентов. Растущая воздушная скорость проходит отметку 240 узлов, левый поворот, набирать высоту. Пятьсот футов в минуту 700 футов в минуту высотомер показывает 3000 футов и я набираю высоту я на 50 градусов отклонился от курса но мне все равно авиагоризонт показывает ровный набор высоты и левый поворот я жив давление масла в норме давление вспомогательной и силовой гидравлической системы в норме просто не верится показания вольтметра в норме рычаг управления спокоен как странно быть живым лобовое стекло чисто бух 99 процентов оборотов температура сопла на зеленом. Вспышка-ВСПЫШКА осторожно слева осторожно! Резкий поворот направо еще один шторм сегодня я уже не переживу забыть о плане полета иди севернее Фальбура на высоте в 15 000 футов и на скорости в 320 узлов вспышка слева и сзади, слабая. Странно, вспомнились слова старой песни летчиков: “...Я слишком молод умирать...” Приятное ощущение, ощущение того, что жив. Раньше я этого не ценил. Я снова кое-чему научился.

89


Ричард Бах

Обороты доходят до 100 процентов. Я набираю высоту вот пройдено 20 000 футов вспышка пройдена 21 000 футов. Лобовое стекло омывает голубой огонь, словно не знает, что лобовое стекло - это просто груда битого стекла. Какая смешная мысль. Лобовое стекло - это лобовое стекло, прочный кусок шестислойного стекла, сделанный для того, чтобы противостоять ветру, дождю и льду; сквозь него смотрят и сквозь него прицеливаются. Я еще долго буду смотреть сквозь лобовое стекло. Почему я не катапультировался? Потому что кресло было привинчено болтами к полу кабины? Нет. Потому что я решил не катапультироваться в шторм. Нужно было катапультироваться. Определенно, нужно было покинуть самолет. Лучше рискнуть и попытаться жестко приземлиться с порванным парашютом, чем наверняка разбиться с самолетом. Надо было, по крайней мере, сбросить баки. Самолет сделался бы легче и им было бы проще управлять. Сейчас, на высоте в 32 000 футов, я думаю о том, чтобы сбросить баки. Мысль работает быстро. Вспышка. Я вылетел из грозы, а как раз это я и хотел сделать. Я рад сейчас, что не сбросил баки: надо было бы писать рапорты и объяснительные. Сегодня, когда я вылезу из самолета, в формуляре номер один я напишу только одно: в полете вышла из строя ультравысокочастотная радиостанция. Только я буду знать, что Военно-воздушные силы США в Европе чуть не лишились самолета. Вспышка-вспышка. Впереди. Для одной ночи - полетов в шторм уже хватит. Газ на 100 процентов - и в высоту. Остаток пути домой полечу над непогодой: в европейской системе регулирования движения по воздуху одна шестеренка будет прокручиваться над непогодой рядом с Фальбуром. Шестеренка это заслужила. Глава шестая

Люди на земле, которые обслуживают систему регулирования движения по воздуху очень важные люди, но без них можно обойтись. Система эта - хорошая система, но и без нее можно обойтись. Самолеты начали летать задолго до того, как появились первые признаки регулирования движения по воздуху, и они продолжат летать, если вся система регулирования вдруг исчезнет. Когда устанавливались правила движения по воздуху, там присутствовал один очень мудрый человек, который знал, что шестеренки время от времени будут прокручиваться и что лучше, если система будет гибкой. Я все еще владею своим самолетом и направляю его туда, где, по моему мнению, ему будет лучше, независимо от системы. Сейчас я решил, что лучше не связываться с еще одной грозой. Я поднимусь выше заданной мне высоты в 33 000 футов и поищу чистый и спокойный воздух над тучами. Я прохожу высоты, которые, возможно, заданы другим самолетам, и есть вероятность столкновения в воздухе. Однако вероятность столкновения в воздухе с другим самолетом почти отсутствует. Я в стороне от авиационного маршрута. Чтобы столкнуться со мной, другой самолет должен был бы отклониться от авиационного маршрута точно так же, как и я. Хотя я уже долго не говорил с наземными станциями, обо мне не забыли: я - часть плана полетов, записанного на полоске бумаги на всех станциях у меня на пути. Другим са90


Чужой на Земле

молетам сообщат о моем курсе и о расчетном времени, когда я должен пролетать над этими станциями. Я - четвертьдюймовая точка на экранах радаров, и радары проведут другие самолеты мимо меня. Главная причина того, почему я не столкнусь с другим самолетом, та, что мой “Тандерстрик” 43 фута и 3 дюйма в длину, размах его крыльев 33 фута и 6 дюймов, а летит он в тысяче кубических миль пустого пространства. Так что я набираю высоту. Разрешение подойти к Шомону будет действовать еще в течение получаса после моего расчетного времени прибытия. Я настраиваюсь на знакомый канал 55 на приборе TACAN и слушаю позывные. Шомон. Никогда бы не подумал, что какая-то французская деревушка так сильно будет казаться Домом. Азимут 239 градусов, расстояние 093 мили. Фальбур проходит слева от меня. Мне следовало сделать доклад над французской границей и над Фальбуром. Но шестеренка прокручивается. На высотомере 38 000 футов, а облако не кончается. Голубой огонь исчез. Топлива осталось 2700 фунтов, и при таком весе практический потолок моего самолета составит примерно 43 000 футов. В Европе редко бывают облака, которые уходят выше 40 000 футов, но мне все равно. Меня интересуют только приборы предо мной. Без радиостанции другого мира нет. Старые пилоты рассказывают о днях, когда полет в непогоду означал лишь “стрелка, шарик и спирт”: указатель поворота, крена и магнитный компас были их единственными помощниками в облачности. Но сейчас новая эпоха, и сегодня я лечу по семи приборам, расположенным в центре панели, и курс мой вычисляется каждую секунду и показывается на двух шкалах прибора TACAN. Если преобразователь, который преобразует постоянный ток генератора в переменный, откажет, мои гироскопические инструменты - указатель положения и указатель направления - станут бесполезными. Но “F-84F” - американский самолет, и поэтому для систем безопасности у него есть системы безопасности. В этом случае фактор безопасности имеет название “запасной преобразователь приборов”, который ждет, чтобы приводить в движение гироскопы в случае отказа приводимого от двигателя генератора или главного преобразователя. Если оба преобразователя откажут, я вернусь в прошлое и поведу самолет при помощи стрелки, шарика и спирта. По самолету проходит легкая дрожь, когда я поднимаюсь выше 40 000 футов, и крылья начинают трястись. Молнии не было. Я осматриваю лобовое стекло в поисках льда. Если бы на мне было много льда, я бы не смог продолжать набирать высоту. Лобовое стекло чисто. Без звука и безо всякого предупреждения, словно с ястреба сдернули покрывало, облако исчезло. Вот в одно мгновение я ищу лед, и вдруг в следующее мгновение я смотрю сквозь стекло, будто сквозь узкую готическую арку из стали, и вижу две сотни миль хрустально чистого воздуха и спокойные облака в 20 000 футов подо мной. Это головокружение, будто я бежал и, не заметив края обрыва, оказался в воздухе. Правая перчатка сильнее сжимает рычаг управления. Я вылетел из отвесной стены облака, это облако обрывается к земле, как горы южнее Страсбурга обрываются к долине Рейна. Гигантская стена плавно загибается аркой слева и справа от меня, и тут и там в ней мелькают грозы. 91


Ричард Бах

Я - невидимая пылинка, несомая легким дуновением ветра. В ста пятидесяти милях к северу, позади меня, стена делается гладким, плавно поднимающимся склоном, в который я вошел так давно. Но это бесполезное знание, так как при свете звезд я вижу, что во всем мире реально лишь одно: грандиозная облачная масса вокруг моего 43-футового самолета. Земли нет, нет ровного свечения проникающих сквозь дымку огней города. От горизонта до горизонта нет другого проблескового навигационного огня. Я один, в компании тысячи звезд. Я прислоняю шлем к подголовнику кресла и смотрю на небо. Небо не синее или пурпурное, или просто черное. Это поле с толстым слоем сажи - подстилкой для звезд. Вокруг меня. Рычаг газа на себя, двигатель чуть тише. Правая перчатка тянется к трем ручкам, регулирующим красный свет кабины, и мой красный мирок сливается с полем. Пылинка плавно оседает снова на 33 000 футов, и голос ее - лишь шепот в огромной ночи. Я - просто человек. Сегодня, вероятно, я - Человек, живой и смотрящий вдаль со своей планеты на свою Галактику, кристаллизующий в себе, в нескольких секундах, века, в течение которых Человек смотрел вдаль с этой маленькой Земли. У нас много общего, у людей. Сегодня я, любящий свой самолет со всеми его капризами, трудностями и радостями, смотрю вдаль на звезды. И сегодня, в двадцати минутах на восток, находится еще один летчик, еще один человек, который так же любит свой самолет, так же смотрит вдаль на те же звезды. Те же символы. На моем самолете краской нарисована белая звезда, на его - звезда красная. Темно, и краску трудно разглядеть. В его кабине та же семья пилотажных приборов, приборов двигателя и радиопанелей, что и в моей кабине. Его самолет, как и мой, если рычаг управления перевести влево, накренится влево. Я знаю несомненно, что мне бы понравился человек в той кабине. Мы бы могли говорить всю ночь напролет о самолетах, которые узнали, о моментах, когда испытывали страх, и о местах, где побывали. Мы бы смеялись над глупостями, которые совершали, когда были новичками в воздухе. У нас много общего, у него и у меня, слишком много, так что нам нельзя просто сесть в свои самолеты и убить друг друга. Я проходил летную подготовку на базе рядом с Далласом, он проходил ее на базе рядом со Сталинградом. Мой летный инструктор орал на меня по-английски, его инструктор орал на него по-русски. Но голубой огонь струится время от времени по его лобовому стеклу так же, как и по моему, и лед образуется на крыльях и скалывается у него так же, как у меня. И гдето у него в кабине тоже есть панель, автоматический выключатель или тумблер, дотянуться до которого можно, только почти что встав на голову. Может быть в этот момент его дочь думает, завести или нет пару сиамских котят. Подумай о занавесках, друг. Жаль, что не могу предупредить его о котятах. Пятьдесят миль до Шомона. Пятьдесят миль и сквозь зеркало туч и дождя в Зазеркалье, и “Привет, ас, ну как полет?”. Пятьдесят миль - это очень далеко. Я над облаками, с неработающей радиостанцией. Проблема небольшая, но достаточно и ее, чтобы я отвлекся от мирного черного поля и стал думать о возвращении на землю. На вы92


Чужой на Земле

соте в 33 000 футов рычаг газа от себя, и снова мой стальной вертящийся клоун принимается рокотать, выть, скрипеть и стонать. Радио нет. Можно полететь на запад, отыскать разрыв в облаках, снизиться, вернуться в Шомон и приземлиться. План очень плохой, если учесть количество оставшегося в баках топлива и причуды французской погоды. Можно полететь по треугольнику налево, делая повороты через каждую минуту. После нескольких треугольников радарная станция засечет меня, вышлет перехватчик, и я совершу аварийную посадку как его ведомый. Отчаянный план, но о нем стоит помнить как о последнем прибежище. Можно совершить посадку, как я и планировал, в Шомоне, надеясь, что погода там не настолько плохая, что мне будет не найти полосу без привода посредством радиолокации. Согласно последней метеосводке, погода была не так плоха. Если я не выйду из облачности на высоте, где еще действует система TACAN, я снова поднимусь выше облаков и попытаюсь пробиться сквозь них к запасной базе, воздушной базе Этен, в десяти минутах на север. Топлива для этого плана как раз хватит, так и сделаю. Из интереса, когда буду прямо над Шомоном, еще раз попробую радиостанцию. Эти ультравысокочастотные радиостанции никогда не разберешь. Сорок миль. Пять минут. До дома. Но еще несколько месяцев до того дома, где жена и дочь и где люди в городах говорят по-английски. В Шомоне, там, где живут летчики, есть доска объявлений, на которой масса вырезок из газет из того старого Дома. На доске доводы и контрдоводы полемики относительно призыва Гвардии на действительную службу, когда нет войны. Там письма в редакцию от жен, других членов семьи и работодателей с вопросами и предложениями ответов. Газеты говорят о плохих условиях, в которых мы вынуждены находиться, об испытаниях и трудностях, о нашем моральном состоянии. Картину они рисуют мрачную, но на самом деле судьба наша не так мрачна. Я оставил интересную гражданскую работу - я летал на небольших самолетах и писал для одного авиационного журнала,- и мне приказали вернуться в ВВС. Это, конечно, нарушило мои планы. Но ведь никогда еще так сильно не нуждалась во мне страна, которой я стольким обязан. Если бы я жил своей прежней свободной жизнью, я был бы счастливее, но моя страна так близко подошла к грани войны. Призыв на действительную службу создал неудобства и мне, и моей семье, но это был мудрый план действий. Призыв на действительную службу показал, что летчики Национальной гвардии не просто развлекаются за государственный счет, хотя такое ощущение у меня иногда было, и я чувствовал вину, приятно проводя выходные, летая на военных самолетах и получая за каждый выходной по 80 долларов. Моя эскадрилья пересекла Атлантику в три перелета. Мы пересекли ее без дозаправки в воздухе, без аэронавигационных станций на пути и без происшествий. Мы приземлились на воздушной базе Шомон через месяц после того, как были призваны на действительную военную службу, и совершаем вылеты каждый раз, когда потолок облачности выше 500 футов. Пилоты многомоторных самолетов доставили в своих огромных машинах сотни тонн вспомогательного оборудования, запасных частей и снаряжения, натовские летчики проинструктировали нас о странном, новом для нас мире - европейской системе регулирования дви93


Ричард Бах

жения по воздуху. Специалисты по боеприпасам выгрузили ящики с пулеметными патронами 50-го калибра, тележки с оливково-серыми с желтыми полосами фугасными бомбами и длинные алюминиевые баки с напалмом, и лежащие друг над другом на стеллажах тонкие некрашеные ракеты. Нам назначили районы боя, и мы встретились с сухопутными частями, которые мы должны поддерживать. Мы стали проводить учебные тревоги, действия наши вначале были хаотичны, но потом, пройдя стадию упорядоченного смятения, стали наконец быстрыми и точными. Хотя публикуются жалобы, хотя кризис, приведший нас сюда, улегся, мы выполняли поставленную перед нами задачу. Мы прибыли во Францию со всеми нашими летчиками и самолетами. Сейчас летчики дежурного экипажа играют в бридж, шахматы и пинг-понг рядом с красным телефоном. Не все, конечно, без потерь. Пока наша боевая готовность стоила жизни Дону Слэку, летчику, и флаги все еще приспущены. Для нас, тех, кто летает на “F-84F”, мобилизация - это один долгий выходной в Национальной гвардии. Люди в городе говорят на другом языке, вокруг летного поля часовые и колючая проволока, но мы летаем с теми же друзьями (за исключением одного) на тех же самолетах (за исключением одного), что и всегда, и жизнь - не повод для жалоб (за исключением одной). Мы летаем, и небо Франции очень похоже на небо у нас дома. Ветер, дождь, солнце и звезды. Небо - это тоже своего рода дом, и во время коротких часов своего полета я не скучаю по другому дому за морем. Но по Дону Слэку я скучаю. Звезды ровно горят в темноте своего поля, части моего мира. Я задумываюсь на мгновение обо всем, что было сказано об очаровании небесного свода. Миллион слов, написанных, сказанных и превращенных в фотографии, которыми летчики, рискуя, что их обвинят в сентиментальности - проклянут страшным проклятием,- пытаются рассказать о том, что видели. Очарование не передается бумагой, чернилами, словами или даже светочувствительной пленкой, но то, что люди рискуют быть проклятыми, уже что-то говорит о том, какое зрелище ждет путешествующего по высотам. Облака, звезды и радужная арка - лишь слова. Небо, в конце концов, можно просто назвать интересным местом. Мое любимое небо. Толстая стрелка прибора TACAN начинает колебаться, на показывающем расстояние барабане проходит отметка 006, и настает время претворять мои планы в дело. Я начинаю левый поворот, чтобы войти в коридор приведения с земли, и моя правая перчатка наполовину поворачивает ручки реостатов освещения, заливая кабину мягким красным светом. Ручка прибора системы опознания “свой-чужой” переводится на положение три, код 70. Сейчас я должен быть опознанной точкой на радаре Шомон, и меня должны ждать. Большим пальцем очень сильно нажать на кнопку микрофона, рычаг газа на себя, аэродинамические тормозные щитки выпустить. Они выдвигаются из борта самолета, и начинает гудеть рассекаемый ими воздух. “Шомон, служба наведения, реактивный самолет четыре ноль пять, иду по TAG AN, сообщите погоду в Шомоне”. Фоновый шум. Хороший знак. Но ответа нет. Полет вдоль воздушного коридора, проверить, включены ли противообледенители и обогрев приемника воздушных давлений, быстрая проверка курса посадки: направление 047 градусов в сторону от коридора, левый поворот со снижением до направления в 197 градусов, горизонтальный полет на высоте в 3500 футов и в 13-мильные ворота. 94


Чужой на Земле

Сейчас я перехожу на горизонтальный полет на высоте в 20 000 футов, газ на 85 процентов оборотов, и в уме готовлюсь к аварийной посадке. “...Сплошная облачность на высоте в девятьсот футов, видимость пять миль, слабый дождь, высотомер два девять восемь пять”. Капризнее радиостанции у меня еще не было. С силой нажать на пластмассовую кнопку. “Шомон, служба наведения, ноль пятый начинает снижение с два ноль ноль, сообщите частоту привода на посадку”. Рычаг управления от себя, нос вниз, и вот я пересек 19 000 футов, пересек 18 000 футов, пересек 17 000 футов, при воздушной скорости в 350 узлов. “...тый, ваша частота будет три четыре четыре точка шесть, местный канал один пять”. “Вас понял, ухожу с вашей частоты”. Самолет кренится при левом повороте, а я перещелкиваю селектор каналов на один пять. И снова к приборам. Берегись головокружения. “Он вошел в облако с креном, а вышел вверх колесами”. Только не я и только не сегодня, я уже испытал худшее, чем головокружение, так что я предупрежден. “Радар Шомон, реактивный самолет четыре ноль пять, как слышите на частоте три четыре четыре точка шесть?” Пауза - время снова сомневаться в заблудшей радиостанции. “Слышу хорошо, ноль пятый, как слышите радар?” “Слышу хорошо”. “Вас понял, ноль пятый, радар засек вас, один восемь миль к северу от Шомона. Продолжайте левый разворот на высоте две тысячи пятьсот футов. Это будет точный привод на полосу один девять; длина восемь тысяч пятьдесят футов, ширина сто пятьдесят футов, возвышение точки приземления одна тысяча семьдесят пять футов. Если потеряете связь с радаром в течение одной минуты в коридоре или на тридцать секунд при заходе...” Я с удовольствием погружаюсь в знакомые мелочи. Продолжить разворот, опустить нос еще немного, чтобы ускорить снижение, еще раз проверить, чтобы отражатели двигателя были убраны, пневмокомпрессор отключен, кислород 100 процентов, приборы двигателя на зеленом, и снова пристегнуть карабин к вытяжному тросу парашюта. Мой мирок послушно бросается вниз, туда, куда я его направляю. Сосредоточенный на приборах, я не замечаю, как снова вхожу в облако. Голос продолжает говорить, направляя меня сквозь черноту. Голос звучит уверенно, как голос, проделывавший это уже много раз. Голос принадлежит срочнику, к которому я обращаюсь только по службе. Но сейчас я полностью отдаю себя и свой самолет его голосу, а воинское звание - просто помпезное слово. Кнопку микрофона нажать. “Ноль пятый перешел на горизонтальный полет...” Фонового звука нет. Радиостанция не передает. Кнопка микрофона с силой нажата так, что качается под пальцем в своем гнезде. “Ноль пятый перешел на горизонтальный полет, две тысячи пятьсот футов, один три пять градусов”. Закрылки выпущены. Воздушная скорость падает ниже 220 узлов. Левую перчатку на прозрачную пластмассовую ручку рычага выпуска и уборки шасси. Механическое движение: рычаг на четверть дюйма на себя и затем от себя на шесть дюймов. В то самое мгновение, как рычаг входит в прорезь, высокие шасси моего самолета вырываются из своих колодцев и начинают выдвигаться, содрогаясь, в облако. В левой части приборной панели вспыхивают три зеленые лампочки. Рычажок тумблера аэродинамических тормозов вперед.

95


Ричард Бах

“Ноль пятый, три зеленых, давление в порядке, тормоза в порядке”. Потрогать тумблер тормозов. “Вас понял, ноль пятый, вы сейчас в один ноль милях от места посадки, проверьте шасси, вам дано разрешение на посадку. Направление один семь пять, оставайтесь на той же частоте, с вами свяжется приводящий”. В мокром от дождя фургоне радиолокатора в красную клетку у пустынной взлетно-посадочной полосы в Шомоне оператор слежения бросает взгляд на лицо своего товарища, тускло освещенное зеленым светом его собственного экрана радара. “Он твой, Томми”. Томми кивает. “Ноль пятый, говорит приводящий, как слышите?” Он уже знает, что я его хорошо слышу. Это просто часть освященного временем ритуала. “Ноль пятый, слышу отлично”. И я проговариваю за ним про себя все следующие слова, данные ему в сценарии его роли, роли оператора приведения. “Вас понял, ноль пятый”,- говорим мы. “Вам не надо подтверждать все последующие сообщения, сообщения будут прерываться, о чем буду сообщать”. Судя по прибору, топлива на борту немногим меньше 2000 фунтов. При таком весе самолета мне следует идти на посадку со скоростью в 165 узлов. “Повторяю, вам дано разрешение на посадку”. Когда за меня взялся хороший приводящий, то можно считать, что я уже сел и заглушил двигатель, так как посадка гарантирована абсолютно. “...Вы в тридцати секундах от коридора снижения. Направление один восемь ноль. Конец сообщения”. Он снимает ногу с педали микрофона на полу под его экраном, давая мне несколько секунд для того, чтобы что-нибудь сказать. Мне нечего сказать, чтобы заполнить тишину, и он снова нажимает на педаль. “Один восемь ноль выводит вас на линию глиссады. Десять секунд до коридора снижения. Направление один семь девять. Один семь девять...” Это небольшой комплимент мне. Один градус - это очень небольшая поправка, очень точная, и требует от летчика, чтобы он уверенно управлял самолетом. Мне дают поправку в один градус только при спокойном воздухе, только когда я веду самолет хорошо. Улыбка под кислородной маской. Ему надо было видеть меня полчаса назад. “Вы в коридоре снижения, начинайте снижаться. Предлагаю начальный темп снижения семьсот пятьдесят футов в минуту...” Что может быть проще, чем садиться в непогоду при помощи приведения с земли? Существует система посадки по приборам, которая выполняет ту же работу, но она бездушна. С технической точки зрения эта система более точна, чем приведение с земли при помощи локатора, но я, при любой погоде, предпочел бы, чтобы у радара был человек. Тумблер аэродинамических тормозных щитков большим пальцем левой руки назад и открыть щитки. Я опускаю нос и представляю, что предо мной длинный склон невидимой горки. Стрелка вначале показывает, что я начинаю снижаться со скоростью в 1000 футов в минуту, затем возвращается и показывает 800 футов в минуту. “В коридор снижения вошли хорошо... по центру... сейчас немного отклоняетесь влево, направление один восемь три градуса, один восемь три. На линии глиссады...” Воздушная скорость 170 узлов, на секунду рычаг газа на себя, затем снова от себя. Воздушная скорость 168. На себя и снова от себя. Сто шестьдесят пять. “Отклоняетесь от глиссады на пять футов вниз, немного подкорректируйте темп снижения... по центру... конец сообщения”. Я чуть-чуть отвожу рычаг управления назад, затем чуть-чуть направляю его вперед. 96


Чужой на Земле

“В пределах коридора снижения. Вернитесь на нормальный темп снижения. По центру... в пределах коридора... по центру... темп снижения отличный”. Иногда, могу поспорить, приводящему просто нечего сказать. Но от него требуют непрерывно давать указания садящемуся самолету. Какая у него скучная жизнь. Но скучает он или нет, я рад его слышать. “В пределах коридора снижения... очень хорошо, лейтенант... по центру...” Откуда он знает, что я лейтенант? Может быть, я майор или полковник, нагрянувший ночью в непогоду для проверки операторов радара. Но я не майор и не полковник, я просто человек, который счастлив, что пробился сквозь шторм, и рад снова слышать голос долго молчавшей радиостанции. “...Вы в двух милях от места посадки, в пределах коридора, отклонились на десять футов влево от центра, поверните вправо, направление один восемь четыре градуса... один восемь четыре. В пределах коридора, возвращаетесь на центральную линию... один восемь четыре... полторы мили от места посадки...” Я поднимаю глаза и понимаю, что я уже несколько секунд как вышел из облака. Прямо предо мной находятся красные, зеленые и белые огни посадочной полосы. Рычаг газа чуть на себя, уменьшить скорость. “...Одна миля до точки касания, идете на десять футов ниже...” Вот. Я это знаю, и приводящий это знает. Когда полоса у меня в поле зрения, я опускаюсь ниже линии глиссады. Если бы я полностью следовал его указаниям, я бы коснулся земли на шестьсот футов дальше, а эти 600 футов могут мне пригодиться. Если на мокрой полосе не сработает тормозной парашют, то пробег будет на 2000 футов длиннее. Я еще будучи курсантом декламировал вслух три наиболее бесполезные для летчика вещи: полоса - позади, высота - наверху и десятая доля секунды - в прошлом. Я еще слушаю голос оператора, но равняюсь только по одному прибору: по полосе. Посадочные прожектора включить. Левая перчатка тянется вперед, включает тумблер, и из-под моих крыльев выбрасываются две мощные колонны света, которые ярко высвечивают мне дорогу среди капелек дождя. “...Четверть мили до касания, идете на тридцать футов ниже линии, поднимитесь выше...” Сейчас мне хочется, чтобы он помолчал. В непогоду мне нужен его голос, но мне совершенно не нужно, чтобы он говорил, как мне посадить мой самолет, когда я вижу полосу. Вот колонны света несутся на скорости по бетонному покрытию, внизу мелькают красные и зеленые огни. “...Тридцать пять футов ниже линии глиссады, такая высота слишком опасна, поднимитесь выше...” Помолчи, оператор. Надо быть умнее и не паниковать, когда я уже осветил полосу прожекторами. Либо по-моему и коснуться земли на первой сотне футов полосы, либо по-твоему и приземлиться на мокрую полосу дальше на 600 футов. Рычаг управления на себя, рычаг газа на “холостой ход”, рычаг управления на себя, немного левый элерон. Я нащупываю полосу своими чувствительными колесами. Еще на фут ниже, еще на несколько дюймов. Давай, полоса. Встреча твердой резины с твердым бетоном. Приземление не такое мягкое, как хотелось, но и не такое уж плохое рычаг вперед пусть коснется носовое колесо скрип 14-дюймового колеса берущего свою долю от 19 000 фунтов самолета правая перчатка на тяжелый рычаг тор97


Ричард Бах

мозного парашюта и резкий рывок. Перчатка остается на рычаге, готовая отбросить парашют, если его вдруг снесет ветром и он потянет меня к краю полосы. За хвостом раскрывается 16футовый парашют, меня тянет вперед, но привязные ремни удерживают меня. Аэродинамические тормоза убрать, закрылки убрать, осторожно убрать сапоги с тормозов. Тормозной парашют почти остановит меня, когда я еще не готов остановиться. Отбросить тормозной парашют можно только после того, как сверну с полосы. Если остановлюсь слишком рано, мне придется выруливать с полосы с огромным нейлоновым цветком позади. Чтобы двигаться быстрее двух миль в час мне потребуется почти полная мощность. Это очень эффективный тормозной парашют. Мы плавно докатываемся до конца полосы, и, даже без тормозов, мне приходится добавить газу, чтобы свернуть. Нажать сапогом на левую педаль, и поворачиваем. Рычаг тормозного парашюта повернуть и снова потянуть на себя. Делая это, я смотрю назад через плечо. Белый цветок вдруг исчезает, и мой самолет теперь легче катится по дорожке. Левая перчатка тянет рычаг замка фонаря, правая перчатка хватает раму и поднимает крышу моего мирка. На мое лицо, выше кислородной маски, падает дождь. Дождь прохладный и знакомый, и я рад чувствовать его. Посадочные прожектора выключить и убрать. Рулежный огонь включить, предохранительный штифт кресла-катапульты вынуть из кармана амортизирующего костюма и вставить в гнездо в подлокотнике, ультравысокочастотную радиостанцию - на частоту диспетчерской вышки. “Диспетчерская вышка Шомон, реактивный самолет четыре ноль пять освободил полосу и направляется к ангару”. “Ноль пятый, у нас нет от вас последнего сообщения о расчетном времени прибытия в Шомон. Были трудности в пути?” Сегодня у вышки разговорчивое настроение. “Небольшие неполадки с радиостанцией”. “Сейчас слышу вас отлично, ноль пятый”. “Вас понял”. Пока я скольжу между рядов синих огней рулежной дорожки, подталкиваемый тихим дыханием двигателя, работающего на 50 процентов оборотов, правая перчатка нажимает на блестящую застежку сбоку маски. На лицо падает прохладный дождь. Мы поворачиваем направо, я и мой самолет, поднимаемся по пологому подъему и идем за зелеными буквами “Следуй за мной” на появившемся вдруг из темноты фургоне. Над этим дождем и над тучами, его породившими, находится мир, принадлежащий только летчикам. Сегодня он принадлежал, на какое-то мгновение, только мне и моему самолету и, на востоке, другому летчику и другому самолету. Сегодня у нас с ним было общее небо, и, возможно, прямо сейчас он чувствует на лице капли дождя, когда выруливает от взлетно-посадочной полосы, являющейся целью в моих разведывательных папках, так же как и авиабаза Шомон является целью в его папках. И я понимаю, сидя под дождем, что, хотя сегодня в наших самолетах были только он и я, завтра будет кто-то другой из Нас и кто-то другой из Них. Когда моя сценка будет сыграна и я снова буду в Соединенных Штатах и снова буду летчиком Национальной гвардии НьюДжерси, кто-то все же будет летать в европейской ночи в самолете с белыми звездами и в самолете с красными. Другими будут лишь лица в кабинах.

98


Чужой на Земле

Если есть общая работа, общая привязанность, общая опасность, общий триумф, общий страх, общая радость, общая любовь, то у вас создается связь, которую ничто не разрушит. Я уеду из Европы в Америку, Он уедет из Европы в Россию. Лица меняются, связь остается всегда. Резко на правый тормоз, резко развернуться так, чтобы оказаться на бетонном покрытии капонира, носом в сторону рулежной дорожки и взлетно-посадочной полосы. Рулежный огонь “выкл.”, посмотреть, чтобы аэродромный экипаж из фургона положил под колеса клинья. Пусть разум и совет уберегут тебя от грозы, мой далекий друг. Рычаг газа быстро в положение “О”. Верный вертящийся клоун из стали с долгим вздохом затихает, выдавив из себя последний свой жар - мерцающую черную волну - в ночь. Спокойного сна. Хлопок по борту фюзеляжа. “Стоит!” - кричит командир аэродромного экипажа, и я смотрю на часы. Чтобы закончить свой вздох, турбине и компрессору потребовалась 61 секунда. Важная информация для ремонтников, и я заношу время в формуляр номер один. Преобразователь - “выкл.”, топливо - “выкл.”, радиостанция - “выкл.” и, наконец, батарея - “выкл.”. Последний тяжелый щелчок в ночи - под моей левой перчаткой тумблер батареи переходит в положение “выкл.”,- и мой самолет полностью замирает. При свете фонарика я пишу в формуляре, что на высоте более 20 000 футов ультравысокочастотная радиостанция периодически выходит из строя. Нет места внести факт, что ВВС должны быть рады тому, что вообще получили назад этот самолет. Я записываю в журнал 45 минут ночного полета при плохих погодных условиях, один час ночного полета, одно наведение по TACAN, одну посадку с приведением при помощи локатора, одну посадку с тормозным парашютом. Я подписываю формуляр и отсоединяю ремень безопасности, привязные ремни, аварийный комплект, шланг амортизирующего костюма, шланг кислорода, шнур микрофона и ремешок под подборрдком. Подъезжает голубой фургончик ВВС, осветив фарами мое переднее колесо, и вот мешок из пулеметного отсека уже выгружен. Я кладу свой белый шлем на стекло фонаря и по желтому трапу устало спускаюсь из мирка, который люблю. Я расписываюсь, и автомобиль оставляет меня одного в темноте. Шлем в руках, шарф опять прижимается ветром. Я снова на земле, на своей авиабазе во Франции, вместе с тысячей других гражданских лиц, надевших форму, и с тридцатью одним... нет, с тридцатью... другими летчиками. Мой самолет снова замер, и какое-то мгновение, все еще чужой на земле, я дома.

99


Ричард Бах

Объяснение встречающихся в книге терминов Аварийный карабин - металлическая застежка с нейлоновым тросом, который пристегивается к ручке вытяжного троса парашюта для быстрого автоматического раскрытия парашюта в случае катапультирования на низкой высоте. Авиагоризонт (“искусственный горизонт”, “гироскопический горизонт”) - прибор, состоящий из гироскопически стабилизируемой поверхности, которая всегда остается параллельной истинному горизонту, и миниатюрного самолетика, копирующего движения и положение настоящего самолета. Автоматический выключатель тока - устройство безопасности, подобно электрической пробке, размыкающее электрическую цепь при возникновении перегрузки. Акселерометр (перегрузочный прибор) - прибор для измерения ускорений (перегрузок), возникающих на самолетах; деление шкалы прибора кратно значению нормального ускорения силы тяжести. Амортизирующий костюм - комплект из туго зашнурованных надувающихся “штанин” из нейлона и резины, которые наполняются воздухом при возникновении перегрузки; он служит для предотвращения прилива крови к ногам пилота, который может вызвать обморок или мгновенную потерю зрения. Аэродинамические тормозные щитки - пара больших перфорированных пластин на фюзеляже сзади крыльев. При помощи гидравлической системы они выдвигаются в обтекающий поток для быстрого гашения скорости. Боевой оперативный центр - центр координации тактической базы; командный пункт, из которого командир авиабригады руководит операциями во время боевых действий. Вертикальной скорости указатель - прибор, показывающий скорость набора высоты или снижения в футах в минуту; от нуля во время горизонтального полета до 600 футов в минуту во время подъема или пикирования. Внешний груз - любой груз, устанавливаемый на креплениях под крыльями: бомбы, ракеты, сбрасывающиеся баки или ядерное оружие. Воздушной скорости указатель - прибор, показывающий, с какой скоростью самолет движется относительно воздуха; скорость указывает в морских милях в час (в узлах). Высотомер - прибор с тремя стрелками, реагирующий на давление воздуха и показывающий, на какой высоте над уровнем моря находится самолет. Горизонтальный полет - форма обозначения высоты, при которой, например, высота в 33 000 футов будет “горизонтальный полет 330”. Горка - в воздушном бою крутой подъем и пикирование; перевод высоты в воздушную скорость может позволить занять более выгодную позицию для атаки. Закрылки - аэродинамические пластины, установленные в крыле, которые могут выпускаться при полете на низкой скорости. Заслонки укрытия двигателя - убирающиеся стальные экраны внутри заборного отверстия двигателя в носу самолета, они не дают посторонним предметам попасть в двигатель и вызвать повреждение. Защитная вилка - маневр воздушного боя, применяемый в крайнем случае; заключается в отделении ведомого от ведущего с целью вынудить атакующего занять невыгодное положение. Командная радиостанция - ультравысокочастотные приемник и передатчик, используемые для голосовой связи с землей. Контрольная скорость - вычисленная величина, применяемая для определения нормального набора скорости при разбеге. Если на определенном участке взлетной полосы контрольная скорость не достигается, то взлет прекращается. Кубинская восьмерка - фигура высшего пилотажа, состоящая из связанных между собой полупетель и переворотов. LABS (Low Altitude Bombing System) - система бомбометания с небольшой высоты - один из методов доставки ядерного оружия. Обогреватель пулемета - устройство, поддерживающее пулемет в разогретом, готовом к стрельбе состоянии во время полета при низкой температуре на большой высоте. Обороты - показываемое на тахометре в кабине количество оборотов в минуту, измеряемое в процентах от максимальной скорости вращения двигателя, Общежитие холостых офицеров - место проживания пилотов эскадрильи. Пневматический компрессор - компрессор, установленный внутри фюзеляжа, наполняющий баллон со сжатым воздухом, используемым для запуска двигателя. 100


Чужой на Земле

Погоны - знаки отличия, позволяющие различать курсантов, офицеров и рядовой состав, приписанных к ВВС. Преобразователь - электрическая машина, преобразующая постоянный ток в переменный для питания приборов. На “F-84F” есть главный и аварийный преобразователи. Радиокомпас (радиопеленгатор) - радиоустройство, соединенное с указателем, который чаще всего показывает направление на выбранную низкочастотную радиостанцию или наземную навигационную станцию. Радом - фибергласовый обтекатель, закрывающий антенны радара в носу у многомоторных и всепогодных самолетов, а также самолетов противовоздушной обороны. Ракетные ускорители - для сокращения пробега при взлете к фюзеляжу “F-84F” могут крепиться три сбрасываемых ракетных двигателя. Каждый двигатель работает в течение 14 секунд и добавляет 1000 фунтов тяги. Рысканье - движение самолета вправо-влево вокруг вертикальной оси. Рычаг газа - рычаг в левой части кабины, которым пилот, регулируя подачу топлива, изменяет мощность работы двигателя. Рычаг фиксатора прицела - рычажок под пулеметным прицелом, фиксирующий хрупкие подвижные детали прицела для предохранения их от поломки при толчках во время выруливания, взлета и посадки. Рычажок подстройки - рычажок под большой палец, установленный наверху рукоятки рычага управления и имеющий пять позиций. При помощи рычажка подстройки пилот имеет возможность во время полета настраивать систему управления самолета, добиваясь максимальной легкости управления. Сбрасываемые баки - топливные баки, крепящиеся под крыльями для увеличения дальности полета. Их можно сбросить в полете для облегчения самолета перед боем. Сервомотор - электромотор, управляемый из кабины. Применяется в системе управления самолета. Система опознания “свой-чужой” - установленный на самолете электронный маяк, образующий на экране наземного радара определенный рисунок. Этот прибор позволяет службе контроля движения по воздуху опознавать дружественные самолеты. Система приемника воздушных давлений - система датчиков, замеряющая статическое и динамическое давление воздуха, используемое альтиметром, указателем воздушной скорости и указателем вертикальной скорости. Склонение - угол, на который опускается прицел для подстройки к различным траекториям при бомбометании и ракетной стрельбе. При пулеметной стрельбе склонения не требуется. Стабилятор - слово, составленное из “stabilizer” (стабилизатор) и “elevator” (руль высоты); единая горизонтальная часть хвостового оперения “F-84F”. Стабилятор соединен с рычагом управления в кабине и служит для изменения положения самолета в продольной плоскости. TACAN (прибор тактической аэронавигации) - радионавигационный прибор, имеющий, подобно радиокомпасу, стрелку, которая указывает направление на выбранную наземную станцию. В отличие от радиокомпаса он соединен с измерителем расстояния и показывает расстояние между самолетом и станцией в морских милях. Термопары датчики, установленные внутри сопла реактивного двигателя, реагирующие на температуру. Тормозной парашют - прочный нейлоновый парашют, помещенный в хвостовой части “F-84F”. Пилот, дергая за рычаг в кабине, надеется, что парашют раскроется и сократит пробег самолета при посадке. Тумблеры управления топливными клапанами - на “F-84F” это ряд из четырех выключателей. Они перекрывают поступление топлива в поврежденный в бою бак из других баков. Турбинная лопатка - изогнутая, очень прочная лопасть, прикрепленная на роторе турбины так, что, улавливая поток огня из камер сгорания, вращает ротор. Указатель числа М - прибор, показывающий отношение скорости самолета к скорости звука. 1 М это скорость звука; максимальная скорость “F-84F” примерно 1,18 М. Фюзеляж - “тело” самолета, к которому крепятся крылья и хвост. Элерон - подвижные поверхности у задних частей крыльев самолета, укрепленные на шарнирах, приводимые в действие рычагом управления и служащие для создания крена или полного переворота самолета вокруг продольной оси.

101


Перевод с английского Александра Митрофанова Консультанты Вадим Кучеренко, Михаил Тихомиров “Симпозиум”, Санкт-Петербург, 2001


Ричард Бах. В награду — крылья. 3. Я никогда не слышал ветра.

Открытые кабины, летающие калоши и пучеглазые летческие очки канули в Лету. Кабины ныне — музейные экспонаты: изысканный интерьер, кондиционеры, солнцезащитные стекла et cetera. Я обсасывал эту мысль достаточно долго, но, в конце концов, она потонула в бередящей душу предрешенности. Нам приходится принимать возросший комфорт и всепогодность современной легкой авиации. Но разве ЭТО единственные критерии наслаждения полетом? А удовольствие пожалуй главная стоящая причина, по которой большинство из нас начало летать. Мы желали испытать на себе что же такое свободный полет. Мне думается, в отдаленном уголке нашего разума, пока мы вытягивали наши бипланчики в небо, гуляла мысль “Это не то, чтобы совсем то, но это полет и, значит, в общем-то, то”. Закрытая кабина защищает от дождя и позволяет без помех выкурить сигаретку-другую. Вот уж поистину удобство для неисправимых курильщиков и добродетель “Инструкции по управлению самолетом”. Но разве это полет? Полет — это свист ветра, воздушные ямы, запах бензиновых выхлопов и рокот двигателя. Полет — это облачная влага на щеке и пот под шлемом. Я никогда не летал на аэропланах с открытой кабиной. Я никогда не слышал ветра, запутавшегося в распорках крыльев. И мне никогда не приходилось осознавать, что меня от земли отделяет только ремень безопасности. Я мог обо всем этом лишь читать. Научно-технический прогресс обрек нас на бесцветное существование; неужели мы всего лишь люди, перевозящие груз из пункта А в пунтк Б по воздуху? И что мы волнуемся единственно рассказывая как нужно отцентровывать стрелочки при посадке по приборам? И что мы балдеем каждый раз, сверяя показания этих приборов с точностью до плюс-минус пятнадцати секунд? Конечно нет. Разумеется, все это посадочное оборудование и сверки занимают важное место. Но неужели мокрая от пота задница и ветер в распорках не имеют права на свое место? Есть ветераны о толстых полетных журналах что бросают это дело, налетав по десять тысяч часов. Они стараются забыть само ощущение полета. Но оно возвращается к ним всякий раз. Испытано жизнью. Это не для меня. Первым в 1955 году я оседлал “Ласкомб 8Е”. Уже никаких открытых кабин, никаких распорок. А ведь мы были новичками. Самолет этот был громыхающим чудовищем. Тем не менее он был способен пребывать над кышащей автострадой. И мне даже казалось, что я летаю. Потом я увидел “Ньюпорт” Пауля Манца. Я трогал дерево, ткань и распорки и балдел. Эта штуковина позволила моему отцу сверху наблюдать за войнушкой в земной грязи. Я больше никогда не испытывал столь вкусных чувств, ни один самолет не вызывал у меня таких эмоций — ни “Цесна-140”, ни “Трай-Пэйсер, ни даже “F-100”. Военно-воздушные силы научили меня летать на современных самолетах в наилучшей манере; попробуй только не обращать внимания на указатель скорости. Ну, и я летал. На “птичках” и 86ых, на “С-123” и “F-100”. И ветер никогда не шебуршился у меня в волосах. Да 103


В награду- крылья

и как? Это же ему какой путь проделать надобно. Сначало через колпак (“ВНИМАНИЕ — не открывать на высотах больше 50 узлов по стандарту Национального аэронавтического института”), потом через шлем (“Господа, квадратный дюйм этого фибростекла способен выдержать восьмидесятифунтовый удар”). Кислородная маска и наглазник довершают мое отделение от возможных контактов с ветром. Вот так оно сейчас. Можете и не браться воевать с “МИГами” на SE-5. Но дух “пятерки” никогда не пропадал. Согласитесь. А после того, как я посажу мою “F-соточку (вырубаешь мощу как только главное шасси касается бетонки, клюеш носом, выбрасываеш тормозной парашют, жмеш на тормоза пока не перестанеш ощущать скольжение), почему я не могу пересечь узенькую полосочку травки и не полетать на “раме” “Фоккере D-7” с полутора сотнями современных лошадок на морде? Я бы дорого дал за такую возможность. Моя “сотка” очень резво перемахивает за один “мах”, но я не чувствую этой скорости. На высоте сорока тысяч футов скучно-однообразный пейзаж еле плетется под топливными баками, словно я и вовсе не выползал из двадцати пяти миль в час. “Фоккер” же с трудом делает сотню миль с небольшим хвостиком, но происходит это всего в пятистах футах от земли, да ты еще впридачу почти голый на ветру. Кайф! Деревья и кустики не смазываются высотой и скоростью. И что самое главное, спидометр никогда не зашкалит, как это частенько бывает за “махом”. И ветерок шумит сам по себе и говорит мне когда нужно слегка наклонить нос и приготовиться прыгнуть на штурвал, ведь этот самолетик не умеет приземляться самостоятельно. “Мужик, ты чего, собрался построить “раму” с современным движком? — спросите вы. — Так ты за такие бабки можешь заполучить целого четырехместного красавца!” Да на хрена мне тот четырехместный дерьмовоз?! Я летать хочу! 1960

104


Перевод Бориса Сидюка 1993


Ричард Бах. Нет такого места "далеко". There’s No Such Place As Far Away. История этой книги такова: больше двадцати лет назад маленькая девочка по имени Рэй Хансен, которой должно было исполниться 5 лет, пригласила своего друга Ричарда Баха к себе на день рождения. Она была уверена, что он придет несмотря на то, что ее гость жил по другую сторону горных хребтов, пустынь и бурь. О том, как он прибыл и какой подарок принес для Рэй, рассказывается в этой книге-притче. Рэй! Спасибо за приглашение на твой день рождения! Я путешествую только по очень важным причинам, а твой день рождения - как раз такая. И хотя тысяча миль отделяет твой дом от моего, я отправлюсь в путь, потому что хочу быть с тобой. Путешествие я начал в сердце Колибри, с которой и ты и я знакомы давно. Колибри была, как всегда, дружелюбна, но когда я сказал ей: “Маленькая Рэй растет, и я направляюсь на ее день рождения с подарком”, она удивилась. Долго летели мы в тишине, и затем Колибри сказала: “Я плохо понимаю то, что ты говоришь, но я совсем не понимаю, что значит “НАПРАВЛЯЮСЬ” на праздник”. “Конечно, направляюсь на праздник, - ответил я. -Разве это трудно понять?” Колибри замолчала, и лишь когда мы прибыли к дому Совы, она сказала: “Могут ли расстояния разделить нас с друзьями? Если ты хочешь быть с Рэй, разве ты уже не с ней?” “Маленькая Рэй растет, и я направляюсь на ее день рождения с подарком”, сказал я Сове. После разговора с Колибри, слово “НАПРАВЛЯЮСЬ” звучало странно, но я все равно произнес его, чтобы Сова меня поняла. Сова долго летела в тишине. Эта тишина была дружелюбной. Когда Сова приблизилась к дому Орла, она сказала: “Я плохо понимаю то, что ты говоришь, но я совсем не понимаю, почему ты называешь свою подругу МАЛЕНЬКОЙ”. “Конечно, она маленькая, -сказал я, -потому что она еще не взрослая. Разве это трудно понять?” Сова посмотрела на меня глубокими янтарными глазами, улыбнулась и сказала: “Подумай об этом”. “Маленькая Рэй растет, и я направляюсь на ее день рождения с подарком”, сказал я Орлу. Теперь, после разговора с Колибри и Совой, слова “НАПРАВЛЯЮСЬ” и “МАЛЕНЬКАЯ” звучали странно, но я повторял их, чтобы Орел меня понял. Мы летели вместе над горами, играя с горными ветрами. В конце пути Орел сказал: “Я плохо понимаю то, что ты говоришь, но я совсем не понимаю слова “ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ”. 106


Нет такого места "далеко"

“Конечно, день рождения - сказал я. - Мы будем праздновать час, с которого началась Рэй и до которого ее не было. Разве это трудно понять?” Орел сложил крылья, и мы опустились на гладкую площадку среди песков пустыни. “Время до начала жизни Рэй? Не кажется ли тебе, что скорее жизнь Рэй началась до того, как появилось время?” “Маленькая Рэй растет, и я направляюсь на ее день рождения с подарком”, - сказал я Коршуну. И хотя после разговора с Колибри, и Совой, и Орлом слова “НАПРАВЛЯЮСЬ” и “МАЛЕНЬКАЯ”, и “ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ” звучали странно, я опять повторил их, чтобы Коршун меня понял. Далеко над нами разливалась пустыня. В конце пути Коршун сказал: “Ты знаешь, я плохо понимаю то, что ты говоришь, на я совсем не понимаю слова “РАСТЕТ”. “Конечно, растет, -сказал я. - Рэй все ближе к тому, чтобы быть взрослой, и на целый год дальше от детства. Разве это трудно понять?” Коршун приземлился на тихий пляж. “На год дальше от детства? Это что-то непохоже на взросление!” Он поднялся в воздух и исчез. Чайка, как я знал, очень мудра. Когда я летел с ней, я обдумывал все очень тщательно, стараясь подобрать верные слова. Мне хотелось, чтобы Чайка, когда я заговорю с ней, поняла, что я чему-то научился. “Чайка, - сказал я, наконец, - почему ты несешь меня к Рэй, если знаешь, что я уже с ней?” Чайка сделала круг над морями, над холмами и улицами и мягко опустилась на твою крышу. “Потому, что очень важно, - сказала она, - тебе самому понять истину. Пока ты не поймешь ее сам, ты будешь жить только частью истины, прибегая к помощи машин, людей, и птиц. Но помни, -сказала она, - истина, даже не понятая тобой, не перестает быть истиной”. И Чайка исчезла. Теперь настало время открывать твой подарок. Время быстро приводит в негодность дары из ткани и стекла, и они уходят из нашей жизни. Для тебя у меня есть подарок получше. Это кольцо, которое ты сможешь носить всегда. Оно искрится особым светом. Это кольцо нельзя забрать и нельзя уничтожить. И только ты сможешь видеть кольцо, которое я тебе дарю. Так же, как я, потому что, когда кольцо было моим, я был единственным, кто мог его видеть. Это кольцо даст тебе новую силу. Нося его, ты сможешь летать вместе с птицами. Ты сможешь видеть мир их золотистыми глазами, ты сможешь касаться ветра, что проносится сквозь их шелковистые перья, ты сможешь познать радость парения над миром и его заботами. Ты сможешь оставаться в небе, сколько пожелаешь, всю ночь до рассвета, а когда ты захочешь вернуться, на твои вопросы найдутся ответы, и все тревоги исчезнут. Как все, до чего нельзя дотронуться или увидеть глазами, твой дар будет набирать силу, если ты им будешь пользоваться. Сначала ты могла бы попробовать его на природе, видя тех птиц, с которыми летаешь. Но позже, если ты научишься им пользоваться, ты сможешь летать с птицами, которых ты

107


Ричард Бах

не видишь. И наконец ты обнаружишь, что тебе уже не нужно ни кольца, ни птицы, чтобы летать над безмолвием облаков. И когда этот день придет, ты должна будешь отдать свой дар тому, кто сможет ему научиться, кто сможет понять, что все важные вещи в этом мире сделаны из истины и радости, а не из ткани и стекла. Рэй, это последний раз, когда я прихожу к тебе в этот праздник, постигая вместе с тобой то, чему учат друзья-птицы. Больше я не приду к тебе, потому что я уже с тобой. Я не могу тебя назвать маленькой, потому что ты уже выросла, играя, как и мы все, среди своих жизней, просто радуясь бытию. У тебя нет дня рождения, потому что ты жила всегда; ты никогда не рождалась, и никогда не умрешь. Ты не ребенок тех людей, которых ты зовешь матерью и отцом, а их спутник в путешествии к пониманию вещей. Любой подарок друзей - это пожелание счастья, таким является и это кольцо. Лети свободно и счастливо вне рождений в вечность, и мы будем встречаться сейчас и потом, когда пожелаем, среди праздника, который не кончается никогда.

Перевод Ирины Третьяковой “Путь к себе”, N4, 1992 г.


Richard Bach. Jonathan Livingston Seagull. To the real Jonathan Seagull,who lives within us all. Part One

It was morning, and the new sun sparkled gold across the ripples of a gentle sea. A mile from shore a fishing boat chummed the water. and the word for Breakfast Flock flashed through the air, till a crowd of a thousand seagulls came to dodge and fight for bits of food. It was another busy day beginning. But way off alone, out by himself beyond boat and shore, Jonathan Livingston Seagull was practicing. A hundred feet in the sky he lowered his webbed feet, lifted his beak, and strained to hold a painful hard twisting curve through his wings. The curve meant that he would fly slowly, and now he slowed until the wind was a whisper in his face, until the ocean stood still beneath him. He narrowed his eyes in fierce concentration, held his breath, forced one... single... more... inch... of... curve... Then his featliers ruffled, he stalled and fell. Seagulls, as you know, never falter, never stall. To stall in the air is for them disgrace and it is dishonor. But Jonathan Livingston Seagull, unashamed, stretching his wings again in that trembling hard curve - slowing, slowing, and stalling once more - was no ordinary bird. Most gulls don’t bother to learn more than the simplest facts of flight - how to get from shore to food and back again. For most gulls, it is not flying that matters, but eating. For this gull, though, it was not eating that mattered, but flight. More than anything else. Jonathan Livingston Seagull loved to fly. This kind of thinking, he found, is not the way to make one’s self popular with other birds. Even his parents were dismayed as Jonathan spent whole days alone, making hundreds of low-level glides, experimenting. He didn’t know why, for instance, but when he flew at altitudes less than half his wingspan above the water, he could stay in the air longer, with less effort. His glides ended not with the usual feet-down splash into the sea, but with a long flat wake as he touched the surface with his feet tightly streamlined against his body. When he began sliding in to feet-up landings on the beach, then pacing the length of his slide in the sand, his parents were very much dismayed indeed. “Why, Jon, why?” his mother asked. “Why is it so hard to be like the rest of the flock, Jon? Why can’t you leave low flying to the pelicans, the alhatross? Why don’t you eat? Son, you’re bone and feathers!” “I don’t mind being bone and feathers mom. I just want to know what I can do in the air and what I can’t, that’s all. I just want to know.” “See here Jonathan “ said his father not unkindly. “Winter isn’t far away. Boats will be few and the surface fish will be swimming deep. If you must study, then study food, and how to get it. This flying business is all very well, but you can’t eat a glide, you know. Don’t you forget that the reason you fly is to eat.” 109


Richard Bach

Jonathan nodded obediently. For the next few days he tried to behave like the other gulls; he really tried, screeching and fighting with the flock around the piers and fishing boats, diving on scraps of fish and bread. But he couldn’t make it work. It’s all so pointless, he thought, deliberately dropping a hard-won anchovy to a hungry old gull chasing him. I could be spending all this time learning to fly. There’s so much to learn! It wasn’t long before Jonathan Gull was off by himself again, far out at sea, hungry, happy, learning. The subject was speed, and in a week’s practice he learned more about speed than the fastest gull alive. From a thousand feet, flapping his wings as hard as he could, he pushed over into a blazing steep dive toward the waves, and learned why seagulls don’t make blazing steep pewer-dives. In just six seconds he was moving seventy miles per hour, the speed at which one’s wing goes unstable on the upstroke. Time after time it happened. Careful as he was, working at the very peak of his ability, he lost control at high speed. Climb to a thousand feet. Full power straight ahead first, then push over, flapping, to a vertical dive. Then, every time, his left wing stalled on an upstroke, he’d roll violently left, stall his right wing recovering, and flick like fire into a wild tumbling spin to the right. He couldn’t be careful enough on that upstroke. Ten times he tried, and all ten times, as he passed through seventy miles per hour, he burst into a churning mass of feathers, out of control, crashing down into the water. The key, he thought at last, dripping wet, must be to hold the wings still at high speeds - to flap up to fifty and then hold the wings still. From two thousand feet he tried again, rolling into his dive, beak straight down, wings full out and stable from the moment he passed fifty miles per hour. It took tremendous strength, but it worked. In ten seconds he had blurred through ninety miles per hour. Jonathan had set a world speed record for seagulls! But victory was short-lived. The instant he began his pullout, the instant he changed the angle of his wings, he snapped into that same terrible uncontrolled disaster, and at ninety miles per hour it hit him like dynamite. Jonathan Seagull exploded in midair and smashed down into a brickhard sea. When he came to, it was well after dark, and he floated in moonlight on the surface of the ocean. His wings were ragged bars of lead, but the weight of failure was even heavier on his back. He wished, feebly, that the weight could be just enough to drug him gently down to the bottom, and end it all. As he sank low in the water, a strange hollow voice sounded within him. There’s no way around it. I am a seagull. I am limited by my nature. If I were meant to learn so much about flying, I’d have charts for brains. If I were meant to fly at speed, I’d have a falcon’s short wings, and live on mice instead of fish. My father was right. I must forget this foolishness. I must fly home to the Flock and be content as I am, as a poor limited seagull. The voice faded, and Jonathan agreed. The place for a seagull at night is on shore, and from this moment forth, he vowed, he would be a normal gull. It would make everyone happier. He pushed wearily away from the dark water and flew toward the land, grateful for what he had learned about work-saving low-altitude flying.

110


Jonathan Livingston Seagull

But no, he thought. I am done with the way I was, I am done with everything I learned. I am a seagull like every other seagull, and I will fly like one. So he climbed painfully to a hundred feet and flapped his wings harder, pressing for shore. He felt better for his decision to be just another one of the Flock. There would be no ties now to the force that had driven him to learn, there would be no more challenge and no more failure. And it was pretty, just to stop thinking, and fly through the dark, toward the lights above the beach. Dark! The hollow voice cracked in alarm. Seagulls never fly in the dark! Jonathan was not alert to listen. It’s pretty, he thought. The moon and the lights twinkling on the water, throwing out little beacon-trails through the night, and all so peaceful and still... Get down! Seagulls never fly in the dark! If you were meant to fly in the dark, you’d have the eyes of an owl! You’d have charts for brains! You’d have a falcon’s short wings! There in the night, a hundred feet in the air, Jonathan Livingston Seagull - blinked. His pain, his resolutions, vanished. Short wings. A falcon’s short wings! That’s the answer! What a fool I’ve been! All I need is a tiny little wing, all I need is to fold most of my wings and fly on just the tips alone! Short wings! He climbed two thousand feet above the black sea, and without a moment for thought of failure and death, he brought his forewings tightly in to his body, left only the narrow swept daggers of his wingtips extended into the wind, and fell into a vertical dive. The wind was a monster roar at his head. Seventy miles per hour, ninety, a hundred and twenty and faster still. The wing-strain now at a hundred and forty miles per hour wasn’t nearly as hard as it had been before at seventy, and with the faintest twist of his wingtips he eased out of the dive and shot above the waves, a gray cannonball under the moon. He closed his eyes to slits against the wind and rejoiced. A hundred forty miles per hour! And under control! If I dive from five thousand feet instead of two thousand, I wonder how fast.. His vows of a moment before were forgotten, swept away in that great swift wind. Yet he felt guiltless, breaking the promises he had made himself. Such promises are only for the gulls that accept the ordinary. One who has touched excellence in his learning has no need of that kind of promise. By sunup, Jonathan Gull was practicing again. From five thousand feet the fishing boats were specks in the flat blue water, Breakfast Flock was a faint cloud of dust motes, circling. He was alive, trembling ever so slightly with delight, proud that his fear was under control. Then without ceremony he hugged in his forewings, extended his short, angled wingtips, and plunged direcfly toward the sea. By the time he passed four thousand feet he had reached terminal velocity, the wind was a solid beating wall of sound against which he could move no faster. He was flying now straight down, at two hundred fourteen miles per hour. He swallowed, knowing that if his wings unfolded at that speed be’d be blown into a million tiny shreds of seagull. But the speed was power, and the speed was joy, and the speed was pure beauty. He began his pullout at a thousand feet, wingtips thudding and blurring in that gigatitic wind, the boat and the crowd of gulls tilting and growing meteor-fast, directly in his path. He couldn’t stop; he didn’t know yet even how to turn at that speed. Collision would be instant death. And so he shut his eyes.

111


Richard Bach

It happened that morning, then, just after sunrise, that Ionathan Livingston Seagull fired directly through the center of Breakfast Flock, ticking off two hundred twelve miles per hour, eyes closed, in a great roaring shriek of wind and feathers. The Gull of Fortune smiled upon him this once, and no one was killed. By the time he had pulled his beak straight up into the sky he was still scorching along at a hundred and sixty miles per hour. When he had slowed to twenty and stretched his wings again at last, the boat was a crumb on the sea, four thousand feet below. His thought was triumph. Terminal velocity! A seagull at two hundred fourteen miles per hour! It was a breakthrough, the greatest single moment in the history of the Flock, and in that moment a new age opened for Jonathan Gull. Flying out to his lonely practice area, folding his wings for a dive from eight thousand feet, he set himself at once to discover how to turn. A single wingtip feather, he found, moved a fraction of an inch, gives a smooth sweeping curve at tremendous speed. Before he learned this, however, he found that moving more than one feather at that speed will spin you like a ritIe ball... and Jonathan had flown the first aerobatics of any seagull on earth. He spared no time that day for talk with other gulls, but flew on past sunset. He discovered the loop, the slow roll, the point roll, the inverted spin, the gull bunt, the pinwheel. When Jonathan Seagull joined the Flock on the beach, it was full night. He was dizzy and terribly tired. Yet in delight he flew a loop to landing, with a snap roll just before touchdown. When they hear of it, he thought, of the Breakthrough, they’ll be wild with joy. How much more there is now to living! Instead of our drab slogging forth and back to the fishing boats, there’s a reason to life! We can lift ourselves out of ignorance, we can find ourselves as creatures of excellence and intelligence and skill. We can be free! We can learn to fly! The years ahead hummed and glowed with promise. The gulls were flocked into the Council Gathering when he landed, and apparently had been so flocked for some time. They were, in fact, waiting. “Jonathan Livingston Seagull! Stand to Center!” The Elder’s words sounded in a voice of highest ceremony. Stand to Center meant only great shame or great honor. Stand to Center for Honor was the way the gulls’ foremost leaders were marked. Of course, he thought, the Breakfast Flock this morning; they saw the Breakthrough! But I want no honors. I have no wish to be leader. I want only to share what I’ve found, to show those horizons out ahead for us all. He stepped forward. “Jonathan Livingston Seagull,” said the Elder, “Stand to Center for Shame in the sight of your fellow gulls!” It felt like being hit with a board. His knees went weak, his feathers sagged, there was roaring in his ears. Centered for shame? Impossible! The Breakthrough! They can’t understand! They’re wrong, they’re wrong! “... for his reckless irresponsibility “ the solemn voice intoned, “violating the dignity and tradition of the Gull Family...” To be centered for shame meant that he would be cast out of gull society, banished to a solitary life on the Far Cliffs. “... one day Jonathan Livingston Seagull, you shall learn that irresponsibility does not pay. Life is the unknown and the unknowable, except that we are put into this world to eat, to stay alive as long as we possibly can.” 112


Jonathan Livingston Seagull

A seagull never speaks back to the Council Flock, but it was Jonathan’s voice raised. “Irresponsibility? My brothers!” he cried. “Who is more responsible than a gull who finds and follows a meaning, a higher purpose for life? For a thousand years we have scrabbled after fish heads, but now we have a reason to live - to learn, to discover, to be free! Give me one chance, let me show you what I’ve found...” The Flock might as well have been stone. “The Brotherhood is broken,” the gulls intoned together, and with one accord they solemnly closed their ears and turned their backs upon him. Jonathan Seagull spent the rest of his days alone, but he flew way out beyond the Far Cliffs. His one sorrow was not solituile, it was that other gulls refused to believe the glory of flight that awaited them; they refused to open their eyes and see. He learned more each day. He learned that a streamlined high-speed dive could bring him to find the rare and tasty fish that schooled ten feet below the surface of the ocean: he no longer needed fishing boats and stale bread for survival. He learned to sleep in the air, setting a course at night across the offshore wind, covering a hundred miles from sunset to sunrise. With the same inner control, he flew through heavy sea-fogs and climbed above them into dazzling clear skies... in the very times when every other gull stood on the ground, knowing nothing but mist and rain. He learned to ride the high winds far inland, to dine there on delicate insects. What he had once hoped for the Flock, he now gained for himself alone; he learned to fly, and was not sorry for the price that he had paid. Jonathan Scagull discovered that boredom and fear and anger are the reasons that a gull’s life is so short, and with these gone from his thought, he lived a long fine life indeed. They came in the evening, then, and found Ionathan gliding peaceful and alone through his beloved sky. The two gulls that appeared at his wings were pure as starlight, and the glow from them was gentle and friendly in the high night air. But most lovely of all was the skill with which they flew, their wingtips moving a precise and constant inch from his own. Without a word, Jonathan put them to his test, a test that no gull had ever passed. He twisted his wings, slowed to a single mile per hour above stall. The two radiant birds slowed with him, smoothly, locked in position. They knew about slow flying. He folded his wings, rolled and dropped in a dive to a hundred ninety miles per hour. They dropped with him, streaking down in flawless formation. At last he turned that speed straight up into a long vertical slow-roll. They rolled with him, smiling. He recovered to level flight and was quiet for a time before he spoke. “Very well,” he said, “who are you?” “We’re from your Flock, Jonathan. We are your brothers.” The words were strong and calm. “We’ve come to take you higher, to take you home.” “Home I have none. Flock I have none. I am Outcast. And we fly now at the peak of the Great Mountain Wind. Beyond a few hundred feet, I can lift this old body no higher.” “But you can Jonathan. For you have learned. One school is finished, and the time has come for another to begin.” As it had shined across him all his life, so understanding lighted that moment for Jonathan Seagull. They were right. He could fly higher, and it was time to go home.

113


Richard Bach

He gave one last look across the sky, across that magnificent silver land where he had learned so much. “I’m ready “ he said at last. And Jonathan Livingston Seagull rose with the two starbright gulls to disappear into a perfect dark sky. Part Two

So this is heaven, he thought, and he had to smile at himself. It was hardly respectful to analyze heaven in the very moment that one flies up to enter it. As he came from Earth now, above the clouds and in close formation with the two brilliant gulls, he saw that his own body was growing as bright as theirs. True, the same young Jonathan Seagull was there that had always lived behind his golden eyes, but the outer form had changed. It felt like a seagull body, but alreadv it flew far better than his old one had ever flown. Why, with half the effort, he thought, I’ll get twice the speed, twice the performance of my best days on Earth! His feathers glowed brilliant white now, and his wings were smooth and perfect as sheets of polished silver. He began, delightedly, to learn about them, to press power into these new wings. At two hundred fifty mlles per hour he felt that he was nearing his level-flight maximum speed. At two hundred seventy-three he thought that he was flying as fast as he could fly, and he was ever so faintly disappointed. There was a limit to how much the new body could do, and though it was much faster than his old level-flight record, it was still a limit that would take great effort to crack. In heaven, he thought, there should be no limits. The clouds broke apart, his escorts called, “Happy landings, Jonathan,” and vanished into thin air. He was flying over a sea, toward a jagged shoreline. A very few seagulls were working the updrafts on the cliffs. Away off to the north, at the horizon itself, flew a few others. New sights, new thoughts, new questions. Why so few gulls? Heaven should be flocked with gulls! And why am I so tired, all at once? Gulls in heaven are never supposed to be tired, or to sleep. Where had he heard that? The memory of his life on Earth was falling away. Earth had been a place where he had learned much, of course, but the details were blurred - something about fighting for food, and being Outcast. The dozen gulls by the shoreline came to meet him, none saying a word. He felt only that he was welcome and that this was home. It had been a bigday for him, a day whose sunrise he no longer remembered. He turned to land on the beach, beating his wings to stop an inch in the air, then dropping lightly to the sand, The other gulls landed too, but not one of them so much as flapped a feather. They swung into the wind, bright wings outstretched, then somehow they changed the curve of their feathers until they had stopped in the same instant their feet touched the ground. It was beautiful control, but now Jonathan was just too tired to try it. Standiug there on the beach, still without a word spoken, he was asleep. In the days that followed, Jonathan saw that there was as much to learn about flight in this place as there had been in the life behind him. But with a difference. Here were gulls who thought as he thought, For each of them, the most important thing in living was to reach out and touch perfection in that 114


Jonathan Livingston Seagull

which they most loved to do, and that was to fly. They were magnificent birds, all of them, and they spent hour after hour every day practicing flight, testing advanced aeronautics. For a long time Jonathan forgot about the world that he had come from, that place where the Flock lived with its eyes tightly shut to the joy of flight, using its wings as means to the end of finding and fighting for food. But now and then, just for a moment, he remembered. He remembered it one morning when he was out with his instructor, while they rested on the beach after a session of folded-wing snap rolls. “Where is everybody, Sullivan?” he asked silently, quite at home now with the easy telepathy that these gulls used instead of screes and gracks. “Why aren’t there more of us here? Why, where I came from there were.. “ “... thousands and thousands of gulls. I know. “ Sullivan shook his head. “The only answer I can see, Jonathan, is that you are pretty well a one-in-a-million bird. Most of us came along ever so slowly. We went from one world into another that was almost exactly like it, forgettiug right away where we had come from, not caring where we were headed, living for the moment. Do you have any idea how many lives we must have gone through before we even gor the first idea that there is more to life than eating, or fighting, or power in the Flock? A thousand lives, Jon, ten thousand! And then another hundred lives until we began to learn that there is such a thing as perfection, and another hundred again to get the idea that our purpose for living is to find that perfection and show it forth. The same rule holds for us now, of course: we choose our next world through what we learn in this one. Learn nothing, and the next world is the same as this one, all the same limitations and lead weights to overcome.” He stretched his wings and turned to face the wind. “But you, Jon,” he said, “learned so much at one time that you didn’t have to go through a thousand lives to reach this one.” In a moment they were airborne again, practicing. The formation point-roils were difficult, for through the inverted half Jonathan had to think upside down, reversing the curve of his wing, and reversing it exactly in harmony with his instructor’s. “Let’s try it again.” Sullivan said over and over: “Let’s try it again.” Then, finally, “Good.” And they began practicing outside loops. One evening the gulls that were not night-flying stood together on the sand, thinking. Jonathan took all his courage in hand and walked to the Elder Gull, who, it was said, was soon to be moving beyond this world. “Chiang...” he said a little nervously. The old seagull looked at him kindly. “Yes, my son?” Instead of being enfeebled by age, the Elder had been empowered by it; he could outfly any gull in the Flock, and he had learned skills that the others were only gradually coming to know. “Chiang, this world isn’t heaven at all, is it?” The Elder smiled in the moonlight. “You are learning again, Jonathan Seagull,” he said. “Well, what happens from here? Where are we going? Is there no such place as heaven?” “No, Jonathan, there is no such place. Heaven is not a place, and it is not a time. Heaven is being perfect.” He was silent for a moment. “You are a very fast flier, aren’t you?” “I... I enjoy speed,” Jonathan said, taken aback but proud that the Elder had noticed. “You will begin to touch heaven, Jonathan, in the moment that you touch perfect speed. And that isn’t flying a thousand miles an hour, or a million, or flying at the speed of light. Because any number is a limit, and perfection doesn’t have limits. Perfect speed, my son, is being there.”

115


Richard Bach

Without warning, Chiang vanished and appeared at the water’s edge fifty feet away, all in the flicker of an instant. Then he vanished again and stood, in the same millisecond, at Jonathan’s shoulder. “It’s kind of fun,” he said. Jonathan was dazzled. He forgot to ask about heaven. “How do you do that? What does it feel like? How far can you go?” “You can go to any place and to any time that you wish to go,” the Elder said. “I’ve gone everywhere and everywhen I can think of.” He looked across the sea. “It’s strange. The gulls who scorn perfection for the sake of travel go nowhere, slowly. Those who put aside travel for the sake of perfection go anywhere, instantly. Remember, Jonathan, heaven isn’t a place or a time, because place and time are so very meaningless. Heaven is...” “Can you teach me to fly like that?” Jonathan Seagull trembled to conquer another unknown. “Of course if you wish to learn.” “I wish. When can we start?”. “We could start now if you’d like.” “I want to learn to fly like that,” Jonathan said and a strange light glowed in his eyes. “Tell me what to do,” Chiang spoke slowly and watched the younger gull ever so carefully. “To fly as fast as thought, to anywhere that is,” he said, “you must begin by knowing that you have already arrived ...” The trick, according to Chiang, was for Jonathan to stop seeing himself as trapped inside a limited body that had a forty-two inch wingspan and performance that could be plotted on a chart. The trick was to know that his true nature lived, as perfect as an unwritten number, everywhere at once across space and time. Jonathan kept at it, fiercely, day after day, from before sunrise till past midnight. And for all his effort he moved not a feather width from his spot. “Forget about faith!” Chiang said it time and again. “You didn’t need faith to fly, you needed to understand flying.This is jast the same. Now try again ...” Then one day Jonathan, standing on the shore, closing his eyes, concentrating, all in a flash knew what Chiang had been telling him. “Why, that’s true! I am a perfect, unlimited gull!” He felt a great shock of joy. “Good!” said Chiang and there was victory in his voice. Jonathan opened his eyes. He stood alone with the Elder on a totally different seashore - trees down to the water’s edge, twin yellow suns turning overhead. “At last you’ve got the idea,” Chiang said, “but your control needs a little work... “ Jonathan was stunned. “Where are we?” Utterly unimpressed with the strange surroundings, the Elder brushed the question aside. “We’re on some planet, obviously, with a green sky and a double star for a sun.” Jonathan made a scree of delight, the first sound he had made since he had left Earth. “IT WORKS!” “Well, of course, it works, Jon.” said Chiang. “It always works, when you know what you’re doing. Now about your control...” By the time they returned, it was dark. The other gulls looked at Jonathan with awe in their golden eyes, for they had seen him disappear from where he had been rooted for so long.

116


Jonathan Livingston Seagull

He stood their congratulations for less than a minute. “I’m the newcomer here! I’m just beginning! It is I who must learn from you!” “I wonder about that, Jon,” said Sullivan standing near. “You have less fear of learning than any gull I’ve seen in ten thousand years. “The Flock fell silent, and Jonathan fidgeted in embarrassment. “We can start working with time if you wish,” Chiang said, “till you can fly the past and the future. And then you will be ready to begin the most difficult, the most powerful, the most fun of all. You will be ready to begin to fly up and know the meaning of kindness and of love.” A month went by, or something that felt about like a month, and Jonathan learned at a tremendous rate. He always had learned quickly from ordinary experience, and now, the special student of the Elder Himself, he took in new ideas like a streamlined feathered computer. But then the day came that Chiang vanished. He had been talking quietly with them all, exhorting them never to stop their learning and their practicing and their striving to understand more of the perfect invisible principle of all life. Then, as he spoke, his feathers went brighter and brighter and at last turned so brilliant that no gull could look upon him. “Jonathan,” he said, and these were the last words that he spoke, “keep working on love.” When they could see again, Chiang was gone. As the days went past, Jonathan found himself thinking time and again of the Earth from which he had come. If he had known there just a tenth, just a hundredth, of what he knew here, how much more life would have meant! He stood on the sand and fell to wondering if there was a gull back there who might be struggling to break out of his limits, to see the meaning of flight beyond a way of travel to get a breadcrumb from a rowboat. Perhaps there might even have been one made Outcast for speaking his truth in the face of the Flock. And the more Jonathan practiced his kindness lessons, and the more he worked to know the nature of love, the more he wanted to go back to Earth. For in spite of his lonely past, Jonathan Seagull was born to be an instructor, and his own way of demonstrating love was to give something of the truth that he had seen to a gull who asked only a chance to see truth for himself. Sullivan, adept now at thought-speed flight and helping the others to learn, was doubrful. “Jon, you were Outcast once. Why do you think that any of the gulls in your old time would listen to you now? You know the proverb, and it’s true: The gull sees farthest who flies highest. Those gulls where you came from are standing on the ground, squawking and fighting among themselves. They’re a thousand miles from heaven - and you say you want to show them heaven from where they stand! Jon, they can’t see their own wingtips! Stay here. Help the new gulls here, the ones who are high enough to see what you have to tell them.” He was quiet for a moment, and then he said, “What if Chiang had gone back to his old worlds? Where would you have been today?” The last point was the telling one, and Sullivan was right The gull sees farthest who flies highest. Jonathan stayed and worked with the new birds coming in, who were all very bright and quick with their lessons. But the old feeling came back, and he couldn’t help but think that there might be one or two gulls back on Earth who would be able to learn, too. How much more would he have known by now if Chiang had come to him on the day that he was Outcast! “Sully, I must go back “ he said at last “Your students are doing well. They can help you bring the newcomers along.” Sullivan sighed, but he did not argue. “I think I’ll miss you, Jonathan,” was all he said.

117


Richard Bach

“Sully, for shame!” Jonathan said in reproach, “and don’t be foolish! What are we trying to practice every day? If our friendship depends on things like space and time, then when we finally overcome space and time, we’ve destroyed our own brotherhood! But overcome space, and all we have left is Here. Overcome time, and all we have left is Now. And in the middle of Here and Now, don’t you think that we might see each other once or twice?” Sullivan Seagull laughed in spite of himself. “You crazy bird,” he said kindly. “If anybody can show someone on the ground how to see a thousand miles, it will be Jonathan Livingston Seagull.” He looked at the sand. “Good-bye, Jon, my friend.” “Good bye, Sully. We’ll meet again.” And with that, Jonathan held in thought an image of the great gull flocks on the shore of another time, and he knew with practiced ease that he was not bone and feather but a perfect idea of freedom and flight, limited by nothing at all. Fletcher Lynd Seagull was still quite young, but already he knew that no bird had ever been so harshly treated by any Flock, or with so much injustice. “I don’t care what they say,” he thought fiercely, and his vision blurred as he flew out toward the Far Cliffs. “There’s so much more to flying than just flapping around from place to place! A... a... mosquito does that! One little barrel roll around the Elder Gull, just for fun, and I’m Outcast! Are they blind? Can’t they see? Can’t they think of the glory that it’ll be when we really learn to fly? “I don’t care what they think. I’ll show them what flying is! I’ll be pure Outlaw, if that’s the way they want it. And I’ll make them so sorry...” The voice came inside his own head, and though it was very gentle, it startled him so much that he faltered and stumbled in the air. “Don’t be harsh on them, Fletcher Seagull. In casting you out, the other gulls have only hurt themselves, and one day they will know this, and one day they will see what you see. Forgive them, and help them to understand.” An inch from his right wingtip flew the most brilliant white gull in all the world, gliding effortlessly along, not moving a feather, at what was very nearly Fletcher’s top speed. There was a moment of chaos in the young bird. “What’s going on? Am I mad? Am I dead? What is this?” Low and calm, the voice went on within his thought, demanding an answer. “Fletcher Lynd Seagull, do you want to fly?” “YES, I WANT TO FLY!”. “Fletcher Lynd Seagull, do you want to fly so much that you will forgive the Flock, and learn, and go back to them one day and work to help them know?” There was no lying to this magniflcent skillful being, no matter how proud or how hurt a bird was Fletcher Seagull. “I do “ he said softly. “Then, Fletch,” that bright creature said to him, and the voice was very kind, “let’s begin with Level Flight....” Part Three

Jonathan circled slowly over the Far Cliffs, watching. This rough young Fletcher Gull was very nearly a perfect flight-student. He was strong and light and quick in the air, but far and away more important, he had a blazing drive to learn to fly. 118


Jonathan Livingston Seagull

Here he came this minute, a blurred gray shape roaring out of a dive, flashing one hundred fifty miles per hour past his instructor. He pulled abruptly into another try at a sixteen point vertical slow roll, calling the points out loud. “...eight... nine... ten... see-Jonathan-l’m-running-out-ofairspeed.. eleven... I-want-good-sharpstops-like yours... twelve... but-blast-it-Ijust-can’t-make... - thirteen... theselast-three-points... without... fourtee ...aaakk!” Fletcher’s whipstall at the top was all the worse for his rage and fury at failing. He fell backward, tumbled, slammed savagely into an inverted spin, and recovered at last, panting, a hundred feet below his instructor’s level. “You’re wasting your time with me, Jonathan! I’m too dumb! I’m too stupid! I try and try, but I’ll never get it!” Jonathan Seagull looked down at him and nodded. “You’ll never get it for sure as long as you make that pullup so hard. Fletcher, you lost forty miles an hour in the entry! You have to be smooth! Firm but smooth, remember?” He dropped down to the level of the younger gull.”Let’s try it together now, in formation. And pay attention to that pullup. It’s a smooth, easy entry.” By the end of three months Jonathan had six other students, Outcasts all, yet curious about this strange new idea of flight for the joy of flying. Still, it was easier for them to practice high performance than it was to understand the reason behindit. “Each of us is in truth an idea of the Great Gull, an unlimited idea of freedom,” Jonathan would say in the evenings on the beach, “and precision flying is a step toward expressing our real nature.Everything that limits us we have to put aside. That’s why all this high-speed practice, and low speed, and aerobatics....” ...and his students would be asleep, exhausted from the day’s flying. They liked the practice, because it was fast and exciting and it fed a hunger for learning that grew with every lesson. But not one of them, not even Fletcher Lynd Gull, had come to believe that the flight of ideas could possibly be as real as the flight of wind and feather. “Your whole body, from wingtip to wingtip,” Jonathan would say, other times, “is nothing more than your thought itself, in a form you can see. Break the chains of your thought, and you break the chains of your body, too...” But no matter how he said it, it sounded like pleasant fiction, and they needed more to sleep. It was only a month later that Jonathan said the time had come to return to the Flock. “We’re not ready!” said Henry Calvin Gull. “We’re not welcome! We’re Outcast! We can’t force ourselves to go where we’re not welcome, can we?” “We’re free to go where we wish and to be what we are,” Jonathan answered, and he lifted from the sand and turned east, toward the home grounds of the Flock. There was brief anguish among his students, for it is the Law of the Flock that an Outcast never returns, and the Law had not been broken once in ten thousand years. The Law said stay; Jonathan said go; and by now he was a mile across the water. If they waited much longer, he would reach a hostile Flock alone. “Well, we don’t have to obey the law if we’re not a part of the Flock, do we?” Fletcher said, rather self-consciously. “Besides, if there’s a fight we’ll be a lot more help there than here.”’ 119


Richard Bach

And so they flew in from the west that morning, eight of them in a double-diamond formation, wingtips almost overlapping. They came across the Flock’s Council Beach at a hundred thirty-five miles per hour, Jonathan in the lead. Fletcher smoothly at his right wing, Henry Calvin struggling gamely at his left. Then the whole formation rolled slowly to the right, as one bird... level... to... inverted... to... level, the wind whipping over them all. The squawks and grockles of everyday life in the Flock were cut off as though the formation were a giant knife, and eight thousand gull-eyes watched, without a single blink. One by one, each of the eight birds pulled sharply upward into a full loop and flew all the way around to a dead-slow stand-up landing on the sand. Then as though this sort of thing happened every day, Jonathan Seagull began his critique of the flight. “To begin with,” he said with a wry smile, “you were all a bit late on the join-up...” It went like lightning through the Flock. Those birds are Outcast! And they have returned! And that... that can’t happen! Fletcher’s predictions of battle melted in the Flock’s confusion. “Well sure, O.K. they’re Outcast,” said some of the younger gulls, “but hey, man, where did they learn to fly like that?” It took almost an hour for the Word of the Elder to pass through the Flock: Ignore them. The gull who speaks to an Outcast is himself Outcast. The gull who looks upon an Outcast breaks the Law of the Flock, Gray-feathered backs were turned upon Jonathan from that moment onward, but he didn’t appear to notice. He held his practice sessions directly over the Council Beach and for the first time began pressing his students to the limit of their ability. “Martin Gull!” he shouted across the sky. “You say you know low-speed flying. You know nothing till you prove it! FLY!” So quiet little Martin William Seagull, startled to be caught under his instructor’s fire, surprised himself and became a wizard of low speeds. In the lightest breeze he could curve his feathers to lift himself without a single flap of wing from sand to cloud and down again. Likewise Charles-Roland Gull flew the Great Mountain Wind to twenty-four thousand feet, came down blue from the cold thin air, amazed and happy, determined to go still higher tomorrow. Fletcher Seagull, who loved aerobatics like no one else, conquered his sixteen point vertical slow roll and the next day topped it off with a triple cartwheel, his feathers flashing white sunlight to a beach from which more than one furtive eye watched. Every hour Jonathan was there at the side of each of his students, demonstrating, suggesting, pressuring, guiding. He flew with them through night and cloud and storm, for the sport of it, while the Flock huddled miserably on the ground. When the flying was done, the students relaxed in the sand, and in time they listened more closely to Jonathan. He had some crazy ideas that they couldn’t understand, but then he had some good ones that they could. Gradually, in the night, another circle formed around the circle of students a circle of curious gulls listening in the darkness for hours on end, not wishing to see or be seen of one another, fading away before daybreak. It was a month after the Return that the first gull of the Flock crossed the line and asked to learn how to fly. In his asking, Terrence Lowell Gull became a condemned bird, labeled Outcast; and the eighth of Jonathan’s students.

120


Jonathan Livingston Seagull

The next night from the Flock came Kirk Maynard Gull, wobbling across the sand, dragging his leftwing,to collapse at Jonathan’s feet. “Help me,” he said very quietly, speaking in the way that the dying speak. “I want to fly more than anything else in the world...” “Come along then.” said Jonathan. “Climb with me away from the ground, and we’ll begin.” “You don’t understand My wing. I can’t move my wing.” “Maynard Gull, you have the freedom to be yourself, your true self, here and now, and nothing can stand in your way.It is the Law of the Great Gull, the Law that Is.” “Are you saying I can fly?” “I say you are free.” As simply and as quickly as that, Kirk Maynard Gull spread his wings, effortlessly, and lifted into the dark night air. The Flock was roused from sleep by his cry, as loud as he could scream it, from five hundred feet up: “I can fly! Listen! I CAN FLY!” By sunrise there were nearly a thousand birds standing outside the circle of students, looking curiously at Maynard. They didn’t care whether they were seen or not, and they listened, trying to understand Jonathan Seagull. He spoke of very simple things - that it is right for a guil to fly, that freedom is the very nature of his being, that whatever stands against that freedom must be set aside, be it ritual or superstition or limitation in any form. “Set aside,” came a voice from the multitude, “even if it be the Law of the Flock?” “The only true law is that which leads to freedom,” Jonathan said. “There is no other.” “How do you expect us to fly as you fly?” came another voice. “You are special and gifted and divine, above other birds.” “Look at Fletcher! Lowell! Charles-Roland! Judy Lee! Are they also special and gifted and divine? No more than you are, no more than I am. The only difference, the very only one, is that they have begun to understand what they really are and have begun to practice it.” His students, save Fletcher, shifted uneasily. They hadn’t realized that this was what they were doing. The crowd grew larger every day, coming to question, to idolize, to scorn. “They are saying in the Flock that if you are not the Son of the Great Gull Himself,” Fletcher told Jonathan one morning after Advanced Speed Practice, “then you are a thousand years ahead of your time.” Jonathan sighed. The price of being misunderstood, he thought. They call you devil or they call you god. “What do you think, Fletch? Are we ahead of our time?” A long silence. “Well, this kind of flying has always been here to be learned by anybody who wanted to discover it; that’s got nothing to do with time. We’re ahead of the fashion, maybe, Ahead of the way that most gulls fly.” “That’s something,” Jonathan said rolling to glide inverted for a while. “That’s not half as bad as being ahead of our time.” It happened just a week later. Fletcher was demonstrating the elements of high-speed flying to a class of new students. He had just pulled out of his dive from seven thousand feet, a long gray streak firing a few inches above the beach, when a young bird on its first flight glided directly into his path, calling for its mother. With a tenth of a second to avoid the youngster, Fletcher Lynd Seagull snapped hard to the left, at something over two hundred miles per hour, into a cliff of solid granite. 121


Richard Bach

It was, for him, as though the rock were a giant hard door into another world. A burst of fear and shock and black as he hit, and then he was adrift in a strange strange sky, forgetting, remembering, forgetting; afraid and sad and sorry, terribly sorry. The voice came to him as it had in the first day that he had met Jonathan Livingston Seagull, “The trick Fletcher is that we are trying to overcome our limitations in order, patiently, We don’t tackle flying through rock until a little later in the program.” “Jonathan!”. “Also known as the Son of the Great Gull “ his instructor said dryly, “What are you doing here? The cliff! Haven’t I didn’t I.., die?” “Oh, Fletch, come on. Think. If you are talking to me now, then obviously you didn’t die, did you? What you did manage to do was to change your level of consciousness rather abruptly. It’s your choice now. You can stay here and learn on this level - which is quite a bit higher than the one you left, by the way - or you can go back and keep working with the Flock. The Elders were hoping for some kind of disaster, but they’re startled that you obliged them so well.” “I want to go back to the Flock, of course. I’ve barely begun with the new group!” “Very well, Fletcher. Remember what we were saying about one’s body being nothing more than thought itself....?” Fletcher shook his head and stretched his wings and opened his eyes at the base of the cliff, in the center of the whole Flock assembled. There was a great clamor of squawks and screes from the crowd when first he moved. “He lives! He that was dead lives!” “Touched him with a wingtip! Brought him to life! The Son of the Great Gull!” “No! He denies it! He’s a devil! DEVIL! Come to break the Flock!” There were four thousand gulls in the crowd, frightened at what had happened, and the cry DEVIL! went through them like the wind of an ocean storm. Eyes glazed, beaks sharp, they closed in to destroy. “Would you feel better if we left, Fletcher?” asked Jonathan. “I certainly wouldn’t object too much if we did...” Instantly they stood together a half-mile away, and the flashing beaks of the mob closed on empty air. “Why is it,” Jonathan puzzled, “that the hardest thing in the world is to convince a bird that he is free, and that he can prove it for himself if he’d just spend a little time practicing? Why should that be so hard?” Fletcher still blinked from the change of scene. “What did you just do? How did we get here?” “You did say you wanted to be out of the mob, didn’t you?” “Yes! But how did you...” “Like everything else, Fletcher. Practice.” By morning the Flock had forgotten its insanity, but Fletcher had not. “Jonathan, remember what you said a long time ago, about loving the Flock enough to return to it and help it learn?” “Sure.” “I don’t understand how you manage to love a mob of birds that has just tried to kill you.”

122


Jonathan Livingston Seagull

“Oh, Fletch, you don’t love that! You don’t love hatred and evil, of course. You have to practice and see the real gull, the good in every one of them, and to help them see it in themselves. That’s what I mean by love. It’s fun, when you get the knack of it. “I remember a fierce young bird for instance, Fletcher Lynd Seagull, his name. Just been made Outcast, ready to fight the Flock to the death, getting a start on building his own bitter hell out on the Far Cliffs. And here he is today building his own heaven instead, and leading the whole Flock in that direction.” Fletcher turned to his instructor, and there was a moment of fright in his eye. “Me leading? What do you mean, me leading? You’re the instructor here. You couldn’t leave!” “Couldn’t I? Don’t you think that there might be other flocks, other Fletchers, that need an instructor more than this one, that’s on its way toward the light?” “Me? Jon, I’m just a plain seagull and you’re... “ “ ...the only Son of the Great Gull, I suppose?” Jonathan sighed and looked out to sea. “You don’t need me any longer. You need to keep finding yourself, a little more each day, that real, unlimited Fletcher Seagull. He’s your in structor. You need to understand him and to practice him.” A moment later Jonathan’s body wavered in the air, shimmering, and began to go transparent. “Don’t let them spread silly rumors about me, or make me a god. O.K., Fletch? I’m a seagull. I like to fly, maybe...” “JONATHAN!” “Poor Fletch. Don’t believe what your eyes are telling you. All they show is limitation. Look with your understanding, find out what you already know, and you’ll see the way to fly.” The shimmering stopped. Jonathan Seagull had vanished into empty air. After a time, Fletcher Gull dragged himself into the sky and faced a brand-new group of students, eager for their first lesson. “To begin with “ he said heavily, “you’ve got to understand that a seagull is an unlimited idea of freedom, an image of the Great Gull, and your whole body, from wingtip to wingtip, is nothing more than your thought itself.” The young gulls looked at him quizzically. Hey, man, they thought, this doesn’t sound like a rule for a loop. Fletcher sighed and started over. “Hm. Ah... very well,” he said, and eyed them critically. “Let’s begin with Level Flight.” And saying that, he understood all at once that his friend had quite honestly been no more divine than Fletcher himself. No limits, Jonathan? he thought. Well, then, the time’s not distant when I’m going to appear out of thin air on your beach, and show you a thing or two about flying! And though he tried to look properly severe for his students, Fletcher Seagull suddenly saw them all as they really were, just for a moment, and he more than liked, he loved what he saw. No limits, Jonathan? he thought, and he smiled. His race to learn had begun. 1973

123


The New York Times, July 3, 1974 Des Moines, Iowa, July 2 - John H. Livingston, the man who inspired the best-selling novel “Jonathan Livingston Seagull,” died Sunday at the Pompano Beach (Fla.) Airport soon after completing his last plane ride. Richard Bach, a former Iowa Air Guard pilot, has said his best-selling book about a free-wheeling seagull was inspired by Mr. Livingston. Johnny Livingston, as he was known, moved many years ago from Iowa to Florida. He was one of the country’s top pilots during the barnstorming days of the nineteen-twenties and thir ties. From 1928 through 1933, Mr. Livingston won 79 first places, 43 seconds and 15 thirds in 139 races throughout the country, many of them at Cleveland. He won first place and $13,910 in 1928 in a cross-country race from New York to Los-Angeles. Mr. Livingston leaves his wife, Wavelle, two brothers and four sisters.


Ричард Бах. Записная книжка Дональда Шимоды. Цель жизни - поиск совершенства, а задача каждого из нас - максимально приблизить его проявление в самом себе, в собственном состоянии и образе действия Совершенствование умений важнее чем их демонстрация Ибо владеющий истинным могуществом не станет растрачивать его по пустякам Отстаивая свои ограничения, ты лишаешь себя всемогущества Перспектива - пользуйся ей или отвернись от нее У настоящего момента есть будущее, если оно тебе нужно Не отворачивайся от возможного будущего, пока ты не уверен, что там нет ничего, чему ты мог бы научиться Твой учитель - это не тот, кто тебя учит, а тот, у кого учишься ты Качество мастера не определяется размерами толпы его учеников Ты лучше всего учишь тому, чему тебе больше всего нужно научиться самому Чтобы по настоящему научиться чему-либо, нужна целая жизнь Родник не становится океаном сразу. Исток, ручей, река, устье... От малого к беспредельному, от определенного к неопределимому... Травинка пробивает асфальт Корни крушат скалы Правила мертвы Понимание живо Истинно святые книги никогда не создают религий вокруг себя. Они - лишь знаки, показывающие дорогу... Время - лишь промежуток между незнанием и умением, между несделанным и завершенным Возраст - он ничего не значит, если не прибавляет мудрости Вспомни, откуда ты пришел и куда ты идешь, и прежде всего подумай о том, почему ты создал беспорядок, в который сам попал То что ты ищешь, ищет и тебя тоже Рыбе незачем искать океан Она уже в нем Все важные вещи в этом мире сделаны из истины и радости, а не из ткани и стекла Когда мы ставим радость на первое место, а деньгам отводим второе или третье окружающему миру нелегко нас укротить Мир не кончается на твоем горизонте Для того, чтобы жить свободно и счастливо, придется пожертвовать рутиной и скукой Это не всегда легкая жертва Думая о своей безопасности, мы заставляем себя проходить мимо врат Рая Настоящая любовь никогда не заставит человека оставить свой путь Любовь умирает в тот момент, когда превращается в собственность Сколько жизней во вселенной ? Одна - ЕДИНСТВЕННАЯ! Слово “Любовь” не имеет множественного числа


Любовь неизмерима Любовь, которую можно измерить, фальшива Нет такого несчастья, которое не могло бы обернуться благословением. И нет такого благословения, которое не могло бы обернуться несчастьем Окружающие тебя события - это набор красок на столе у художника. Твоя воля - кисть, твоя жизнь - холст Вы ищете свободы и радости ? Неужели так сложно понять, что их нет нигде, кроме как внутри вас? Если нет в душе человека того, что горит, влечет и тревожит, бесполезно говорить ему об этом. Слова будут падать в провал души, не оставляя в ней следа Члены одной семьи редко вырастают под одной крышей Когда веришь во что-нибудь настоящее, обязательно находишь друзей Твои друзья в первую же минуту, как вы встретитесь, будут знать тебя лучше, чем все прочие могли бы узнать за тысячу лет Никогда не пытайтесь сделать своих детей похожими на себя. Лучше попробуйте хоть немного походить на них Подражать легко Понимать трудно Хотити узнать, как выглядят глаза мудреца ? Загляните в глаза ребенку. Возможно, не хватает значительности, но все же... У тебя нет никаких прав, пока ты их не потребуешь Истинная добродетель бескорыстна и бессознательна Добродетель, требующая оценки - это товар Вот простой критерий для добра и зла: добро созидательно, зло - нет Иногда, чтобы создать что-то действительно хорошее, приходится разрушить что-то, действительно плохое Ветви дерева... У них есть только один выбор: либо расти вместе с деревом либо, отмерев, отвалиться Помни о равновесии. Любое движение, движение чего угодно, куда угодно - это движение к равновесию Когда придет время принимать важное решение, не делай то, что кажется тебе престижным или может возвысить тебя в чьих-то глазах Делай лишь то, что ты должен делать, и то, чего не можешь делать иначе Всегда делая то, что ты делаешь всегда, ты будешь всегда получать то, что всегда получаешь Если тебе не нравится тот результат, который ты получаешь, сделай что-нибудь другое Таская за других их кресты, ты, рано или поздно, окажешься на одном из них. Подумай, насколько тебе это необходимо Все события, которые случаются с тобой, все люди, которые тебя окружают, появляются в твоей жизни потому, что ты притянул их туда. Что делать с ними дальше, ты решаешь сам Твоя единственная обязанность в любое жизневремя - быть верным самому себе Быть верным по отношению к кому бы или чему бы то ни было - не только невозможно, но и отличительный признак лжемессии


Естественное - правильно. Легкое - правильно. Быть собой - правильно. Быть собой это все, чем мы действительно можем быть. Все остальное - это заблудиться... Встречный ветер тоже может быть полезным. Главное - уметь правильно поставить парус Каждый оригинален, нет нужды доказывать это Никто не может быть никем, кроме того, кто он есть на самом деле Естественная маска - самая трудная из всех возможных Любая маска, снаружи выглядит иначе, чем изнутри Глазам видны лишь ограничивающие нашу свободу оковы Простого знания недостаточно Чтобы рассмотреть главное, нужно пользоваться пониманием Мы придумали глаза, когда разучились видеть Мы придумали уши, когда разучились слышать Мы придумали слова, когда разучились общаться Мы придумали мысли, когда разучились понимать Хочешь улучшить свою жизнь - сначала улучши себя Иди вглубь Слова не столь важны, но смысл - это самое прекрасное и самое значительное, что можно пережить То, что очаровывает нас, также ведет и защищает. Страстная одержимость чемнибудь, что мы любим - парусами, самолетами, идеями - и неудержимый магический поток прокладывает нам путь вперед, низводя до нуля значительность правил, здравый смысл и разногласия, перенося нас через глубочайшие ущелья различий во мнениях Чего бы не добивался в этой жизни,реальное значение имеет лишь лишь состояние духа, которого ты достигаешь Любой день годится чтобы быть прожитым или стать последним Тест, чтобы узнать, закончена ли твоя миссия на земле: если ты жив - то нет


Ричард Бах. Мост через вечность. Bridge Across Forewer. Порой нам кажется, что не осталось на земле ни одного дракона. Ни одного храброго рыцаря, ни единой принцессы, пробирающейся тайными лесными тропами, очаровывая своей улыбкой бабочек и оленей. Нам кажется, что наш век отделяет от тех сказочных времен какая-то граница, и в нем нет места приключениям. Судьба,.. эта дорога, простирающаяся за горизонт... призраки пронеслись по ней в далеком прошлом и скрылись из виду... Как замечательно, что это не так! Принцессы, рыцари, драконы, очарованность, тайны и приключения... они не просто рядом с нами, здесь и сейчас, - ничего другого и не было никогда на земле! В наше время их облик, конечно, изменился. Драконы носят сегодня официальные костюмы, прячутся за масками инспекций и служб. Демоны общества с пронзительным криком бросаются на нас, стоит лишь нам поднять глаза от земли, стоит повернуть направо там, где нам было сказано идти налево. Внешний вид нынче стал так обманчив, что рыцарям и принцессам трудно узнать друг друга, трудно узнать даже самих себя. Но в наших снах мы все еще встречаемся с Мастерами Реальности. Они напоминают нам, что мы никогда не теряли защиты против драконов, что синее пламя струится в нас, позволяя изменять наш мир, как мы захотим. Интуиция нашептывает истину: мы не пыль, мы - волшебство! Это повесть о рыцаре, который умирал, и о принцессе, спасшей ему жизнь. Это история о красавице и чудовищах, о волшебных заклинаниях и крепостных стенах, о силах смерти, которые нам только кажутся, и силах жизни, которые есть. Это рассказ об одном приключении, которое, я уверен, является самым важным в любом возрасте. Фактически, в жизни все было почти так, как здесь описано. В нескольких местах я вольно обошелся с хронологией, некоторые персонажи составлены из ряда реальных людей, большинство имен выдуманы. Остальное я бы не смог придумать, даже если бы постарался реальность была настолько невероятной, что не укладывалась в рамки никакой выдумки. Вы как читатели, конечно, увидите, заглянув за писательскую маску, что заставило меня поместить эти слова на бумагу. Но иногда, когда свет лучится точно как сейчас, писатель тоже может заглянуть за маску читателя. Может быть, в лучах этого света мы с вами встретимся где-нибудь на страницах этой книги, - я и моя любовь, вы - и ваша. Один

Сегодня она будет здесь. Я глянул из кокпита вниз - сквозь ветер и мерцание пропеллера, свозь полмили осеннего дня - вниз на арендованное мною поле, на кубик сахара - вывеску “Полеты за три доллар”, которую я привязал к открытым воротам. Рядом со знаком 128


дорога с обеих сторон была сплошь заставлена машинами. Их собралось штук, пожалуй, под шестьдесят. И, соответственно, толпа народу, прикатившего поглазеть на полеты. Она вполне могла уже быть там, подъехав несколько мгновений назад. Я улыбнулся. Вполне возможно! Я переключил двигатель на холостой ход, поддернул нос Флита немного вверх, чтобы сопротивление крыльев заставило его потерять скорость. Затем до отказа вывел руль поворота влево, и выжал ручку на себя до упора. Зеленая земля, созревшие хлеба и соя, фермы, луга, застывшие н полуденном безмолвии - все вдруг перевернулось, слившись в размытый эффектным штопором вихрь. С земли это должно было выглядеть так, словно старая этажерка вдруг вышла из повиновения. Нос самолета рванулся вниз, цветные штрихи смерча, в который вдруг превратился мир, все быстрее и быстрее вертелиь, вокруг моих летных очков. Как долго тебя не было рядом со мной, мой дорогой друг - родная душа, моя милая, мудрая и таинственная прекрасная леди? - думал я. - Сегодня, наконец-то, обстоятельства сложатся так, что заставят тебя оказаться в городке Рассел, штат Айова, и, взяв за руку, приведут сюда, на стелющееся внизу поле скошенной люцерны. Ты подойдешь к краю толпы, не вполне осознавая, зачем, с любопытством созерцая живой, ярко раскрашенный кусок истории, вертящийся в воздухе. Взбрыкивая и глухо подвывая, биплан несся вниз. С каждой секундой вихрь становился круче, плотнее и громче. Вращение... а теперь... стоп. Ручка - вперед, жестким нажатием на правую педаль перебрасываем руль слева направо. Размытые очертания делаются четче, скорость растет, один, два оборота, после чего вращение прекращается, и мы мчимся прямо вниз с максимально возможной скоростью. Сегодня она должна здесь, появиться, думал я, - ведь она тоже одинока. Потому что она уже знает все, чго хотела узнать самостоятельно. Потому что в мире есть лишь, один-единственный человек, к встрече с которым ведет ее судьба, и этот человек в данный момент управляет этим вот самым аэропланом. Крутой выход, газ нуля, выключаем двигатель, пропеллер застыл... Планируем вниз, беззвучно скользя к земле, приземляемся с таким расчетом, чтобы замереть, прямо напротив толпы. Я узнаю ее, едва лишь увижу, - подумал я, - такой яркий образ, - сразу же узнаю. Вокруг аэроплана теснились люди: мужчины, женщины, семьи с корзинами для пикника, дети на велосипедах. Разглядывают. Рядом с детьми - две собаки. Отжавшись на руках, я выбрался из кокпита и взглянул на людей. Они мне понравились. В следующий момент я с занятной отрешенностью уже как бы со стороны слушал свой собственный голос и в то же время взглядом пытался отыскать ее в толпе. - Рассел с высоты птичьего полети, люди! Уникальный шанс воспарить над полями Айовы! Последняя возможность перед тем, как выпадет снег! Вперед, - туда, где обитают лишь птицы да ангелы... Кое-кто засмеялся и зааплодировал - кому-нибудь другому, кто решится попробовать первым. Лица - некоторые с выражением глубокого недоверия и вопроса, некоторые - полные устремления и жажды приключений, были и хорошенькие - веселые и заинтересованные. Но того лица, которое я искал, не было нигде. - А вы уверены, что это безопасно?- поинтересовалась женщина. - Судя по тому, что я видела, вы - не слишком осторожный пилот! Покрытая зapoм кожа, ясные карие глаза. Ей так хотелось, чтобы ее предположение оказалось справедливым. - Безопаснее не бывает, мэм! Легкость пушинки! Флит в воздухе с двадцать четвертого декабря тюсяча девятьсот двадцать восьмого года - еще на один полет его, пожалуй, хватит, прежде чем он развалится на куски... Она изумленно моргнула. 129


Ричард Бах

- Шучу, - сказал я. - Он будет летать даже спустя годы после того, как нас с вами не станет, уверяю вас! - Кажется, я ждала достаточно долго, - сказала она, - мне всю жизнь хотелось покататься на одном из этих... - Тогда вам должно понравиться. Я толкнул пропеллер, чтобы запустить двигатель, помог ей забраться в носовой кокпит и застегнуть ремень безопасности. - Невозможно, думал я. - Она не здесь. Не здесь - не может быть! Каждый день - уверенность, что сегодня тот-самый-день, и каждый день - ошибка! После первого полета было еще тридцать - до самого захода солнца. Я летал и болтал без устали, пока все не разошлись по домам, чтобы вместе поужинать и провести ночь. Я же остался один. Один. Неужели она - плод моей фантазии? Молчание. За минуту до того, как вода закипела, я вытащила котелок из огня, вытряхнул в него растворимый какао и размешал сухим стебельком. Нахмурившись, произнес, обращаясь к самому себе: - Дурость какая - искать ее здесь. Недельной давности булочку с корицей я наколол на хворостинку и поджарил над языками пламени. Да, странствующий пилот на старом биплане - полет сквозь семидесятые годы двадцатого века. Вроде бы, приключение. Раньше оно было приправлено множеством вопросительных знаков. Теперь же все стало таким же знакомым и безопасным, как фотографии в семейном альбоме. После сотого урагана я мог делать их с закрытыми глазами. А после того, как я в тысячный раз обшарил глазами толпу, у меня возникают сомнения: может ли родная душа явиться мне среди скошенных полей. Денег достаточно. Катая пассажиров, мне вряд ли когда-нибудь придется голодать. Но я не узнаю ничего нового, я просто болтаюсь без толку. В последний раз я по-настоящему учился два лета тому назад. Когдa я увидел сверху бело-золотистый биплан “Тревл Эйр”, припаркованный среди полей. Приземлившись, я познакомился с его пилотом Дональдом Шимодой, Мессией в отставке, экс-Спасителем Мира. Мы подружились, и в те последние месяцы его жизни он передал мне некоторые секреты своего странного призвания. Дневник, который я тогда вел, превратился в книгу, я отослал ее издателю. Не так давно она вышла из печати. Большинство его уроков я усвоил хорошо, так что новые испытания попадались действительно крайне редко. Но вот решить проблему с родной душой не удавалось никак. Где-то возле хвоста Флита послышался тихий шорох - крадущиеся шаги по сухой траве. Я повернул голову, прислушиваясь к этому звуку. Шорох стих. Потом появился опять, как если бы кто-то стал медленно подкрадываться ко мне. Я напряженно вглядывался в темноту: - Кто там? Пантера? Леопард? Только не в Айове, их в Айове не встречали уже... Еще один осторожный шаг по ночной траве. Как бы это ни был... Лесной волк! Я бросился к ящику с инструментом, судорожно пытаясь ухватить нож, большой гаечный ключ, но было уже слишком поздно. В это мгновение возле колеса самолета возникла черно-белая бандитская маска, изучающий взгляд ярко блестевших глазок, нос, с сопением принюхивающийся к запаху коробки с продуктами. He лесной волк. - Эй... Привет, эй ты там... - сказал я. Я рассмеялся: так сильно колотилось сердце. Я сделал вид, что убираю ключ прочь. Осиротевших крошек-енотов на Среднем Западе часто берут в дом и выращивают в домашних условиях. Когда им исполняется год, их отпускают на волю, но они на всю жизнь остаются домашними. А что тут плохого? Разве нельзя шуршать себе по полю, в темноте на огонек заглянуть - а вдруг у того, кто разложил костер, найдется что-нибудь, вкусненькое - погрызть, коротая ночь? 130


Мост через вечность

- Нормально... Давай, иди-ка сюда, приятель! Проголодался? Хорошо бы чего-нибудь сладенького - кусочек шоколадки... можно зефира немного, - все сойдет. Енот постоял немного на задних лапках, морща носик и изучая воздух в поисках запаха съестного. Остатки зефира - если, конечно, ты сам на них не претендуешь - вполне сойдет. Я вытащил кулек из ящика и высыпал кучку мягких шариков в сахарной пудре на подстилку. - Вот так... иди сюда... Мини-мишка шумно взялся за десерт. Отдавая должное зефиру, он с довольным чавканьем набил им полный рот. От лепешки моего изготовления он отказался, едва надкусив ее, прикончил зефир, умял почти весь мой запас медовой воздушной пшеницы и вылакал мисочку воды, которую я ему налил. Немного посидел глядя на огонь, фыркнул: пора двигаться дальше. - Спасибо за то, что зашел в гости, - сказал я. Исполненный важности взгляд черных бусин. Благодарю за угощение. А ты вполне приличное человеческое существо. Ну, ладно, до завтра, вечером увидимся. Лепешки у тебя - отвратительные. И пушистое создание двинулось прочь. Полосатый хвост растворился в тенях, шорох шагов в траве слышен все слабее и слабее. И я остался наедине со своими мыслями и мечтой обрести даму сердца. Каждый раз все неизменно возвращается к ней. - Она не относится к сфере невозможного, - размышлял я, - и надежда на встречу с ней отнюдь не являеся чем-то чрезмерным! Интересно, что сказал бы Дональд Шимода, сидя здесь, под крылом, сегодня, если бы узнал, что я до сих пор так и не нашел ее? Что-нибудь само собой разумеющееся,это уж точно. Странное свойство всех его секретов - они были предельно просты. А если бы я сообщил ему, что потерпел фиаско в поисках ее? Для вдохновения он покрутил бы в руках свою булочку с корицей, внимательно ее изучая, потом запустил бы пальцы в черную шевелюру и сказал: - Послушай Ричард, а тебе не приходило в голову, что летать с ветром от одного города к другому - верный способ не отыскать ее, но утратить? Все так просто. А после бы он молча ждал моего ответа. Я ответил бы на это, если бы он был здесь, я бы сказал: - О’кей. Полет за горизонт - не то. Я брошу это. Однако скажи, как мне ее найти? Он бы прищурился, несколько расстроившись оттого, что я задал этот вопрос ему, а не самому себе: - А ты счастлив? В данный конкретный миг - занимаешься ли ты тем, чем хотел бы заняться больше всего на свете? Привычка заставила бы меня ответить, что да, разумеется, я распоряжаюсь своей жизнью в точности так, как мне нравится. Холод нынешней ночи, и вопрос - тот же самый - с его стороны, и что-то изменилось. Занимаюсь ли я тем, чем больше всего хотел бы заняться? - Нет! - Вот это новость! - произнес бы Шимода. - Как по-твоему, что бы это могло означать? Я моргнул, прекратил воображать и вслух заговорил с собой: - Ага, это значит, что амплуа странствующего пилота себя исчерпало! И в данный момент я смотрю на огонь своего последнего костра, а тот парнишка из Рассела, с которым мы поднимались в воздух в сумерках, был последним моим пассажиром. Я попытался еще раз вслух сформулировать: - Со странствующим пилотом покончено. Заторможенность без131


Ричард Бах

молвного шока. И шквал вопросов. Новое качество неведения - некоторое время я пытался распробовать, его, оценить, неведомый привкус. Что делать? И что со мной будет? После основательной определенности ремесла бродячего пилота, меня захлестнуло удивительное наслаждение новизны, подобное прохладному буруну, вспенившемуся из неизведанных губин. Я понятия не имел, что буду делать! Говорят, что когда закрывается одна дверь, другая отворяется. Я ясно вижу захлопнувшуюся за мной дверь, с надписью “ЖИЗНЬ СТРАНСТВУЮЩЕГО ПИЛОТА”. За ней остались ящики и корзины, полные приключений - тех, которые превратили меня из того, кем я был, в того, кто я есть. А теперь пришло время двигаться дальше. Ну, и где же эта самая только что распахнувшаяся дверь? - Если бы я был просветленной душой, - подумал я, - что бы я сказал сейчас самому себе? Не Шимода, но просветленный я сам? Прошло мгновение, и я уже знал, что было бы сказано: - Посмотри-ка на то, что окружает тебя в данный момент, Ричард. Что в этой картине не так? Я огляделся во тьме. С небом все было в порядке. Что может быть, не так в небе, испещренном сверканием взрывающихся алмазами удаленных на тысячи световых лет звезд? А во мне - разглядывающем этот фейерверк из вполне безопасного места? А самолет - надежный и верный Флит, готовый нести меня, куда бы я не пожелал? Что не так в нем? Все так, все правильно. А неправильно вот что: здесь нет ее! И я должен изменить, ситуацию. И начну прямо сейчас! - Не торопись, Ричард, - подумал я. - И на этот раз измени своим правилам. Пожалуйста, не спеши! Пожалуйста, подумай сначала. Хорошенько подумай. Продумать все до конца. Ибо во тьме скрыт еще один вопрос - вопрос, которого я никогда не задавал Дональду Шимоде, и на который он не отвечал. Почему обязательно случается так, что самые продвинутые из людей, те, чьи учения живут веками, пусть в несколько извращенной форме религий, почему эти люди непременно должны оставаться одинокими? Почему мы никогда не встречаем лучащихся светом жен или мужей, или чудесных людей, которые на равных делят с ними их приключения и их любовь? Те немногие, кем мы так восхищаемся, неизменно окружены учениками и любопытными, на них давят те, кто приходит за исцелением и светом. Но как часто мы встречаем рядом с кем-нибудь из них родственную душу, человека сильного, в славе своей равного им и разделяющего их любовь? Иногда? Изредка? Я невольно сглотнул в горле пересохло. Никогда. - Самые продвинутые из людей, - подумал я, - оказываются самыми одинокими! Может быть, у совершенных нет родных душ потому, что они переросли все человеческие потребности? Никакого ответа от голубой Веги, мерцающей в своей арфе из звезд. Достижение совершенства в течение всего множества жизней - это не моя задача. Но эти люди - ведь им, вроде бы, предначертано указывать нам путь. Утверждал ли кто-либо из них: “Забудьте о родственных душах, родственных душ не существует?” Неторопливо стрекочут сверчки: “Может быть, может быть”. Это стало каменной стеной, о которую разбились последние мгновения вечера. - Если они что утверждают, - проворчал я, обращаясь к себе, - они заблуждаются. 132


Мост через вечность

Мне было интересно, согласится ли она со мной, где бы она ни была. Заблуждаются ли они, моя милая незнакомка? Она не ответила из своего неизвестно-где.. К тому времени, когда наутро крылья оттаяли от инея, чехол мотора, ящик с инструментом, коробка с продуктами и таганок были уже аккуратно уложены на переднем сиденьи, запакованы и как следует закреплены. Остатки завтрака я оставил еноту. Во сне ответ нашелся сам собой: Те просветленные и совершенные - они могут предполагать что угодно, но решения принимаю я сам. А я решил, что не собираюсь прожить жизнь в одиночестве. Я натянул перчатки, толкнул пропеллер, в последний раз запустил двигатель и устроился в кокпите. Что бы я сделал, если бы увидел ее сейчас идущей по скошенной траве? Дурацкий импульс, странный холодок в затылке, я осмотрелся. Поле было пустым. Флиг взревел на подъеме, повернул на восток и приземлился в аэропорту Кэнкэки, штат Иллинойс. В тот же день я продал аэроплан за одиннадцать тысяч долларов наличными и упаковал деньги в свой сверток с постельными принадлежнастями. Последние долгие минуты наедине с моим бипланом. Я поблагодарил и попрощался, дотронулся до пропеллера и, не оборачиваясь, быстро покинул ангар. Приземлился, богатый и бездомный. Я ступил на улицы планеты, обитаемой четырьмя миллиардами пятьюста миллионами душ, и с этого момента с головой погрузился в поиски той единственной женщины, которая, согласно мнению лучших из когда-либо живших людей, не могла существовать в природе. Два

То, что очаровывает нас, также ведет и защищает. Страстная одержимость чем-нибудь, что мы любим - парусами, самолетами, идеями - и неудержимый магический поток прокладывает нам путь, вперед, низводя до нуля значительность правил, здравый смысл и разногласия, перенося нас через глубочайшие ущелья различий во мнениях. Без силы этой любви... - Что это вы пишете? - она смотрела на меня с таким изумлением, словно никогда не видела, чтобы кто-то писал в блокноте ручкой по дороге на юг в автобусе, направляющемся во Флориду. Когда кто-либо врывается в мое уединение, разрушая его своими вопросами, я имею обыкновение иногда отвечать без объяснений, чтобы напугать человека и заставить его помолчать. - Пишу письмо самому себе - тому, кем я был двадцать лет назад. Называется “Жаль, Что Я Этого Не Знал, Когда Был Тобой”. Несмотря на мое раздражение, ее глаза - весьма приятно было это видеть - загорелись любопытством и храбрым намерением это любопытство удовлетворить. Глубина карих глаз, темный водопад гладко зачесанных волос. - Почитайте его мне, - ничуть не испугавшись, попросила она. Я прочел - последний абзац до того места, на котором она меня прервала. - Это правда? - Назовите что-нибудь одно, что вы любили, - предложил я. - Привязанность не считается. Только то, что неудержимый внушало вам всепобеждающую неуправляемую страсть... - Лошади, - мгновенно отозвалась она. - Я любила лошадей. - Когда вы были с вашими лошадьми, мир приобретал иную расцветку, чем имел все остальное время. Да? 133


Ричард Бах

Она улыбнулась: - Точно. Я была королевой Огайо. Маме приходилось вылавливать меня с помощью лассо, чтобы выдернуть из седла и заставить, идги домой. Бояться? Только не я! Я скакала на большом жеребце - его звали Сэнди - и он был моим другом, и пока я была с ним, никому бы и в голову не пришло меня обидеть. Я любила Сэнди. Мне показалось, что она высказалась до конца. Но она добавила: - А сейчас нет ничего, к чему я относилась бы таким же образом. Я промолчал. Она погрузилась в свои собственные воспоминания, в те времена, когда Сэнди был с ней. Я вернулся к письму. Без силы этой любви, мы становимся лодками, увязшими в штиле на море беспросветой скуки, а это смертельно... - А как вы собираетесь отсылать письмо туда - в то время, которое прошло двадцать лет назад? - поинтересовалась она. - Не знаю, - ответил я, заканчивая последнее на странице предложение. - Но разве не будет ужасно, если в тот день, когда я узнаю, как отправлять послания в прошлое, мне нечего будет послать? Так что, пожалуй, прежде всего следует приготовить пакет. А потом уже подумать о пересылке. Сколько раз я говорил себе о чем-то: “Как плохо, что я этого не знал, когда мне было десять; если бы я понял это в двенадцать; сколько времени ушло попусту, пока я понял; я опоздал на двадцать лет!” - А куда вы направляетесь? - Географически? - Да. - Подальше от зимы, - ответил я. - На Юг. В самую середину Флориды. - Куда именно во Флориде? - Трудно сказать. Я собираюсь встретиться со своей подругой, но где она - я в общем-то не знаю. Похоже, она наилучшим образом поняла, что скрывалось за этой моей фразой. - Вы отыщете ее. Я замялся в ответ и взглянул на нее: - Вы понимаете, что вы только что сказали? “Вы отыщете ее”? - Понимаю. - Будьте добры, объясните. - Нет, - сказала она, загадочно улыбаясь. Ее глаза мерцали темным сиянием, отчего казались почти черными. Гладкая кожа, покрытая ореховым загаром, ни единой складки или морщинки, ничего, что указывало бы на то, кто она такая. Настолько молода, что лицо выглядит неоформившимся. - “Нет”. То-то и оно, - сказал я, улыбаясь в ответ. Автобус с гудением мчался по магистральному шоссе, мимо проносились фермы, дорожные знаки цвета осенней листвы вдоль обочины. Биплан мог бы приземлиться на это поле. Правда, столбы по краю дороги высоковаты, но Флит вполне прошел бы под проводами... Кто эта незнакомка, сидящая рядом? Улыбка космоса но поводу моих страхов? Стечение обстоятельств, посланное мне, дабы развеять сомнения? Возможно. Все может быть. Может быть - Шимода в маске. - А вы летаете на самолетах?- как бы между прочим поинтересовался я. 134


Мост через вечность

- Сидела бы я тогда в этом автобусе?! От одной только мысли об этом у меня сдают нервы, - сказала она. - На самолетах! Она передернула плечами и тряхнула головой: - Ненавижу летать. Она открыла сумочку и начала что-то в ней искать. - Я закурю, не возражаете? Я отпрянул, рефлекторно съежившись. - Не возражаю?! Сигарета?! Мадам, пожалуйста!.. - я попытался было объясниться, не задев ее самолюбия. - Вы не ... вы намереваетесь напустить дыму в крохотный объем воздуха между нами? Что дурного я вам сделал? За что же тогда вы хотите заставить меня дышать дымом? Если бы она была Шимодой, она мгновенно вычислила бы, что я думаю по поводу сигарет. От моих слов она застыла. - Ладно, извините, я сожалею, - произнесла она наконец и, взяв с собой сумочку,пересела на сиденье подальше от меня. Она сожалела, и была задета, и разозлилась. Плохо, очень плохо. Такие темные глаза. Я снова взялся за ручку - писать письмо мальчишке из прошлого. Что рассказать ему о поисках родной души? Ручка в ожидании застыла над бумагой. Я вырос в доме, окруженном изгородью. В изгороди была белая калитка из гладкого дерева. В нижней части калитки - две круглые дырочки, чтобы собаке было видно, что делается снаружи. Однажды я возвращался домой со школьного вечера очень поздно. Высоко в небе висела луна. Помню, я остановился, рука на калитке, и заговорил, обращаясь к себе и к женщине, которую полюблю, так тихо, что даже собаке не было слышно. - Не знаю, где ты, но где-то ты живешь сейчас на этой земле, и однажды мы вместе - ты и я - дотронемся до этой калитки там, где касаюсь ее сейчас я. Твоя рука коснется вот этого самого дерева вот здесь. Затем мы войдем, и будущее и прошлое будут переполнять нас, и мы будем значить друг для друга так много, как еще никто никогда ни для кого не значил. Встретиться сейчас мы не можем, я не знаю, почему. Однако придет день, и наши вопросы станут ответами, и мы окажемся в чем-то таком светлом... и каждый мой шаг - это шаг к тебе по мосту, который нам предстоит перейти, чтобы встретиться. Но ведь прежде, чем ожидание станет слишком долгим? Пожалуйста, а? Я столько всего забыл из своего детства, но этот момент возле калитки и все сказанное тогда - слово в слово - остались в памяти. Что я могу рассказать ему о ней? Дорогой Дик, знаешь, прошло двадцать лет, а я все так же одинок. Я опустил блокнот и невидящим взглядом посмотрел в окно. Несомненно, к настоящему моменту мое неутомимое подсознание уже нашло ответы для него. Для меня. Но то, что в нем есть - это всего лишь оправдения. Трудно найти ту самую женщину, Ричард! Ты уже не столь, податлив, как раньше, - ты уже прошел фазу открытости ума. Почему так то, во что ты веришь, за что готов умереть, большинство люлей находит смехотворным, а то и попросту безумным. - А та единственная моя женщина, - думал я, - она должна сама прийти к тем же ответам, к которым пришел я: мир этот в действительности даже отдаленно не напоминает то, чем он кажется, все, скрытое в наших мыслях, осуществляется в нашей жизни, чудеса на самом деле вовсе не чудо. Она и я - мы никогда не сможем быть вместе, если... Я моргнул. Она должна быть в точности такой же, как я! Конечно, физически намного красивее меня. Ведь, я так люблю красоту. Но все мои предубеждения она должна разделять, как и все мои страсти. И я не могу представить, себя, влипшего в жизнь с женщиной, за которой повсюду 135


Ричард Бах

тянется след из дыма и пепла. Если для счастья ей нужны вечеринки и коктейли или наркотики, если она боится самолетов, если она вообще чего-то боится, или если она не абсолютно самодостаточна и не обладает тягой к приключениям, если она не смеется над глупостями, которые я называю юмором, - ничего не получится. Если она не захочет делиться леньгами, когда они у нас будут, и фантазиями, когда денег не будет, если ей не нравятся еноты... ox, Ричард, это так непросто. Без всего, что уже перечислено, и многого другого, - тебе лучше оставаться в одиночестве! На оборотной стороне блокнота я принялся составлять список под названием Совершенная женщина. На исходе сил автобус утомленно катился по черехсотмильному участку магистрали номер 65 между Луисвиллем и Бирмингемом. К девятой странице своего списка я почувствовал, что несколько обескуражен. Каждая из написанных мною строк была очень важна. Ни без одной нельзя было обойтись. Но этих требований не мог удовлетворить никто... им не соответствовал даже я сам! Вспышка объективного отношения - жестокое конфетти, роящееся вокруг головы: я несостоятелен в качестве партии для продвинутой души, причем чем она более продвинута, тем хуже обстоят дела. Чем более просветленными становимся мы, тем менее возможно для нас жить, в согласии с кем-либо где бы то ни было. Чем больше мы узнаем, тем лучше для нас жить самим по себе. Я написал это так быстро, как только мог. На свободном месте в нижней части страницы я, сам почти того не замечая, приписал: Даже для меня. Видоизменить список? Могу ли я сказать, что список неверен? Нормально, если она курит, или ненавидит самолеты, или не может удержаться oт того, чтобы время от времени не тяпнуть склянку кокаину? Нет - это ненормально. С той стороны автобуса, где я сидел, зашло солнце. В темноте за окнами, я знал это, были маленькие фермы с треугольными крышами, крохотные поля, на которых даже Флит не смог бы приземлиться. Ни одно желание не дается тебе отдельно от силы, позволяющей его осущестивить. А-а, Справочник Мессии, подумал я, - где, интересно, он теперь? Вероятнее всего, где-нибудь, в земле среди трав, случайно зарытый плугом на том самом месте, где я выбросил его в день смерти Шимоды. Страницы его открывались всегда на том месте, которое было более всего необходимо читавшему. Однажды я назвал справочник волшебной книгой, и это не понравилось Шимоде. Он недовольно сказал тогда: - Ты можешь найти ответ где угодно, даже на страницах прошлогодней газеты. Закрой глаза, немного подумай о вопросе и дотронься до любого текста. И там ты найдешь ответ. Ближе всего под рукой в этом автобусе у меня был печатный текст моего собственного потрепанного сигнального экземпляра той книги, которую я написал о нем - своего рода последний шанс, который издатель дает автору на то, чтобы тот вспомнил, что в слове “дизель” после “з” пишется “е” а не “э”. Я был уверен, что это - единственная в англоязычной литературе книга, в конце которой я хотел бы увидеть не точку, а запятую. Я положил книгу на колени, закрыл глаза и сформулировал вопрос: - Как мне найти самую дорогую, самую совершенную, самую подходящую для меня женщину? Не давая яркости формулировки померкнуть, я открыл книгу, коснулся страницы пальцем и закрыл глаза. Страница 114. Мой палец остановился на слове “привлечь”: Чтобы привлечь что-либо в свою жизнь, представь, будто оно уже там есть. Ледяной холод прокатился вниз по спине. Я так давно не прибегал к этому методу, я забыл, как хорошо он работает. Я взглянул в окно и повернул отражатель 136


Мост через вечность

светильника над сиденьем, пытаясь рассмотреть в нем ее отражение - такой, какой она могла бы быть. Стекло оставалось пустым. Я не увидел родной души. Я не мог вообразить себе, как ее вообразить. Должна ли это быть физическая картина, которую нужно мысленно создать, как-будто она - некая вещь? Роста примерно вот такого - довольно высокая, да? Длинные волосы, темные, глаза - цвета морской волны с очарованием небесной синевы, неуловимая, ежечасно изменяющаяся прелесть? Или качества - представлять себе их? Радужное воображение, интуиция сотни прошлых жизней, которые она помнит, кристальная честность и абсолютное бесстрашие? Как все это вообразить наглядно? Это очень просто сегодня, но было очень непросто тогда. Образы мерцали и таяли, несмотря на то, что я знал: образы воплотятся в действительность, лишь если я смогу придать им ясность и устойчивость. Я пытался увидеть ее еще раз и еще раз, но результатом были только тени, призраки, безостановочно проносившиеся по “зебре”, проложенной поперек проезжей части моего мышления. Я - тот, кто мог визуализировать в мельчайших подробностях все, на что способно воображение - не мог даже смутно изобразить в сознании ту, которая должна была стать самым важным человеком в моей жизни. Я попытался еще раз. Представить. Вообразить. Увидеть. Ничего. Только блики, отраженные от разбитого стекла светильника, мятущиеся тени. Ничего. Я не вижу, кто она! Через некоторое время я оставил эту затею. Да, психические силы - можно держать, пари - когда в них возникает наибольшая потребность, они непременно куда-нибудь отлучаются, скажем, пообедать. Едва я, до смерти устав от поездки и от изнурительных попыток что-либо увидеть, заснул, как меня разбудил внутренний голос. Он встряхнул меня так, что я испугался, и сказал: - ЭЙ! РИЧАРД! Послушай, если тебе станет от этого легче! Эта твоя единственная в мире женщина? Родная душа? Ты ее уже знаешь! Три

В 8:40 утра я сошел с автобуса в самой середине Флориды. Я был голоден. Деньги не проблема, особенно для того, у кого завернуто в скатку столько наличных, сколько было у меня. Проблема была в другом: что теперь? Вот она - теплая Флорида. На автостанции меня не ждет никто - не только не родная душа, но никто вообще - ни друг, ни дом, ни даже ничто. Вывеска кафе, куда я зашел, гласила, что администрация имеет право по собственному усмотрению отказывать, клиенту в обслуживании. - Каждый имеет право делать, по собственному усмотрению то, что хочет, - подумал я. - Зачем об этом писать, на стенах? Похоже, вы чего-то боитесь. Чего вы боитесь? Сюда что, приходят хулиганы и устраивают погромы? Или организованнме преступники? В это маленькое кафе? Официант оглядел меня и свернутую подстилку. Моя синяя джинсовая куртка была слегка порвана в одном месте на рукаве, там, где нитка выбилась, из-под латки, на свертке - несколько небольших пятен солидола и чистого масла от двигателя Флита. Я понял, что он задался вопросом: а не настал ли тот самый миг, когда следует отказать, в обслуживании. Я приветливо улыбнулся. - Привет, ну как тут вас?- сказал я. - Да нормально. В кафе было пусто. Он решил, что я для обслуживания сойду: - Кофе? Кофе на завтрак? Фу... Эта горькая труха, наверняка из какой-нибудь дряни типа хинной коры. 137


Ричард Бах

- Нет, благодарю вас, - ответил я. - Наверное лучше кусок лимонного пирога - подогрейте с полминуты в микроволнушке, а? И стакан молока. - Ясненько, - сказал он. Раньше я заказал бы в этом случае ветчину или сосиску. Но не в последнее время. Чем больше я верил в неразрушимость жизни, тем меньше мне хотелось, хоть как-то участвовать даже в иллюзорном убийстве. И если хоть у одной свинки из миллиона благодаря этому появится шанс провести жизнь в созерцании вместо того, чтобы быть заколотой мне на завтрак, то я готов напрочь отказаться от мяса. Подогретый лимонный пирог. В любой день. Я наслаждался пирогом и через окно смотрел на городок. Похоже ли на то, что я встречу свою любовь, здесь? Не похоже. И нигде не похоже. Пара шансов на миллиард. И как это может быть, - “я уже ее знаю”? Ну, если верить, мудрейшим, мы знаем всех всегда и повсюду - не встречаясь лично - не слишком удобно, когда намереваешься ограничить, поле поиска. - Эй, мисс, привет? Помнишь меня? Сознание не ограничено пространством и временем, ты несомненно вспомнишь, что мы - старые друзья... - Не то, неправильное вступление, - подумал я. - Большинство мисс отдают себе отчет в том, что в мире есть некоторое количество парней, с которыми следует держать ухо востро. А такое вступление определенно выдаст парня со странностями. Я попытался вспомнить всех женщин, с которыми встречался за многие годы. Они были замужем за карьерами, мужчинами или образцами мышления, отличными от моего. Впрочем, замужние женщины иногда разводятся, люди меняются. Можно созвониться со всеми знакомыми женщинами... - Алло? - скажет она. - Алло. - Кто говорит? Ричард Бах. - Кто? - Мы познакомились в супермаркете. Помните? Вы читали книгу, а я сказал, что это - ужасная книга, а вы спросили, откуда я знаю, а я ответил, что сам ее написал? - А-а-а, привет! - Привет. Вы по-прежнему замужем? - Да. - Было приятно с вами побеседовать. Желаю вам удачного дня, о’кей? - Э-э-э... да, конечно... - Пока. Но есть более удачный вариант - должен быть - чем такой вот телефонный разговор с каждой женщиной. Просто когда наступит нужный момент, я ее найду. Но ни секундой раньше. Завтрак обошелся мне в семьдесят пять центов. Я заплатил и вышел на солнышко. День обещал быть жарким. А вечером, вероятно, будут тучи комаров. Но какое мне дело? Ведь сегодня я буду ночевать в помещении! И тут я вспомнил, что забыл сверток с постелью и своими деньгами на стуле возле стойки в ресторане. А здесь, на земле, совсем другая жизнь. Не то, что просто поутру собирать пожитки, увязывая их в узел на сиденье переднего кокпита и отправляться в дневной полет. Здесь вещи носят в руках или находят себе крышу и остаются под ней. Без Флита, без моего Альфальфа Хилтона, мне больше нечего делать в скошенных полях. В кафе был новый клиент - женщина. Она расположилась у стойки, там где недавно сидел я. Когда я подошел, она слегка испугалась. - Прошу прощения, - сказал я, взяв сверток, лежавший на соседнем место. - Я пару минут назад был здесь. Я бы и душу собственную мог где-нибудь позабыть, если бы она не была привязана ко мне веревочкой. Она усмехнулась и снова углубилась в изучение меню. Поосторожнее с лимонным пирогом, добавил я. Но, если, конечно, вам по вкусу лимонный пирог, в котором лимоны отнюдь не в избытке, то он вам определенно понравится. Я вышел обратно на солнышко, помахивая свертком, который нес в руке, и тут вспомнил, что в ВВС Соединенных Штатов меня учили: размахивать рукой, в которой что-либо несешь, не положено. На военной службе руками не размахивают, даже если в руках всего лишь деся138


Мост через вечность

тицентовик. Телефон в стеклянной будочке. Автоматически возникло решение позвонить по делу кое-кому, с кем я уже довольно давно не общался. Компания, занимавшихся изданием моей книги, находится в Нью-Йорке. Но мне-то какое дело до того, что это - дальний междугороднии разговор? Позвоню, а оплату переведу на них. В каждом деле есть свои преимущества. Бродячий пилот получает плату за полеты вместо того, чтобы за них платить, писатель звонит издателю за счет вызываемого абонента, то есть издателя. Я позвонил. - Элеонора? Привет! - Ричард! - воскликнула она. - Ты где был? - Надо подумать - сказал я. - С тех пор, как мы говорили в последний раз? Висконсин, Айова, Небраска, Канзас, Миссури, потом через Индиану и Огайо обратно в Айову и Иллинойс. Я продал биплан. А теперь вот во Флориде. Давай я попробую угадать, какая у вас там погода, значит так: стратус - это облака - тонкий слой, рваные, высота шесть тысяч фугов, над ними - плотная облачность, видимость - три мили в неплотном смоге. - Мы тут на уши встали, чтобы тебя разыскать. Ты знаешь, что тут творится? - Две мили в смоге? - Книга! Твоя книга, - сказала она, - ее покупают! Ее раскупают! Ее расхватывают! - Я понимаю, что это кажется придурью - сказал я, - но меня заклинило. Ты можешь посмотреть в окно? - Могу, Ричард, могу. Разумеется, я могу посмотреть в окно. - И далеко видно? - Смог. Кварталов десять-пятнадцать. Послушай, до тебя дошло, что я говорю? Твоя книга стала бестселлером! Телевидение за тобой охотится, чтобы ты у них выступил. Из газет звонят - жаждут интервью, с радио - тоже. Владельцы магазинов хотят, чтобы ты приходил и давал автографы. Мы продаем сотни тысяч экземпляров! По всему миру! Заключены контракты в Японии, Англии, Германии, Франции. С правом издания в мягком переплете. А сегодня - контракт с испанцами... Что обычно говорят, когда слышат такое но телефону? - Прекрасные новости, поздравляю! - Да это я тебя поздравляю! - сказала она. - Ты что, до сих пор ничего не слыхал? Я знаю, ты там в где-то в лесах обитаешь. Однако теперь твое имя - во всех списках бестселлеров. В еженедельниках, в Нью-Йорк Таймс, везде. Все твои чеки мы отсылаем в твой банк. Ты проверял свой счет? - Нет. - Проверь обязательно. Плохо слышно, как будто ты очень далеко, ты меня хорошо слышишь? - Хорошо. Здесь вовсе не леса. Отнюдь не все, что находится на западе от Манхэттена, поросло лесами. - Из столовой для служащих мне видна река и Нью-Джерси за ней. И, как мне кажется, там одни сплошные леса. Столовая для служащих. Она живет совсем на другой земле! - Продал биплан? - вдруг спросила она, словно только что об этом услыхала. - Но ты же не собираешься бросить летать? - Нет, конечно, нет, - согласился я. - Хорошо. А то я и представить тебя не могу без чего-нибудь летающего. Какая жуткая мысль: никогда больше не летать! 139


Ричард Бах

- Ладно, - сказала она, возвращаясь к делу. - Так когда ты сможешь заняться телевидением? - Трудно сказать, - ответил я. - Не уверен, что мне хочется этим заниматься. - Ты подумай, Ричард. Книге это пойдет на пользу, у тебя будет возможность рассказать обо всем довольно многим, рассказать историю книги. Телецентры находятся в больших городах. Что же касается городов, по крайней мере, большинства, то я предпочитаю держаться от них подальше. - Мне нужно подумать, я позвоню. - Пожалуйста, позвони. Говорят, что ты - явление, и все хотят на тебя взглянуть. Будь паинькой и сообщи мне о своем решении как можно скорее. - О’кей. - Мои поздравления, Ричард! - Спасибо. - Ты что, не рад? - Рад! Просто не знаю, что сказать. - Подумай насчет телевидения. Я надеюсь, ты согласишься выступить хочтя бы в нескольких программах. Основных. - О’кей. Я позвоню. Я повесил трубку и сквозь стекло телефонной будки посмотрел на улицу. Как будто тот же городок, что и раньше, но как все изменилось. - Tы только погляди, - думал я, - дневник, просто листки, отправленные в Нью-Йорк почти из прихоти, и вот на тебе - бестселлер! Ура! Города, однако? Интервью? Телевидение? Не знаю, не знаю... Я чувствовал себя бабочкой в люстре, среди множества свечей. В одно мгновение передо мной открылось столько замечательных возможностей выбора, но я не мог решить, куда лететь,. Автоматически я снял трубку и принялся усердно пробиваться сквозь массу кодов и номеров, пока, наконец, не достиг своего банка в Нью-Йорке и не убедил служащую, что звоню именно я и что мне необходимо справоться о балансе моего банковского счета. - Минутку, - сказала она, - мне нужно найти его в компьютере. Интересно, сколько там? Двадцать тысяч, пятьдесят тысяч долларов? Сто тысяч долларов? Если там их двадцать тысяч, да плюс еще одиннадцать в моей постели - я могу чувствовать себя богачом. - Мистер Бах?- голос служащей банка. - Да, мэм. - Баланс этого счета составляет один миллион триста девяносто семь тысяч триста пятьдесят пять долларов шестьдесят восемь центов. Долгая пауза. - Вы уверены?- переспросил я. - Да, сэр. Еще одна пауза, теперь уже короткая. - Это все, сэр? - М-м-м... - сказал я, - ой, да, спасибо... В кино, когда звонят и на том конце вешают трубку, слышны сигналы “занято”. Но в жизни, когда на том конце вешают трубку, телефон просто хранит тишину. Жуткую тишину. Мы стоим там и слушаем ее долгое время. 140


Мост через вечность

Четыре

Немного постояв, я повесил трубку, взял свой сверток и куда-то пошел. Приходилось ли вам когда-либо, выйдя из кино после какого-нибудь поразительного фильма, прекрасно снятого по прекрасному сценарию с прекрасной парой замечательных актеров, ощутить радость от того, что вы - человек, и сказать самому себе: надеюсь, этот фильм принесет его создателям уйму денег, надеюсь, актеры, режиссер заработают миллион долларов за то, что они сделали, за то, что они дали мне сегодня? И вы возвращаетесь и смотрите фильм еще раз, и вы счастливы быть крохотной частичкой системы, которая каждым билетом вознаграждает этих людей... актерам, которых я видел на экране, достанется двадцать, центов из вот этого самого доллара, который я сейчас плачу за билет! Только за те деньги, которые им достанутся от меня, они смогут купить себе порцию мороженого с каким угодно десертом! Славные мгновения в искусстве, в литературе, кино и балете - они восхитительны тем, что мы видим самих себя в зеркале славы. Покупка книг, покупка билетов - это все способы аплодировать, благодарить за хорошую работу. И нам радостно, когда любимый фильм или книга попадает в список бестселлеров. Но миллион долларов мне лично? И тут я вдруг понял, что это - обратная сторона дара, полученного мною от многих и многих писателей, книги которых я прочел с того дня, когда произнес: “Фе-ликс Сол-тен. Бэмби”. Я ощущал себя подобно спортсмену на доске для серфинга. Неподвижность и вдруг - чудовищная энергия вспучивает поверхность моря, подхватывает, не спрашивая готов ли ты, и брызги рассыпаются от носа доски, от краев, за кормой, - человек во власти могучей глубинной силы. и только поток встречного ветра растягивает в улыбку уголки его рта. Это здорово, когда твою книгу читает множество людей. Однако иногда, мчась вниз по склону гигантской волны со скоростью мили в минуту, случается позабыть, что при отсутствии высочайшего мастерства вслед за этим возможен сюрприз, о котором иногда говорят: смыло волной. Пять

Я перешел улицу и в аптеке узнал, как пройти в мосто, где может быть то, что мне необходимо. Следом за забегаловкой типа “не-проходи-мимо” - на улице Лэйк Робертс Роуд, под ветвями, заросшими испанским мхом - библиотека имени Глэдис Хатчинсон. В книгах можно отыскать все, что нас интересует, - почитай, тщательно изучи, немного практики - и вот мы уже мастерски метаем ножи, выполняем капитальный ремонт двигателей, говорим на эсперанто как на родном. Взято, хотя бы книги Извила Шута - закодированные голограммы порядочного человека. Опекун из мастерской, Рудуга и роза. Писатель впечатывает личность, которой ни является, в каждую страницу каждой своей книги, и в тиши библиотек мы можем вычитать, его в свою собственную жизнь, если захотим. Прохладный шорох большой комнаты, книги, обреченные жить на полках, я ощущаю, как они дрожат, предвкушая возможность чему-нибудь, меня научить. Я с нетерпением ожидаю момента, когда с головой окунусь, в книгу Итак, вы получили миллион доллоров! Как это ни странно, в каталоге такое не значилось. Я просмотрел карточки на Итак, на Миллион. Ничего. На тот случай, если название звучит иначе, скажем, Что делать, если вы внезапно стали богатым, я посмотрел также Что, Богатый и Внезапно. Я попытался действовать иначе. И каталог “В печати” разъяснил мне, что моя проблема состоит не в том, что интересующей меня книги нет в данной библиотеке, а в том, что она вообще никогда не издавалась. 141


Ричард Бах

- Невозможно, - подумал я. Я разбогател. Это происходило и со многими другими. Должен же был один из них написать книгу. Не по поводу бирж, вкладов и банков - меня интересовало не это - но о том, на что это может быть похоже, какие возможности открываются, какие мелкие напасти рычат, норовя ухватить вас за икры, какие крупные неприятности могут, подобно хищным птицам, свалиться на меня с неба в этот момент. Пожалуйста, хоть, кто-нибудь, научите меня, как быть. В библиотечном каталоге - никакого ответа. - Простите, мэм, - сказал я. - Да, сэр? С улыбкой я обратился к ней за помощью. С четвертого класса мне не приходилось видеть штампик с датой, прикрепленный к деревянному карандашу, и вот теперь в ее руках я вижу его с сегодняшней датой на нем. - Мне нужна книга о том, как быть богатым. Не о том, как добывать деньги. А что делать, если получил кучу денег. Вы бы не могли порекомендовать... Было ясно, что к странным просьбам ей не привыкать. Да моя просьба и не была, наверное, странной... Флорида кишит цитрусовыми королями, земельными баронессами, внезапно возникшими миллионерами. Высокие скулы, каштановые глаза, волосы до плеч волнами цвета темного шоколада. Деловая и сдержанная с теми, кого не знает как следует. Она смотрела на меня, когда я задавал свой вопрос. Потом отвела глаза влево-вверх - направление, в котором мы обычно смотрим, когда стараемся всномнить, что-то, что знали раньше. Вправовверх (я где-то читал) - туда мы бросаем взгляд, когда подыскиваем что-нибудь новое. - Что-то не припомню... - произнесла она. - Как насчет биографии богатых людей? У нас масса книг о Кеннеди, книга о Рокфеллере, я знаю. Еще у нас есть Богатые и сверх-богатые. - Не совсем то. Не думаю. Мне бы что-нибудь типа Как справиться со внезапно возникшим богатством. Она покачала головой, с серьезным видом, задумчиво. Интересно, все задумчивые люди красивы? Она нажала кнопку селектора на столе и мягко проговорила в микрофон: - Сара-Джин? Как справиться со внезапно возникшим богатством. У нас есть экземпляр? - Никогда о таком не слышала. Есть Как я сделал миллионы на торговле недвижимость, три экземпляра... Неудача. - Я посижу здесь у вас немного, подумаю. Трудно поверить. Должна же где-то быть такая книга. Она взглянула на мой сверток, на который в этот миг падал грязновачо-пятнистый свет, потом опять - на меня. - Если вы не возражаете, - спокойно сказала она, - вы могли бы положить вашу бельевую сумку (*) на пол. У нас, знаете, везде новые чехлы на стульях и креслах... - Да, мэм. - Наверняка - думал я, - здесь на заставленных книгами полках должно быть что-то, где написано то, что мне вероятно, следовало бы теперь знать. - Дураки очень быстро расстаются со своими деньгами. * laundry-bag - сумка, в которой американцы носят вещи в laundry-nat - автоматические прачечные самообслуживания (прим. пер. ) 142


Мост через вечность

Это было единственным, что я знал доподлинно без каких бы то ни было книг. Мало кто способен посадить Флита на скошенном поле так, как это делаю я. Но в тот миг в библиотеке имени Глэдис Хатчинсон я подумал, что с точки зрения обуздания фортуны я, возможно единственный в своем роде несравненный заведомый неудачник. Бумажная работа всегда была для моего ума неподъемным грузом, и у меня были весьма серьезные сомнения относительно того, что все произойдет так гладко, когда нужно будет распорядиться деньгами. Еще минут десять я изучал каталог, в итоге меня привлекли карточки, обозначенные словами Везение и Невезение. Потом я оставил эту затею. Невероятно! Такой книги, как та, которая была мне нужна, не существовало! В растерянности и сомнений я вышел на солнышко, ощутив фотоны, бета-частицы и космические лучи, которые роились и отскакивали от всего, в тишине со скоростью света вжикая сквозь утро и сквозь меня. Я уже почти дошел до той части городка, где находилось мое утреннее кафе, когда обнаружил исчезновение своего злополучного свертка. Вздохнув, я развернулся и отправился обратно в библиотеку по солнышку, ставшему еще теплее, за своей постелью, оставшейся лежать возле шкафа с каталогами. - Простите, - еще раз извинился я перед библиотекаршей. Сколько у нас книг, и сколь, многим еще предстоит быть написанными! Как свежие темные сливы на самой верхушке. Не слишком большое удовольствие - карабкаться по хлипкой лесенке, извиваться среди ветвей, превосходя самого себя в попытках до них дотянуться. Но сколь восхитительны они, когда работа закончена! А телевидение, это - восхитительно!? Или работа по рекламе моей книги усилит мою боязнь толпы? Как мне удастся ускользнуть, если у меня не будет биплана, в который можно вскочить, и улететь на нем над деревьями прочь? Я направился в аэропорт единственное место в любом незнакомом городе, где летчик чувствует себя в своей тарелке. Я определил, где он находится по посадочной сетке - незаметным следам, которые большие самолеты оставляют, заходя на посадку. Я находился практически под участком между третьим и четвертым поворотами перед посадкой, так что до аэропорта было совсем недалеко. Деньги - это одно, а вот толпы, и когда тебя узнают, а ты хочешь тишины и одиночества - это совсем другое. Честь и слава? В малых дозах - может быть, даже приятно, ну а если ты уже не в состоянии все это пресечь? Если после всех этих телевизионных штучек повсюду, куда только ни пойдешь кто-нибудь, обязательно говорит: “Я знаю вас! Ничего не говорите... а-а, вы тот самый парень, который написал эту книгу!” Мимо в предполуденном свете, не глядя, проезжали и проходили люди. Я был практически невидим. Они не знали меня, я был всего лишь, прохожим, направляющимся в сторону аэропорта с аккуратно свернутой подстилкой в руках, некто, имеющий право свободно ходить по улицам, не привлекая к себе всеобщего внимания. Приняв решение сделаться знаменитостью, мы лишаемся этой привилегии. Но писателю это вовсе не обязательно. Писатель может оставаться неузнаваемым где угодно, даже когда множество людей читает его книги и знает его имя. Актеры так не могут. И ведущие телепередач не могут. А писатели - могут! Если мне предстоит стать Личностью - буду ли я об этом сожалеть? Я всегда знал - да. Вероятно, в каком-то прошлом воплощении я старался приобрести известность. Это - не захватывающе, не привлекательно, - предупреждало то воплощение, - иди на телевидение - и ты об этом пожалеешь. Маячок. Мигалка с зелено-белым вращающимся стеклянным колпаком - ночная отметка аэропорта. Задрав нос, на посадку заходил “Аэронка-Чемпион” - двухместный трени143


Ричард Бах

ровочный самолет с тканво-лаковой обшивкой и задним колесом под килем вместо ностового спереди. Мне заочно понравился aэропорт, - только по “Чемпиону”, зaxoдящему на посадку. А как некоторая известность отразиться на моем поиске любви? Первый ответ возник мгновенно, без малейшей тени колебания: это смертельно! Ты никогда не узнаешь, Ричард, любит она тебя или твои деньги. Послушай, если ты вообще намерен ее отыскать, - ни в коем случае никогда не становись знаменитостью. Ни в каком виде. Все это - на одном дыхании. И тут же забылось. Второй ответ был настолько толковым, что стал единственным, к которому я прислушался. Родная душа - светлая и милая - она ведь не путешествует из города в город в поисках некоего парня, который катает пассажиров над пастбищами. И не повысятся ли мои шансы с ней встретиться, когда она узнает, что я существую? Редкая возможность, специальное стечение обстоятельств в тот самый момент, когда мне так необходимо ее встретить! И, несомненно, стечение обстоятельств приведет мою подругу прямо к телевизору как раз во время демонстрации нужной программы и подскажет, как нам встретиться. А публичное признание постепенно рассеется. Спрячусь на недельку в Ред Оук, штат Айова, или в Эстрелла Сэйлпорте, в пустыне к югу от Феникса (*), и таким образом верну себе уединение, но найду ее! Разве это так уж плохо? Я открыл дверь конторы аэропорта. - Привет, - сказала она, - чем могу быть, вам полезна? Она заполняла бланки счетов за конторкой, и улыбка ее была ослепительна. Мой “привет” увяз где-то между ее улыбкой и вопросом. Я не знал, что сказать. Как ей объяснить, что я - свой, что аэропорт, и маячок, и ангар, и “Аэроника”, и даже традиция дружески говорить, “привет” тому, кто приземлился это все часть, моей жизни, что все это было моим так долго, а теперь вот ускользает и меняется из-за того, что я сделал, и что я вовсе не уверен, что хочу перемен, так как знаю: все это - мой единственный дом на земле? И что могла сделать она? Напомнить мне, что дом это все известное нам и нами любимое и что домом становится все, что мы выбираем в качестве дома? Сказать мне, что она знает ту, которую я ищу? Или что парень на бело-золотистом “Тревл Эйр” приземлялся час назад и оставил для меня записку с именем женщины и адресом? Или предложить план, сообразно которому я мог бы мудро распорядиться миллионом четырьмястами тысячами долларов? Чем она могла быть мне полезна? - Да я, в общем-то, не знаю, чем вы можете быть мне полезны, - сказал я. - Я в некоторой растерянности, похоже. А у вас в ангаре есть старые аэропланы? - “Потерфилд”- довольно старый - он принадлежит Джилл Хэндли. “Тигровый мотылек” Чета Дэвидсона. У Морриса Джексона - “Уэко”, но он запирает машину в отдельном Т-образном ангаре... Она засмеялась, - “Чемпионы” уже довольно старые. Вы ищете “Чемпион”? - Это - один из лучших аэропланов в мировой истории, - сказал я. Ее глаза сузились: - Нет, я шучу! Не думаю, что мисс Рид когда-нибудь станет продавать свои “Чемпионы”. Наверное, я был похож на покупателя. Как люди чувствуют, что у незнакомца есть миллион? Она вновь занялась счетами, и я заметил обручальное кольцо витого золота. * Штат Аризока - пустыня у границы с мексиканским штатом Сорока (прим, пер.) 144


Мост через вечность

- А можно заглянуть в ангар на минутку? О’кей? - Конечно, - она улыбнулась. - Чет - механик, он должен быть где-то там, если только не вышел пообедать, в кафе напротив. - Спасибо. Я прошел через зал и открыл дверь, ведущую в ангар. Я был дома. Хорошо. Кремово-красная “Чессна-172” на техосмотре - колпаки двигателя открыты, свечи сняты, замена масла проведена наполовину. “Бич Банза” - серебристый с голубой полосой на борту - аккуратно установлен на желто-черных полосатых стойках - проверка механизма подъема массы. Самые разные легкие самолеты - я знал их все. В тишине ангара зависла напряженность того же типа,что чувствуется на лесной поляне... незна- комец ощущает на себе взгляды,замершее действие, затаенное дыхание. Там стоял большой гидросамолет “Груммэн Виджен” с двумя трехсотсильными радиальными двигателями, новым одельным лобовым стеклом, зеркалами на концах крыльев, позволяющими летчику проверить, убраны ли колеса шасси при посадке на воду. Если на такой машине сесть на воду с выпущенными колесами, то от брызг у пилотов в глазах скачут мириады солнечных зайчиков. Я стоял возле “Виджа” и смотрел на его кокпит, почтительно держа руки за спиной. В авиации никому не нравится, когда незнакомый человек без разрешения трогает самолет. Не столько но причине возможных повреждений, сколько потому, что такое действие является неправомерной фамильярностью. Это - примерно то же самое, что, проходя мимо, потрогать жену незнакомого человека, чтобы посмотреть на его реакцию. Позади меня, у двери ангара, - виднелся “Тигровый мотылек”. Его верхнее крыло возвышалось над всеми остальными аэропланами как платок, которым друг машет вам над толпой. Крыло было раскрашено в те же цвета, что и самолет Шимоды - белый и золотистый! Чем ближе я подходил, пробираясь сквозь путаницу крыльев, хвостов, станков и приспособлений, тем в большей степени я был поражен цветом этой машины. “Мотыльки” из Хэвилэнда! Целый пласт живой истории! Для меня всегда были героями мужчины и женщины, совершившие на “Тигровых мотыльках”, “Мотыльках” и “Лисах-мотыльках” кругосветный перелет из Англии. Эми Джонсон, Дэвид Гарнетт, Фрэнсис Шайчестер, Констэнтайн Шэк Лин и сам Нэвил Шут - имена и приключения этих людей неудержимо влекли меня к борту “Мотылька”. Какой милый маленький биплан! Белый с золотистыми шевронами шириной в десять дюймов, направленными остриями вперед, похожими на наконечники стрел на золотых полосах, протянувшихся до самых концов крыльев и горизонтального стабилизатора. Включатели зажигания снаружи, верно, и если самолет восстановлен точно, то... да, на полу кабины - огромный английский военный компас! Я с трудом удержал руки за спиной, настолько красивой была эта машина. Так, теперь педали руля поворота - на них должны быть... - Нравится самолет, да? Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Человек уже, вероятно, с полминугы стоял рядом, вытирая руки от масла ветошью и наблюдая за тем, как я разглядываю “Мотылька”. - Нравится?- сказал я. - Да она просто прелестна! - Спасибо. Я закончил ее год назад. Восстановил, начиная с самых колес. Я присмотрелся к обшивке... Сквозь краску слабо проступала фактура ткани. - Похоже на секонит, - сказал я, - хорошо сработано. Это было сказано в качестве необходимого вступления. За один день не научишься отличать хлопок классна А от секонитовой обшивки старых аэропланов. 145


Ричард Бах

- А компас? Его ты где нашел? Он улыбнулся, довольный тем, что я заметил: - Ты не поверишь: в комиссионном магазине в Дотхэне, Алабама! Прекрасный компас королевских ВВС выпуска 1942 года. Семь долларов с полтиной. Как он там оказался? Это я у тебя могу спросить. Но я его оттуда извлек, можешь не сомневаться! Мы обошли вокруг Мотылька. Он говорил, я слушал. И знал, что цепляюсь за свое прошлое, за известную и потому простую жизнь в полете. Может быть, я поступил чересчур импульсивно, продав Флита и обрубив все концы, связывавшие меня со вчерашним днем, чтобы отправиться на поиски неведомой любви? Там, в ангаре, у меня возникло ощущение, что мой мир как бы превратился в музей или старое фото. Отвязанный плот, который легко уплывает прочь, медленно уходя в историю... Я тряхнул головой, нахмурился и перебил механика: - Чет, Мотылек продается? Он не отнесся к вопросу серьезно: - Любой самолет продается. Как говорится, все дело в цене. Я скорее самолетостроитель, чем летчик, но за Мотылька запрошу уйму денег, это уж точно. Я присел на корточки и заглянул под самолет. Ни единого следа масла на обтекателе двигателя. Год назад восстановлена авиамехаником и с тех нор так и стоит в ангаре. Этот Мотылек - действительно особая находка. Я никогда ни на минуту не допускал и мысли, что перестану летать. На Мотыльке я могу пересечь, страну. Летая на телевизионные интервью и всюду, куда потребуется, я, может быть, найду родную душу! Я положил на пол свою сложенную подстилку и сел на нее. Она хрустнула. - Уйма денег - это сколько, если наличными? Чет Дзвидсон ушел обедать с полуторачасовым опозданием. С формулярами и техническими инструкциями на Мотылька я направился в контору. - Простите, мэм, у вас тут есть телефон, да? - Разумеется. Местный звонок? - Нет. - Автомат на улице возле выхода, сэр. - Спасибо вам. У вас замечательная улыбка. - Вам спасибо, сэр. Хороший обычай - обручальные кольца. Я позвонил в Нью-Йорк Элеоноре и сообщил ей, что согласен появиться на телевидении. Шесть

Сон под крылом в полях порождает безмятежность познания. Звезды и дождь, и ветер раскрашивают сны в реальность. В гостиницах же, как я обнаружил, нет ни познания, ни безмятежности. Наилучшим образом сбалансированное питание - блинная мука, замешенная на воде из ручья среди цивилизованной дикой природы фермерской Америки. Запихивание в себя жареного арахиса в такси, галопирующем в направлении телецентра, - не столь сбалансировано. Гордое “ура” пассажира, целым и невредимым сошедшего на землю со старого биплана, страх высоты, сменившийся чувством победы. Вымученное телеинтервью в промежутке между коммерческой рекламой и тиканьем секундной стрелки - ему не хватает этого духа совместного триумфа. Но она стоит гостиниц, арахиса, интервью в жестком режиме текущего времени, она - моя иллюзорная родственная душа, и встретить ее мне доведется, 146


Мост через вечность

если я буду продолжать движение, наблюдение, поиск в телестудиях по городам и весям. Я ни на мгновение не усомнился в ее существовании, потому что почти-ее я встречал повсюду. Немало постранствовав, я знал, что Америку осваивали удивительно привлекательные женщины, ведь миллионы их дочерей населяют эту страну сегодня. Проходящий мимо бродяга, я знал их лишь в роли клиентов, наблюдать за которыми в перерывах между полетами - такое наслаждение. Мои беседы с ними имели практический характер. Аэроплан гораздо более надежен, чем кажется на первый взгляд. Если вы завяжете волосы, мэм, прежде, чем мы поднимемся в воздух, то после приземления вам гораздо легче будет их расчесать. Да, там очень ветрено - как-никак десять минут в открытой кабине на скорости в восемьдесят миль в час. Спасибо. С вас три доллара, пожалуйста. К вашим услугам! Мне тоже полет доставил удовольствие. Телепередачи, успех книги, новый счет в банке, или просто я перестал безостановочно летать? Я вдруг начал относиться к встречам с привлекательными женщинами совсем не так, как раньше. Намеренный поиск - я смотрел на каждую из них теперь сквозь призму надежды. Каждая была той самой единственной до тех пор, пока не доказывала мне обратное. Шарлен - телеведущая - могла бы быть родственной мне душой, если бы не была слишком хорошенькой. Невидимые недостатки, которые видела лишь она, глядя на себя в зеркало, напоминали ей, что Бизнес жесток, что у нее осталось всего несколько лет на то, чтобы заработать пенсию и скопить кое-какие деньги. С ней можно было бесседовать и о других вещах, но недолго. Она неизменно возвращалась к Бизнесу. Контакты, переезды, деньги, агенты. Это было ее способом говорить, что она испугана и не может придумать, как ей выбраться из-под убийственного зеркального колпака. У Джейни страх отсутствовал. Джейии любила вечеринки, ей нравилось пить. Очаровательная, как восходящее солнце, она хмурилась, и вздыхала, когда обнаруживала, что я не знаю, где будет какое-нибудь, мероприятие подобного рода. Жаклин не пила и не увлекалась, вечеринками. Быстрая и смышленая, она не могла поверить в собственный ум. - Осечка средней школы. Исключили, - говорила она, - не нашлось на мое имя диплома. Без диплома человек не может быть образованным. Ведь правда, не может. И без научной степени. Вот и приходится болтаться, полагаясь на надежность, ремесла официантки коктейль-холла. И не важно, насколько это задевает за живое. Деньги хорошие. Нет образования. Из школы пришлось уйти, понимаешь. Лиэнн ни капельки не беспокоили ни степень, ни работа. Она хотела выйти замуж, и лучший способ выйти замуж видела в том, чтобы почаще появляться со мной на людях. Ее экс-муж, видя это, должен был, по ее замыслу, захотеть, чтобы она к нему вернулась. Из ревности возникает счастье. Тамара любила деньги. В своем роде она была просто ослепительна - женщина вполне достойная высокой цены. Лицо натурщицы, ум, просчитывавший все даже тогда, когда она смеялась. Хорошо начитанная, много путешествовавшая, владеющая множеством языков. Ее бывший муж был биржевым брокером, и Тамара теперь хотела открыть собственную брокерскую контору. На то, чтобы поднять свой бизнес, ей хватило бы ста тысяч долларов. Всего сто тысяч, Ричард, ты мне не поможешь? - Если бы я мог, - думал я, - если бы я мог найти женщину с лицом Шарлен и телом Лиэнн, способностями Жаклин, обаянием Джейни и холодным равновесием Тамары - тогда передо мной была бы родственная душа, правда? Но дело в том, что лицо Шарлен было неотделимо от ее страхов, а тело Лиэнн - от проблем Лиэн. Каждая новая встреча была интригующей, но проходили дни, и цвета тускнели, загадочность, заблу147


Ричард Бах

дившись, исчезала в лесу идей, которые мы не разделяли. Мы все были друг для друга ломтями пирога, неполными и незавершенными. Неужели не существует женщины, - подумал я наконец, - которая не способна в первый же день доказать, что она - не та, кого я ищу? У большинства тех, кого я встречал, было трудное прошлое, большинству нужно было больше денег, чем у них было. Мы были готовы принять уловки и недостатки друг друга, и, едва познакомившись, тут же начинали называть себя друзьями. Это был бесцветный калейдоскоп, и в нем каждый был настолько же изменчивым и серым, насколько шумным. К тому времени, когда на телевидении от меня устали, я купил короткокрылый биплан с мощным двигателем, который составил компанию Мотыльку. Я очень много тренировался и через некоторое время начал за плату давать шоу по высшему пилотажу. На летных авиационных представлениях собираются многотысячные толпы, и если я не могу найти ее на телевидении, я, наверное, найду ее на летном празднике. С Кэтрин я познакомился после своего третьего выступления. Это было в Лэйк Уэльс, Флорида. Она возникла из толпы, собравшейся вокруг самолета, словно была старой знакомой. Улыбнувшись нежной интимной улыбкой, прохладной и одновременно близкой, насколько это было возможно. Неизменно спокойный взгляд, даже в сиянии яркого полудня. Длинные темные волосы, темно-зеленые глаза. Чем темнее глаза, тем, говорят, легче переносить яркое солнце. - Забавный, - сказала она, кивая на биплан, не обращая внимания на шум и толпу. - Не дает с тоски помереть, - отвечал я. - Если самолет подходящий, можно улизнуть от самой жуткой скуки. - А как ощущение, когда носишься там вверх ногами? Вы катаете пассажиров или только выступаете? - В основном выступаю. Немного катаю. Иногда. Если поверишь, что не вывалишься из самолета, то даже приятно так носиться. - А меня вы не покатаете, - спросила она, - если я как следует попрошу? - Вас - можно, когда представление закончится. - Я никогда не видел таких зеленых глаз. - А как следует - это как? Она невинно улыбнулась, - Пожалуйста? Оставшуюся часть дня она постоянно крутилась поблизости, время от времени исчезала в толпе, опять появлялась, улыбаясь и делая заговорщицкие знаки. Когда солнце уже почти зашло, возле аэроплана не осталось никого, кроме нее. Я помог ей забраться в передний кокпит маленькой машины. - Два ремня безопасности, не забудьте, - сказал я. - Одного в общем-то вполне достаточно, чтобы удержать вас в аэроплане, какие бы трюки мы ни проделывали, однако нам все же нравится, когда их два. Я рассказал ей, как пользоваться парашютом, если придется прыгать, подтянул мягкие ремни, чтобы они плотно облегали ее плечи и пристегнул их внизу замком, укрепленным на втором ремне безопасности. У вас красивая грудь. Я чуть было не сказал это в качестве комплимента. Но вместо этого произнес: - Нужно всегда проверять - все должно быть, затянуто как можно туже. Когда аэроплан перевернется вверх колесами, вам покажется, что все ремни держат намного слабее, чем сейчас. Она усмехнулась мне с таким видом, будто я остановил свой выбор на комплименте. Гул двигателя - кособокое солнце пылает на краю мира, вверх колесами над облаками - невесомость тройной петли между небом 148


Мост через вечность

и землей. Она была прирожденным летчиком, она была в восхищении от полета. Mы приземлились, в сумерках, и к тому времени, когда я заглушил двигатель, она уже выскочила из своей кабины, обхватила мою шею руками и поцеловала меня, воскликнув: - ЭТО - ТО, ЧТО Я ЛЮБЛЮ! - О, Господи... - проговорил я, - я вовсе не это имел в виду. - Вы потрясающий пилот! Я привязал аэроплан к кабелям, протянувшимся в траве. - Лесть, мисс, откроет перед вами все двери. Она настояла на том, чтобы мы поужинали за ее счет в уплату за полет. Она рассказала мне, что разведена и работает старшей официанткой в ресторане неподалеку от домика на сваях, который я купил. Заработок и алименты денег ей вполне хватало. Она теперь подумывала о том, чтобы вернуться в институт изучать, физику... - Физику?! А что привело вас к физике, расскажите... Такая притягательная личность - положительная, прямая, с “царем в голове”. Она открыла сумочку. - Не возражаете, если я закурю? Ее вопрос меня ошарашил. Но мой собственный ответ - вообще лишил дара речи: - Что вы, конечно не возражаю. Она закурила и принялась рассуждать о физике, не замечая, какой кавардак творился по ее милости в моем уме. РИЧАРД! ТЫ ЧТО? ЧТО ТЫ ИМЕЛ В ВИДУ КОГДА СКАЗАЛ, ЧТО НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ? Дама курит СИГАРЕТУ! Ты знаешь, о чем это говорит? Каковы ее ценности и ее будущее в твоей жизни? Это говорит о том, что путь закрыт, о том... - Заткнитесь! - сказал я своим принципам. Яркая личность, не похожа на других, прекрасна, как зеленоглазая молния, ее приятно слушать, она прелестна, тепла, возбуждает, а я так устал думать, в одиночестве и спать с хорошенькими чужими. Потом когда-нибудь, я поговорю с ней насчет курения. Но не сегодня. Мои принципы исчезли так быстро, что я даже испугался. - ... конечно, богатой я не стану, но позволить себе это смогу, - между тем говорила она, - собираясь, купить собствснный аэроплан, пусть старый и потрепанный! Я пожалею? Дым вился и тянулся, как и положено любому табачному дыму, прямо ко мне. Я выставил против него ментальный экран стеклянной мыслеформы, и тут же обрел над собой контроль. - Вы хотите сначала купить аэроплан, а потом - научиться на нем летать?- спросил я. - Да. Тогда мне придется плать только за обучение, а не за аренду аэроплана с инструктором. При длительном обучении так будет дешевле? Вам не кажется, что это - мудро? Мы поговорили об этом и через некоторое время я предложил ей время от времени летать со мной на одном из моих самолетов. - Новая “Озерная амфибия”. - подумал я, - с ее сглаженными обводами словно специально предназначенная для полетов сквозь будущие и прошлые времена - вот та машина, которая ей понравится. Через два часа я уже растянулся на кровати, представляя себе, как она будет выглядеть, когда я встречусь с ней в следующий раз. Долго ждать мне не пришлось. Она была восхитительна - гибкое загорелое тело, прикрытое махровой тканью. Потом полотенце упало, она скользула под одеяло и прильнула ко мне в поцелуе. Но это не был поцелуй, говаривший: Я-знаю-кто-ты-и-я-тебя-люблю. Он означал: давай займемся любовью сегодня, а там будет видно. Как приятно было просто наслаждаться, а не желать кого-то, кого невозможно отыскать! 149


Ричард Бах

Семь

- Ты бы лучше не курила в доме, Кэти. Она удивленно взглянула на меня, зажигалка замерла в дюйме от сигареты. - Ночью ты не возражал. Я поставил тарелки в мойку, прошелся губкой по кухонной стойке. Снаружи было уже тепло, только немного белых пушистых клочьев в утренней вышине. Редкие облака на высоте шесть тысяч футов, видимость - пятнадцата, миль в легкой дымке. Никакого ветра... Она была так же притягательна, как и день назад. Мне хотелось бы узнать ее получше. Неужели из-за сигарет мне придется прогнать женщину, к которой я могу прикасаться и с которой я могу разговаривать больше минуты? - Разреши мне объяснить, что я думаю про сигареты, - сказал я. Времени у меня было предостаточно, и я объяснил. - ...и говорит всем окружающим, - закончил я, - говорит: “Ты для меня значишь так немного, что мне нет никакого дела, что тебе дышать нечем. Умирай, если хочешь, а я буду курить!” Не очень уважительная привычка - курение. Это не то, что нужно делать для людей, которые тебе нравятся. Вместо того, чтобы в раздражении гордо хлопнуть дверью, она еще и добавила: - Ужасная привычка. Я знаю. Мне нужно подумать, как с ней разделаться. Она бросила сигареты и зажигалку в сумочку. ... В какой-то момент физика себя исчерпала - захотелось прославиться в качестве фотомодели. Потом пение. У нее был прелестный голос, подобный зову сирен из туманного моря. Но каким-то образом проходя мимо своих желаний, она стала делать карьеру, ее стремление посвятить себя чему-то было утрачено, и она уцепилась за новую мечту. В результате это обратилось уже в мою сторону - не помогу ли я ей открыть маленький модный магазинчик? Кэти была беззаботной и сообразительной, ей нравилась амфибия, она тут же выучилась ею управлять, - и была непоправимо чужой. Как бы ни была она хороша, она была чужеродным телом в моей системе, и система быстренько заработала на то, чтоб вытеснить ее как можно мягче. Мы никогда не смогли бы быть родственными душами. Мы были двумя кораблями, которые встретились посреди океана. Каждый из них изменил на какое-то время курс и мы пошли в одном направлении по пустынному морю. Различные суда на своем пути в разные порты, - и мы это знали. У меня было странное чувство, что я толкусь на месте, что я жду, чтобы случилось нечто, после чего моя жизнь сможет снова обрести свой странный и прекрасный путь, свою цель и направление. Пока я - половинка пары, отделенная от своей любви, - думал я, - я должен надеяться, что она пытается делать все, что может без меня, чтобы мы каким-то образом обнаружили друг друга. В то же время, мой ненайденный близнец, ждешь ли от меня того же? Насколько мы можем быть близки, отдавая тепло чужим? Дружба с Кати приятна как нечто временное, но это не должно стать ловушкой, вмешаться, стать на дороге моей любви, когда бы она ни пришла. Это был чувственный, вечно новый поиск замечательной женщины. Почему так угнетающе это чувство, что зима пришла слишком рано? Не имеет значения, с какой скоростью река времени перекатила через свои скалы и омуты, - мой плот налетел на оснеженные пороги. Это не смертельно - быть остановленным на какое-то время. Несмотря на грохот, я надеюсь, что это не смертельно. Но я выбрал эту планету и это время, чтоб выучить 150


Мост через вечность

какой-то трансцендентный урок, не знаю какой, встретить женщину, не такую, как все. Вопреки этой надежде внутренний голос предостерегает, что зима может превратить меня в лед еще до того, как я вырвусь на свободу и найду ее. Восемь

Я чувствовал себя в самолете на высоте двух миль так, как будто меня распластали на кухонном столе и затем вышвырнули за дверь. Одно мгновение самолет во всей красе в дюймах от моих пальцев... я падал, но я мог бы ухватиться и вернуться на борт, если бы в этом была отчаянная необходимость. В следующее мгновение уже поздно, ближайшая вещь, за которую я мог бы ухватиться, - на высоте пятидесяти футов надо мной, улетает со скоростью сто футов в секунду. Я беспрерывно падаю, падаю вниз. Только стремительный полет вниз. О, Бог мой, - думаю я. - Я уверен, что хочу это делать? Если вы в нем одно мгновение, то свободное падение дает много впечатлений. Но если вы начинаете заботиться о следующем мгновении, они сильно тускнеют. Я падаю в широком вихре, наблюдая за землей, - какая она большая, какая тяжелая и плоская, и ощущая себя ужасно маленьким. Никакой кабины, не за что ухватиться. Не волнуйся так, Ричард, - подумал я. - Здесь справа на груди кольцо, ты можешь потянуть за него в любой момент, когда захочется, и раскроется парашют. Существует еще одно запасное кольцо, на случай, если основной парашют подведет. Ты можешь потянуть сейчас, если хочешь, но тогда ты должен откатиться испытать радость свободного падения. Я взглянул на высотомер на запястье. Восемь тысяч футов, семь тысяч, пять... Дорога внизу на земле была мишенью из белого гравия, в которую я попаду через несколько минут. Но посмотри на все это пустое небо между сейчас и тогда! О, мой... Какая-то часть в нас всегда является наблюдателем, и не имеет значения, за чем он наблюдает. Следит за нами. Не заботится, счастливы мы или несчастливы, хорошо нам или плохо, живы Мы или мертвы. Его единственная работа - сидеть у нас на плечах и выносить, приговор: стоящие мы человеческие особи или нет. В данный момент наблюдатель уселся на мои резервные доспехи, одетый в свою собственную куртку для прыжков и парашют, и комментирует мое поведение. Больше нервов, чем следует при такой сцене. Глаза слишком широко раскрыты; слишком учащенное сердцебиение. Приятное возбуждение смешано со слишком большой дозой испуга. Степень качества весьма далекая от прыжка 29: С-минус. Мой наблюдатель оценивает жестко. Высота пять тысяч двести... четыре тысячи восемьсот. Выброшу руки перед собой в штормовой ветер - и я приземлюсь на ноги: руки назад - и я нырну головой в землю. Именно так, должно быть, и летают, - думал я, - без самолета, только нет безнадежного желания подниматься так же быстро, как и спускаться. Лететь вверх было бы чудесно даже на третьей скорости. Витание в облаках во время свободною падения. Мысли бесцельно блуждают. Изменение качества: Д- плюс. Высота три тысячи семьсот футов. Еще высоко, но моя рука потянулась к кольцу, я подцепил его правым большим пальцем, резко дернул. Фал свободно выскользнул; я слышал дребезжание за спиной, - и это должно было означать, что вытяжной парашютик открылся. Рано дернул. Слишком рано лезть под купол. Д. Дребезжание продолжалось. Но сейчас я мог получить шок от рывка при открывании основного купола. Вместо этого я безудержно падал. Без всяких причин мое тело стало вращаться. Что-то..., - думал я, что-то не так? Я посмотрел через плечо туда, где дребезжание. Вытяжной парашют бился и распластывался, пойманный стропами. Там, где должен быть основной парашют, был узел 151


Ричард Бах

спутанного нейлона, красное, и голубое, и желтое шумело радостным водоворотом. Шестнадцать секунд - пятнадцать - фиксировать, пока я не ударил землю. Она, вращаясь, смотрела на меня, а я собирался ударить это сияние оранжевой рощицы. Может, в деревья, но скорее нет. Срезать, - я должен выучиться этому на практике. Меня осенило, что нужно сейчас срезать основной парашют и развернуть резервный из укладки на груди. Хорошо ли это - неудача с парашютом на моем двадцать девятом прыжке? Не думаю, что это хорошо. Сознание вышло из-под контроля. Никакой дисциплины. Д-минус. Было редкостной удачей, что время шло так медленно. Секунда проходила как минута. И, вообще, почему это так трудно поднять руки к защелкам и отделаться от развалин купола? Мои руки весили тонны, и я по дюйму, медленно, с невероятными усилиями тянулся к застежкам на плечах. И чего стоит это племя? Они не объяснили мне, как это будет трудно - дотянуться до защелок! В дикой ярости на своих инструкторов я, преодолев последних полдюйма, внезапно ухватился за защелки и, рванув, открыл. Медленно, медленно. Слишком медленный путь. Я прекратил вращаться, перевернулся спиной вниз, чтобы развернуть резерв, и к своему немалому удивлению обнаружил, что спутанный нейлон остался при мне. Я был стремительно летящей падающей римской свечой, уставшей от яркого горения, падающей материей, горящей ракетой, летящей с неба. - Курсанты, послушайте, - сказал инструктор. - Такого с вами случиться не может, но не забудьте: никогда не раскрывайте резервный в несработавший основной, потому что он тоже не сработает. Будет что-то вроде вывески парикмахерской, украшенной вымпелами, и это даже не замедлит вашего падения! ВСЕГДА СБРАСЫВАЙТЕ ЕГО! Но я действительно сбросил, но вот он - спутанный основной продолжает болтаться на стропах. Мой наблюдатель со своего места фыркнул от отвращения. Теряет рациональность под давлением обстоятельств. F. Это может привести к поражению. Я почувствовал землю, падающую на меня. Трава могла бы врезаться мне в шею со скоростью 125 миль в час. Быстрый способ умереть. Почему я не вижу свою жизнь, как тряпку перед глазами, почему я не покинул тело перед тем, как брякнусь, так, как об этом сказано в книге? ДЕРНИ РЕЗЕРВНЫЙ !!! Действие запоздало. Вопросы не имеют отношения к ответам. В общем, - жалкое существо. Я дернул аварийное кольцо, и немедленно перед лицом взорвался запасной, вверх из укладки в виде шелковой снежной раковины, выгнутой в небо. Он устремился вверх, мимо тряпки основного; не сомневайтесь, - усталости во мне было на две сгоревшие римские свечки. Потом, как белый оглушительный выстрел, - эта штука открылась, раскрылась полностью, я дернулся, остановившись в воздухе на высоте всего четырехсот футов над оранжевой рощей, поломанная марионетка, в последнюю секунду подхваченная на свою нитку. Время снова сжалось, переключившись на высокую передачу; отхлестанный деревьями, я ударил землю ботинками и оказался на траве не мертвым, а только тяжело дышащим. Может быть, я уже упал вниз головой и разбился насмерть, думал я, а затем запасной парашют смог оттащить меня во времени на две секунды назад и таким образом спас меня? Мне едва удалось избежать выбора такого альтернативного будущего, где меня ожидала смерть, от удара о землю. И теперь, когда это будущее удалялось от меня, мне захотелось, помахать ему на прощанье. Помахать почти с грустью. В том будущем, которое уже стало для меня альтернативным прошлым, я внезапно получил ответ на давно интересовавший меня вопрос об умирании. 152


Мост через вечность

Пережил прыжок. Кое-как справился благодаря удаче и действиям ангелов-хранителей. Ангелы-хранители: А. Ричард: F. Я подтащил к себе резервный парашют, собрал его в аккуратную пышную груду, с признательностью обнял его и положил рядом с основным. Потом я сидел на земле возле деревьев, снова переживал последние минуты, записывая в карманную записную книжку все, что случилось, все, что я увидел и подумал, все, что сказал маленький наблюдатель, грустное прощание со сменною, все, что я помнил. Когда я писал, рука не дрожала. Или я не получил шока от прыжка, или беспощадно подавил его. И вот я снова дома. Нет никого, с кем бы я мог поделиться своим приключением, никто не задаст мне вопросов, которые помогли бы мне выявить те интересные стороны происшедшего, которых я не заметил сам. Кэти ушла куда-то с кем-то, чтобы провести свободный вечер. У детей Бриджит в школе спектакль. Джилл устала после работы. Лучшее, до чего я смог додуматься, - это междугородний звонок Рейчел в Южлую Каролину. Ей было приятно поговорить со мной, сказала она, и я могу приехать к ней погостить, как только смогу. Я не упомянул прыжок, нераскрывшийся парашют и другое будущее - свою смерть в оранжевой роще. Чтобы отпраздновать этот вечер, я приготовил себе картофельную запеканку точно в соответствии с рецептом своей бабушки: картофель и пахта, яйца и мускатный орех, ваниль все это потом охлаждают до заиндевения и покрывают шоколадной глазурью. В одиночестве я съел третью часть еще теплой запеканки. Я подумал о прыжке и в конце концов пришел в выводу, что я не должен им рассказывать о случившемся, не должен рассказывать о нем вообще никому. Боюсь, это было бы с моей стороны просто хвастовством, - рассказывать, что я избежал смерти. И что бы они сказали мне в ответ? “Боже мой, это были жуткие минуты!” “Ты должен быть более внимательным!” Наблюдатель появился снова и начал писать. Я скосил глаза и наблюдал. Он изменяется. С каждым днем он все сильнее. защищается, становится все более одиноким, отдаленным от других. Он выдумывает испытания для родственной души, которую еще не нашел, строит стены, лабиринты и огромные крепости на пути той, что отважится искать его и центре всей этой путаницы. Он получает оценку “А” по самозащите от той единственнои в мире, которую мог бы любить и которая однажды могла бы полюбить его. Он не находит себе места сейчас... Найдет ли она его до того, как он покончит с собой? Убить себя? Самоубийство? Даже наши наблюдатели не знают нас. Нераскрывшийся парашют не был моим недосмотром. Случайная неудача, которая больше не повторится! Тогда я не потрудился вспомнить, что парашют укладывал я сам. Неделю спустя я приземлялся для заправки во второй половине дня. На этот раз большие неприятности случились с моим большим скоростным Мустангом Р-51. Отказала радиосвязь, не сработал левый тормоз, сгорел генератор, датчики температуры непонятно почему зашкалили до красной черты, а затем неожиданно снова заработали нормально. Определенно это был не лучший день, и было ясно, что это худший самолет из всех тех, на которых я когда-либо летал. Мне правятся почти все самолеты, но с некоторыми я просто никогда не смогу ужиться. Посадка и заправка, подтягивание тормозов и снова как можно скорее на взлет. Длительный полет, и вот я замечаю по датчикам состояния двигателя, что сразу же за этом огромным пропеллером творится что-то не то. Многие детали самолета стоят не меньше 153


Ричард Бах

ста долларов, а если учесть, что они ломаются как спички, - они стоят тысячи. Шасси большого военного самолета плыли в футе над посадочной полосой в Мидленде, Техас; потом они коснулись земли. В то же мгновение левая покрышка лопнула, и самолет отбросило в направлении бровки, которая в один миг превратилась в пыль. Время остановилось. Самолет продолжал двигаться достаточно быстро, чтобы оторваться от земли, и я выжал газ до отказа, стараясь поднять машину в воздух. Неправильный выбор. Скорости не достаточно для взлета. Самолет на секунду или что-то около этого задрал нос, но это было последнее, что он смог сделать. Под нами волновалась полынь; самолет ударился о землю и левая стойка шасси немедленно сломалась. Огромный винт взрыхлил землю, и, как только он согнулся, двигатель внутри заклинило, он заревел и разорвался внугри своего кожуха. Это было так знакомо - вялотекущее время. И смотри-кa кто здесь! Мой наблюдатель, с бортовым журналом и карандашом. Как поживаешь, приятель, давно не виделись. Болтает с наблюдателем в то время, как самолет развалинается на куски среди полыни. Похоже, что хуже тебя пилота я не видел. Я хорошо знал, что аварии Мустангов - это вам не обычная будничная авария самолета. Эти машины так велики, быстроходны и опасны. Они сметают все на своем пути и взрываются красочными феерверками желтого и оранжевого пламени, как динамит, превращаясь, в роковой черный дым и разлетающиеся в радиусе полмили от эпицентра болты и обломки. Пилот при этом ничего не успевает почувствовать. Взрыв приближался ко мне со скоростью восемьдесят миль в час... Оранжево-белый клетчатый корпус дизель-генератора, находящегося в самом центре всего этого хаоса, подумал, что он сможет уцелеть во время аварии сверхскоростного самолета. И был не прав. Еще несколько ударов о землю, и другое шасси тоже было потеряно, половина правого крыла и кожух развеялись без следа. Почему я не покидаю свою тело? Во всех книгах говорится... Меня бросило вперед на ремнях безопасности, когда мы врезались, и мир потемнел в моих глазах. Несколько секунд я ничего не видел. Полное отсутствие боли. Очень спокойно здесь на небесах, думал я, тряся головой, распрямляясь. Совсем не больно. Спокойное, тихое шипение... Что там может на небесах шипеть, Ричард? Я открыл глаза и обнаружил, что небеса выглядят как списанный правительством Соединенных Штатов корпус дизель-генератора, сокрушенный обломками крушения очень большого самолета. Происходящее доходит до него, как до жирафа. Одну минуту! Может... это не Тот Свет? Я не мертв! Я сижу внутри того, что осталось от этой кабины, а самолет все еще не взорвался! Он собирается Р-Р-РАЗОРВАТЬСЯ через две секунд, а я сижу в нем как в ловушке... Не собираясь погибать в результате взрыва, я явно собрался сгореть!!! Спустя десять, секунд бежал со скоростью чемпиона по спринту на двести ярдов от дымящихся обломков, которые когда-то были если не надежным, дешевым и удобным, то по крайней мере красивым самолетом. Я споткнулся и бросился лицом вниз в песок, как это делают пилоты в кино перед тем, как на экране произойдет взрыв. Лицом вниз, в ожидании удара прикрыть руками голову. Способен передвигаться с замечательной скоростью, когда наконец до него доходит. Полминуты. Ничего не случилось. Еще пол. Я поднял голову и осторожно оглянулся. Потом встал на ноги, небрежно отряхнул песок и полынь, с одежды. Непонятно почему, старый рок-н-ролльный мотив забарабанил у меня в ушах. Я почти не обратил на него внимания. Попытка быть бесстрастным? Вот паршивец! Я никогда не слышал, чтобы 51 не взорвался, как полная бочка с порохом, но он не взорвался, и един154


Мост через вечность

ственным исключением из общего правила было то, что катастрофа произошла с машиной, пилотом которой был я. Теперь придется долго давать объяснения, заполнять бумажки, которые пойдут в архив... Пройдет много времени, прежде чем я смогу взять билет на самолет, летящий на запад. Мелодия продолжала звучать. Достаточно быстро оправился от шока. “В” с пюсом за хладнокровие, когда все закончилось. Польщенныи, насвистывая мелодию, я подошел к останкам того, что осталось от Мустанга, нашел саквояж, сумку и бритвенный прибор и бережно отложил их в сторону. Крепкая кабина, можно сказать после случившегося. И естественно! Самолет не взорвался потому, что когда я садился, в баках уже почти не было горючего. В это время наблюдатель, покачав головой, покинул меня, а в поле зрения появилось пять пожарных машин. Их совсем не интересовало все, что я им говорил об отсутствии топлива. Они залили обломки пеной безо всяких причин для этого. Мне было жаль радиоаппаратуру, часть которой осталась целой в кабине и стоила дороже золота. “Постарайтесь не залить пеной кабину, парни, пожалуйста! Там аппаратура...” Слишком поздно. Боясь, что может начаться пожар, они заполнили кабину ценой до самого верха. И что теперь делать, - беспомощно думал я. Что-теперь, что-теперь, что-теперь? Я прошел милю до аэропорта, купил билет на ближайший рейс, как можно короче описал в рапорте происшедшее, объяснил аварийщикам куда стаскивать обломки безнадежно искореженной машины. В этот момент, когда я писал для них свой адрес, сидя за столом в ангаре, мне припомнилась, мелодия, которая бубнила в моей голове с момента аварии. Ш-бум, шбум... и множество йя-т-та, йя-т-та. Почему я напеваю чту песню? Удивительно. Через двадцать лет, почему бы и нет? Песне не было дела до что-то, она продолжала звучать: жизнь только сон! Ш-бу-ум! И я возьму тебя в рай выше всех! Ш-бу-ум... Эта песня! Это пел призрак Мустанга, со всеми соответствующими звуковыми эффектами. Жизнь - это только сон, любовь моя... Конечно жизнь - это сон, ты, жестяное помело! И ты чуть не забрал меня в свой рай выше всех! Ш-бу-ум; ты, разворванный на куски увалень! Нет ничего такого, что, появившись в нашем уме, не имело бы смысла. Этот самолет, я никогда не принимал его всерьез. Рейсовый самолет выруливал на взлетную полосу мимо полыни. Я наблюдал со своего места через иллюминатор. Залитое пеной тело Мустанга возлежало на платформе, как на ложе, кран поднимал кусок крыла. Ты захотел поиграть, самолет? Тебе нравилось, что-нибудь, ломать при каждом полете, теперь ты захотел и вовсе пойти против моей воли? Ты проиграл! Может, ты и найдешь, кого-нибудь, кто забудет твое прошлое и сколотит тебя когда-нибудь, лет через сто после сегодняшнею дня. Может, ты вспомнишь этот день и будешь в нему добр! Клянусь тебе, машина, - сколачивать тебя буду не я. Сначала случай с парашютом, теперь еще и авиакатасторофа. Я думал об этом, улетая на Запад, и через какое-то время решил, что меня вели Свыше, и я вышел невредимым из ситуации, которая оказалась немного более опасной, чем я мог предположить. Кто-нибудь другой мог бы увидеть в этом что-то иное. Катастрофа не была проявлением моей защиты в действии, этот случай был скорее свидетельством того, что она иногда бывает ненадежной. Девять

Я тонул в деньгах. Люди в окружающем мире читали книги, покупали экземпляры книг, которые я написал. Деньги от продажи каждой книги приходили ко мне из издательств. “Самолетами я могу управлять, - думал я, - но деньги действуют мне на нервы. Может ли быть 155


Ричард Бах

с деньгами авария?” Пальмы покачивали листьями перед окном его офиса, солнечный свет нагрел рапорты на столе. - Я могу управлячть этим для тебя, Ричард. В этом нет проблем. Я могу это сделать, если ты очень хочешь. Он возвышался на дюйм над пятью футами; его волосы и борода переливались от рыжего к седине вокруг глаз, меняющихся от эльфийской озаренности до всезнания Святого. Он был другом из дней моей журналистской работы, возглавлял консалтинговое бюро по вкладам. Мне он понравился сразу после первой же истории с передачей имущества, в которой он мне помог, продемонстрировав спокойное знание бизнеса с первых дней нашей встречи. Я полностью ему доверял, и ничто из того, что он говорил сегодня, этого доверия не поколебало. - Стэн, я даже не могу тебе передать, как я рад, - сказал я. - Все было бы как надо, но я не знаю, что делать с деньгами. И еще бумажная возня, и тарифные налоги. Я в этом ничего не понимаю, мне все это не нравится. Сейчас все в порядке. Финансовый менеджер, - это полностью твои дела, - и я свободен. - Ты даже не хочешь в этом разобраться, Ричард? Я снова посмотрел на графики инвестиций, которые он контролировал. Все линии шли резко вверх. - Ни малейшего, - сказал я. - Ну ладно, если я захочу разобраться, то спрошу, - а это для тебя дополнительная нагрузка к тому, чем ты занимаешься. Но все это от меня так далеко... - Мне бы не хотелось, чтобы ты так говорил, - сказал он. - Это не волшебство, это простой технический анализ конъюктуры рынка. Большинство людей теряют прибыль по той причине, что у них нет капитала, чтобы покрыть дополнительные расходы, когда рынок двинется на них. Ты - такие как ты - не имеют проблем. Мы начинаем инвестиционную деятельность осторожно, с большим капиталом в резерве. Если мы начнем зарабатывать деньги по такой системе, то больше выиграем потом. Когда мы пройдемся по тому, что и является основным в получении прибыли, мы сможем пустить в оборот большие деньги и сделать состояние. Но мы не должны нигде задерживаться, множество людей об этом забывают. И поэтому так много денег, количество которых уменьшилось! - он улыбнулся, заметив, что я совсем растерялся. Он прикоснулся к графику. - Сейчас обрати внимание на эту таблицу, на которой указаны цены на фанеру на Чикагской бирже. Справа ты видишь начальное вложение, выигрыш в том, что настоящая цена завышена вдвое, это прошедший апрель. Мы начинаем продавать фанеру, продавать много фанеры. Прежде, чем цена опустится, мы сможем много купить. Продавать по высоким и покупать по низким - это то же, что покупать по низким и продавать по высоким... Понимаешь? Как мы сможем продавать... - Как это возможно - продавать до того, как купим? Мы разве не покупаем перед тем, как продавать? - Нет. - Объясняя, он был спокоен, как декан колледжа. - Это фьючерсные товары. Мы обещаем продать позже по этой цене, зная, что до того, как настанет момент, когда мы должны продавать, мы уже купим фанеру, - или сахар, или медь, или зерно - по гораздо меньшей цене! - Ox!?.. - Потом мы реинвестируем капитал. И вложим деньги. Офшорные инвестиции. Неплохая идея - открыть офшорную компанию. Но Чикагская Биржа это только место старта. Я бы предложил купить брокерское место на Восточной Финансовой, чтобы не платить за участие в торгах. Позже, мудрым поступком было бы получить контрольный пакет в 156


Мост через вечность

какой-нибудь, небольшой компании. Я проведу анализ. Но с той суммой денег, которой мы располагаем, и при осторожной стратегии на рынке, провал практически исключен. Я возвращался успокоенный. Какая картина! И никоим образом мое финансовое будущее не может не раскрыться, как парашют. Я никогда не сумею так обращаться с деньгами, как Стэн. Столько терпения, столько мудрости - и у меня не будет никаких финансовых потрясений. Какая мудрость - осознавая собственную слабость в этом вопросе, найти старого надежного друга и отдать свои деньги под его контроль. Десять

Мы загорали на палубе. Донна и я, вдвоем, на моей спокойной яхте, дрейфующей вместе с течением в трехстах милях севернее Ки Ужт. - Ни одна женщина в моей жизни не была моей, - рассказывал я ей неспешно, доверительно, - и я не принадлежал ни одной из них. Это для меня очень важно. Я обещаю: никаких посягательств на меня - никакой ревности с моей стороны. - Это хороший обмен, - сказала она. У нее были короткие черные волосы, карие глаза прикрыты от солнца. Она загорела до цвета покрытого лаком тикового дерева, за годы лета, приобретенного благодаря разводу с далеким севером. - Большинство мужчин не могу понять. Я живу как хочу. Я остаюсь, если я захочу. И я уйду, если не захочу. Это тебя не пугает? Она передвинула бретельки бикини, чтобы загар был сплошным. - Пугает? Это меня утешает! Никаких цепей, или канатов, или узлов, никаких дискуссий, никакой скуки. Сердечный подарок: я здесь, не потому, что должен быть, здесь, или потому, что меня заманили в ловушку, но лишь потому, что мне лучше быть, с тобой, чем гденибудь еще и мире. Вода мягко плескалась о борта. Вместо теней по кораблю разбегались яркие солнечные пятна. - Ты найдешь во мне самого защищающего друга из тех, что были у тебя, - сказал я. - Защищающего? - Так как я лелею собственную свободу, я буду лелеять также и твою. Я очень чувствителен. Если вдруг я только коснусь тебя, склоняя к тому, чего тебе скорее не хотелось бы делать, тебе достаточно еле слышно прошептать “нет”. Я не выношу вторжения и покушения на личное. Тебе достаточно мне намекнуть, и я буду уже готов, - до того, как ты закончишь свой намек. Она перекатилась на бок, головой на руку, и открыла глаза. - Это не похоже на предложение руки и сердца, Ричард. - Это и не оно. - Спасибо. - Ты много получила от этого?- спросил я. - Чуть-чуть - это слишком много, - сказала она. - Одного замужества достаточно. В моем случае одного замужества вполне хватило. Некоторым людям это нужно, мне - нет. Я кое-что рассказал ей про брак, к чему я пришел, о счастливых годах, которые могут превращаться в тягостные и мрачные. Я внимательно изучил и те уроки, которые получила она. Я нарушил хрупкую стеклянную гладь залива рябью. Море было ровным, как теплый лед. - Какая досада, Донна, что мы не во всем друг с другом согласны. 157


Ричард Бах

Мы дрейфовали еще час перед тем, как ветер поймал паруса и яхта рванулась вперед. Через какое-то время мы снова ступили на сушу, уже хорошими знакомыми, крепко обнялись на прощание, пообещав друг другу увидеться на днях. Так, как было с Донной, было и с другими женщинами в моем жизни. Уважение к отдельности, к личностному, к полной независимости. Вежливые связи от одиночества, они были холодным подобием любовных отношений без любви. Некоторые из моих подруг так никогда и не были замужем, но в большинстве все они были в разводе. Едва уцелевшие после несчастливых отношений, покалеченные грубыми мужчинами, доведенные постоянным стрессом до бесконечной депрессии. Для них любовь была чем-то вроде трагического недоразумения, любовь была пустой оболочкой, из которой вышибли смысл все эти супруг-как-владыка любовник становится- ревнивцем. Если б я заставил себя мысленно просмотреть пройденный путь, я должен был бы обнаружить, головоломку: любовь между мужчиной и женщиной - это слово, которое больше не работает. Но, Ричард, разве в этом суть? Я не собирался получить ответ. Летели месяцы, и так как я потерял интерес к любви, есть она там или нет, то потерял интерес и к родственной душе. Львиная доля ее места была отдана различным идеям разбогатеть, идеям настолько рациональным и безупречным, насколько они опирались на представление, что мои деловые отношения никогда не изменятся. Если совершенный партнер, - думал я, - это тот, кто всегда принимает все твои пожелания, и если одно из твоих пожеланий безумно по своей природе, следовательно, никто никогда не может быть совершенным партнером. Единственная истинно родственная душа может быть собрана из многих людей. Моя совершенная женщина обладает интеллектом и яркостью этой подруги; она обладает красотой, разбивающей сердца, - такой, как у другой, частично - черт-знает-какими достоинствами третьей. Если ни одна из этих женщин не в состоянии отвечать этим требованиям на сегодняшний день, стало быть моя родная душа искрится в других телах, где-нибудь еще; быть замечательной - не означает быть несуществующей. - Ричард, вся эта идея совершенно фантастична! Она не сработает! Если бы тот, что внутри меня, выкрикнул это, то я точно заткнул бы ему рот кляпом. - Докажи, что моя идея ошибочна! - сказал бы я. - Покажи, в каком месте! И делай это, не прибегая к словам любовь, брак, единение. Сделай это решительно и ошеломляюще, пока я не заорал во все горло, что лучше тебя знаю, как я должен управлять своей жизнью! Что ты знаешь? Совершенная женщина-во-многих-женщинах, - решено, она победила, - и закончим дискуссию. Неограниченное количество денег. Самолетов столько, сколько я хочу. Моя совершенная женщина. Это счастье! Одиннадцать

Ошибок не бывает. События, которые а нашу жизнь, какими бы неприятными для нас они ни были, необходимы для того, чтобы мы научились, тому, чему должны научиться. Каким бы ни был наш следующий шаг, он нужен для того, чтобы достичь того места, куда мы выбрали идти. Я лежал на полу, развалившись на толстом светло-коричневого цвета ковре, и думал обо всем этом. Эти три года не были ошибкой. Принимая миллионы решений, каждый год я тщательно наполнил аэропланами, журналами, встречами, кораблями, путешествиями, фильмами, деловой деятельностью, лекциями, телешоу, рукописями, банковскими счетами 158


Мост через вечность

и мечтами о сияющем будущем. Дневной свет являет мне новый маленький самолет, а ночь дарит беседы и прикосновения многих женщин, каждая из которых привлекательна, но ни одна из них не была ею. Я был убежден, что она не существует, но ее образ по-прежнему преследовал меня. Была ли она так же уверена в том, что и меня не существует? Беспокоит ли мой призрак ее убеждения? Существует ли где-нибудь, женщина, которая сейчас лежит на плюшевом ковре в доме, построенном на кругом берегу, рядом с которым находится ангар с пятью аэропланами, еще три стоят под открытым небом и, пришвартованный у самого берега, покачивается на воде гидросамолет? Я сомневался, что это возможно. Но разве не может гдето жить, одинокая женщина среди новых книг, телевизионных программ, чувствующая тоску среди любовников и всего, что можно приобрести за деньги, окружающая неискренними примелькавшимися приятелями, агентами, юристами, менеджерами и счетоводами? Это вполне могло быть. Ее ковер может быть другого цвета, но все остальное... она могла бы оказаться по другую сторону моего зеркала, ведущая поиск совершенного мужчины в пятидесяти любовниках, но по-прежнему одинокая. Я посмеялся над собой. Как трудно умирает старый мир о единственной любви! Мотор аэроплана завелся внизу на поляне. Это, наверное, Слим, который собирается полетать на Твин Чессне. Компрессор протекает с правой сторон. Эти компрессоры старого oбpaзцa всегда портятся, думал я. Зачем их только вставляют в отличные современные моторы! Рэпид и моторный планер приземлялись, где-то там, поднимая за собой пыль. Рэпид вскоре потребует переоборудования, и это будет очень трудоемкая работа для биплана с кабиной такого размера. Лучше продать его. Я не очень много летаю на нем. Я вообще не очень много летаю и на других самолетах. Они стали чужды мне, как и все остальное в моей жизни. Чему я сейчас научиться научиться? Тому, что чем дальше, тем больше машины начинают овладевать нами? Нет, думал я, вот чему я учусь: получить много денег - это то же самое, что получить острием вперед стеклянный меч. Будьте очень, осторожны в обращении с ним, сэр, не спешите, пока не знаете точно, зачем он вам. Загудел другой мотор. Наземная проверка, должно быть, закончилась успешно, и он решил подняться в воздух и проверить его в полете. Ветер волнами доносил гул, когда он выезжал на взлетную полосу, а затем, коглда он начал разгон, милый моему сердцу рокот моторов стал удаляться. Чему еще я научился? Тому, что став известным, я больше не могу полностью оставаться самим собой. Я бы никогда раньше не поверил, что каждый сможет удовлетворить свое любопытство и узнать, что я думаю и говорю, как я выгляжу, где живу, как использую свое время и деньги. Или что все это будет оказывать, на меня такое влияние, толкая меня назад в сторону пещерной жизни. Те, кто попадает в камеру или начинает публиковаться, думал я, не выбирают легкий путь. Сознательно или нет, но они предлагают себя в качестве примера для остальных, чегото вроде образца для подражания. У одного жизнь складывается замечательно, а у другого полный крах и необходимость начинать все сначала. Одна женщина встречается с опасностью лицом к лицу, отвергает посягательства на свой талант и проявляет мудрую рассудительность; другая становится истеричкой. Одному суждено умереть, другому - смеяться. Каждый день знаменитости оказываются перед лицом испытаний, и мы, как зачарованные, наблюдаем за ними, не отводя глаз. Они привлекают наше внимание потому, что наши кумиры проходят те же испытания, какие предстоят нам всем. Они любят, вступают в брак, обучаются, разоря159


Ричард Бах

ются, уходят и возвращаются вновь. Они влияют на нас своим поведением на экране и своими словами на бумаге, а мы в свою очередь воздействуем на них. Единственное испытание, с которым сталкиваются только они, - это испытание самой известностью. И даже это нам интересно. Мы думаем, что когда-нибудь тоже окажемся в центре внимания, и примеры такого рода всегда интересуют нас. Что же случилось, думал я, с пилотом аэроплана, летавшим над просторами Среднего Запада? Неужели он так быстро из простого летчика превратился расфуфыренного плейбоя? Я встал, прошел через пустые комнаты своего дома на кухню и нашел там пакет с постепенно теряющими свежесть кукурузными чипсами. Вернувшись назад и развалившись в роскошном кресле возле фигурного окна, я посмотрел на озеро. Я стал плейбоем? Это смешно. Внутренне я не изменился, ни капельки не изменился. А может быть, все современные плейбои говорят так, Ричард? “Пэйпер Каб”, принадлежащий находившейся поблизости школе водного планеризма, отрабатывал мягкие посадки на воду... медленное длительное снижение высоты, сброс оборотов двигателя и мягкое прикосновение к блистающей поверхности озера Тереза. Затем разворот и возвращение обратно на взлет. Известность научила меня прятаться, строить, вокруг себя стены. У каждого есть железная броня и ряды острых шипов там, где он говорит: это только до тех пор, пока нам по пути. Вначале популярность забавляет. Вы не возражаете против телекамер, за этими линзами - целый круг очень милых и приятных людей. Я могу быть милым с ними до тех пор, пока они милы со мной, и еще две минуты потом. Таковой была высота моих стен тогда во Флориде. Большинство из тех, кто знал меня из телепрограмм, по журнальным обложкам или случайной газетной заметке, были людьми, которые даже не догадывались, как я признателен им за их учтивость и уважение моего права на личную жизнь. Меня очень радовала почта, приходившая на мой адрес. Мне было приятно, что существует множество читателей, для которых те странные идеи, которые я любил, имели смысл. В мире существовало много людей из разных стран, мужчин и женщин любого возраста и любой профессии, которые искали и обучались, новому. Этот круг был больше, чем я когда-либо раньше мог себе вообразить. Вместе с восторженными письмами иногда приходили несколько посланий другого типа: используйте мою идею, помогите мне напечататься, дайте мне денег, или вас ждут адские муки. По отношению к своим почитателям я ощущал теплую симпатию и посылал им в ответ открытки, а против других возводил новые тяжелые железные стены и ковал мечи, убирал на время гостеприимный коврик у своей двери. Я был более скрытным, чем когдалибо раньше мог предположить. Я просто плохо знал себя раньше, или изменился? Все чаще и чаще в те дни, месяцы и годы я предпочитал оставаться дома в одиночестве. Обремененный своим большим домом, десятью аэропланами и целой паутиной предрассудков, я мог так никогда и не проснуться. Я посмотрел с пола на фотографии на стене. Это были изображения аэропланов, которые значили для меня все. Там не было ни одного человека, - ни одного. Что случилось со мной? Раньше я нравился себе. Почему же я так не нравлюсь себе сейчас? Я спустился по лестнице в ангар, толчком открыл крышку кабины и вскочил в нее. Летая в этом аэроплане, я встретил Кэти, подумал я. Привязные ремни для плеч, ремни сиденья, открыть смеситель. подкачать, топлива, зажигание - ПУСК! ПУСК! Не выполнила моих условий и пытается заставить меня жениться. Будто бы я никогда не объяснял ей всех отрицательных сторон вступления в брак и не показывал, что я только частично похож на того мужчину, который бы идеально соответствовал ей. 160


Мост через вечность

-От винта, - крикнул я но привычке в пустое пространство и включил стартер. Через полминуты после взлета я быстро набрал высоту, поднимаясь на две тысячи футов в минуту, а ветер бил по моему шлему и перчаткам. Как я люблю это! Очень медленный переворот за ним другой, и так до шестнадцати. Небо чисто? Готово? Вот это да! Зеленая равнинная местность во Флориде. Озера и болота величественно поднимаются справа от меня, становятся огромными и широкими над головой и исчезают из виду слева. Горизонтальный полет. Затем - РАЗ! РАЗ! РАЗ! РАЗ! Горизонтальный полет. Затем - РАЗ! РАЗ! РАЗ! РАЗ! - внезапными рывками земля делает шестнадцать оборотов. Вытягиваю самолет вверх до полной остановки, нажимаю на левую педаль,ныряю отвесно вниз, тогда как ветер завывает в тросах между пластинчатыми крыльями. Затем отвожу рычаг вперед и лечу вверх ногами, пока скорость не достигнет 160 миль в час. Я откидываю голову назад и смотрю вверх на землю. Резко отвожу рычаг назад, сильно жму на правую педаль, и биплан начинает переворачиваться обратно. Его правое крыло замедляется, он дважды оборачивается вокруг своей оси, а зеленое небо и голубая земля делают двойное сальдо. Рычаг вперед, левая педаль и ФИТЬ! - аэроплан замирает, крылья опять поменялись местами. В течение доли секунды пять земных тяжестей вдавливают меня в сидение. Панорама передо мной сужается до маленькой светлой точки на сером фоне, я ныряю вниз до высоты ста футов над летным полем, а затем после набора высоты снова перехожу на горизонтальный парадный полет. Это проясняет ум. Зеленые мхи, с ревом приближающиеся к лобовому стеклу, и болото, заросшее кипарисами и кишащее аллигаторами, вращающееся со скоростью один оборот в секунду вокруг головы. Но сердце по-прежнему одиноко. Двенадцать

Некоторое время мы играли, не проронив ни слова. Лесли Парриш спокойно сидела со своей стороны орехово-сосновой шахматной доски, я - со своей. На протяжении девяти ходов в захватывающем дух миттельшпиле в комнате стаяла тишина, нарушаемая лишь, тихим звуком передвигаемых с места на место коня или ферзя да изредка - приглушеннорезким “гм” или “эх”, когда, делая ход фигурами, шахматисты рисуют собственный портрет. Г-жа Парриш не блефовала и не была обманута сама. Она играла прямо и открыто и была сильным шахматистом. Я украдкой наблюдал за ней и улыбался, хотя она как раз захватила моего слона и грозилась на следующем ходу взять коня, - такую потерю я вряд ли мог себе позволилить. Я впервые увидел это лицо за много лет до того, как мы встретились - самым важным из способов. Случайно. - Вверх?- окликнула она и перебежала через вестибюль к лифту. - Да. - Я держал дверь открытой, пока она не вошла. - Вам - какой? - Третий, пожалуйста, - ответила она. - Мне тоже на третий. После секундной паузы дверь с грохотом закрылась. Серо-голубые глаза ответили мне благодарным взглядом. Я встретил этот взгляд, задержавшись не более чем на четверть секунды, говоря этим, что мне было приятно подождать, затем вежливо отвел глаза. Проклятая вежливость, подумал я. Какое прекрасное лицо! Где я видел ее в кино, по телевизору? Я не осмеливался спросить. Мы поднимались молча. Она была мне по плечо; золотые волосы вьются и подобраны под шапку цвета корицы. Одета не как киноз161


Ричард Бах

везда: выцветшая рабочая блуза под курткой от военно-морской формы, голубые джинсы, кожаные ботинки. Какое милое лицо! Она здесь на натурных съемках, подумал я. Может, она - в составе съемочной группы. Какое это было бы удовольствие - познакомиться с нею. Но она так далека... Разве это не интересно, Ричард, как бесконечно она далека? Вы стоите, разделяемые тридцатью дюймами, но нет способа преодолеть пропасть и сказать: “привет”. Если б только мы могли изобрести способ, думал я, если бы только это был мир, в котором незнакомые люди могли бы сказать друг другу: “Ты мне нравишься” и “Я бы хотел знать, кто ты”. С кодом: “Нет, спасибо”, если симпатия не окажется обоюдной. Но такой мир еще не создан. Полуминутный подъем завершился в молчании. С тихим шумом дверь открылась. - Спасибо, - сказала она. Поспешно, почти бегом, она прошла по холлу к своему номеру, открыла дверь, вошла, закрыла ее за собой, оставив меня в коридоре одного. Мне бы так хотелось, чтобы ты не уходила, думал я, заходя в свой номер, через две двери от нее. Мне бы так хотелось, чтобы тебе не нужно было убегать. Делая ход конем, я мог изменить направление угрозы на Доске, смягчить ее атаку. Преимущество было у нее, но она не выиграла, - пока еще. Конечно, думал я. N-QN5! Угроза NxP, NxR! Я сделал ход и снова наблюдал за ее глазами, любуясь красотой, удивительно невозмутимой перед моей контратакой. Через год после нашей встречи в лифте я предъявил иск режиссеру фильма по поводу сделанных им без моего одобрения изменений в сценарии. Хотя суд потребовал от него убрать некоторые худшие изменения, я едва мог удержаться, чтобы не крушить мебель, когда обсуждал с ним этот вопрос. Необходимо было найти посредника, через которого каждый из нас мог бы говорить. Посредником оказалась актриса Лесли Парриш, женщина, которая поднималась вместе со мной из вестибюля на третий этаж. Рейдж таял, разговаривая с ней. Она была спокойна и рассудительна, - я ей сразу доверился. На сей раз в Голливуде хотели экранизировать мою последнюю книгу. Я поклялся, что скорее готов увидеть повесть сожженной, чем позволить исковеркать ее в экранном варианте. Если это должно было осуществиться, то не будет ли лучше сделать это моей собственной компании? Лесли была единственным человеком, которому я доверял в Голливуде, и я вылетел в Лос-Анжелес переговорить с нею еще раз. На приставном столике в ее офисе стояла шахматная доска. Шахматы для офиса - это чаще всего каприз дизайнеров, - созданные прихотливой фантазией ферзи, слоны, пешки разбросаны наобум по доске. Это были деревянные шахматы с 3,5-дюймовым королем на 14-дюймовой доске, развернутой углом к правой руке игрока, и с обращенными вперед фигурами коней. - Сыграем партию?- спросил я, когда встреча подошла к концу. Я не был лучшим игроком в городе, но не был и плохим. Я играл с семи лет и был довольно самонадеян за шахматной доской. Она взглянула на часы. “О’кей”, - сказала она. Ее победа ошеломила меня. То, как она выиграла, рисунок ее мыслей на шахматном доске вновь и вновь очаровывали меня. Во время следующей встречи мы играли на две лучшие партии из трех. В следующем месяце мы создали корпорацию. Она усадила меня за решение вопроса о том, как сделать фильм с наименьшей вероятностью провала, и мы сыграли на шесть лучших партий из одиннадцати. После этого не требовалось встреч. Я бы примчался в своем новоприобретенном самолете, 8-тонном реактивном, бывшей собственностью ВВС, из Флориды 162


Мост через вечность

в Лос-Анжелес, чтобы провести с Лесли день за игрой в шахматы. Наши партой стали менее состязательными, допускался разговор, на столе - печенье и молоко. - Ричард, вы зверь, - нахмурившись, она склонилась над фигурами. На ее части доски ситуация была угрожающей. - Да, - ответил я самодовольно. - Я умный зверь. - Только... шах конем, - произнесла она, - и шах слоном, и защищайте ферзя! Прелестный ход, не правда ли? Кровь отхлынула у меня от лица. Шах, - я ожидал его, ферзь был сюрпризом. - Действительно прелестный, - сказал я, подстегиваемый годами тренировок на случай непредвиденной ситуации. Вот те на... Х-м... Ход найти можно и очень симпатичный. Но я ускользну, как тень. Зверь, г-жа Парриш, этак, словно тень, ускользнет... Иногда зверь выкручивался, иной раз его отправляли в загон и наносили полное поражение только затем, чтобы позже подать кусочек пряника; и новая ого попытка увлечь ее в свои силки. Какая странная алхимия наших отношений! Я предполагал, что у нее есть множество мужчин для романов, так же, как у меня - женщин. Предположения было достаточно: никто из нас не любопытствовал, каждый с глубочайшим уважением относился к личной жизни другого. Как-то посреди партии она сказала: “Сегодня в Академии - фильм, который мне надо посмотреть. Режиссер был бы доволен. Пойдемте со мной?” - С удовольствием, - рассеянно ответил я, занятый ведением обороны в ответ на атаку в сторону короля. Я никогда не бывал в театре Академии (*). Я ощущал некий романтический ореол, проезжая мимо здания. И вот я был внутри, на новом фильме со множеством кинозвезд. Как странно, думал я, моя простая летная жизнь вдруг оказалась тесно связанной с миром Голливуда, - благодаря книге и другу, который почти всегда меня побеждает в любимой игре. После фильма, когда сквозь сумерки она вела машину на восток, к проспекту Санта Моники, меня внезапно осенило вдохновение: - Лесли, не хотите ли... Молчание было таким мучительным. - Лесли, не хотите ли... хот-фадж (**) с мороженым? Она отшатнулась. - Горячего... чего? - Горячего... мороженого. И партию в шахматы? - Какая нелепая мысль! - ответила она. - Мороженое, я имею в виду. Вы не заметили, что я сижу на крупах, сырых овощах и йогурте и даже печенье только изредка во время партии в шахматы? - Заметил. Поэтому вам нужно свежее мороженое. Как давно вы его ели? Только честно. Если это было на прошлой неделе, так и скажите - на прошлой неделе. - На прошлой неделе? В прошлом году! Похоже на то, что я ем мороженое? Посмотрите на меня! * Akadenly of Motion Picture Art & sciences ** Фадж - мягкие конфеты, обычно приготовленные из сахара, молока, масла и шоколада, которые смешивают и варят определенным образом, а потом взбивают до консистенции густого крема (Вебстер),Англ. А hol fudge sundae.

163


Ричард Бах

Впервые я посмотрел. Я откинулся на сиденье; я был поражен, обнаружив то, что самый тупой мужчина замечал сразу, - передо мной была чрезвычайно привлекательная женщина, и мысль творца, создавшего совершенное лицо, в полной гармонии с ним создала и тело. За эти месяцы моего знакомства с ней я видел очаровательную бестелесную фею, ум, в котором были танцевальные па, справочник по кинопродукции, классическая музыка, политика, балет. - Ну что? Можно сказать, что я питаюсь мороженым? - Восхитительно! Нельзя сказать! Это определенно НЕ такое тело, какое бывает от мороженого! - Позвольте вас заверить... - Я сгорал от смущения. Какая глупость, - подумал я, взрослому мужчине... Ричард, смени-ка тему поскорее! - Одно маленькое мороженое, - поспешно сказал я, - не повредит; это было бы счастье. Если вы сможете там свернуть, мы бы получили прямо в руки, горячее, маленькое, прямо сейчас... Она посмотрела на меня и улыбнулась, давая понять, что наша дружба осталась невредимой; она поняла, что я впервые обратил внимание на ее тело, и она не возражала. Но ее мужчины, подумал я, возразили бы наверняка, и это создало бы проблемы. Без обсуждений, не произнеся ни слова, я выбросил мысли о ее теле из головы. Для романа у меня была великолепная женщина; чтобы иметь друга и партнера по бизнесу, мне нужно было поддерживать отношения с такой Лесли Парриш, какой она и была со мной. Тринадцать

- Это не конец света, - спокойно сказал Стэн еще до того, как я сел по другую сторону его стола. - Это то, что у нас называется небольшая потеря. Товарная биржа Западного побережья вчера потерпела крах. Они застрахованы на случай банкротства. Ты потерял немного денег. Мой финансовый менеджер всегда имел заниженные данные, потому, как только он это произнес, мои губы сжались. - Насколько “немного” мы потеряли. Стэн? - Около шестисот тысяч долларов, - ответил он, - Пятьсот девяносто с чем-то тысяч. - Совсем? - О, позже ты должен получить по несколько центов на доллар согласно решению отдела по делам о несостоятельности, - сказал он. - Но я бы считал их потерянными. Я сглотнул. - Хорошо, что есть другие вложения. Как дела в торговой палате в Чикаго? - Там у тебя тоже есть определенные потери. Я уверен, временные. У тебя сейчас самый длинный ряд убытков, который мне когда-либо приходилось регистрировать. Так не может продолжаться все время, но пока ситуация не из лучших. Ты потерял около 800 тысяч долларов. Он называл большую сумму, чем та, которая у меня была! Как мог я потерять больше, чем имел? На бумаге! Он, должно быть, имеет в виду бумажные потери. Невозможно утратить больше денег, чем имеешь. Если бы я был способен что-нибудь изучить о деньгах, возможно, было бы хорошо уделить этому более пристальное внимание. Но мне пришлось бы учиться на протяжении месяцев; обращение с деньгами - это не полеты, это удушающе тоскливое дело; трудно разобрался даже в схемах. - Все не так плохо, как кажется, - сказал он. Убыток в миллион долларов сократит твои налоги до нуля; ты потерял больше этой суммы и, таким образом, ты не заплатишь ни цента подоходного налога в этом году. Но если бы у меня был выбор, я бы предпочел не терять. Я не ощутил ни злости, ни отчаяния, словно очутился 164


Мост через вечность

в комедийной ситуации, достаточно быстро повернуть стул, на котором я сидел, - и я увижу телевизионные камеры и людей в студии вместо стен этого офиса. Неизвестный писатель зарабатывает миллион и теряет его за одну ночь. Не банальна ли такая ситуация? Неужели это действительно моя жизнь? - размышлял я, пока Стан рассказывал мне обо всех этих бедах. Люди с миллионными доходами, - они всегда были кем-то еще. Я же всегда был самим собой. Я авиапилот, посредственный актер, продающий прогулки на самолете со скошенных полей. Я писатель, пишущий как можно реже, разве что - вдохновляемый слишком привлекательной идеей, чтобы оставить ее не изложенной на бумаге... Какой мне интерес иметь дело с банковским счетом на более чем сто долларов, который все равно вряд ли кому нибудь понадобится сразу? - Должен также сообщить тебе, пока ты здесь, - продолжал спокойно говорить Стэн. - Относительно вклада, который ты сделал через Тамару, - этот государственный заем под высокие проценты на развитие за рубежом? Ее клиент исчез вместе с деньгами. Там было только пятьдесят тысяч долларов, но тебе следует знать. Я но мог в это поверить. - Он ее друг, Стэн! Она доверяла ему! И он исчез? - Как говорится, и адрес не оставил. - Он внимательно посмотрел мне в лицо. - Ты доверяешь Тамаре? Вот тебе на. Пожалуйста, только не столь избитое клише! Хорошенькая женщина накалывает богатого дурака на пятьдесят тысяч. - Стэн, ты хочешь сказать, что Тамара могла что-то сделать,...? - Возможно. Мне кажется, это ее почерк на обратной стороне чека. Другое имя, но тот же почерк. - Ты шутишь. Он раскрыл папку, достал конверт и дал мне погашенный чек. На обороте была подпись Sea Кау Limited, by Wenly Smythe. Высокие стремительные прописны буквы, изящные окончания букв “у”. Увидев их на конверте, я готов был поклясться, что это было написано Тамарой. - Это может быть чей угодно почерк, - сказал я, и протянул конверт обратно через стол. Стэн ничего больше не сказал. Он был уверен, что деньги у нее. Но Тамара была в моем ведении; никакого расследования не могло быть, пока я его не потребовал. Я никогда не спрошу и никогда не скажу ей об этом ни слова. Но я никогда ей не доверюсь. - У тебя на самом деле остались кое-какие деньги, - сказал он. - И разумеется, - новые поступления, каждый месяц. После долгой полосы неудач должен произойти поворот в нашу пользу. Сейчас ты мог бы перевести оставшиеся средства в иностранную валюту. У меня есть предчувствие, что курс доллара относительно немецкой марки может упасть сейчас в любой момент, и ты смог бы за ночь вернуть себе утраченное. - Это без меня, - сказал я. - Поступай так, как будет лучше по твоему мнению, Стэн. Судя по вспышкам сигнальных огней и звону колоколов, возвещающих об опасности, мои владения, похоже, оказались атомной станцией за три минуты от катастрофы. Наконец я встал, взял с тахты свою летную куртку. 165


Ричард Бах

- Когда-нибудь мы оглянемся на все это как на отправную точку, - сказал я ему. - С этого момента дела могут идти только лучше, не так ли? Словно не услышав этого, он произнес: - Я хотел сказать тебе еще одну вещь. Это непросто. Знаешь, говорят: “Власть коррумпирует, но при абсолютной власти - и коррупция абсолютная”. И это так. Я думаю, это должно быть верно и для меня тоже. Я не знал, что он имеет в виду, но я боялся спрашивать. Его лицо было невозмутимо. Стэн продажен? Это невозможно. Я уважал его много лет, я не мог сомневаться в его честности. “Это должно быть верно и для меня” могло означает, только то, что когда-то он, должно быть, перекрыл по ошибке расходный счет. Это положение он, конечно, исправил, но тем не менее чувствует себя виноватым, обязанным сообщить мне. И, ясное дело, - если он говорит мне об этом сейчас, - он намерен не допускать впредь таких ошибок. - Ладно, Стэн. Сейчас важно выйти из этого положения. - Хорошо, - ответил он. Я забыл об этом разговоре. Оставшимися деньгами распоряжался Стэн и люди, которых он знал и которым доверял, - мы им хорошо платили за услуги. Хотелось ли им бросить все эти сложные денежные дела, запустить их куда-нибудь в небо? Конечно, нет, особенно сейчас, когда все шло не так плохо. Неудачи случаются со всеми, но мои менеджеры хорошо соображают, - думал я, скоро найдут решение быстро и правильно. Четырнадцать

- Здесь реактивный Один Пять Пять Икс-рей, - сказал я, нажав на кнопку выхода в эфир, - я снижаюсь для посадки с уровня три-пять-ноль на уровень, два-семь-ноль. Я смотрел поверх своей кислородной маски с высоты семи миль на пустыни Южной Калифорнии, инспектируя голубизну неба внизу с помощью длительной замедленной бочки. Фактически я летел на запад, чтобы провести беседу в университете Лос-Анжелеса, которая должна была продолжаться целый день. Я был рад, однако, что в запасе было еще несколько дней. - Внимание, Роджор Пять Пять Икс, - ответил центр в Лос-Анжелесе. - Есть свободное место на высоте два-пять-ноль. Снижайтесь медленнее. Снижение со скоростью четыреста миль в час не казалось мне слишком быстрым. Я хотел посадить свой аппарат и повилаться с Лесли скорее, чем мог позволить самолет. - Внимание, Пять Пять Икс, вы снизились до ноль-шесть-тысяча. Я подтвердил это и направил нос своего самолета в сторону земли еще быстрее. Стрелка измерителя высоты устремилась вниз. - Пять Пять Икс-рей находится на высоте один-восемь-ноль, - сказал я, - прекращаю передачу. - Роджер Пять Икс, вы прекратили передачу на высоте ноль-пять. Земля желает вам удачной посадки! Следы от кислородной маски еще не сошли с моего лица, когда я постучал в дверь ее дома на окраине Беверли-Хиллз. Я нажал на кнопку дверного звонка. Музыка стала тише. И вот она выходит, глаза сияют, как свет солнца на морской волне, звучит радостное приветствие. Ни одного прикосновения, никаких рукопожатии, и ни один из нас не подумал, что это странно. 166


Мост через вечность

- У меня есть для тебя сюрприз, - сказала она, таинственно улыбнувшись, при упоминании о нем. - Лесли, я ненавижу сюрпризы. Извини, что я никогда не говорил тебе об этом, но я полностью и всецело ненавижу сюрпризы, даже если это подарки. Все, что мне нужно, я покупаю сам. Если у меня чего-то нет, - значит оно мне не нужно. Так что, по определению, сказал я ей ловко и решительно, - когда ты делаешь, мне подарок, ты даешь мне то, чего я не хочу. Поэтому ты не обидишься, если я верну его, правда? Она пошла на кухню. Ее волосы легко рассыпались no плечам и вниз по спине. Навстречу ей важной походкой вышел ее старый кот, очевидно, считая, что пришло время ужинать. - Еще рано, - скачала она ласково. - Ужинов пушистостям пока не дают. - Меня удивляет, что ты еще не купил себе этого, - сказала она, оборачиваясь ко мне и улыбаясь, чтобы показать, что я не обидел ее. - Тебе явно следовало купить себе это, но если тебе не понравится, можешь, выбросить. Вот. Подарок был без упаковки. Это была обычная большая чашка из магазина дешевой распродажи, из самого дешевого магазина, и внутри нее был нарисован поросенок. - Лесли! Если бы я это увидел, я бы сразу купил! Это сногсшибательно! Что это за прекрасная... штука? - Я знала, что тебе понравится! Это чашка для поросенка. А вот... ложечка для поросенка! - И сразу у меня в руке - восьмидесятивосьмицентовая столовая ложка с портретом какой-то анонимной свиной морды. - А если ты заглянешь в холодильник... Я быстро открыл толстую дверцу и увидел, что там стоит двухгаллонный барабан сливочного мороженого и банка объемом в кварту, на которой написано “FUDGE FOR НОТ”. Обе емкости были запечатаны и перевязаны красными ленточками. Холодный туман медленно плыл вниз с цилиндра и неторопливо, как в замедленном фильме, опускался к полу. - Лесли! - Что, поросенок? - Ты... я... Ты хочешь сказать, что... Она засмеялась, как от того, что затеяла такой забавный розыгрыш, так и от звуков, которые издавал мой ум, когда его колесики проскальзывали по льду. Я стал защищаться не от подарка, а от непредсказуемости того, что она, питавшаяся только зернышками и салатом, поставит в свой хололильник такие экстравагантные сласти лишь, для того, чтобы посмотреть, как я наткнусь на них и потеряю дар речи. Я вытащил цилиндр из холодильника на кухонный стол и открыл крышку. Полный до краев. Мороженое, посыпанное шоколадной крошкой. - Надеюсь, что ложка для тебя найдется, - сказал я строго, погружая свою ложку для поросенка в густую массу. - Ты совершила немыслимый поступок, но сейчас все позади, и нам нечего делать - придется избавиться от улик. Вот тебе. Ешь. Она достала маленькую ложечку из выдвижного ящика. - А хот-фаджа не хочешь? Разве он тебе больше не нравится? - Я просто обожаю его. Но думаю, что после сегодняшнего застолья ни ты, ни я не захотим больше слышать, слово “хот-фадж” до конца жизни. 167


Ричард Бах

Никто не способен сделать ничего такого, что бы было для него не характерно, думал я, накладывая ложкой куски фаджа на сковородку, чтобы нагреть его. Может ли быть так, чтобы для нее была характерна непредсказуемость? Как я был глуп, когда думал, что знаю ее! Я повернулся, а она смотрела на меня с ложечкой в руке и улыбалась. - Действительно ли ты умеешь ходить но воде? - спросила она. - Так, как ты ходил в книге с Дональдом Шимодой? - Конечно. И ты тоже можешь. Я и сам еще не делал этого в этом пространстве-времени. Точнее, в том, что я считаю этим пространством-временем. Видишь, вопрос становится все более запутанным. Hо я работаю над ним постоянно. Я помешал фадж, который окружил мою ложку одной сплошной массой в полфунта весом. - Ты выходила когда-нибудь из тела? Она даже не моргнула, услышав мой вопрос, и не потребовала от меня объяснений. - Дважды. Однажлы в Мексике. А однажды - в Долине Смерти, на вершине холма ночью под звездным небом. Я наклонилась назад, чтобы посмотреть, и свалилась вверх, оказавшись, среди звезд... - Вдруг у нее на глаза появились слезы. Я тихо сказал: - Ты помнишь, как легко было, когда ты была свободной от тела среди звезд, как там все естественно, просто, правильно, реально-как-по-возвращении-домой? - Да. - Когда ходишь по воде, чувствуешь себя точно так же. Это сила, которая у нас... это одно из проявлений силы, которая у нас есть. Все легко и естественно. Нам следует усердно заниматься и остерегаться использовать эту силу, а то ограничения земной жизни станут совсем запутанными и выйдут из-под контроля, и мы не сможем больше ничему научиться. Наша беда в том, что так мы привыкли говорить себе, что мы привыкли говорить себе, что мы не будем пользоваться нашей реальной силой, что теперь, мы думаем, что не можем этого делать. Когда я был там с Шимодой, никто не задавал никаких вопросов. Когда его не оказалось рядом, я прекратил занятия. Я считаю, что даже небольшие достижения в этом деле уже очень много значат. - Как хот-фадж. Я пристально посмотрел на нее. Она насмехается надо мной? Шоколад начал пузыриться в сковородке. - Нет. Хот-фадж значит не так много, как усвоение основных принципов духовной реальности. Хот-фадж ЗДЕСЬ! Хот-фадж не угрожает нашему удобному мировоззрению. Хот-фадж СЕЙЧАС! Ты уже готова для хот-фаджа? - Только самую маленькую капельку, - сказала она. К тому времени, когда мы покончили с нашим десертом, было уже поздно и нам пришлось, стоять в очереди длиной в два квартала, чтобы купить себе билеты в кино. Дул ветер с моря, вечер был прохладным и, не желая, чтобы она замерзла, я обнял ее. - Спасибо, - сказала она. - Я не ожидала, что мы будем стоять на улице так долго. Тебе не холодно? - Нет, - ответил я, - совсем не холодно. Мы заговорили о фильме, который собирались посмотреть.Она больше говорила, а я слушал,на что обратить внимание в этом фильме,как определить то место, где было угрохано 168


Мост через вечность

больше всего денег, и те сцены, на которых сэкономили. Она не любила, когда деньгами разбрасываются. В очереди мы также начали разговаривать и о другом. - Легко ли быть актрисой, Лесли? Я никогда не спрашивал ни у одной из них об этом, но всегда желал узнать. - А! Мэри Кинозвезда?- спросила она, посмеиваясь, над своими словами. - Действительно ли тебя это интересует? - Да. Для меня действительно загадка, что это за жизнь. - Когда как. Иногда это прекрасно - когда хороший сценарий и хорошие люди, и они по-настоящему хотят сделать что-то стоящее. Но это редкий случай. Все остальное - просто труд. Но боюсь, что большая его часть не делает вклада я общечеловеческий прогресс. - Она вопросительно взглянула на меня. - Разве ты не знаешь, на что это похоже? Разве ты никогда не участвовал в съемках? - Только вне помещений, на открытой местности. Но на сцене никогда. - В следующий раз, когда я буду сниматься, ты придешь, чтобы посмотреть? - Конечно, приду! Спасибо! Как много всего у нее можно узнать, думал я. Все, чему она научилась, когда стала знаменитостью... изменило ли оно ее, испортило ли, заставило ли окружать себя стенами тоже? Вокруг нее чувствовалось какое-то поле уверенности, ее положительное отношение к жизни было притягивающим, неуловимо привлекательным. Она стояла на той вершине, которая была видна мне лишь издали; она видела свет, она знала секрет, который никогда не был мне доступен. - Но ты мне не ответила, - скачал я. - Помимо съемок фильмов - какова твоя жизнь, как ты себя чувствуешь в качестве Мери Кинозвезды? Она взглянула на меня, некоторое время поколебавшись, а затем решила, что мне можно доверять. - Вначале это захватывающе. Ты думаешь, что ты отличаешься от других, что в тебе есть что-то особенное, и это даже может быть правдой. Затем ты вспоминаешь, что ты такой же человек, каким был всегда; единственное отличие в том, что внезапно твой фильм начинают смотреть везде, о тебе пишут статьи, где рассказывают, кто ты, что говоришь, и куда отправишься вскоре, и люди останавливаются на улицах, чтобы посмотреть, на тебя. Ты теперь знаменитость. Пожалуй, точнее будет сказать, что ты оказываешься в центре внимания. И говоришь себе: Я не заслуживаю такого внимания! Она подумала и добавила: - И дело не в том, что люди превращают тебя в знаменитость. Это что-то другое. Это то, что ты символизируешь для них. Когда разговор становится важным, пробегает волна возбуждения, и мы ощущаем быстрый рост новых сил. Слушай внимательно, Ричард, она права! - Другие люди думают, что знают, кто ты: слава, секс, деньги, власть, любовь. Все это может быть сновидением газетчика, которое не имеет к тебе никакого отношения. Может быть, это нечто, что тебе совсем не нравится, но это то, что они думают о тебе. Люди бросаются к тебе со всех сторон, они думают, что получат все это, если прикоснутся к тебе. Это пугает, и ты возводишь вокруг себя стены, толстые стеклянные стены, и в то же время ты пытаешься думать, пытаешься не падать духом. Ты знаешь, кто ты внутри, но люди снаружи видят что-то другое. Ты можешь сделать выбор в пользу образа, но тогда ты отказываешься от себя какой ты есть, или же ты продолжаешь быть собой, но чувствуешь, что твой образ 169


Ричард Бах

становится фальшивым. И еще ты можешь выйти из игры. Я думала, если быть кинозвездой так великолепно, почему в Городе Знаменитостей живет столько пьяниц и наркоманов, почему там так много разводов и самоубийств? - Она взглянула на меня открыто, беззащитно. И я решила, что игра не стоит свеч. Я уже почти полностью прекратила сниматься. Мне захотелось обнять и прижать ее к себе за то, что она была так откровенна со мной. - Ты - Знаменитый Автор. - сказала она. - Ты тоже так себя чувствуешь? Имеет ли это какой-то смысл для тебя? - Очень большой. Мне совсем невредно было бы побольше узнать обо всей этой дряни. Газеты, например, они с тобой так поступали? Печатали то, что ты никогда не говорила? Она засмеялась. - Не только то, что я никогда не говорила, но и то, что я никогда не думала, чему никогда не верила и чего никогда бы не подумала делать. Однажды обо мне напечатали фиктивную историю, с прямой речью, где все “дословно”. И все выдумка. Я никогда не встречалась, с этим репортером... он даже никогда не звонил мне. И вот, пожалуйста, напечатали! И ты молишься, чтобы зрители не поверили тому, что пишут о тебе в таких газетах. - Со мной так не бывало, у меня есть теория. - Какая теория? - спросила она. Я рассказал ей о том, что знаменитости являются примером для всех нас, подвергаясь в мире всевозможным испытаниям. Моя теория не прозвучала так убедительно, как то, что сказала она. Она наклонила голову ко мне и улыбнулась. Когда солнце зашло, я заметил, что ее глаза изменили свой оттенок и приобрели цвет лунного света на морской волне. - Хорошая у тебя теория, о примерах, - сказала она. - Но ведь каждый человек является примером, разве не так? Разве каждый не воплощает в себе то, что он думает, все те решения, которые он принял до этого времени? - Правда. Однако я не знаю ничего об обычном человеке; такие люди ничего не значат для меня до тех пор, пока я не встречусь с ними лично, или не прочитаю о них, или не увижу их на экране. Когда-то по телевизору была передача о каком-то ученом, который проводит исследования, почему скрипка звучит так, как она звучит. Я подумал сначала, зачем все это нужно миру? Когда миллионы людей умирают от голода, кому нужны исследования звуков скрипки? Но затем я изменил свое мнение. Миру нужны примеры людей, которые живут интересной жизнью, проводят исследования и меняют характер современной музыки. Что делают со своими жизнями те люди, которые не страдают от бедности, не пали жертвой преступного мира или войны? Мы должны знать людей, которые сделали в жизни такой выбор, какой мы тоже можем сделать, чтобы стать людьми но праву. В противном случае у нас может быть вся пища в мире, но зачем она нам? Нам нужны модели! Мы любим их! Как ты думаешь? - Наверное, так же, - сказала она. - Но мне не нравится это слово, модель. - Почему?- спросил я, и сразу же понял сам. - Ты была когда-то моделью? - В Нью-Йорке, - ответила она так, будто это был постыдный секрет. - А что в этом плохого? Модель - это общественный пример особой красоты! - Это-то и плохо. Трудно соответствовать такому уровню в жизни. Это пугает Мэри Кинозвезду. - Почему? Чего она боится? 170


Мост через вечность

- Мэри стала актрисой, потому что в студии решили, что она хороша собой. И с тех пор она боится, что миру станет известно, что она не так уж красива и никогда не была красивой. Быть моделью довольно непрестижно. Когда ты называешь ее общественным примером красоты, это ухудшает ее репутацию. - Но Лесли, ведь ты действительно прекрасна! - Я покраснел. - Я имею в виду, что ни у кого не может быть сомнений в том, что ты... что ты... очень привлекательна... - Спасибо, но то, что ты говоришь, не относится к делу. Что бы ты ей ни говорил, Мэри считает, что красота - это образ, который другие создают для нее. И она находится в плену у этого образа. Даже когда она идет за продуктами, она должна выглядеть идеально - вот что это значит. Если что-то будет не так, найдется кто-то, кто узнает ее, и скажет своим друзьям: “нам нужно получше присмотреться к ней! Она даже наполовину не так красива, как о ней думают!” И тогда все разочаруются в Мэри. - Она снова улыбалась, на этот раз немножко грустно. - Каждая актриса в Голливуде, каждая красивая женщина, которую я знаю, притворяется красивой и боится, что мир откроет секрет ее привлекательности рано или поздно. Это касается и меня. Я покачал головой. - Сумасшедшая. Ты совсем сумасшедшая. - Мир сходит с ума, когда речь идет о красоте. - Я думаю, что ты красива. - А я думаю, что это ты сошел с ума. Мы засмеялись, но она не шутила. - Верно ли то, - спросил я ее, - что у красивых женщин трагически складывается жизнь? - Это был вывод, который я сделал, общаясь со своей Совершенной Женщиной во многих лицах. Возможно, правильнее было бы говорить не о трагичности, а о ложности. Незавидности. Тягостности. Она немного подумала. - Если они считают, что их красота - это они сами, - сказала она, тогда они стремятся к бессмысленной жизни. Когда все зависит от того, как ты выглядишь, - ты полностью теряешь себя, глядя в зеркало, и никогда не находишь вновь. - Кажется, ты все же нашла себя. - Все, что я нашла, я нашла не благодаря красоте. - Расскажи мне. Она рассказывала, а я слушал и мое удивление переходило в восхищение. Лесли, которую она в себе нашла, была найдена не на съемочной площадке, а в антивоенном движении, комитете обозревателей, который она организовала и возглавляла. Подлинная Лесли Парриш провозглашала речи, боролась на политических митингах, выступала против американского правительства, которое поддерживало войну во Вьетнаме. Пока я летал на истребителях Военно-Воздушных сил, она организовывала антивоенные выступления на Западном Побережье. За смелость выступать против войны она подвергалась судебным преследованиям, ее травили слезоточивым газом во время демонстраций, ей угрожали расправой банды правых экстремистов. Но она продолжала деятельность, организуя все большие выступления, собирая средства у общественности. Она помогала демократически настроенным конгресс171


Ричард Бах

менам-сепараторам и новому мэру Лос-Анжелеса победить в выборах, она была делегатом на президентских собраниях. Она стала одним из основателей телеканала KVST на телестанции Лос-Анжелеса. Этот канал был льготным для беднейших меньшинств города. Она стала его президентом, когда он оказался в неблагоприятном положении. У него было много долгов, и кредиторы не желали больше ждать. Некоторые счета она оплатила своими деньгами, полученными за съемки фильмов с ее участием. В итоге канал выжил и стал процветать. Люди видели это и по всей стране заговорили о благородном начинании. Вслед за успехом пришла борьба с властью. Ее называли богатой расисткой; в нее стреляли. KVST лопнул в тот же день, когда она ушла с него. Он никогда не возродился вновь. - Даже теперь, - сказала она мне, - я не могу спокойно смотреть на пустой экран телевизора по каналу номер шестьдесят восемь. Мэри Кинозвезда оплатила путь до Лесли Парриш. Убежденный борец за справедливость и перестройщик миров, Лесли ходила в одиночку на вечерние политические митинги в тех частях города, куда у меня не хватило бы смелости пойти даже средь бела дня. Она участвовала в пикетировании вместе с рабочими, ходила с ними на демонстрации, собирала для них средства. Она - сторонник ненасильственного сопротивления - посвятила себя самым яростным баталиям в современной Америке. Она отказывалась играть в фильмах эротические сцены. - Я не буду сидеть в своей гостиной в обнаженном виде вместе со своими друзьями в воскресенье вечером. Почему я должна это делать с группой незнакомцев на съемочной площадке? С моей точки зрения, если бы я согласилась на нечто столь для меня противоестественное, это была бы проституция. Когда каждая роль в фильмах стала требовать участия в эротических сценах, она отказалась от карьеры актрисы и перешла на телевидение. Я слушал ее так, будто это был невинный фавн, которого я ветретил на поляне и который, тем не менее, вырос на самом дне преисподней. - Однажды в Торрансе была манифестация, мирная манифестация, - рассказывала она. Она была запланирована, и мы получили разрешение на ее проведение. За несколько дней мы получили предупреждение от экстремистов из правого крыла, что они убьют одного из наших лидеров, если мы отважимся выйти. Было уже слишком поздно, чтоб отменить... - Отменить, никогда не поздно! - воскликнул я. - Зачем вам это?! - Слишком много людей уже собралось, и кого можно было оповестить в последний момент? И к тому же, если только несколько человек выйдут на митинг, тогда экстремистам будет легко совершить убийство, не так ли? Поэтому мы позвали репортеров, телевизионщиков. Мы сказали им, чтобы они пришли и посмотрели как нас убивают в Торрансе! Затем манифестация началась; мы окружили со всех сторон человека, которого они собирались убить; мы шли с ним рука об руку. Им пришлось, бы перестрелять всех, чтобы добраться до него. - Так они стреляли? - Нет. Убийство одного из нас перед телекамерой, мне кажется, не входило в их планы. Она вздохнула, припомнив все это. - Это были плохие времена, не так ли? Я не знал, что ей сказать,. В этот момент мы стояли в очереди за билетами, и я обнимал своими руками редкого человека в моей жизни - человека, который восхищал меня. Я, ко172


Мост через вечность

торый всегда уходил от столкновений, потерял дар речи, осознавая контраст между нами. Если другие желают воевать, погибать на войне или выступать против войны, считал я, то в этом проявляется их свобода выбора. Для меня имеет значение лишь один мир - субъективный мир человека, который каждый создает для себя сам. Я бы скорее начал по-другому истолковывать историческое прошлое, но не стал бы политиком, не стал бы убеждать людей писать письма, голосовать, выступать или делать то, к чему они сами не чувствуют расположенности. Она так сильно отличалась от меня. Откуда же это благоговейное уважение по отношению к ней? -Ты думаешь о чем-то важном, - сказала она мне серьезным тоном. - Да. Ты права. Ты полностью права. - Я так хорошо понял ее в этот момент она мне так сильно понравилась, что я сказал ей все, что думал. - Я подумал, что именно это различие между нами делает тебя моим лучшим другом. - Да? - У нас очень мало общего - шахматы, хот-фадж, фильм, который мы хотим посмотреть и в то же время мы так сильно отличаемся во всех других отношениях, что ты не кажешься мне такой опасной, как другие женщины. У них часто есть надежда выйти замуж. Но для меня одного брака уже достаточно. Никогда больше. Очередь медленно ползла вперед. Мы будем в зале не раньше, чем через двадцать минут. - Все это относится и ко мне, - скачала она и засмеялась. - Я не хочу показаться тебе опасной, но это еще одна наша общая черта. Я уже давно разведена. Едва ли я вообще встречалась с кем-то до свадьбы, поэтому, когда я получила развод, я начала встречаться, встречаться, встречаться! Но ведь так невозможно узнать человека, как ты думаешь.? Мы можем отчасти узнать его, думал я, но лучше было послушать, что она думает об этом. - Встречалась с некоторыми из самых выдающихся, самых пресловутых, знаменитых людей этого мира. - сказала она, - но никто из них не сделал меня счастливой. Большинство из них подкатывают к твоей двери в машине, которая больше, чем твой дом. Они одеваются изысканно, они едут с тобой в фешемебельный ресторан, где все собравшиеся - знаменитости. Затем ты получаешь фотографию и видишь, что все выглядит так пышно, весело и изысканно! Я продолжала думать, что лучше мне ходить в хороший, а не в фешенебельный ресторан, носить ту одежду, которая мне нравится, а не ту, которую модельеры считают в этот год последним криком моды. А чаще всего я бы предпочла спокойно побеседовать или прогуляться в лесу. Мне кажется, что это другая система ценностей. Мы должны иметь дело с той валютой, которая представляет для нас ценность, - продолжила она, - в противном случае любой успех в этом мире не покажется нам удовлетворительным, не принесет счастья. Если кто-то пообещает, что тебе заплатят миллион скрунчей за то, что ты перейдешь через улицу, а скрунчи не представляют для тебя никакой ценности, - ты будешь, переходить через улицу? А если тебе пообещают сто миллионов скрунчей, что тогда? Я чувствовала такое отношение к большей части того, что высоко ценилось, в Голливуде, будто я имею дело со скрунчами. У меня было все, чего требовало мое положение, но я чувствовала себя как-бы в пустоте. Казалось, что я не могу уделять много внимания всему, что меня окружало. Зачем это все, если это лишь скрунчи? - спрашивала я себя. А между тем я боялась, что если буду продолжать 173


Ричард Бах

встречи, то рано или поздно я сорву банк стоимостью в миллион скрунчей. - Как это могло случиться? - Если бы я вышла замуж за мистера Выдающегося, я бы до конца жизни носила изысканную одежду, была бы хозяйкой дома для выдающихся людей на аристократических застольях в его кругу. Он бы стал моей гордостью, а я - его завоеванием. Вскоре бы мы стали жаловаться, что наш брак утратил всякий смысл, что мы не так близки друг другу, как, нам следовало бы быть - когда о смысле и близости говорить было бы уже слишком поздно. Я очень ценю две вещи - душевную близость и способность доставлять радость. Кажется, их нет в списке ни одного другого человека. Я чувствовала себя как чужой человек в чужой стране, и решила, что лучше мне не выходить замуж за туземцев. Я отказалась еще от одной вещи. От встреч. А сейчас... - скачала она, - хочешь узнать секрет? - Скажи. - Сейчас: я бы предпочла быть со своим другом Ричардом, чем встречаться с кем угодно другим! - Аууу... - сказал я. Я обнял ее за это, неловко обнял одной рукой. Лесли была уникумом в моей жизни: красивая сестра, кому я доверял и кем восхищался, с которой я проводил ночь за ночью за шахматной доской, но ни одной минуты в постели. Я рассказал ей о своей совершенной женщине, как хорошо эта идея работает. Я чувствовал, что она не согласна, но слушает с интересом. Прежде чем она успела ответить, мы уже были в кинотеатре. В фойе, где уже не было холодно, я перестал обнимать ее и не прикасался к ней больше. Фильм, который мы увидели в этот вечер, нам суждено было посмотреть еще одиннадцать раз до конца этого года. В этом фильме было большое, пушистое, голубоглазое существо с другой планеты, которое попало к нам в результате крушения космического корабля. Это существо называлось вуки. Мы полюбили его так, будто мы сами были двумя вуки, а на экране видели своего представителя. В следующий раз, когда я прилетел в Лос-Анжелес, Лесли встретила меня в аэропорту. Когда я вылез из кабины, она вручила мне коробку, перевязанную ленточкой с бантиком. - Я знаю, что ты не любишь подарков, - сказался она, - поэтому я принесла тебе это. - Я никогда не делаю тебе подарков, - прохрипел я польщенно. - Это мой тебе подарок: никогда не делать тебе подарков. Почему?... - Открой коробку, - попросила она. - Хорошо, еще один раз. Я открою ее, но... - Открывай же, - сказала она нетерпеливо. Подарком оказалась, эластичная и пушистая маска вуки, которая надевалась на голову и доходила до шеи. В ней были сделаны дырки для глаз, а зубы были отчасти обнажены полное подобие героя нашего любимого фильма. - Лесли! - воскликнул я. Маска мне очень понравилась. - Теперь ты сможешь позабавить всех своих подруг своим мягким пушистым лицом. Надень ее. - Ты хочешь, чтобы я прямо здесь на аэродроме у всех на виду?... - Да, надень! Для меня. Надень ее. 174


Мост через вечность

Под влиянием ее обаяния весь мой лед растаял. Я надел маску, чтобы позабавиться, немножко порычал, как вуки, а она смеялась до слез. Я тоже смеялся под маской и думал о том, как много она для меня значит. - Пошли, вуки, - сказала она, вытирая слезы и внезапно взяв меня за руку. - Мы можем опоздать. Верная своему обещанию, она поехала со мной из аэропорта в киностудию MGM, где заканчивались съемки фильма с ее участием. По сути я заметил, что люди с ужасом смотрят на меня в машине, и я снял маску. Для того, кто никогда не был в звуковом киносьемочном павильоне, это было похоже на приглашение в царство Запутанности, где везде проведена Запретная Черта. Кабели, стойки, операторские пульты, камеры, тележки для камер, направляющие, лестницы, подвесные леса, прожекторы... Потолок был прямо увешан огромными тяжелыми прожекторами, и я мог поклясться, что арматура над головой вот-вот не выдержит. Люди были везде, перетаскивая аппаратуру с места на место, настраивая ее или сидя в окружении разных установок, ожидая следующего звонка или светового сигнала. Она появилась из своей гримерной в золотистого цвета мантии из парчовой ткани или в чем-то похожем на мантию. Затем она проскользнула ко мне через все кабели и препятствия на полу, будто это были узоры на коврике. - Тебе хорошо видно отсюда? - Конечно. - Я корчился от взглядов всех служащих, которые следили за ней, но она, казалось, не замечала их. Я был раздражен, скован и чувствовал себя, как мустанг из прерии, который оказался в тропических джунглях, но она вела себя как дома. Мне казалось, что стоит неимоверная жара, а она выглядела отдохнувшей, свежей и сияющей. - Как тебе это удается? Как ты можешь играть роль, когда все это происходит вокруг, когда все мы смотрим? Я думал, что исполнение роли - это что-то уединенное, каким-то образом... - ОСТОРОЖНО! ДАЙТЕ ДОРОГУ! - Два человека волокли на сцену дерево, и если бы она не прикоснулась к моему плечу, чтобы я отошел в сторону, я бы не избежал столкновения с ветками и декорацией, на которой изображалась улица. Она посмотрела на меня и на то, что было, как мне казалось, окружающим нас хаосом. - Нам еще придется ужасно долго ждать, пока они настроят все эти специальные эффекты, - сказала она. - Надеюсь, что тебе не будет скучно. - Скучно? Это все захватывает! Как ты можешь смотреть на это спокойно? Разве ты нисколечко не волнуешься, хорошо ли сыграешь роль? Электрик на подвесных лесах над нами посмотрел вниз на Лесли и закричал сверху: - Джордж! Не правда ли, сегодня те горы хорошо видны? Какая красота! О! Здравствуйте, мисс Парриш, как дела у вас там внизу? Она посмотрела вверх и прижала рукой золотистую мантию к своей груди. - Работайте, ребята! - засмеялась она. - Или вам делать нечего? Электрик покосился на меня и покачал головой: - Это компенсация за нашу высотную работу! Она продолжила разговор со мной, как будто ничего и не произошло: - Режиссер беспокоится. Мы отстаем на полтора дня от расписания. Наверное сегодня придется работать поздно вечером, чтобы догнать график. Если ты устанешь, а я буду как раз 175


Ричард Бах

задействована в съемке в это время, возвращайся в гостиницу сам. Я тебе позвоню, когда мы закончим, если не будет очень поздно. - Сомневаюсь, чтобы я устал. Не разговаривай со мной, если я здесь тебе мешаю, если хочешь, повторить свои слова перед выходом... Она улыбнулась. - Это не проблема, - сказала она и посмотрела быстро в сторону съемочной площадки. Мне уже пора идти туда. Желаю тебе хорошо провести время. Парень, стоящий рядом с камерой, закричал: - Первая группа! Займите, пожалуйста, свои места! Почему она совсем не переживала о том, чтобы не забыть свои слова? Я чувствовал, что мне повезло, когда мне удавалось, не перечитывая много раз, заномнить те слова, которые я написал сам. Но почему она не волнуется, когда нужно помнить так много чужих слов? Начались сьемки. Сначала одна сцена, затем другая, а потом еще одна. Она ни разу не посмотрела к текст. Я чувствовал себя привидением, которое наблюдает за своими собратьями, когда видел ее игру в снимаемой драме. Она ни разу не сбилась. Когда я наблюдал за ней, мне казалось, что я вижу друга, который в то же время - незнакомец для меня. У меня былo странное теплое настроение - моя сестра сейчас находится в окружении прожекторов и камер! Изменилось ли мое отношение к ней, подумал я, когда я увидел ее здесь? Да. Здесь происходит нечто магическое. У нее есть способности и навыки, которым я никогда не мог научиться до сих пор и никогда не смогу в будущем. Если бы она не была актрисой, она бы нравилась мне не меньше. Но она оказалась актрисой, и поэтому стала еще более привлекательна для меня. Мне всегда нравилось встречаться с людьми, которые могли делать то, что было недоступно мне. Это всегда было очень увлекательно. То, что Лесли оказалась одной из таких моих знакомых, доставляло мне большое удовольствие. На следующий день в ее офисе я попросил об одном одолжении. - Можно мне воспользоваться твоим телефоном? Я хочу позвонить в общество писателей... - Пять-пять-ноль и тысяча, - скачала она с отсутствующим видом, перемещая телефон поближе ко мне и не отрывая глаз от финансовых сводок, которые поступили из Нью-Йорка. - Что это? Она посмотрела на меня. - Это телефон Общества писателей. - Откуда ты знаешь этот номер? - Гм-м. - Как ты можешь его знать? - Я знаю много номеров. - И она снова вернулась к своим бумагам. - Что это значит: “Я знаю много номеров”? - Просто я помню много телефонных номеров, - ласково ответила она. - А что если я захочу позвонить в ... Парамаунт-фильм? - спросил я с подозрением. -Четыре-шесть-три, ноль и сто. - А хороший ресторан? - “Волшебная сковородка” - довольно хороший. В нем есть зал для некурящих. Двасемь-четыре, пять-два-два-два. 176


Мост через вечность

Я взял телефонный справочник и принялся листать его. - Общество актеров, - сказал я. - Восемь-семь-шесть, три-ноль-три-ноль. - Она сказала правильно. Я начал понимать. - У тебя вчера не было текста сценария, Лесли... неужели у тебя фотографическая память? Неужели ты запомнила наизусть... весь телефонный справочник? - Нет. Это не фотографическая память, - скачала она. - Я не вижу перед собой напечатанной страницы, я просто помню. Мои руки запоминают телефонные номера. Спроси у меня какой-нибудь номер и посмотри на мои руки. Я открыл толстую книгу и перевернул несколько страниц. - Город Лос-Анжелес. Приемная мэра? - Два-три-три, один-четыре-пять-пять. Пальцы ее правой руки двигались так, будто набирала на кнопочном телефонном аппарате. Только теперь шел обратный процесс: она вспоминала цифры, а не набирала их. - Дэннис Вивер, актер. - Один из приятнейших людей в Голливуде. Его домашний телефон? - Да. - Я пообещала, что никогда никому не буду его давать. Может быть, назвать тебе вместо него номер телефона магазина здоровой пищи “Гуд лайф”, в котором работает его жена ? - Давай. - Девять-восемь-шесть, восемь-семь-пять-ноль. Я проверил номер по справочнику. Конечно, снова она была права. - Лесли! Ты пугаешь меня! - Не бойся, вуки. Это просто одна из забавных вещей, которые происходят со мной. Когда я была маленькой, я запоминала музыку и знала номерные знаки всех в городе. Когда я пришла в Голливуд, я запоминала сценарии, последовательность движений в танце, телефонные номера, расписания, разговоры и все, что угодно. Номер твоего красивого желтого самолетика N Один Пять Пять X. Номер твоего телефона в гостинице два-семь-восемь, три-тричетыре-четыре, а остановился ты в комнате номер двести восемь. Когда мы вышли из студии вчера вечером, ты сказал: “Напомни мне, чтобы я рассказал тебе о моей сестре, которая работает в шоу-бизнесе”. Я сказала: “А может, мне напомнить тебе об этом прямо сейчас?” И ты сказал: “Вполне можно и сейчас, потому что я в самом деле хочу тебе рассказать о ней”. Я сказала: “Тогда я напоминаю...” - Она прекратила вспоминать и засмеялась, видя мое удивление. - Ты смотришь, на меня так, Ричард, будто я ненормальная. - Это так и есть. Но ты мне нравишься в любом случае. - И ты мне нравишься тоже, - сказала она. Ближе к вечеру в этот день я работал над телесценарием, переделывая последние несколько страниц, и выстукивая их на леслиной пишущей машинке. Она в это время улизнула в сад, чтобы поухаживать за своими цветами. Даже сейчас, думал я, как сильно мы отличаемся друг от друг. Цветы - прелестные маленькие создания, это ясно, но уделять им столько времени, сажать их для того, чтобы они зависели от меня, который должен их поливать, подкармливать, полоть и делать все то, что для них нужно... Нет, зависимость не для меня. Я никогда не буду садовником, а она никогда не будет какой-то другой. Среди комнатных рас177


Ричард Бах

тений в ее офисе были полки с книгами, которые отражали все цвета той радуги, которой она была. Над столом были выписаны цитаты и идеи, которые нравились ей: Наша страна может поступать правильно или неправильно. КОГДА ОНА ПОСТУПАЕТ ПРАВИЛЬНО, ПОДДЕРЖИВАЙТЕ ЕЕ В ЭТОМ; КОГДА ОНА ПОСТУПАЕТ НЕПРАВИЛЬНО, ИСПРАВЛЯЙТЕ ЕЕ ОШИБКИ. (Кари Шурп) Не курить; ни здесь, ни где-нибудь еще! Гедонизм - плохое развлечение. Я опасаюсь за свою страну, когда я думаю, что Бог справедлив. (Томас Джефферсон) Предположим, что войну объявили, а никто не идет воевать. Что тогда? Последнее было ее собственным высказыванием. Она предложила его в качестве лозунга, а потом его подхватили все участники антивоенного движения, и телевидение быстро разнесло его по всему миру. Я размышлял об этих высказываниях время от времени, отрываясь от работы над своим сценарием, и понимал ее все лучше и лучше с каждым звуком, который доносился из сада, где она работала лопатой, секатором и граблями. Затем донеслось глухое шипение воды, текущей по трубам и по шлангу, когла она ласково утоляла жажду всех членов своего цветочного семейства. Она знала и любила каждый отдельный цветок. Она от меня отличается, отличается, отличается, твердил я про себя, заканчивая последний абзац, но, Боже мой, я восхищаюсь, этой женщиной! Был ли у меня когда-либо такой друг, как она, даже если учесть все наши различия? Я встал, потянулся и вышел через кухню и боковую дверь в ее сад. Поливая цветочные клумбы, она стояла спиной ко мне. Ее волосы были на время работы собраны на затылке. Она тихо пела, обращаясь к своему коту. Ты мои котик о, да! - Ты мои пушистик, моя звездочка, Когда уходишь, не ходи далеко... Ее коту, по всей видимости, песенка очень нравилась, и это был слишком интимный момент, чтобы я мог долго стоять незамеченным. Поэтому я заговорил так, будто только что подошел. - Как дела у твоих цветов? Она быстро развернулась в мою сторону со шлангом в руке. В ее голубых, с чайное блюдце глачах был испуг, потому что она оказалась, не одна в своем уединенном саду. Разбрызгиватель на конце шланга был направлен на высоту груди, но был настроен так, что вода лилась конусом, который имел в диаметре несколько футов и доставал мне от пояса до шеи. Никто из нас не сказал ни слова и не пошевелился, когда вода из шланга лилась прямо на меня, будто я был горящим манекеном. Она оцепенела от страха. Сначала от моих неожиданных слов, а затем от вида того, что вода сделала с моим пиджаком и рубашкой. Я стоял, не двигаясь, потому что мне казалось неприличным кричать или убегать, и потому, что я надеялся, что вскоре она наконец решит направить струю в каком-то другом направлении и не поливать больше из нее прямой наводкой мой городской костюм. Эта сцена так ясно запечатлелась в памяти, будто у нее в руках было смертельное оружие... солнечный свет, сад, окружающий нас, огромное удивление у нее в глазах, будто в ее цветочный рассадник ворвался полярный медведь, и шланг был ее единственной защитой. Если я буду поливать довольно долго полярного медведя водой из шланга, должно быть, думала она, он наверное развернется и убежит. Я не чувствовал, что похож на полярного медведя в чем-то, кроме того, что меня поливают струей ледяной воды, и одежда на мне постепенно промокает. Я увидел, наконец, как она ужаснулась, поняв, что сделала с тем, кто не был полярным медведем, а был ее другом по бизнесу, приехавшим погостить к ней в дом. Хотя 178


Мост через вечность

она все еще по-прежнему неподвижно стояла, способность контролировать разбрызгиватель вернулась к ней, и она медленно отвела льющуюся воду в сторону. - Лесли! - сказал я в тишине под звук стекающей воды, - я только хотел... И вдруг она залилась смехом. В ее глазах была безудержная веселость, все еще затуманенная предшествовавшим шоком - они умоляли о прощении. Смеясь и рыдая, она упала в мои объятия, прижимаясь к пиджаку, из карманов которого вытекала вода. Пятнадцать

- Сегодня звонила Кэтти из Флориды, - сообщила Лесли, расставляя по местам свой шахматный народец и готовя его к очередному поединку. - Она ревнует? - Ни в коем случае. При знакомстве с какой-либо женщиной я договариваюсь с ней об отсутствии ревности. Я ощущал внутреннее недовольство. Для верной расстановки фигур я все еще вынужден бурчать себе под нос фразу: “Королеве-ее-собственный-цвет”. И это после стольких лет игры в шахматы. - Она хотела узнать, есть ли у тебя, кроме меня, какие-нибудь особые приятельницы здесь, в Лос-Анжелесе, поскольку за последнее время ты приезжал сюда слишком часто. - Да ну, перестань, - не верилось мне. - Ты шутишь. - Честное слово. - И что ты, ей ответила? - Я успокоила ее. Я сказала ей, что когда ты здесь, то не бываешь с кем-попало и проводишь все время со мной. Мне кажется, ей стало лучше. Но, может быть, тебе следовало бы еще раз договориться с ней об отсутствии ревности, так, на всяким случай. Она на минуту оторвалась от доски, чтобы взглянуть на коллекцию своих музыкальных записей. - У меня есть Первый концерт Брамса в исполнении Озавы, Орманди и Мехты. Что ты предпочитаешь? - Что-нибудь наиболее отвлекающее тебя от шахмат. Мгновение поразмыслив, она выбрала кассету и вставила ее в свою замысловатую аппаратуру. - Вдохновляюще, - уточнила она. - Чтобы отвлекаться, у меня есть, другие записи. С первого же хода игра приобрела напряженный характер и длилась уже полчаса. Она только вот-вот дочитала Современные принципы шахматного дебюта, которые стерли бы меня порошок, если бы двумя днями ранее я не покончил с Шахматными ловушками, капканами, тупиками. Мы играли приблизительно на равных, затем с моей стороны последовал блестящий ход, и равновесие покачнулось. Насколько я мог видеть, любой ее ход, кроме одного, гарантировал мой успех. Единственным спасением для нее оказался бы ход пешкой для прикрытия клетки, вокруг которой я выстроил свою тонкую стратегию. Без этой самой клетки мои усилия напоролись бы на камень. Часть меня, всерьез воспринимавшая шахматную игру, представила себе, что Лесли, заметив этот ход, разрушила мои планы и вынудила меня бороться за свою жизнь, воплощенную в деревянных фигурках (лучше всего я играю тогда, когда меня прижимают к стенке). Просто невообразимо, как бы я выкрутился, 179


Ричард Бах

если бы она воспрепятствовала моему замыслу. Другую часть меня, знавшую, что это всегонавсего игра, тешили надежды на то, что Лесли упустит свой шанс, поскольку изобретенная мной стратегия была такой прелестной, такой стройной. Пожертвовать королевой, и через пять ходов - мат. Пока она размышляла над шахматной доской, я на мгновение закрыл глаза, потом открыл их, столкнувшись нос к носу с удивительными мыслями. Передо мной был стол, за ним находилось окно, полное красок мерцающего в сумерках Лос-Анжелеса. Последний день июня, догорая, погружался в море. Лесли, силуэт которой вырисовывался на фоне этих красок и огоньков, сидела за шахматной доской в дымке раздумий, притихшая, словно настророжившаяся лань. Ее пшенично-кремовые тона мягко утопали в спокойствии наступающего вечера. “Теплое мягкое видение, - подумал я. - Откуда пришло оно, кто его прислал?” Ловушка из слов, собранная наскоро, сети из пера из записной книжки, наброшенные на мысль до того, как та убежит. Время от времени, - писал я, - забавно просто закрыть глаза и посреди этой темноты шепнуть самому себе: я волшебник, и когда я открою глаза, то увижу мир, который я создал, мир, творцом которого являюсь я и только я. Затем медленно, словно занавес на сцене, приподнимаются веки. И глядите, без сомнения, вот он, мой мир, точно такой, каким я построил его. Я написал это с большой скоростью, при тусклом освещении. Затем закрыл глаза и попытался проверить еще разок: Я - волшебник..., - и снова медленно открыл. Локти - на шахматном столике; кисти рук, подпирающие подбородок, образуют своеобразную чащу; я вижу Лесли Парриш. Глаза, большие и теплые, глядят прямо в мои. - Что это Вуки написал?- поинтересовалась она. Я прочитал ей вслух. - Небольшая церемония, - пояснил я, - является способом напоминания самому себе о том, кто правит бал. Она попробовала: “Я - волшебник...” и, открыв глаза, улыбнулась: “Это пришло к тебе сейчас?” Я кивнул. - Я создала тебя?- спросила она удивленно. - Значит, по моей воле попали на сцену ты, кинофильмы, мороженое, шахматы, беседы? Я опять кивнул. - Ты тоже так считаешь? Ты - причина меня-такого-каким-ты-знаешь меня в своей жизни. Никто в мире не знает Ричарда, который знаком с Лесли, которая есть в моей. - Это удивительное замечание. Не прочитаешь ли ты мне еще какие-нибудь записи, или я слишком любопытна? Я включил свет. - Мне приятно, что ты все понимаешь. Да, это очень личные записи... Я произнес это с легкостью, но это была правда. Чувствовала ли она, что мы вступили в новую полосу доверия между нами, во-первых, когда она, так ценившая мою личную неприкосновенность, проявила интерес к моим записям, и, во-вторых, когда я стал ей их читать? У меня было такое впечатление, что да, чувствовала.

180


Мост через вечность

- Вот, к примеру, несколько заголовков для книг, - начал я. - Ощипанные перья: наблюдатель птиц разоблачает национальный скандал. А вот эта книга могла бы стать пятитомным изданием - К чему приводит кольцевание уток?(*). Я перелистнул страницу назад, пропустил список продуктов, перелистнул еще одну страницу. -Погляди в зеркало, и можешь быть уверен: то, что ты видешь, - это не то, что ты есть. Это было после того, как ты рассказала мне о зеркалах, помнишь? Когда мы оглядываемся на свое прошлое, та оно вспышкой проносится перед нами. Время невозможно сохранить. Никто не долговечен. НЕЧТО пронизывает время мостом - что же? Что? Что? Ты можешь считать, что все это - лишь наброски... Лучший способ отплатить за удивительный миг - просто насладиться им. Единственное, что разрушает мечты, это - компромисс. Почему бы не представить, что мы живем практически так, как если бы были чрезвычайно разумными? Как бы мы стали жить, будучи совершеннее духовно? Я добрался до первой страницы своих записей за этот месяц. -Как нам спасти китов? МЫ ИХ КУПИМ! Если они будут куплены нами,а затем сделаны жителями Америки, Франции, Австралии или Японии, то ни одна страна в мире не осмелится поднять на них руку! Я посмотрел на нее, оторвавшись от записной книжки. - Это все, что есть за этот месяц. - Мы купим их?- спросила она. - Детали я не прорабатывал. На каждого кита можно прицепить, флаг той страны, к которой он принадлежит, что-то вроде огромного паспорта. Разумеется, водонепроницаемого. Деньги от продажи гражданства пойдут на основание большого Китового Фонда, что-то в таком духе. Это вполне разумно. - И что ты с ними будешь делать? - Пускай плавают, где им вздумается. Растят маленьких китят... Она рассмеялась. - Я имела в виду, что ты будешь делать со своими записями? - В конце каждого месяца я перечитываю их, стараюсь, услышать то, о чем они говорят мне. Возможно, что некоторыe из них выльются в рассказ или книгу, а может быть и нет. Быть эаписью - значит вести совершенно непредсказуемую жизнь. - А те, которые ты сделал сегодня вечером, они говорят тебе о чем-нибудь?

* Либо же “Отчего должники влезают в долги?” (прим. перев.) 181


Ричард Бах

- Пока не знаю. Пара из них говорят, что я не очень уверен, что эта планета - мой дом. У тебя никогда не было такого ощущения, что ты на Земле - турист? Ты идешь вдоль улицы, и вдруг тебе начинает казаться, что мир вокруг тебя - словно движущиеся открытки. Вот как здесь живут люди в больших домах-коробках, чтобы укрыться от “дождя” и “снега”, по бокам коробок проделаны дырки, чтобы можно было глядеть наружу. Они перемещаются в коробках меньшего размера, раскрашенные во всевозможные цвета, с колесам по углам. Им нужна эта коробочная коробчатая культура, потому что каждый человек мыслит себя заключенным в коробку под названием “тело”; им нужны руки и ноги, пальцы, чтобы держать, карандаши и ручки, разные инструменты, им нужны язык, потому что они забыли, как общаться, им нужны глаза, потому что они забыли, как видеть. Странная маленькая планета. Побывайте здесь. Скоро домой. Бывало ли с тобой так когда-нибудь? - Два раза. Не совсем так, - ответила она. - Принести тебе что-нибудь с кухни?- спросил я. - Печенье или что-нибудь еще? - Нет, спасибо. Я поднялся, отыскал коробку с шоколадным печеньем, выложил его двумя покривившимися башнями каждому из нас на тарелку. - Молоко? - Нет, спасибо. Я принес печенье и стаканы с молоком, поставил их на стол. - Записи напоминают. Они помогают мне вспомнить, что я турист на Земле, напоминают мне о тех забавных вещаях, которые здесь бытуют, о том, как мне здесь нравится. Когда я это делаю, мне почти удается припомнить на что похоже то место, откуда я пришел. Есть магнит, который нас тянет, тянет нас перебраться через забор ограничений этого мира. Меня не покидает странное чувство, что мы пришли сюда из-за забора, с той его стороны. Лесли тоже задавалась вопросами обо всем этом, и у нее были такие ответы, которые мне и в голову не приходили. Она знала мир-как-он-должен-быть, а я готов был поспорить, что этот мир без войн, - это мир-который есть в некотором параллельном измерении. Идея очаровывала нас, и в этом очаровании растаяло время. Я взял одно печенье, вообразил, что оно теплое, аккуратно впился в него зубами. Лесли откинулась назад, на ее лице светились едва заметная улыбка любопытства, словно ей были дороги мои заметки, те мысли, которые так меня интересовали. - Мы когда-нибудь говорили о писательстве?- спросил я ее. - Нет. Она наконец потянулась за печеньем, ее упорство было сломлено смиренной, но безжалостной близостью этого лакомого кусочка. - Я бы с удовольствием послушала. Готова поспорить, что ты рано начал. - Ага. В нашем доме, когда я был ребенком, меня повсюду окружали книги. Когда я научился ползать, я видел книги на уровне моего носа. Когда я смог стоять - узнал, что есть книги, до которых не добраться, они были выше, чем я мог достать. Книги на разных языках: немецком, латинском, иврите, греческом, английском, испанском. Мой отец был священником, он вырос в Висконсине, с детства говорил по-немецки, английский выучил в шесть лет. Он изучал библейские языки, до сих пор на них говорит. Моя мама много лет проработала в Пуэрто-Рико. Отец читал мне рассказы по-немецки и переводил их прямо на ходу. Мама лю182


Мост через вечность

била болтать со мной по испански, несмотря на то, что я ее не понимал. Так что я рос, со всех сторон забросанный словами. Восхитительно! Мне нравилось открывать книги и смотреть, как они начинаются. Писатели пишут книги так же, как мы пишем собственные жизни. Автор может любого героя подвести к любому событию, с какой угодно целью, чтобы подчеркнуть какую-угодно мысль. Я хотел знать, открывая чистую Первую Страницу, что задумал этот писатель, или вот этот. Что произойдет с моим умом, с моей душой, когда прочту то, что они написали? Любят они меня, презирают или им просто все равно? Я открыл, что некоторые писатели - сущий яд, зато другие - словно душистая гвоздика и имбирь. Потом я пошел в среднюю школу и научился ненавидеть Английскую Грамматику. Это была такая скука, что я зевал по семьдесят раз за пятьдесят минут урока и уходя, чтобы проснуться, похлопывал себя по щекам. Настал мой последний год учебы в средной школе имени Вудро Вильсона в Лонг-Бич, Калифорния. Чтобы увернуться от муки изучения Английской Литературы я выбрал курс Литературного Творчества. Он был шестым уроком, в комнате 410. Она отодвинулась вместе со стулом от шахматного столика и продолжала слушать. - Нашим учителем был Джон Гартнер, футбольный тренер. Но Джон Гартнер, Лесли, он был еще и писателем! Живой, настоящий писатель! Он писал статьи и рассказы в журналы, книги для подростков: Громила Тейлор - футбольный тренер. Громила Тейлор - бейсбольный тренер. Он был, как медведь: ростом под два метра, вот такие ручищи; строгий, справедливый, иногда забавный, иногда злой, но мы знали, что он любит свою работу и что нас он тоже любит. В этом месте у меня внезапно навернулась слеза, и я поспешно смахнул ее, подумав, как это странно. Никогда не вспоминал о великане Джоне Гартнере... он уже десять лет как умер, а тут у меня в горле это странное ощущение. Я поспешил продолжить, полагая, что она ничего не заметит. -“О’кей, парни, - сказал он в первый день, - вижу, что вы сюда пришли, чтобы не посещать Анлийскую Литературу”. По классу пронесся виноватый гул и выражение наших лиц несколько изменилось. - “Я должен вам сказать, - продолжил он, - что только тот получит в свою зачетную книжку “А” по моему курсу, кто покажет мне чек на сумму, полученную за публикацию написанного им в течение этого семестра рассказа”. Хор стонов, охов, и завываний и тяжелых вздохов и... “О, мистер ГАРТНЕР, это несправедливо, мы бедные маленькие школяры... Как мы можем надеяться ... - Это НЕСПРАВЕДЛИВО, мистер Гартнер!” Все это он оборвал одним словом, которое звучало примерно так: “Гррр...”. - В оценке “В” тоже нет ничего плохого. “В” означает “Выше среднего”. Можно быть Выше Среднего и не продав ничего, тобой написанного, правда? Но “А” - это “Отлично”, разве вы не согласны, что если у вас примут то, что вы написали, опубликуют и заплатят за это, то это будет отлично и вам можно будет поставить “А”? Я подобрал с тарелки предпоследнее печенье. Может, я слишком много рассказываю, а тебе не слишком интересно? - спросил я ее. - Только честно. - Я скажу тебе, когда хватит, - ответила она. - А пока я не скажу, рассказывай, ладно? - Хорошо. В те дни оценки дня меня значили много. Она улыбнулась, припомнив свои зачетные книжки. - Я много писал, посылал статьи и рассказы в газеты и журналы, и как раз перед концом семестра послал рассказ в воскресное приложение в Лонг-Бич Пресс-Телеграм. Это был рассказ о клубе астрономов-любителей - Они видели Лунного Человека. - Представь себе мое 183


Ричард Бах

потрясение! Я пришел домой из школы, занес с улицы мусорное ведро, покормил собаку, и тут мама вручает мне письмо из Пресс-Телеграм. Я похолодел. Дрожа раскрыл его, галопом промчался по словам, и начал читать снова, сначала. Они взяли мой рассказ! Внутри лежал чек на двадцать пять долларов!!! Я не мог спать, не мог дождаться пока на следующее утро откроется школа. Наконец она открылась, наконец шестой урок. Я демонстративно шлепнул чеком об его стол. ШЛЕП! “Вот Ваш чек, мистер Гартнер!” Его лицо... Его лицо просияло, и он пожал мне руку так, что я целый час не мог ею пошевелить. Когда он объявил на весь, класс, что Дик Бах получил гонорар за написанной им рассказ, я почувствовал, что подрос на четверть дюйма. Оценка “А” по Литературному Творчеству была у меня в кармане, больше не требовалось никаких усилий. Тогда я думал, что на этом история и закончилась. Я стал перебирать в памяти этот день. Когда это было? Двадцатать, лет назад или вчера? Что делает наше сознание со временем? - Но это было не так, - сказала она. - Что было не так? - На этом история не закончилась. - Не-а. Джон Гартнер демонстрировал нам, что значит быть писателем. Он работал над романом об учителях, Сентябрьский плач. Интересно, успел ли он его закончить до своей смерти?... Мое горло снова странно сжалось; я подумал, что лучше подавить это ощущение, закончить рассказ и переменить тему. - Он приносил каждую неделю по главе из своей книги, зачитывал их вслух и спрашивал, как бы мы написали это лучше. Это бы его первый роман для взрослых. В нем была любовная история, и когда он читал эти страницы, его лицо становилось пунцовым. Он смеялся, качал головой, прерываясь посреди предложения, которое, как ему качалось, было слишком откровенным и нежным, чтобы футбольный тренер зачитывал его на весь класс. Когда он брался описывать женщин, для него наступали страшные минуты. Это чувствовалось всякий раз, когда в своих произведениях он далеко отходил от спорта и улицы. И мы с ликованием критиковали его, мы говорили: “Мистер Гартнер, Ваша леди совсем не так реально, выглядит, как Громила Тейлор. Не могли бы Вы нам как-нибудь показать, ее, а не рассказывать о ней?” - И он начинал хохотать, хлопать себя носовым платком по лбу и соглашался. Потому что всегда Большой Джон и сам вбивал в нас, стуча пальцем по столу: “НЕ РАССКАЗЫВАЙТЕ мне, ПОКАЖИТЕ мне! СЛУЧАЙ! и ПРИМЕР!” - Ты очень любил его, правда? Я вытер еще одну слезу. - А... он был хорошим учителем, маленькая Вуки. - Если ты его любил, то что плохого в том, чтобы сказать, что ты его любил? - Я никогда о нем так не думал. Я любил его. Я и сейчас его люблю. И прежде, чем я осознал, что делаю, я рухнул перед ней на колени, обхватил руками ее ноги и уткнулся в них лицом, оплакивая учителя, узнав о смерти которого через десятые руки, я в свое время не моргнул и глазом. Она стала гладить меня по голове. - Все хорошо, - приговаривала она мягко. - Все в порядке. Он должен гордиться тобой и твоими книгами. Он тоже должен тебя любить. 184


Мост через вечность

Какое странное чувство, - подумал я. - Вот что значит плакать! Так много времени прошло с тех пор, как я мог позволить себе что-то большее, чем просто стиснув зубы отгородиться от печали стальной стеной. Когда я в последний раз плакал? Не могу припомнить. Наверное, в тот день, когда умерла моя мать. Месяцем раньше я стал курсантом летного училища, покинув дом, чтобы обрести крылья в Военно-Воздушых Силах. С того дня, как я связал свою жизнь с армией, я стал интенсивно учиться управлять эмоциями: мистер Бах, с этого момента Вы будете отдавать честь всем мотылькам и мухам. Почему Вы будете отдавать честь всем мотылькам и мухам? Вы будете отдавать честь всем мотылькам и мухам потому, что у них есть крылья, а у Вас - нет. Вон там муха, на окне. Мистер Бах, на месте, СТОЙ! Лицом к ней! ЛИЦОМ! РАВНЯЙСЬ! СМИРНО! Отлать ЧЕСТЬ! Сотри эту улыбку со своего лица, мистер. А теперь, наступи на нее, раздави эту улыбку, УБЕЙ ЕЕ! А теперь подними, вынеси на улицу и похорони там. Вы думаете, что это шутки? Кто управляет Вашими эмоциями, мистер Бах? На этом была построена вся моя тренировка, это было самым важным: кто ими управляет? Кто управляет? Я управляю! Рациональный я, логический я, отсеивающий, взвешивающий, выносящий приговор, решающий, как поступать, как жить. Никогда я-рациональное не принимало во внимание я-эмоциональное, это презренное меньшинство, никогда не позволяло ему взять руль в свои руки. Вплоть до сегодняшнего вечера, когда я стал делиться фрагментами из своего прошлого со своим лучшим другом, - своей сестрой. - Прости меня, Лесли, - сказал я, поднимаясь, и вытирая лицо. - Я не могу объяснить, что произошло. Никогда со мной такого не было. Извини меня. - Чего никогда не было? Тебя ни разу не тронула чья-либо смерть? Ты никогла не плакал? - Не плакал. Уже очень давно не плакал. - Бедный Ричард... наверно, тебе стоит плакать почаще. - Нет уж, спасибо. Не думаю, что я бы себя за это не похвалил. - Ты считаешь, что мужчине плакать не подобает? Я вернулся и сел на свое место. - Другие мужчины могут плакать, если хотят, а мне, я думаю, не стоит. - Эх, - только и сказала она. Я почувствовал, что она задумалась над моими словами, пытаясь меня рассудить. Какой человек стал бы осуждать другого за то, что тот сдерживает свои эмоции? Возможно, любящая женщина знает об эмоциях и их выражении гораздо больше, чем я. Спустя минучу, так и не огласив приговор, она спросила: - Ну и что произошло потом? - Потом был мой первый и последний год в колледже, который прошел впустую. Не совсем впустую. Я выбрал курс стрельбы из лука и встретил там Боба Кича, моего летного инструктора. Колледж был напрасной тратой времени, летные уроки изменили мою жизнь. Но писать после школы я перестал и не писал до тех пор, пока не уволился из Воздушных Сил, не женился и не обнаружил, что не могу выносить посоянную работу. Любую работу. Меня начинало душить однообразие, и я ее бросал. Лучше голодать, чем жить по шаблону, повинуясь часам дважды в день. Тогда я, наконец, понял, чему научил нас Джон Гартнер: Вот на что похоже чувство, когда твой рассказ принят! Через годы после его смерти я получил его 185


Ричард Бах

послание. Если мальчишка-школьник смог написать, рассказ, который напечатали, почему этого не может сделать взрослый? Я с любопытством наблюдал за собой со стороны. Никогда и ни с кем я так не разговаривал. - И я начал коллекционировать отказы. Опубликую рассказ-другой, затем получаю массу отказов, пока не утонет мой писательский корабль, и я не начну голодать. Найду работу - письма разносить, быть помощником ювелира, чертить, писать техническую документацию, - и работаю до тех пор, пока уже не могу этого выносить. Затем снова писать. Опубликую рассказ-другой, и опять, пока корабль не утонет; найду другую работу... И так раз за разом. Постепенно писательский корабль стал тонуть все медленнее, пока, наконец, я не начал как-то сводить концы с концами, и с тех пор уже больше не оглялывался назад. Вот так я стал писателем. На ее тарелке была еще целая гора печенья, на моей остались только крошки. Я, лизнув палец, подбирал их с тарелки одну за другой. Ни слова не говоря, продолжая слушать, она переложила печенье со своей тарелки в мою, оставив себе лишь одну штучку. - Мне всегда хотелось, чтобы в моей жизни были приключения, - сказал я. - Но прошло много времени, прежде чем я понял, что только я сам могу привнести их в свою жизнь. И я начал жить, как мне хотелось, писать об этом книги и рассказы в журналы. Она внимательно меня изучала, словно я был человеком, которого она знала за тысячу лет до этого. Я вдруг почувствовал себя виноватым. - Я все говорю и говорю, - сказал я. - Что ты со мной сделала? Я говорил тебе, что я слушатель, а не рассказчик, а теперь ты этому не поверишь. - Мы оба слушатели, - заметила она, - мы оба рассказчики. - Давай лучше завершим партию, - предложил я. - Твой ход. Элегантная ловушка вылетела у меня из головы, и мне потребовалось столь же немалое время, чтобы ее вспомнить, как ей - чтобы обдумать свою позицию и сделать ход. Она не сделала того жизненно для нее важного хода пешкой. Мне было и радостно, и печально. По крайней мере увидит, как сработает моя изумительная ловушка. - В конце концов, вот что значит - учиться, - подумал я. - Важно не то, проиграем ли мы в игре, важно, как мы проиграем и как мы благодаря этому изменимся, что нового внесем для себя, как сможем применить это в других играх. Странным образом поражение оборачивается победой. Несмотря на это, какой-то своей частью мне было ее жаль. Я двинул королеву и взял ее коня, хоть он и был под защитой. Теперь она в отместку возьмет своей пешкой мою королеву. Ну, давай, бей королеву, маленький чертенок, радуйся, пока еще можешь... Ее пешка не стала брать мою королеву. Вместо этого после секундной паузы ее слон перелетел из одного угла доски в другой, по-вечернему голубые глаза глядели на меня, ожидая ответа. - Шах, - прошептала она. Я замер от удивления. Потом изучил доску, ее ход, достал свою записную книжку и исписал полстраницы. - Что ты записывал? - Замечатальную новую мысль, - ответил я. - В конце концов, вот что значит - учиться: важно не то, проигрываем ли мы в игре, важно, как мы проигрываем и как мы благодаря 186


Мост через вечность

этому изменимся, что нового вынесем для себя, как сможем применить это в других играх. Странным образом поражение оборачивается победой. Она устроилась на диване, сбросив туфли и удобно подобрав под себя ноги. Я сидел напротив нее на стуле, положив аккуратно, чтобы не оставить царапин, свои ноги на кофейный столик. Учить Лесли лошадиной латыни было все равно, что наблюдать, как новоиспеченный водный лыжник становится на ноги уже при первом заезде. Только я рассказал ей основные принципы языка, как она уже стала говорить. В детстве я потратил на его изучение не один день, пренебрегая для этого алгеброй. - Хиворивошиво, Ливэсливи, - произнес я, - пивонивимиваивашь ливи тивы тиво, чтиво ивя гивовиворивю? - Кивониве... кивониве... чниво! - ответила она. - Ива кивак скивазивать “пушистище” нива Ливошивадивиниво - ливативинскивом? - Ивочивень привостиво: Пиву-шивис-тиви-щиве! Как быстро она училась! Какой у нее был пытливый ум! Находясь с ней рядом, обязательно нужно было изучать что-нибудь для нее новое, придумывая новые правила общения или просто полагаться на чистую интуицию. В тот вечер я рискнул на нее положиться. - Я берусь утверждать, лишь мельком взглянув, что Вы, мисс Парриш, долгое время занимались игрой на фортепиано. Достаточно поглядеть на все эти ноты, на пожелтевшие листки сонат Бетховена с каракульными пометками на них. Я попробую угадать... со времен средней школы? Она отрицательно покачала головой. - Раньше. Когда я была маленькой девочкой, я сделала себе бумажную фортепианную клавиатуру и упражнялась на ней, потому что у нас не было денег на пианино. А еще раньше, по рассказам моей мамы, когда я еще и ходить не умела, я как-то подползла к первому фортепиано, которое увидела в своей жизни и попыталась на нем играть. С того времени единственым, чего мне хотелось, была музыка. Но мне еще долго не удавалось до нее добраться. Мои родители были в разводе, мама болела, и мы с братом некоторое время слонялись из приюта в приют. Я стиснул зубы. Мрачное детство, - подумал я. - Что оно с ней сделало? - Когда мне было одиннадцать лет, мама вышла из больницы, и мы перебрались в то, что ты бы назвал развалинами дореволюционного склада, - огромные толстые каменные стены, с которых сыпалась штукатурка, крысы, дырки в полу, камин, заколоченный досками. Мы платили за это помещение двадцать долларов в месяц, и мама попыталась привести его в божеский вид. Однажды она услышала, что где-то продается старое пианино, и она для меня его купила! По случаю ей это стоило всего сорок долларов. Но мой мир с этого момента изменился, я уже никогда больше не была прежней. Я повернул разговор в несколько ином направлении. - А ты помнишь свою предыдущую жизнь, в которой играла на фортепиано? - Нет, - ответила она. - Я не уверена, что верю в прошлые жизни. Но вот какая страность. Музыку, написанн