Issuu on Google+

Павшие с небес Когда человек забывает о Боге, он падает в бездну темного отчаяния… Аксинья Гурьянова. ...Таксист ехал медленно, и это было непривычно для Татьяны: обычно, находясь за рулем своего спортивного автомобиля, она не столько ездила, сколько «летала». Несмотря на раннее утро, машин в городе было уже предостаточно. Татьяна, глядя в окно, почти бессознательно замечала изменения в Москве. А их произошло немало за те шесть лет, что она отсутствовала, проживая в Лондоне. Однако изменения эти не слишком занимали Татьяну: она думала о том, что скажет мужу. Татьяна не боялась обнаружить в его доме женщину. Но посмотреть ему в глаза, произнести первые слова… Она зажмурилась, язык как будто онемел, а в горле неприятно заскребло. Но причиной тому было не только волнение: накануне, словно предчувствуя, что она сюда больше не вернется, Татьяна долго бродила по улицам Лондона под беспрерывно моросящим осенним дождиком, и, видимо, простудилась. «Ничего, – подумала она, – сейчас приеду домой, и Сашенька пожалеет меня: нальет горячего чая, обнимет, посмотрит в глаза и заберет все плохое, как было всегда». Татьяна взглянула на часы – почти девять. Она рассчитывала застать мужа дома: по старой привычке она помнила, что раньше десяти он на работу не уезжал, начиная свой рабочий день в домашнем кабинете. Татьяна очень надеялась увидеть радость в его глазах, но при этом понимала, что ее приезд, несомненно, вызовет удивление. Еще много лет назад она решила больше не скрывать от мужа свою истинную жизнь.


В тот вечер она попросила Сашу зайти к ней в спальню. Александр Андреевич пришел в чрезвычайной задумчивости. По-видимому, он предполагал, что разговор будет не из простых. Войдя в комнату жены, Александр даже задел вазу, которая стояла на полке подле двери. Великолепное произведение искусства покачнулось, Татьяна вскрикнула, но Александр Андреевич успел подхватить вазу. – Я сегодня не могу сосредоточиться. Сплошная неуклюжесть во всем, – начал оправдываться он, но быстро спохватился. – Что ты хотела сказать мне? – Не стой, Сашенька, присаживайся; и я напротив тебя сяду, чтобы нам удобней было говорить, – Татьяна устроилась в кресле. – Ну? – поторопил ее Александр. – Возможно, я редко говорю тебе такие слова, – начала Татьяна и осеклась. Внезапные изменения в муже испугали ее. Александр вдруг как-то весь сдулся, словно спущенный мяч, осунулся и побледнел. Но Татьяна собралась с духом, чтобы продолжить разговор, потому что именно сегодня она должна была сказать мужу то, что уже давно ее мучило и раздирало изнутри. Она понимала, что рискует теперь все потерять, но и молчать больше не могла. – Ты же знаешь, как я отношусь к тебе? – Татьяна посмотрела на него с глубоким уважением. – Ты мое все. У меня нет больше ничего и никого. И мы столько лет вместе. Я знаю, что по отношению ко мне ты всегда был очень добр... В отличие от всех остальных… – Ну, что за возвышенные похвалы, ради Бога, обойдемся без них, – попросил Александр Андреевич тихо и даже немного почтительно. – Нет, я так хочу. – Хорошо, – покорно кивнул Александр. – Ты долгие годы старался не задумываться о многом. Например, о том, что я не создана для материнства. О том, что дочь – наша дочь – словно


и не моя, а только твоя. Погоди, не перебивай меня, иначе я собьюсь… Видишь, как я волнуюсь, даже пальцы дрожат, – Татьяна протянула мужу ладонь. – Лиза взрослая, через пару лет у нее появится первый мужчина, а это значит, что мы с тобою будем нужны ей только формально, ты же сам понимаешь. Детей мы рожаем не для себя, а для нашей истории. Мы с Лизой очень чужие… Не перебивай меня, так надо. Помолчи немного… Время так стремительно идет. Я должна сказать тебе то, что может… Нет, не может, а причинит тебе сильную боль… И я уже жалею тебя, но не могу молчать. Скажу наперед, что мне тоже больно, но ничтожно меньше, чем будет больно тебе. И за это я себя ругаю и казню внутри. – Ну что ты, милая, – Александр Андреевич улыбнулся и протянул к Татьяне руки, но она резко замотала головою, и он убрал их. – Ты знаешь, что я больше всего ненавижу? Ложь! Ложь и лакейство. Так вот, я – и то и другое, – на миг взгляд у Татьяны стал стеклянным. – Наша разница в возрасте огромна. Мне нравится одно, тебе абсолютно другое. Почти

двадцать

лет

разницы!

Возможно,

это

будет

единственным

оправданием мне. Вспомни: когда ты предложил мне выйти за тебя замуж, первое, о чем я спросила тебя – не боишься ли ты моей молодости? А ты сказал – нет. – И теперь повторю, – немедленно выпалил Александр Андреевич. – Мы по-прежнему очень красивая пара. И ведь я ни разу не нарушил твоего условия! Так чего же ты хочешь? Александр Андреевич заглядывал Татьяне в глаза и мучился в догадках. Его пугал возможный финал этого разговора, и он даже подумал: «А не хочет ли Татьяна развестись?» От этого холод пробежал у него по спине, но он молчал и послушно внимал Татьяниным словам. – Не делай вид, что ты ничего не понимаешь, прошу тебя! – она вдруг поднялась и заходила по комнате. – Рядом с тобою всегда может оказаться человек, который, зная мою натуру, – а ее сразу видно, Сашенька, я же ее и не скрываю, натуру мою! – Татьяна постучала кулачком по своей груди, – бросит


тебе правду в лицо! А может, только подумает: вряд ли кто осмелится вслух такое произнести. Ты же его уничтожить захочешь, ты же у нас магнат! Тебе можно все! Да ты и убить бы мог! Ради меня ты бы все сумел! – Татьяна заплакала. – Ты моя невинность простодушная, – нежно продолжила она вполголоса, а потом, внезапно изменившись в лице, прокричала, как громом поразив этим криком Александра Андреевича: – Шлюха жена твоя, последняя подстилка! Ну, смотри на меня теперь с презрением! И делай, как душа твоя велит, только, – глаза ее злобно засверкали, – не жди от меня скорых изменений, я так живу и этой жизнью довольна! Сказав это, Татьяна бросилась на кровать лицом в подушку, и зарыдала, вздрагивая всем телом. Александр Андреевич по-прежнему сидел молча. И не было в нем презрения к Татьяне. А была только любовь, которая душила его так, что сердце замирало. Однако тяжесть, что еще секунду назад давила ему на виски, прошла: ведь больше всего он опасался другого – того, что Татьяна захочет уйти от него. И было так странно, что после всего сказанного ею, на лице Александра появилась радость. Радость оттого, что Татьяна остается с ним. Что сказать ей теперь? Как повести себя? Признаться в том, что он давно уже все знает? И даже имеет доказательства, поскольку пользовался услугами частных детективов, чтобы окончательно удостовериться в ее многочисленных изменах. Уйти и ничего не сказать было бы бесчеловечно... Попытаться объяснить Татьяне, что он так сильно любит ее, что готов терпеть все? У него не получилось бы в ту минуту. Поэтому Александр просто сидел, смотрел на нее и тихо плакал от счастья, что она здесь, рядом, лежит и тоже плачет, что она не бросила его, и не собирается этого делать. Вскоре Татьяна начала успокаиваться. Дрожь в теле понемногу уходила, и Татьяна, сев на кровати, посмотрела мужу в глаза. Так они и


глядели друг на друга и оба – тихо и смиренно – дышали друг другу в такт. Затем Александр Андреевич поднялся и с искренней заботою проговорил: – Уже за то, что ты призналась мне во всем, я тебя еще больше теперь любить должен. А сейчас приходи в себя и спускайся к ужину. У нас сегодня индейка. Лиза, кстати, будет ужинать с нами, – веско произнес Александр. – Она обычно избегает подобных вечеров, но я настоял. Иногда необходимо в семейном кругу посидеть, так ведь? – Он не дождался ответа и вышел из спальни. После

этого

знакового

разговора

Татьяна

уже

не

видела

необходимости скрывать от мужа свою истинную сущность. Она просто жила. Однако от противоречий, свойственных ей характеру, она так и не избавилась. Вот и теперь, находясь в такси, Татьяна продолжала размышлять о муже, терзаемая вновь проснувшимся чувством вины. «Неужели он думает, что я не понимаю, как он любит меня? Как я восхищаюсь его чувствами? А может оттого, что он так вознес меня, я и не могу остановиться, отказаться от своих привычек? Может оттого, что он убедил меня в моей божественности, наперед пообещал мне прощение за все мои вопиющие в своей неблаговидности поступки, я и не хочу ничего менять? Однако теперь придется остановиться, теперь все будет по-другому. Все изменится, и очень скоро». За окном величественно проплыл храм. Татьяна решила, что завтра обязательно сходит в церковь, но только после того, как увидится с дочерью. … Татьяна попросила таксиста не заезжать во двор; расплатившись, она вышла и направилась к дому. Квартира, где жил Александр, занимала сразу несколько этажей в одном из особняков старого центра Москвы. Она имела отдельный подъезд, перед которым был маленький дворик. Путь в него пролегал через охраняемый шлагбаум. Татьяне не хотелось, чтобы охрана сообщила Александру, что она приехала. Поэтому первым делом она


подошла к знакомому охраннику, и, сунув ему сотню долларов за молчание, прошла во двор. Эту недвижимость Александр Андреевич облюбовал сам: ему нравились большие дома с огромными окнами. Татьяна же, наоборот, ощущала себя здесь некомфортно: особняк словно давил на нее, вызывая чувство тревоги. Ключей от входной двери у Татьяны не было, поскольку служба безопасности меняла замки раз в полгода. Татьяна поднялась по ступенькам, набрала воздуха в легкие и нажала на дверной звонок, начав при этом отсчитывать в уме – один, два, три… На счете 29 дверь открылась – на пороге стояла Алла Константиновна. Алла Константиновна была старше Татьяны на два года. Она уже более двадцати лет верой и правдой служила Александру Андреевичу. Когдато Алла Константиновна была обычным

секретарем, затем стала

помощницей, а потом и вовсе чуть ли не хозяйкой. Она содержала дом в чистоте и порядке, следила за здоровьем Александра Андреевича и при этом успевала помогать ему в делах, в которые он считал нужным ее посвящать. Со временем Алла Константиновна взяла на себя и организацию званых ужинов и семейных праздников. Но главным и неизменным все эти годы оставалось то, что Алла Константиновна всегда находилась рядом с Александром Андреевичем и могла в любую секунду поддержать и выслушать его, если в том была нужда. Алла Константиновна была молчалива и даже томна. Она носила строгие, очень идущие ей, брючные костюмы от «Ш…» и обувь на тонкой подошве. Каблуки она не признавала. Была Алла Константиновна одинока, бездетна и, может быть, оттого, что никогда не была связана семейными проблемами, выглядела в свои годы довольно свежо. Однако при этом факте ей никто не давал лет меньше, чем на самом деле, почти все угадывали ее возраст довольно точно. Но это Аллу Константиновну не расстраивало, а даже наоборот – она искренне


радовалась, так как это полностью соответствовало её убеждению, смысл которого был в том, что любая женщина должна жить сообразно своим годам и не «играть в девочку», когда ей уже за сорок, ибо в каждом возрасте есть свои неоспоримые плюсы. Высказывая это убеждение, она словно противопоставляла себя Татьяне, как бы подчеркивая большую зрелость и разумность своих поступков. Однако делала она это с осторожностью, следя за тем, чтобы Татьяна её не услышала, потому что Татьяна в ту же секунду поняла бы, что речь идет о ней, и тогда непременно отомстила бы. А мстить Татьяна умела. Нельзя однозначно утверждать, что отношения между этими двумя женщинами как-то сразу не сложились. Тут была другая, более весомая причина. Можно добавить, что обе знали эту причину, но никогда бы не стали её обсуждать. Татьяна – из гордости, Алла Константиновна – из страха. Несколько

лет

назад

Александр

Андреевич

предложил

Алле

Константиновне переехать жить к нему. Он выделил ей на первом этаже довольно большую комнату с отдельной ванной и балконом. Алла Константиновна с радостью приняла его предложение, так как одиночество в последние годы стало доставлять ей много печали. С этого момента Алла Константиновна стала для Александра словно мать. И он так быстро привык к обволакивающей, ненавязчивой нежности Аллы Константиновны, что часто благодарил ее за то, что она согласилась жить в его доме. К тому же для Александра Алла Константиновна тоже была человеком близким и дорогим. Он чувствовал, как нужен ей, как она волнуется за него. Но он никогда не видел в ней женщину, и Аллу это ранило. За все время ее преданной службы Александр Андреевич ни разу не сделал ей ни одного, даже маленького намека на комплимент. Ни разу не сказал, что она хорошо выглядит или как ей идет тот или иной костюм. Он не говорил ей ничего, что заставило бы её почувствовать себя женщиной. ... Алла Константиновна удивленно смотрела на Татьяну.


– Привет, – бросила ей Татьяна, и, чуть ли не оттолкнув Аллу Константиновну, прошла в квартиру. – Где Саша? – спросила она, осматривая прихожую, где по-прежнему висели купленные ею во Франции картины. – Он у себя в кабинете, – слегка смущенно ответила Алла Константиновна и опустила глаза. – Выглядишь ужасно, – не понятно почему, но Татьяне доставляло удовольствие унижать не очень красивых женщин, вернее, не таких красивых как она. – Что с тобою? – Я мало спала сегодня, – проговорила Алла Константиновна рассеянно. Она знала, что Татьяна еще не осведомлена о последних, леденящих кровь событиях, и не могла взять на себя ответственность за рассказ о них. – Пойду, приготовлю завтрак, – сухо сказала Алла Константиновна и повернулась спиной к Татьяне. – Погоди, – Татьяна остановила ее. – Он один? – тихо спросила она. – Один, – ответила Алла Константиновна. – Нет, ты не поняла, он один? – А-а, вот вы о чем… – у Аллы Константиновны появилась легкая хрипотца в голосе, свидетельствующая о подступающих слезах. – Да, к сожалению, теперь он действительно один, – со значением ответила она, после чего снова повернулась и ушла. Конечно, Алла Константиновна вложила в свои слова более глубокий смысл: она хотела сказать, что Александр всегда был один, а теперь тем более. Однако Татьяна её не поняла. Александр Андреевич стоял, упершись лбом в стену, и слегка покачивался. Ему казалось, что вся его жизнь теперь похожа на чудовищный водоворот, который его засасывает, ломая ему душу и тело. Когда вошла Татьяна, он обернулся, посмотрел на нее как на неодушевленный предмет, а


затем пересек кабинет и сел за письменный стол. Татьяна остановилась у дверей, и холод пробежал у неё по спине. Только теперь она почувствовала, что что-то не так. – Ты не рад меня видеть? Я не вовремя? – быстро спросила она в волнении. – Садись, – полумертвым голосом приказал Александр Андреевич. От этого тона Татьяна побелела, но приказ не выполнила, а только сделала несколько шагов вперед и остановилась посреди комнаты. Александр посмотрел на нее и понял, что ему уже не хочется плакать у неё на груди и говорить о горе, их совместном горе. Он преодолел это горе сам, пережил его, перемолол внутри себя. Слова крутились у него на языке, но он не знал, с чего начать. Пару раз он порывался что-то сказать, но не исторг ни звука. Наконец, приняв какое-то решение, Александр заговорил. – Я много раз пытался дозвониться до тебя, но безуспешно, – в его голосе был гнев. Татьяна, почувствовав, что в муже нет больше к ней ни малейшего сочувствия, неуверенно улыбнулась и постаралась как можно спокойнее ответить. – Я изменила номер телефона, но не звонила тебе, потому что хотела сделать сюрприз. А ты сильно волновался? – робко добавила она. – Тебе-то что? Разве это тебя раньше беспокоило? – спросил он едко. – У тебя ведь, насколько я понимаю, были дела поважнее! Александр Андреевич не собирался расспрашивать жену о том, где она пропадала последние несколько дней. Да и глупо было бы спустя столько лет устраивать скандал и закатывать сцену ревности. Его мучило теперь другое – обида на Татьяну, которая подчас бывает страшнее ревности. Обида может быть вечным чувством в отличие от временной ревности. – Я могу ответить. У меня была причина. И это, поверь мне, очень серьезная причина, – произнесла Татьяна с чувством.


– Ты опоздала, – сказал он медленно и тихо. – Теперь все, что бы ты ни говорила в свое оправдание, вряд ли кому-нибудь из нас поможет. – Чего ты хочешь? Чтобы я просила прощения, умоляла? Каталась по полу, и размазывала тушь по лицу, чтобы ты мне поверил в то, что я сожалею?! – Такие сцены не устраиваются напоказ! – Александр был чуть ли не в исступлении. – Какая ты жалкая теперь, посмотрела бы ты на себя со стороны! – Закончил он презрительно. Слова эти были сказаны больше со злости, однако они произвели впечатление на Татьяну. Она никогда не предполагала услышать подобное от мужа. Его тон, его взгляд поразили ее. Татьяна видела, что ей нужно как-то оправдаться, но как? И, главное, в чем? Она не понимала пока, чем вызвана такая перемена в Александре. Не раздумывая, Татьяна начала говорить. – В том, что я так живу, винить я буду тебя, и имею на то полное право! – вскричала она. – Я спрашивала тебя еще в самом начале наших отношений, сможешь ли ты терпеть меня, и ты согласился на все! Откуда тебе было знать? Может быть, я спасения искала в твоем отказе, а ты своим согласием толкнул меня на дно. Может, я того и ждала, чтобы ты приказал мне сидеть дома, и беречь нашу семью, но ты промолчал! Хотя ты видел, как я падала всё ниже и ниже! А если бы ты помог мне, указал правильный путь, так я бы уцепилась за этот шанс! Каждый раз, когда ты приезжал ко мне в Лондон, я мечтала, я грезила, я Богу молилась, чтобы ты надавал мне пощечин

и за волосы потащил домой, на цепь посадил, а ты?! Ты

наслаждался тем, что происходит, и знаешь почему? Ты думаешь, что я не догадывалась, почему ты всегда мне все позволял? Позволял втаптывать твою любовь в грязь?! Да потому, что тебе нравилось страдать, ты хотел страдать! И я тебе давала это страдание сполна! Так чего же ты теперь ждешь от меня? – В порыве ярости Татьяна даже не заметила, как начала плакать. Силы изменили ей, и Татьяна, замолчав, села на стул рядом с письменным столом.


Александр Андреевич, который еще сильнее побледнел за время этого монолога, тихо спросил: – Ты все сказала? Татьяна промолчала. – Ну, тогда теперь скажу я. Нашей дочери больше нет. Сердце Татьяны стукнуло и словно остановилось. – Боже, что случилось? – прошептала она. К горлу Татьяны подкатила тошнота, в глазах защипало. – Произошло то, что не могло не произойти, – ее больше нет! – с видом человека, помутившегося в рассудке, проревел Александр Андреевич. – Она мертва, а тело пропало! – А-а-а, – разрыдалась Татьяна и в беспамятстве набросилась на мужа. Он перехватил ее за запястья. – Успокойся и сядь! Успокойся! Ее тело, – у Александра Андреевича тряслись руки, – видимо, украли. Пока неизвестно, кто и зачем это сделал. Но этот человек, этот выродок заплатит за все сполна! И я позабочусь об этом! Позабочусь! – повторил он, содрогнувшись. Затем, собравшись с силами, продолжил: – В полиции говорят, что пока тело не найдено, есть надежда, что она жива. Возможно, я паникую, но мое сердце готовит меня к худшему. Но тебе этого не понять, – злобно добавил Александр, – потому, что твое сердце как труха! И не смотри на меня так, не смотри на меня! Я звонил, искал тебя, но тебе, – он снова сорвался на крик, – тебе наплевать на меня и на свою дочь! Ты! Это ты ее довела до этого, она не знала материнской любви, страдала от ее недостатка. Она чувствовала себя ущербной. А ты ее не любила вовсе. Потому что твоей любви хватало только на шмотки и мужиков. Ты променяла дочь на срам! Ты предала ее! Она всегда стремилась к тебе, она искала тебя. Ты хоть знаешь, что в ее жизни происходило, как она жила все эти годы? Она несколько раз влюблялась, потом расставалась… И много плакала, но скрывала это от меня. А я видел, видел, но не знал, что говорить в таких


случаях. А еще она однажды заболела, простыла сильно, я врачей лучших привез, но она все равно в больнице долго лежала. Врачи говорили, что она голос может потерять! И она шепотом первый месяц разговаривала. И все уговаривала меня, чтобы я не волновался, убеждала меня, что все наладится. А ты – ты экономила свою любовь! – Александр встал и подошел к Татьяне. – Нет! Моя девочка. Лиза, Лизонька моя, мой ангел! – Татьяна закричала протяжно. Потом резко поднялась и, рыдая, повернулась, чтобы выбежать из комнаты. Но Александр Андреевич схватил ее за плечо, повернул к себе одним рывком и с размаха ударил по щеке. В его глазах стояли ненависть, боль, обида, и жажда убийства. Татьяна отлетела к стене. Ее нижнюю губу разделила струйка крови. Татьяна облизала губы и поднялась. – Ну, давай ударь еще раз, у тебя это хорошо получается, давай! – Я убью тебя. Это ты виновата в том, что случилось с моей дочерью! Ты чудовище, которое не имеет права жить. Ты – тварь! – убежденно и с чувством глубокого отвращения проговорил Александр Андреевич. – Да, я тварь, убей меня! Да, ты прав, я никогда не любила Лизу, так как ты! – брызнув слюной, крикнула в ответ Татьяна. Развязка наступила неожиданно. Александр Андреевич, уже ничего не соображая, подскочил к столу и схватил нож для вскрытия писем. Татьяна оторопела на миг, а потом дико заорала: – Да, я была не права! Я хочу начать жизнь сначала! И я любила тебя, несмотря на то, что повергла тебя в этот кошмар! И если нашей дочери больше нет, если ты считаешь, что я ничего не чувствую, ты лжешь себе. Мне тоже больно! Мне больно! – она вопила, ее словно выворачивало наизнанку. – Я не знаю, как мне теперь жить! Но мне нужно жить, понимаешь? Я не хочу умирать! Я – беременна! – В глазах у Татьяны потемнело, и единственное, что она запомнила, это то, что она, обхватив низ живота, смотрит на мужа, а тот стоит перед ней на коленях.


Ее последние слова перевернули все. ... Алла Константиновна во время скандала стояла за дверью и слушала. Не то чтобы ей доставляло это удовольствие, но она предполагала, что рано или поздно может потребоваться её вмешательство. Так оно и случилось: услышав, что Александр Андреевич зовет её, Алла Константиновна тут же влетела в кабинет. Перед ней предстала далеко нелицеприятная картина. Татьяна без чувств лежала на диване, а над ней, склонившись, стоял Александр Андреевич, и по его поведению было видно, что он понятия не имеет, как Татьяне можно помочь. Он то щупал ей трясущимися руками пульс, то дотрагивался губами до лба. – Ну, прошу тебя, прошу, – залепетал он, обращаясь к Алле Константиновне, – сделай же что-нибудь, вызови врача, дай воды! Прошу тебя! – Прежде всего, успокойтесь, – хладнокровно произнесла Алла Константиновна. Она подошла к небольшому столику у книжного шкафа и из графина налила воду в стакан. – Отойдите! – почти приказала она. Александр Андреевич послушался. Алла Константина присела на край дивана, набрала полный рот воды и, с силой выпустив воду через сжатые губы, обрызгала Татьяне лицо. Этого оказалось достаточно: Татьяна тут же открыла глаза, и, как рыба, стала ловить ртом воздух. Александр Андреевич облегченно вздохнул, подбежал к Татьяне и стал целовать ей руки. Тень неудовольствия и даже раздражения промелькнула на лице Аллы Константиновны. Она встала и направилась к двери. – Алла, куда же ты? – остановил ее Александр Андреевич. – Я вам еще нужна? – Конечно! Позови охранника – мы должны перенести Татьяну в ее комнату. Распорядись, чтобы сделали чай, а еще, пусть приедет доктор –


позвони Мигунову. Если будет говорить, что сможет только к вечеру, скажи, что я настаиваю, и что это важно! – Хорошо, я все сделаю, – Алла Константина посмотрела на Татьяну. Они на миг встретились взглядами, но тут же обе отвели глаза. Спускаясь на первый этаж, Алла Константина полушепотом ругалась. – Она что, думает, я не вижу ее игры? Мне-то не видеть! Строит из себя больную! А в глаза мне побоялась смотреть! Устроила спектакль! Чего она хотела этим добиться? Для какой цели этот маневр? Хочет, чтобы Александр Андреевич и дальше унижался перед ней! А он и рад стараться! Смешная, жалкая и унизительная роль! Алла Константина часто разговаривала сама с собой. Это была привычка одинокого, страдающего от недостатка общения человека, и было что-то жалкое в том, как она этой привычке потакала. ... Татьяну перенесли в спальню. Там она окончательно пришла в себя, и попросила ее не беспокоить. Она провела в комнате несколько часов. Все это время она гладила низ живота и ощущала удивительное тепло своих рук. Теперь, в свете последних событий, ей казалось, что забеременела она не случайно. Фантазия разыгралась, и в голове Татьяны возникла идея, что душа Лизы должна возродиться, и непременно здесь, вот в этом ребеночке, который растет с каждой минутой, всего в нескольких сантиметрах от её рук… Поведение мужа Татьяну потрясло. Она не хотела верить в то, что он действительно собирался ее убить. К тому же ее мучила еще одна мысль. Мысль о том, что теперь ее и Александра ничего не связывало, кроме его возможного желания отомстить ей. А значит, ждать от него помощи не приходилось. Но если теперь же подать на развод, есть шанс отсудить часть его огромного состояния и жить, не думая о бытовых проблемах. Тогда можно бы было купить квартиру в Париже, о чем Татьяна уже давно мечтала. Ее чувства в эти часы были противоречивы и изменчивы. То она думала о


своем будущем и будущем своего ребенка, то неожиданно начинала плакать по Лизе. То ей хотелось узнать все подробности случившейся трагедии, и в то же время она боялась услышать правду. Затем Татьяна немного успокоилась и приняла решение ни с кем пока о Лизе не говорить. На следующий день Татьяна сообщила мужу, что хочет подать на развод. Вопреки её опасениям, он пообещал, что не будет ни в чем ей препятствовать и выполнит все ее пожелания. И в этот же день Татьяна была вызвана

на допрос

– по-видимому, Александр, в очередной беседе со

следователем посчитал нужным упомянуть о том, что его жена прибыла в Москву. ... Это была маленькая комнатка с потертыми обоями и наклеенными на них картами города. У окна стоял письменный стол, весь заваленный документами, среди которых кое-как помещался компьютер и клавиатура. На экране монитора было, по меньшей мере, с десяток маленьких бумажек разных цветов, которые служили «напоминалками». Воздух в комнате казался плотным и застоявшимся, видимо, оттого, что весь был словно наполнен пылью, исходившей от бумаг в папках, которые буквально грудами лежали по углам комнаты, где и без того было тесно. Небольшое окно с двумя распахнутыми форточками смотрелось комично: воздуха явно было не достаточно для того, чтобы проветрить помещение. А ветерок, влетавший с улицы, был пропитан гарью выхлопных газов и никакого облегчения не приносил. За столом, что-то набирая на клавиатуре, сидел человек лет тридцати. Это был следователь Андрей Дягилев. Выглядел он уставшим. Вокруг глаз вырисовывались черные круги, а лицо было бледным, почти серым, а взъерошенные, сальные на вид волосы свидетельствовали о том, что следователь давно не посещал ванную комнату. Человек этот по жизни являлся неисправимым критиком. И критиковал он абсолютно все, что его окружало. Взгляд Дягилева был тяжел,


и где-то даже ужасен. Дягилев выработал его специально, и был твердо убежден в том, что такой взгляд помогает ему в работе, а также служит как бы стеной, позволяющей отгородиться от чужого несчастья. И действительно, Дягилеву всегда удавалось оставаться безучастным к горю тех людей, которые каждый день сидели напротив него и пытались вызвать его сочувствие. Дягилев был рационален, во всех делах предп��читал идти от общего к частному, и считал, что общество, обвиняемое многими в смертных грехах, не виновно. Виновен лишь человек – единица! И суд должен судить эту единицу самым строгим образом. Дягилев не брал взятки, а может, просто и не умел их брать. Всем своим видом он показывал – смотрите: я такой еще молодой, а у меня уже есть и принципы, и характер, и я не отступлюсь от своих принципов, а если вы против, то я и с вами буду сражаться, потому что не верю ни в простодушие, ни в случайности, и считаю, что виновный должен быть изобличен и наказан! Татьяна была практически спокойна. Лишь иногда со злобным отвращением она смотрела Дягилеву в глаза и молча слушала, как он перечислял сухие факты, имевшиеся в распоряжении следствия. – Ровно две недели назад от вашего супруга Мезенцева Александра Андреевича поступило заявление о пропаже вашей с ним дочери Елизаветы Александровны Мезенцевой, 1987 года рождения. По его словам, в течение недели он не мог связаться с дочерью, которая проживала в квартире, купленной им два года назад. Когда же он сам поехал на квартиру дочери, то ее там не обнаружил. Зато в ванной комнате им была найдена фотография, – Дягилев перевернул страницу, достал снимок. – Она прилагается к делу, и я должен вам ее показать. Татьяна, едва взглянув на фотографию, тут же зажмурилась. Ей стало жутко. На снимке ее дочь лежала в ванной, полной крови, и смотрела, еще живая, в объектив фотоаппарата. Она была словно белая ветка в ярко красных розах. Татьяна смотрел на эту фотографию ровно две секунды, но навсегда


запомнила взгляд дочери, в котором было что-то вроде насмешки над всем живым. Какое-то презрение и вместе с тем разочарование. В этой темной воде Лиза походила на ангела, принесшего себя в жертву ради какой-то цели, но какой? И для чего была сделана эта фотография? И как она попала в ее квартиру, ведь снимок был сделан в другом интерьере. – В связи с чем, – прервал мысли Татьяны Дягилев и продолжил сухо, – было возбуждено уголовное дело по факту исчезновения вашей дочери. – Он замолчал и аккуратно вложил фотографию обратно в дело. – Я не думала, что жизнь может быть такой короткой. Всегда кажется, что с тобою такого не случится никогда. – Татьяна тяжело вздохнула. – С чего вы решили, что ваша дочь обязательно мертва? Есть вероятность, что она еще жива. Тело не найдено, а это означает, что доказательств смерти не зафиксировано. Иногда люди ищут своих пропавших близких годами. Возможно, ее выкрали для выкупа. Всегда нужно надеяться на лучшее, –

равнодушно сказал Дягилев. Он посмотрел на Татьяну

отчужденно, и едва уловимая тень ненависти промелькнула по его лицу. Он не любил состоятельных людей. – Лиза была очень домашней девочкой. Она всегда ставила отца в известность, когда собиралась куда-то поехать. Я знаю, если от нее не было никаких вестей, это значит, что с ней действительно что-то произошло. – Ну что ж, – твердо и медленно проговорил Дягилев, – перейдем к дальнейшим вопросам. Вы в состоянии на них отвечать? – Да, – кивнула Татьяна и прибавила отстраненно: – Не могли бы вы не называть мою дочь по имени-отчеству? Это тяжело слышать… Говорите, пожалуйста, просто – Лиза. – Хорошо, если это вам поможет. Итак, вы прилетели вчера из Лондона? – Да. – Как давно вы не были в Москве? – Шесть лет.


– Встречались ли вы за этот период с дочерью или мужем? – С дочерью нет. У нас были сложные взаимоотношения, – Татьяна еле сдержалась, чтобы не заплакать. – Муж летал ко мне в Лондон примерно раз в два месяца. Хотя в последний год мы не виделись. Но причина, по которой мы перестали видеться, не относится к делу. – Расскажите подробней о ваших отношениях с дочерью. Меня интересует последние годы. Вы созванивались? Наверняка она вам что-то говорила. Возможно, вы вспомните какие-либо важные факты. – Нет. Мы практически не общались. Пару раз она звонила мне, присылала фото по скайпу. Мы просто… – она запнулась, – просто спрашивали друг друга как дела, и ничего больше. Ответы тоже были стандартные. Дочь не одобряла мой свободный образ жизни. – А ее друзья? Вы знали ее друзей или подруг? Ваш супруг, например, никого не смог припомнить, кроме школьных друзей, с которыми ваша дочь давно утратила связь. – Я же сказала, мы не общались, – Татьяна старалась не раздражаться. – А не говорила ваша дочь, к примеру, о том, что не хотела бы жить дальше? – Что-о? Вы имеете в виду суицид? Нет! Послушайте, я еще раз повторяю – мы не общались с дочерью! Дягилев, со своим безграничным самолюбием на лице, начинал бесить Татьяну. Когда же он позволил себе высказать подобное предположение, Татьяна не выдержала и с негодованием воскликнула: – Рожайте своих детей, хоть с десяток, а потом смотрите на то, как они живут, изучайте их хоть под микроскопом, но в чужие души, и в души чужих детей не лезьте! – Простите, – рассыпался Дягилев в извинениях, – но я должен был об этом спросить. Обещаю, что дальнейшие вопросы будут не столь болезненны для вас. Однако Татьяной овладело почти звериное бешенство.


– Врете вы все! – истерически выкрикнула она. – Это у вас специфика разговора такая, признайтесь же! Вы ведь умышленно меня решили вывести из себя! Дягилев самодовольно молчал и внимательно смотрел на Татьяну, чтобы не упустить ни малейших изменений в её поведении. Эмоции – это именно то, что ему было нужно от нее. И Дягилев был собою доволен, и слегка, почти незаметно прикусывал губу, доставляя себе приятную боль. Теперь ему оставалось только внимательно слушать, и в нужный момент задать лишь один вопрос. – Вы молчите, потому что я права? Если бы человек мог заставить себя силой не страдать, не мучиться! Если бы я могла не думать о своей вине… – А вы считаете себя виноватой? – мгновенно выстрелил вопросом Дягилев. – Так…– Татьяна задохнулась от негодования, – поиграли и довольно! Что вам объяснять, вы все равно ничего не поймете! И готова поспорить, что не хотите ничего понимать! Вы для себя уже все решили, а мыслить подругому вам лень! – Послушайте. Ну, простите. Ну выскочили необдуманные слова, – неискренне извинился Дягилев. – Так вы же не у психоаналитика на приеме, а на допросе. – Вы злой человек, – пробормотала Татьяна. – Вы ведь одиноки? Одиноки? Наверняка одиноки. Так не мешайте другим быть счастливыми или несчастными. Не нужно ненавидеть мир за то, что вам нечем дорожить. – Возможно, вы и правы, мне нечем особенно дорожить, – на губах Дягилева повисла неподвижная улыбка, – но не забывайте, что у каждого свои ценности. Мне нравится моя жизнь. – Глядя на вас, этого не скажешь! Вам будто постоянно дурно, а глаза как у робота! – как-то по-детски и вместе с тем обидно выпалила, вскочив, Татьяна и, неожиданно для самой себя, заревела.


Дягилев оторопел. – Постойте, присядьте... Может, воды? – Дягилев вдруг засуетился – он не сумел скрыть, что был поражен словами Татьяны, попавшими, видимо, в больное место. – Не надо мне воды! И садиться я не буду! У вас есть еще ко мне вопросы? – Ну, это мы можем оставить на потом. – Тогда я хочу уйти немедленно! Дягилев

согласно

кивнул,

понимая,

что

дальнейшая

беседа

бессмысленна, а про себя подумал, что Татьяна, вероятно, меньше всего замешана в этом не простом деле. ... Все время по дороге домой Татьяна провела в терзаниях. Водитель молчаливо вез ее по маленьким узким улочкам, объезжая пробки. «Господи! – думала Татьяна, сжимая кулаки. – Неужели Лиза могла пойти на это из-за несчастной любви? Неужели она действительно покончила с собою? – Эта мысль на мгновение овладела всем ее сердцем, и внесла с собою страх, ужас и еще большую боль, а главное – жалость к дочери. – Конечно, из-за этого. Других проблем в жизни Лизы не было. Как она могла так жестоко поступить с нами? – Вдруг новая мысль посетила Татьяну. – Ведь она понимала, как нам будет больно! Но кто? – пыталась сообразить Татьяна. – Кто согласился участвовать в этом безумстве? Фотографировать последние минуты бедной моей девочки, забрать потом ее тело, увезти куда-то… А может, ее тело отдали на органы, и Лиза дала на это согласие, чтобы сделать всем еще больней, и не оставить после себя ничего. Возможно она еще лежит мертвая в чужой квартире?». Татьяна тихонько начала подвывать. Водитель вздрогнул, но не сделал даже поворота головы. – Да! Она могла сама все подстроить! – вырвалось у нее. Татьяна обхватила голову руками, стараясь справиться с охватившим ее ужасом. Она


все же знала свою дочь. И Лиза действительно была способна на многое. В том числе и на то, о чем только что размышляла Татьяна. Татьяне вспомнилось вдруг детство, когда она еще девчонкой ощущала в себе внутреннее раздвоение, словно в ней кто-то поселился, и этот кто-то иногда управлял Татьяной и диктовал, что ей нужно делать. Она не слышала голосов, ей не мерещились тени, но она часто поступала так, как приказывал ей кто-то иной внутри. А через мгновение после сказанного или сделанного, Татьяна

могла всплеснуть руками и совершенно искренне,

отчаянно оправдываться и говорить, что это совершила не она. Но это была она! Это было ее внутреннее «я» – самостоятельное, темное, и уверенное в том, что правота всегда на его стороне. С возрастом, и почти незаметно для Татьяны, это второе неуправляемое «я» вышло на первый план, однако Татьяна не спешила признаться в этом даже самой себе. Дома выяснилось, что Александр Андреевич отсутствует. Как, впрочем, и Алла Константиновна. Татьяна собрала свои вещи и, оставив на письменном столе мужа записку, в которой ставила его в известность о своем переезде в отель, уехала. ... Вернувшись вечером домой, Александр Андреевич почувствовал, как он устал за этот день, и каким долгим он был – просто бесконечным. После прочтения записки, которую оставила Татьяна, его сердце наполнилось агрессией. Столько лет он заставлял себя не думать о том, что его жена действительно не была создана для материнства. Так кого же он пытался обмануть теперь? Себя? Окружающих, которым всегда была безразлична его судьба? Перед кем он разыгрывал этот внутренний спектакль? Ведь, кто, как не он, знал, что Татьяна, эта невозможная эгоистка, всегда была равнодушна к дочери! Александр Андреевич вспомнил, как Татьяна сказала ему на второй день после родов:


– Дочь я родила для тебя, помнишь? Обещание свое не забыл? – Татьяна лукаво улыбнулась. – Она – твоя частичка. И имя ей сам выбери. Для меня главное – твоя любовь, а больше мне ничего не надо. Даже после родов она прекрасно выглядела. – Милая, а где же ты? Почему ты говоришь только обо мне? – еще ничего не понимая от счастья, спросил тогда Александр Андреевич. Татьяна потрепала его по волосам и сказала, что он глупый маленький мальчик. Позже Александр понял всю опасность ее слов. Впервые он столкнулся с равнодушием Татьяны, когда дочь заболела. Няня неправильно повязала шарфик перед прогулкой, и Лиза простыла. У девочки подскочила температура, она плакала, капризничала и звала поминутно маму. Татьяна в тот же вечер собрала некоторые свои вещи и уехала к подруге. Александру Андреевичу она объяснила свой отъезд тем, что ей невыносимо смотреть, как Лиза корчится и плачет. Говорила Татьяна сухо, и, ошарашенный ее поведением Александр Андреевич даже не знал, что сказать. Татьяна пообещала вернуться, когда Лиза выздоровеет. Эти слова, как ни странно, успокоили Александра. И, помогая собираться молодой жене, он думал уже не о причине ее отъезда, а о том, что она вернется. Потому что в то время он боялся только одного – потерять ее – свою Татьяну! Уже за то, что она позволила надеть на свою руку кольцо, за то, что взяла его фамилию и жила с ним под одной крышей, за то, что касалась своими пальцами его волос и нежно с ним говорила, он был готов сделать для нее все! Он жил как раб, испытывающий наслаждение от своего рабства, и в то же время всеми силами пытающийся сбросить оковы. Эти противоположные заряды иногда сходились, и тогда искры буквально разлетались в разные стороны. Александр бил посуду, кричал, рыдал и на коленях просил избавления от любви, которая досталась ему словно наказание за все его


грехи! Но… звонила она, и говорила что была, возможно, не права; и тогда он бросал все и бежал в ювелирный бутик, ибо Татьяна обожала бриллианты…. Она любила примерять новые украшения обнаженной. Александр наливал себе виски, Татьяна раздевалась, и муж, словно елку наряжал ее брильянтовыми игрушками. Татьяна смеялась как девчонка, и Александр вместе с ней впадал в детство; они шалили, и затем их шалости переходили во всепоглощающую страсть… А потом Татьяна убирала украшения в шкатулки для драгоценностей и забывала о них. Впрочем, так же как и обо всем. ... Александр Андреевич, уединившись в кабинете и прихлебывая виски, рассматривал альбомы с фотографиями Лизы. «Лиза – первые шаги», «Лиза играет на пианино», «Первый звонок», «Лиза читает стихи», «Лизе восемь лет». Александр внимательно вглядывался в снимки, желая рассмотреть каждую деталь. На многих фотографиях помимо Лизы была запечатлена Алла Константиновна. Ему вдруг ужасно захотелось поговорить с ней. Александр Андреевич знал, что она любила Лизу, и понимал, что Алла Константиновна, вероятно, относилась к Лизе как к собственной дочери. Перепрограммировать имеющиеся у людей инстинкты невозможно. В женщине инстинкт материнства развит очень сильно и это не просто влияние гормонов или особенность тела и души – это намного больше. Это – закон, поставленный над женщиною и вложенный в нее как часть ее сущности. Но в каждой, даже самой совершенной программе, случаются сбои, приводящие к нарушению подобных законов. Это и случилось с его супругой, теперь уже, впрочем, почти бывшей супругой. Во второй раз беременной, и пугающей своей беременностью Александра Андреевича. Нет, он до сих пор любил Татьяну. Но теперь она была для него как красивая оболочка с душою инопланетного существа. Он не представлял пока, как она будет воспитывать ребенка, если про существование Лизы она забыла уже на вторую неделю после ее рождения. И даже теперь, когда


ужасное горе сковывало железными обручами грудную клетку Александра, он понимал, что искать утешения у Татьяны лишено всякого смысла. Тут его мысли снова вернулись к Алле Константиновне. Отложив альбом, Александр набрал на телефоне ее внутренний номер. Дожидаясь ответа, он посмотрел на часы: половина одиннадцатого вечера. Александр Андреевич знал, что в это время Алла Константина обычно еще не спит. –

Да,

Александр

Андреевич,

послышался

голос

Аллы

Константиновны в трубке. – Алла, зайди, пожалуйста, – проговорил он со странной дрожью в голосе и сам удивился этой дрожи. – Хорошо, – спокойно ответила она. Алла Константиновна пришла ровно через две минуты. Александр Андреевич предложил ей присесть напротив него и заговорил: – Сегодня был тяжелый день… –

Я

все

понимаю,

проговорила

Алла

полушепотом

и,

перекрестившись едва уловимым жестом, вздохнула. – Я хочу сказать, – Александр никак не мог сосредоточиться, слова путались у него во рту и словно жили своей жизнью, – я хочу сказать, что все это время… что я совсем забыл о том, что тебе тоже плохо. И сегодня, – он сглотнул, в горле было сухо и виски не помогал, как назло, – я видел, что ты плакала за завтраком. Я знаю, можешь не говорить мне, я знаю, что значила для тебя Лиза, и также знаю, что ты была ей другом, может быть, и единственным. У Аллы Константиновны на глазах заблестели слезы, губы дрогнули, она глубоко вздохнула. – Знаешь, я смотрел фотографии, – он указал на альбом, – и там, очень забавно… хотя нет, не правильное слово, – Александр запнулся

и даже

сконфузился – он по-прежнему не мог привести в порядок мысли, – так вот, там, на большей части снимков, где запечатлены самые яркие и знаменательные события

в жизни Лизы, – имя дочери он произнес с


нежностью, – выпускной вечер, или, помнишь, как она играла в школьном спектакле, помнишь? – проговорил Александр с горькою улыбкой. – Помню, конечно, – тихо сказала Алла Константиновна. – У меня есть все эти фотографии, я их у себя тоже храню. – Тогда ты помнишь, что меня на них рядом с Лизой нет. У меня всегда были важные, как мне казалось, дела, – с укором, обращенным к самому себе, сказал Александр. – Но рядом с ней была ты, и теперь, когда я смотрю на эти фотографии, мне становится грустно, больно и стыдно. – Не корите себя, не надо! Вы очень много дали Лизе. Поверьте, она не ведала забот, она знала, что любима вами, и что вы всегда будете оберегать ее! – с чувством воскликнула Алла Константиновна. – Лиза не сомневалась ни на минуту в том, что вы ее любите! Сердце Александра сжалось, и он не выдержал: вся накопившаяся боль и вся горечь вырвались из него наружу в один миг. – Хватит! – Александр Андреевич заговорил слегка лихорадочно. – Я жил в воображаемом, созданном мною мире, и не замечал разницы или решительно не хотел мириться с действительным миром. Конечно, мне легче было жить в придуманной мною сказке. Но Алла, – впервые за весь разговор он обратился к ней по имени, и она вздрогнула, – ты же все видела! Как ты можешь теперь, глядя мне в глаза, так лгать! Я никчемный отец, я не справился, я загнал Лизу в тупик! Алла Константиновна смотрела на него с испугом. Таким она не видела Александра никогда. – Знаешь, я каждый раз говорил себе, что нужно больше уделять ей времени. Помогать ей расти, воспитывать ее! Но я был жалок! Я пошел на поводу у других чувств! И знаешь, мне нелегко признаться, но это, поверь, необходимо – признаться кому-то, сказать, кто я есть и что я есть! А ведь я только с пропажей Лизы понял, кто я и что я! – Александр вскочил. – И как только понял, – моя жизнь сразу обесценилась! Теперь я словно подвел итог моей жизни, и что я увидел? Мне скоро стукнет шестьдесят, а я так и не


научился отличать главное от второстепенного, ложное от истинного, бесценное от дешевки! – он тяжело рухнул обратно в кресло и обхватил голову руками. Алла Константиновна деликатно выдержала паузу и заговорила: – Неужели вы действительно так думаете? Зачем вы так строго судите себя? Нужно научиться себя прощать. Найдите силы! Вы всегда были достойным отцом, и Лиза часто сама это говорила. У нее не было к вам претензий, она любила вас! Вы очень хороший, добрый человек. Так не казните себя! – закончила она и покраснела, застыдившись своей откровенности. – После твоих слов, – ответил ей жалобно Александр Ан��реевич, – я теперь должен сказать тебе главное. Тебе можно все сказать, ты все поймешь. – Он встал и подошел к письменному столу. Повернувшись спиной к Алле Константиновне, Александр думал о том, что еще вчера он даже представить себе не мог, что первым человеком, кому он признается в своем главном грехе, будет именно она. А теперь он уже был уверен, что другого человека на ее месте и быть не могло. Алла Константиновна терпеливо молчала, и он оценил ее молчание в эту минуту. Собравшись с духом, Александр Андреевич глухо заговорил: – Я никогда не любил Лизу так, как любил и покорно продолжаю любить ее мать. Лизе доставались жалкие крохи моей любви. Даже теперь, после происшедшего, любви к Татьяне во мне больше, чем к дочери. И я ненавижу себя за это! – он повернулся к Алле Константиновне, лицо его было белым. Алла Константиновна смотрела на него и не верила своим ушам. Она ожидала какого угодно признания и мысленно уже простила Александра Андреевича за все. Но это! Это было немыслимо!


– Не мне вас судить, – начала она ошеломленная, – но вы, кажется, не в себе. Давайте поговорим завтра. – она поднялась, чтобы уйти. Александр остановил ее у дверей. – Если ты не хочешь говорить, то зачем позволила мне вывернуться перед тобой наизнанку? – злобно спросил он. – Вы пьяны, вы сами не понимаете, что говорите, – отрезала она и, не взглянув на Александра Андреевича, вышла из кабинета. Таким образом, в этот поздний вечер Алла Константиновна получила лишние подтверждения своим опасениям, которые не давали ей покоя уже много лет. Александр Андреевич подошел к столу и, застонав, в ярости смел альбомы на пол. Они разлетелись в разные стороны, из некоторых выскользнули фотографии. Александр Андреевич рухнул на колени и, заламывая руки, зашептал исступленно: – Господи, где же ты? Что же это? Я знаю, что виноват. Ты и я знаем, как все это нажито. Я грешен, Господи! И не забыл, за что страдаю. Но почему же ты не меня наказал так страшно? Почему её?! – Александр Андреевич вспомнил один роковой эпизод, который, по его мнению, сыграл большую роль в его жизни. То, что тогда случилось, многое перечеркнуло, но и многое дало взамен... Но думать об этом сейчас просто не было сил, хотя Александр Андреевич и понимал, что рано или поздно ему придется окунуться в воспоминания и ответить за сделанный шаг. И не только перед самим собой... ... Александр Андреевич остался ночевать в кабинете. Всю ночь ему снились кошмары. Ему казалось, что он горит в аду, а вокруг него миллионы людей с выжженной до мяса кожей кричат и корчатся от страха и нескончаемой, вечной боли. Он проснулся в холодном поту, открыл глаза и не смог сразу подняться. По полу были разбросаны фотографии, он дотянулся до


нескольких и стал рассматривать. Через несколько секунд Александр Андреевич подскочил. В его руке остался снимок, на котором была Лиза, а рядом с ней довольно красивая женщина. Они стояли на палубе теплохода и улыбались. На обороте Лизиной рукой было подписано: «Июнь. Я и Лора вместе навсегда». Он тут же припомнил, что Лиза говорила ему несколько раз о некой Ларисе Михайловне, с которой она общается. Александр Андреевич набрал номер личного секретаря и попросил соединить его с директором своего туристического агентства. Через пару минут раздался телефонный звонок. Секретарь сообщила, что Владимир Бойко готов поговорить с Александром Андреевичем. – Соединяй, – нервно сказал Александр Андреевич. – Александр Андреевич? – послышалось на том конце трубки. – Здравствуй, Володя. Извини, я без предисловий, сразу с конкретным вопросом. – Слушаю вас внимательно. – Лиза заказывала у тебя путевку в июне этого года на морской круиз? – Да, я хорошо это помню. – А с ней еще кто-то ездил? – Да, ее подруга, но имени я не помню. – Подними документы, узнай, как ее зовут и перезвони. Это срочно. Да, и скажи, у вас сохраняются паспортные данные, телефонные номера? – Конечно, все наши клиенты вносятся в базу. – Хорошо, я жду звонка. Через пару минут выяснилось, что, действительно, в июне некая Лариса Михайловна Роменская путешествовала вместе с Лизой по средиземному морю. Записав ее данные, Александр Андреевич тут же позвонил Дягилеву. ...


В этом году Ларисе Михайловне Роменской исполнилось сорок два года. И это была главная ее тайна, потому что все вокруг, все до единого, считали, что ей не больше тридцати двух. Этим утром Лора вернулась в Москву после долгого и бурного отдыха за городом. Первое, что ей было необходимо сделать, так это привести себя в порядок. Под этим Лора подразумевала посещение своего любимого салона красоты. Именно там, в салоне, ее и застал звонок Дягилева, который сообщил, что ее знакомая, Лиза Мезенцева, пропала и, возможно, ее нет в живых, и что Лора обязательно должна явиться к следователю. Звонок этот пробудил в Лоре какую-то болезненную фантазию: выйдя из салона, она посмотрела в небо и представила, что Лиза превратилась в медузу, и летает там, словно шарфик из прозрачной тонкой органзы. Торопливым шагом Лора направилась к машине. Слово «медуза» застряло у нее в голове, и теперь с каждой последующей минутой Лора все больше начинала ощущать медузу внутри себя. Ей очень захотелось сегодня же бросить все и улететь подальше отсюда. По дороге к следователю она позвонила в агентство авиакомпании и забронировала на свое имя билет в Италию. На вопрос об обратной дате, она ответила, что возвращаться пока не собирается. После этого звонка ей стало немного легче. – Вот видишь, Лиза, – сказала она вслух, – неужели ты думаешь, что я не замечала, как ты меня ненавидишь? О, конечно! Такую как я, мало кто полюбит. Да, я красотка, но злая красотка. Сколько я сделала тебе плохого, а может и хорошего немного? Мне было сложно врать тебе, а вот деньги брать мне было легко. Какая же ты была дура, маленькая Лиза! Не удивительно, что ты можешь быть теперь только бесцветной медузой. ... Последние десять лет Лора являлась представительницей московского бомонда. Она была не просто светской дамой, она была персонажем, о котором ходили слухи, рассказывались истории, и которому, бесспорно,


покланялись. Лору знали все. Дружить с ней хотели тоже все, однако она сама выбирала себе друзей и была очень требовательна. У нее не было детей, и только она знала, как ей хотелось ребенка. Но, увы, Лора страдала от бесплодия. И кто знает, возможно, ее жизнь, если бы она родила, повернулась бы иначе. И Лора не была бы светской стервой, а жила бы в маленькой квартире с мужем и двумя, а может, и тремя детьми. Она создала бы свой бабий уют, оберегала бы его от невзгод, и сторожила бы мужа, ревнуя его к другим. Но Лора всего этого не имела, и взамен небеса дали ей характер. Натурой она была властной, возражений ни от кого не терпела. И непостижимым при этом было то, что она всегда пользовалась большим интересом со стороны мужчин. Возможно оттого, что если у нее всё же вспыхивали чувства, то они были концентрированными как абсент. Разбрасываться своими чувствами она не хотела. Поэтому могла вдруг вспыхнуть любовью и превратиться на какое-то время из роковой женщины в романтичную, ранимую особу, легко запутывающуюся от волнения в веренице собственных слов и действий. В такие редкие периоды она оставляла светскую жизнь, и не возвращалась к ней до тех пор, пока ее истинная сущность снова не брала верх. Но именно за эти ее перевоплощения и стоило добиваться ее любви, пусть на миг. Чтобы увидеть в ее лице волнение и неуверенность, смятение и искреннее, характерное только ей, осуждение самой себя. Лора любила и в то же время казнила себя за то, что допустила любовь. Она была убеждена в том, что это чувство стоит дорого и ей не по карману. Она считала, что любовь имеет цену, потому что цена в наше время есть у всего. В конце концов, люди сами провозгласили, что платить нужно за все. ... Иногда, очень редко, Лора приглашала избранных персон домой на чаепитие, как она сама выражалась. Лора уже много лет снимала большую квартиру в центре Москвы. Как правило, одновременно собиралось не


больше двадцати человек. Вначале все просто ходили, небольшими группами вели беседы, а потом собирались в просторной гостиной и там уже дискутировали на радость Лоре. Дискуссия – это было ее главным условием. Но, к сожалению, тема для всеобщего обсуждения всегда была одна и та же: различные фобии и их влияние на жизнь. Чрезвычайно

удивительным

было

то,

как

Лора

подбирала

приглашенных, как у нее получалось их объединить – ведь зачастую это были люди даже из разных социальных слоев. Например, Лора запросто могла одновременно пригласить как людей бедных, но уважающих себя, так и богатых, но в себе неуверенных. В прошлом году одна из подруг привела к ней в гости девушку. Молоденькую, смазливую, скромную и достаточно хорошо воспитанную. Это и была Лиза. Перед тем, как разрешить ей прийти, Лора расспросила подругу о ней. – Что у нее за родители? – Мать живет в Лондоне, отец в Москве. Да ты, может быть, и слышала про него – это Мезенцев. – Слышала, и видела по телевизору много раз. А куда эта Лиза ходит по вечерам? – Будешь смеяться, но никуда. Она в принципе домашняя девочка. Даже нелюдимая. Недавно она мне рассказала, что ��оссорилась со своим парнем, и причина была просто смешная. – И что за причина? – Он стал принимать наркотики, она попросила его прекратить, он, естественно, не согласился, вот она его и бросила. – Да ты что! – всплеснула руками Лора и рассмеялась. – Значит, не любила! – Ну, не знаю, возможно, даже и любила, так как до сих пор по нему сохнет. Похудела аж на пять килограмм, но обратной дороги, говорит, нет.


– Принципиальная, – довольно улыбнулась Лора. Она страсть как любила людей с принципами. – Может быть, и так, – пожала плечами подруга. – Чего же ей дома не сидится? Зачем сюда ее тянешь? – Я ей как-то про тебя рассказала. Вот она и стала просить познакомить. А потом, она ищет себе кого-то вроде мамочки, ну, чтобы дома не закиснуть. И согласна платить, денег у нее очень много. Она себе часы новые чуть ли не каждую неделю покупает! – Деньги – это хорошо, особенно от маленькой дойной коровки. А ты предупредила, что я молчаливых не люблю? Что, если придет, и просто просидит молча весь вечер, то больше не позову. Сказала? – Сказала, а как же. – А она что? – Ответила, что ей только того и надо. – Ух, какая храбрая. Ну, посмотрим, что это за диво такое малолетнее. – Ей уж скоро девятнадцать будет. – Врет наверняка. Но мне это все равно. Пусть приходит, но непременно еще раз предупреди, чтобы говорила. И скажи ей еще, - добавила Лора со смешком, – что я подарки люблю, пусть и мне купит по случаю знакомства, например, часы. А ты ей выбрать помоги, ты мой вкус знаешь. ... На следующий вечер пришла Лиза. Вела она себя спокойно и старательно пыталась скрыть свое волнение. По гостиной сновали официанты: Лора нанимала их в одном из престижных ресторанов, который не первый год обслуживал ее домашние «чаепития». В первой части вечера, когда все еще только здоровались друг с другом и пили шампанское, Лора сама подошла к Лизе, чтобы познакомиться. – Лора, – вежливо протянула она руку Лизе. – Лиза, – ответила та на рукопожатие.


Обе замолчали, и смотрели друг на дружку, улыбаясь. Лиза представляла Лору именно такой. Она была немного полновата, невысокого, как и Лиза, роста, лицо у нее было красивое, – особенно скулы и полные, чувственные губы. Длинные темные волосы Лоры, слегка завитые, рассыпались по ее плечам. Одета она была очень стильно и даже эпатажно. – Это вам, Лора, – Лиза протянула подарок. – Спасибо, мне очень приятно. Я слышала, что ты рассталась со своим парнем, и знаю о причине. Впрочем, ты ведь ее и не скрываешь? – поинтересовалась Лора и загадочно улыбнулась, а затем, даже не открыв коробку с подарком, положила его на полку, словно ей было все равно, что там. – Да, это была грустная ошибка в моей жизни, все было слишком очевидно с самого начала, но мне казалось, что он меня любит, – Лиза немного нахмурилась. – А как ты ему об этом сказала, если это не тайна? – спросила Лора с нескрываемым любопытством. – Ты ведь, вроде, хотела получить совет? По крайней мере, мне так передали, прости, если не точно. Так как, расскажешь? Заодно и получше познакомимся. – Могу рассказать, если интересно. – Да, да, только будь собою и не лукавь. Мне меньше всего интересна игра и роли, которые мы сами себе придумываем. – Хорошо, – Лиза вдруг перестала волноваться и вспомнила тот вечер, о котором собиралась теперь поведать Лоре. – Это была маленькая вечеринка на квартире, не такая шикарная как у вас, но довольно приличная. Я и мой парень засиделись допоздна, а потом один из его друзей сказал, что пора «наряжаться». Он имел в виду принять, ну… – Я поняла, продолжай. – Я вначале даже не поняла смысла этих слов и с удивлением наблюдала за их действиями, но как только мне стало ясно, что они собираются делать, я сказала своему парню, что нам надо уйти.


– А он? – А он сделал вид, что не понимает, о чем я говорю. Тогда я не выдержала и начала истерить. Это было моей ошибкой. Им было весело, они словно что-то доброе сделали, так им стало хорошо. А мне стало плохо. И я закричала: «Неужели, неужели вы не видите вашего заблуждения в поисках идеала! Неужели вы еще не поняли, что избранный вами путь тупиковый, и слишком далек от правильного». А они мне: «Правильного? Что для тебя правильное, для нас, может быть, совсем не нужное! Мы и рядом не стоим с твоим «правильным», и нет у нас такой необходимости!» – Они стали нападать на тебя? – с интересом спросила Лора. – Да. – А он что же? – Сидел. Молчал. Он был на их стороне. «Да как это нет? – закричала я тогда уже в исступлении. – Неужели у вас нет стремления к лучшему?» А они в ответ: «У каждого свое лучшее». И спорить с ними было бесполезно, но я почему-то не успокаивалась. Наверное, я окончательно впала в истерику – продолжала говорить, а они продолжали смеяться. «Что ж нам, – говорят так свысока и снисходительно, – что ж нам теперь, спиртное пить? А мы не алкоголики, нам

бухать не хочется. А как же тогда расслабляться, сама

посуди. Мы прячемся так от плохого настроения, и спать не хочется вовсе». Сергей взял мою руку и сказал мне на ухо, чтобы я уходила, если хочу, а я, мол, на работе, это мой бизнес, и это важные для меня люди, и мне надо с ними сойтись поближе. Я тянула его за руку, просила уйти со мной, но он смотрел на меня глазами своими, и в них не было ничего, кроме стыда за меня. Я встала, сказала всем, что устала и хочу домой. Попросила Сергея проводить меня. Он нехотя, я это заметила, поднялся, и пошел за мною. Что мне было делать? Я и сама уже была не рада, что начала этот разговор. Но особенно меня поразило то, что Сергей вел себя так, будто я совсем неправа, и только что обидела его безмерно. Но я-то просто любила его и хотела уберечь от всякой опасности. Вот это-то и было важнее всего для меня. На


прощание он бесчувственно улыбнулся, как оскалился. Забыть эту «улыбку» до сих пор не получается. Конечно, он позвонил наутро. Прости, говорит, будь ко мне снисходительнее; но в душе моей будто зима наступила, и я сказала – выбирай: или я, или… Просила его одуматься, но он и слушать не захотел. «Что же ты думаешь, – сказал, – я теперь всю жизнь из-за тебя менять буду?» И добавил, чтобы я, как сама изменюсь, позвонила ему. Но уже в ту минуту я знала, что это последний наш разговор. – Лиза перевела дух, потом спохватилась и стала извиняться перед Лорой за такой длинный и немного бессвязный рассказ. – Не напрягайся, хорошо, что выговорилась, – сказала Лора и добавила: – У нас с тобою много общего. Спасибо, что доверилась мне. Чувствуй себя здесь как дома. И я прошу тебя – не стесняйся высказывать свое мнение. Мне это важно. – Она по-царски улыбнулась, еще раз пожала руку Лизе и направилась к остальным гостям. ... Когда все уселись ужинать, Лиза стала разглядывать гостей, стараясь делать это незаметно. Они были разного возраста, примерно до сорока пяти лет, и Лиза была среди них самой юной. За стол сели не все – некоторые разместились в креслах, стоящих по углам гостиной. Было также очевидно по непринужденному поведению приглашенных, что они уже довольно давно знали друг друга. Никто из присутствующих, кроме хозяйки дома, не обращал на Лизу никакого внимания. Будто ее и не было вовсе. Впрочем, Лизу это пока устраивало. За ужином каждый говорил со своими соседями, и редко кто-то переговаривался через стол. Общей беседы не было. Лора почти не прикоснулась к еде, лишь небольшими глотками пила красное вино. Ее глаза магически сверкали, когда она обводила ими гостей, и каждый раз Лора ловила смущенный взгляд Лизы, которая тут же отводила его, боясь показаться слишком любопытной.


Когда ужин подошел к концу, подали десерт и чай. И вот тут-то и начались разговоры. Первым решил выступить мужчина лет тридцати, сидевший через одного человека от Лизы. – Дорогие мои! – заговорил он чуть нараспев и басом (Лиза сразу придумала ему прозвище Басик). – У меня, представьте себе, случилась новая фобия! – Басик громко и натужно рассмеялся. – Ну, что же вы не спрашиваете меня, что это за фобия? Ну ладно, не буду вас томить, – он вдруг погрустнел. – Я называю ее пробо-фобия. Да, я стал бояться автомобильных пробок. Они ужасны! Это действительно стало уже невыносимым. Я простаиваю в пробках каждый день по три часа. А иногда, бывает, и больше. Загазованные улицы и… – Ну что ты брюзжишь, – перебила его девушка в ярко желтой кофточке, – мы все стоим в пробках почти каждый день. У тебя что, нет телевизора в машине? – Есть, конечно, но... – Или сиди в Интернете и проводи время с пользой. – Дело не в этом! Я всегда считал себя патриотом. Я даже в армии служил! – кое-кто из гостей рассмеялся. – Не смешно, – с легкой обидой отреагировал Басик. – Конечно, у меня в машине все есть, если вас это интересует, но я ненавижу замкнутые пространства, они меня пугают. Это тоже одна из моих фобий. А в некоторых пробках не получается даже выйти из машины, так тесно все стоят. – И что? – со скучающим видом обратился к нему один из гостей напротив. Было видно, что тема, которую затронул Басик, никому неинтересна. – А то, что у меня возникла идея! – Басик подпрыгнул на стуле и обвел гостей победным взором. Он умышленно выдержал паузу, в надежде, что хоть кто-то заинтересуется его гениальной идеей, но все смотрели на него, как на надоевшего шута, и Лиза это хорошо заметила.


– Моя идея, – не обратив внимания на реакцию гостей, одухотворенно продолжил Басик, – заключается в том, чтобы уехать из России и приезжать сюда только летом – в июне или августе, когда основная масса людей уезжает в отпуска. – А как же твой патриотизм, которым ты нам здесь все мозги просушил? – спросил его кто-то. Видимо, Басик действительно считал себя патриотом и не ленился об этом напоминать. – В том-то и дело, милые мои. Я патриот! Верней, был патриотом, но пробки убили во мне весь патриотизм. Странно: меня никогда не пугали различные проблемы в моей любимой стране, но пробки! Пробки вычеркнули меня из рядов патриотов. – И когда же ты уезжаешь? – спросила Лора. Видно было, что она задала свой вопрос только из вежливости. – Сразу после нового года, – с гордостью объявил Басик. – Но вы, мои милые, сможете приезжать ко мне в гости – я скоро куплю в Испании дом на побережье. – Друзья! – заговорила, поднявшись, Лора. – Я ставлю пять тысяч долларов на то, что он врет, и только что придумал эту новость о своем отъезде. Никуда он уезжать не собирается, и дом себе никакой не купит! Кто не согласен? Все молчали и с интересом, уже более оживленно, смотрели на Лору и Басика. – Так что же, никто не примет мой вызов? – строго проговорила Лора и посмотрела на Басика. – Может, ты поставишь против? Если я ошиблась, получишь пять тысяч, ну, а если нет, соответственно должен будешь мне. – Она села обратно за стол. – Я не знаю… – начал нерешительно Басик. – А в чем дело? – подняла брови Лора. – Ты же только что утверждал, что уезжаешь? Значит, проиграть ты не можешь. Или тебе не нужны лишние пять тысяч? – Лора увлеклась игрою, глаза ее возбужденно сверкали.


Повисла тишина. Неожиданно Лора захохотала. И тут же все подхватили ее смех, кроме Басика и Лизы, которая просто улыбнулась. Басик был повержен. – Хватит с тебя, Волжский, – крикнула Лора, и тут только Лиза сообразила, что это действительно Волжский – известный эстрадный исполнитель, в прошлом оперный певец. До этого она никак не могла вспомнить, кого он ей напоминает своей манерой говорить и где она видела это лицо. – Не уезжай, ты нам здесь нужен, а пять тысяч я тебе прощаю! – продолжала резвиться Лора. – Только Родину не предавай, а пробки уж какнибудь перетерпишь! Мы все терпим и молчим, или ты думаешь, что мы по другим дорогам ездим? А то, хочешь, мы и фобию твою вылечим: отберем машину и заставим ходить пешком или ездить на метро, вот и фобия твоя пройдет. – Лора опять расхохоталась. Смеялась она не от собственных слов, а оттого, что смотрела на Басика – уж очень жалкий вид был у него. Наконец Лора успокоилась и снова поднялась. – Я хотела бы вам представить мою новую подругу, – и она указала на Лизу, которая тут же сильно покраснела. – Зовут ее Лиза, знакомы мы совсем недавно, но успели понять, что наши точки зрения во многом схожи. Например, она тоже против употребления «stuffs». – Это правда, Лиза? – спросил мужчина с лицом, и по форме и по цвету, похожим на тыкву. – Да, – коротко ответила Лиза. – А почему же? Вы все пробовали? – не унимался он. – Нет не все, а точнее, – Лиза опустила глаза в растерянности, – я ничего не пробовала, но только потому, что считаю это очень вредным для души, ума и тела! – Прибавила она твердо и взглянула на Лору, которая почти неуловимо кивнула в знак одобрения.


– Но ведь вы же их не принимаете, почему же вы против того, чтобы другие принимали? Ведь это не ваша жизнь, и каждый решает сам за себя. Это хорошо, что вы живете так, а вот я, например, живу по-другому, – мужчина поочередно бросил многозначительный взгляд на некоторых гостей, и те в свою очередь закивали. – Я… – смутилась Лиза, она не знала что ответить. – Если это касается близких мне людей, и мне приходится общаться с ними повседневно, то тогда, думаю, я имею полное право лезть в их жизнь, потому что от этого зависит моя жизнь. – Снова обрела почву Лиза. – Вы в этом уверены? – с глубочайшим удивлением, и с негативными нотками в голосе спросил мужчина. – Я в этом убеждена, – с чувством проговорила Лиза. – Этой девочке нужно сидеть в замке, как заколдованной, и ждать принца, но, боюсь, что принц, который разыщет ее, будет под легким кайфом, – хихикнул оппонент Лизы. Слова эти были сказаны без желания обидеть, и Лиза это поняла. Тем не менее, Лора решила вступиться за нее. – Лавруша… ох, каждый раз, когда твое имя произношу, во рту пересыхает. Надо же было твоим родителям так постараться, – она немного помолчала,

не

опасаясь,

что

кто-то

начнет

говорить,

поскольку

установленные Лорой правила запрещали гостям перебивать друг друга. – Ответь мне, Лавруша, – продолжила она, – почему тебе всегда не давали покоя люди без высшего образования? – И теперь не дают, – приосанился Лавруша, – у меня, например, их три: гуманитарное, юридическое и историко-филологическое. – Нашел, чем гордиться! Тебе лет сколько? Сорок? В твоем возрасте много кто имеет несколько дипломов, – заметила Лора, – но все же, отчего ты против тех, кто без образования?


– Что за вопрос? Ну ладно, если хочешь, скажу. Я считаю, что человек не должен просто есть, пить и заниматься любимыми делами. Он должен формировать себя и свое мышление. – А ты, мой друг, будь благосклонен к ним и не суди, – иронично попросила Лора, – они ведь тоже выбрали свой путь сами. – Да с чего ты взяла, что я их сужу? – возмутился Лавруша. – Просто это мой путь, я себя окружаю только образованными людьми, и исключений быть не может! Я могу понять, когда мужчины избегают армии, она у нас все равно, что игра в гусарскую рулетку – кому жизнь, а кому смерть! Но человек, который сознательно признает себя настолько тупым, что отказывается от высшего образования, для меня, если хочешь знать, ничтожество! – А неоконченное образование означает, что человек наполовину ничтожество? – спросил кто-то. – Для чего мне общаться с человеком, у которого мозги, как у курицы? – проигнорировал вопрос Лавруша, и хотел было еще что-то добавить, но Лора жестом его остановила. – Помолчи немного, дай слово вставить, – сказала она властно. Лавруша замолк и, посмотрев на Лору как бык на красную тряпку, громко и недовольно засопел. – Сколько мы с тобою дружим, лет шесть? Или семь, я не припомню? Но в любом случае, ты довольно хорошо меня знаешь. Скажи мне, я глупая? – Нет, конечно, нет! Ну что ты говоришь! – воскликнул Лавруша и даже замахал руками. – Так знай, что у меня нет высшего образования. Я самоучка, – презрительно посмотрев на Лаврушу, бросила Лора. – Да?.. – растерялся Лавруша и залепетал: – Ну что ты за тему подняла, что за ерунда! Ты у нас вообще свет в окошке, давайте же выпьем, может, шампанского? – Он заискивающе и виновато взглянул на Лору.


Все вокруг вдруг зашумели и начали подниматься, понимая, что «поединок» окончен. – Шут ты, Лавруша, – подошла к нему и прошептала на ухо Лора. – А девочку не обижай, она мне очень нравится. – Слишком уж принципиальная, – шепнул тот в ответ, но Лора быстро отстранилась и посмотрела с укором. – Ладно, ты права, права, молчу! Лора попросила принести шампанского. Заиграла музыка, и все разбились на группы по интересам. Лиза сидела на диване и рассматривала журнал. Она не знала как себя вести и что делать дальше. Лора общалась с друзьями, но, заметив скучающую Лизу, подошла к ней и села рядом. – Не грусти, будем друзьями. Я тебе помогу забыться, будешь теперь со мною на разные мероприятия ходить, так что скучать не придется. Но тебе нужно кое-что уяснить. – Что? – У тебя, возможно, немного неправильное представление обо мне сложилось. Я не мамочка. И не собираюсь вытирать тебе слезы или романтично разговаривать о мужчинах. Я их ненавижу. Моя любовь – деньги. Поэтому будь готова к растратам. Как я поняла, у тебя с деньгами проблем нет? Ну и хорошо, потому что я не люблю платить за себя, а за других и подавно. –

Я

не

очень

хорошо

тебя

поняла.

Ты

предлагаешь

мне

взаимовыгодную дружбу? Так? – Не совсем. Я предлагаю

взаимовыгодно проводить время, не

больше. Ты ведь боишься одиночества? Вот я тебе и помогу не страдать от него. – Хорошо, я согласна. – Вот и хорошо. А завтра поговорим в более спокойной обстановке. Мои дорогие! – обратилась Лора к гостям. – Я что-то устала и хочу побыть одна, поэтому закругляйтесь, я всех вас по-своему люблю! ...


С этого момента Лиза и Лора стали часто встречаться. Всем вокруг Лора говорила, что, наконец, встретила ангела, которому чуждо многое земное, хотя, на самом деле, Лора относилась к Лизе как к золотой кредитной карточке. Лора знала, что отец

Лизы богат, и что Лиза послушна, а,

следовательно, безропотно будет делать все, что Лора захочет. Так ей, по крайней мере, казалось. И Лиза хорошо играла роль послушной овечки. На ее деньги, а вернее, на деньги ее отца они с Лорой ездили отдыхать, покупали вещи и даже играли в казино, правда, довольно редко. Вся богемная тусовка через Лору познакомилась с Лизой, и вскоре у нее появились свои поклонники, к которым она впрочем, интереса не проявляла. Она неотступно, как хвостик, следовала за Лорой. Нет, Лиза не была в восторге от Лоры – ни как от подруги, ни как от человека. Наоборот, она считала Лору коварной «диктаторшей» и тайно ненавидела ее. С каждым днем эта ��енависть, словно темно-фиолетовая туча, все больше нависала над ней, грозя прорваться ливневым дождем и молниями. Но при этом Лиза попрежнему держалась рядом Лорой, так как боялась одиночества. Спустя небольшое время их «дружбы», в Лизе поселился целый рассадник змей, готовых ужалить Лору в любую секунду и впрыснуть в нее смертельный яд. Понимание того, что единственная причина их отношений, – деньги, угнетало Лизу все больше. И все чаще, ведя различные беседы, они делали это словно на разных языках. – Ты, как кошка по весне, задрала хвост и просишь. Плюнь и посмотри вокруг. Знаешь, сколько котов хотели бы отдать тебе самое ценное, что у них есть? – поучала Лора. – И что же у них самое ценное? – без особого интереса спрашивала Лиза. – Прежде всего, они сами, их либидо, их тело, нервная дрожь, – Лора возвела руки к небу. – Вот когда я первый раз ездила в «И…», мне показали, что происходит с мужским телом, когда женщина его как бы лепит собою. –


Ладонями в воздухе она сделала пару движений, а потом закрыла глаза и замолчала. И тут же подумала: «Как все-таки бедна лексика современного человека! Возможно, герой из романов «Д…», прочитав несколько диалогов из 21 века, предположил бы, что люди тут все сплошь дауны, или таковыми прикидываются. Но в том-то и соль, что никто не прикидывается.

Люди сейчас действительно так

общаются. Аллегории уже не в моде, теперь чем проще, тем лучше». – Неужели ты можешь так рассуждать? – с болью в голосе вскричала Лиза. – Ты ведь сама любила и много раз сама испытывала эту боль, и теперь, говоришь так, словно ты и не женщина вовсе! – У каждого своя мера в любви, – строго отчеканила Лора. – Многие мужчины даже не понимают, что происходит с человеком, который болен любовью! Я, например, считаю, что когда Бог создавал женщину, он только ей дал возможность любить. – Лора вдруг рассмеялась. – Любишь – так молчи в тряпочку! – она посмотрела вдруг на Лизу с укором. – Таких, как ты, пруд пруди! – Ты же сама вчера рассуждала про любовь и говорила, что уважаешь тех, кто не скрывает её! – вытаращила глаза Лиза. – Ты в последнее время слишком нервная стала. У тебя расстройство за расстройством. Не всем везет с мужчинами. Остановись. Успокойся. Не бросайся на первого встречного. Не нужно видеть в каждом мужчине спутника на всю оставшуюся жизнь. – Я и не собираюсь! Я его уже нашла! – И где же он? Не вижу! – Он одумается и позвонит. – Смешная ты. Действительно будешь ждать своего Сережу? Ждать, пока он не снизойдет до того, чтобы позвонить тебе или прислать «смс»? Прошло уже столько времени, а его что-то нет! – Он, может, о многом задумался. Может, он проверяет себя.


– Проверяет себя? – Лора рассмеялась. – Знаешь, сколькие вот так же как он проверяли себя со мною и моими подругами? Много их было. Не сосчитать! А хочешь узнать теперь, кто из этих котов проверил себя и позвонил? – она специально выдержала небольшую паузу. –

Ноль! Вот

сколько! – Он свободолюбивый. В последние время я настаивала на том, чтобы мы жили вместе. Возможно, я поторопила события, и он еще не был готов. – Если ты так размышляешь, то можешь не ждать. Или жди до конца. Ты готова жить только воспоминаниями о нем? – Нет, хотя… да, я, наверное, готова ждать его всю жизнь, но только…– заколебалась Лиза. – Ты сбиваешь меня с толку! – Значит, это не любовь. – Что не любовь? – Это твое хныканье. Любовь ничем не собьешь, – задумчиво сказала Лора. – Такое ощущение, что тебе есть, что скрывать? – Как и всем. Только, если у тебя любовь еще возможна, то у меня… – Тебе только тридцать. – Ну, во-первых, больше, маленькая подхалимка, а во-вторых, любовь – это когда три сердца сливаются вместе. – Три?! – Да, милая моя. Ну, какая любовь без ребеночка? А у меня его не будет уже… Может, тебя удочерить? Поменяешь одну никчемную мамашу на другую. – Сколько в тебе колючести. Не стоит судить всех по себе. – Колючести, говоришь? А знаешь, сколько я потратила сил и времени на то, чтобы вот так теперь, с легкостью, говорить о любви? – у Лоры дрогнул голос. – Я бы лучше родилась на свет мужчиной. Для них мир устроен иначе. У нас, женщин, свое предназначение – рожать. Могла бы я родить – родила бы, и уже жила бы на Канарских островах, потому что ребенком можно


мужика удержать, или, по крайней мере, деньгами себя обеспечить. Но ребенка нужно еще сделать! А у меня шансов нет, диагноз поставлен. Я столько времени потратила на врачей разных. Потом к целителям пошла, они тоже руками развели. Не получается, говорят, открыть вам этот канал, чакру по-ихнему. Мужиков бесплодных мало, им не понять, что значит не уметь делать то, что тебе предназначено делать. Мужчинам все хорошее достается! Живут в свое удовольствие, и всегда нарасхват. Поэтому, не будь дурой, Сережа твой сейчас другой малолетке те же слова заученные говорит: про любовь, нежность, и про жизнь совместную. Про то какая она красивая, и как он ее хочет! – Лора уже жалела, что так разоткровенничалась. – Ты это специально? – спросила Лиза. – Успокойся, зая, давай лучше решим, что мы будем делать сегодня вечером. – сменила тему Лора. – Хочешь, поедем к моему новому другу, итальянцу? Он работает в Москве, и у него огромная квартира, бар и повар личный, он привез его с собой из Италии. Сегодня я хочу быть безрассудной, – она улыбнулась своей голливудской улыбкой. – Так что, ты со мной? По правде говоря, Лизе это было не слишком интересно, но она согласилась. В то время она уже внутренне решилась на свой будущий поступок, у нее уже тогда был план, и она только выжидала, морально созревая для его выполнения. ... – Когда вы виделись в последний раз? – спросил Дягилев. Он старался не смотреть на Лору, потому что каждый раз при взгляде на нее, у него внутри все переворачивалось, а к лицу приливала кровь. – Пару недель назад, – ответила Лора, с любопытством разглядывая следователя. Она уже давно не общалась с такими брутальными молодыми людьми. – И ничего странного или необычного в ее поведении вы не замечали? – Лиза всегда была немного странной… Как бы вам объяснить? Она видела жизнь такой, какая она есть. У нее не было розовых очков. Ее


финансовое положение позволяло ей не церемониться с людьми. Но у нее не было цели в жизни. Она могла купить себе все, она училась в одном из лучших вузов страны, я помогла добиться ей признания в светской тусовке, и все это в такие юные годы! Но ей постоянно было скучно, и, возможно, поэтому она все время западала на разную дешевку. Натурой она была слишком влюбчивой, но, к сожалению, с мужчинами ей не везло, и она очень страдала. Но при этом она привыкла во всех неприятностях винить жизнь, а не себя. А, кстати, почему все решили, что она именно пропала или даже умерла? Возможно, она тайком улизнула на море и лежит себе на пляже, почитывая модные журналы. – Не могу ответить вам на этот вопрос. Пока не могу. – А что, меня подозревают в похищении Лизы? – Лора игриво улыбнулась. – Нет. А вы, как я вижу, не огорчены и не удивлены пропажей подруги? – съязвил Дягилев. – А чего мне огорчаться? Если она выбрала такой путь, значит, ей так лучше. Мне, конечно, будет ее не хватать, но если откровенно, в последнее время мы потеряли общий язык. Понимаете? – У нее были враги, или еще друзья, помимо вас? – Она особо ни с кем не дружила, – тут Лора вспомнила последнюю встречу с Лизой. Они обедали в ресторанчике и говорили о всякой ерунде. – Жук! – вырвалось вдруг у нее. – Что? – не понял следователь. – Ну, Жук! Андрей Осколков по прозвищу Жук. Лиза упоминала о том, что общается с ним. Но вряд ли бы она стала с ним дружить. Может, какие-то общие дела?... И еще Наташа, ее соседка по даче. Но эта девочка домоседка, и у нее недавно родился ребенок. Также у Лизы была несчастная любовь, и она очень переживала. Ее бросил мужчина по имени Сергей, ей, вообще, везло на Сергеев.


– Вы его знаете? – с надеждой спросил следователь и, на секунду подняв на Лору взгляд, опять залился краской. За всю его службу Лора была самая красивая женщина, которую ему приходилось допрашивать. – Нет, к сожалению, я его не видела ни разу. Лиза его как будто скрывала от меня. Может, боялась, что я его уведу? – Я ее понимаю, – брякнул Дягилев, и тут же мысленно выругал себя за это. Лора сделала вид, что не поняла его намека на комплемент. – Неужели вы не нашли ни номера его телефона, ни адреса? – удивилась Лора. – Нет, – покачал головой следователь, – Лиза не оставила никаких зацепок, никаких записей, – словно специально уничтожила следы своей жизни. – Что ж, начнем с Андрея-Жука… Кстати, а почему Жук? – Он просто похож на насекомое. И по внешности, и по поведению. – У вас есть его телефон? – Ему звонить бесполезно, он испугается и не придет. Лучше поезжайте к нему сами – я скажу, где он снимает дом, это по рижскому направлению. – Большой дом? – Большой. Андрей хорошо зарабатывает, хотя нигде не работает. Как это у нас принято. А можно вопрос? – Смотря какой. – Как вы думаете, человеку, который кончает жизнь самоубийством, ну, к примеру, вскрывает себе вены, больно? – В смысле, перед смертью? – уточнил Дягилев. Он не сумел скрыть своего удивления, услышав такой вопрос: ведь Лора не могла знать об обнаруженной фотографии. – Угу. – А почему это вас интер��сует?


– Да вот, жизнь начинает надоедать, ищу способы самоубийства, но боюсь боли, – Лора сделала серьезный вид, но потом улыбнулась, глядя на озадаченного Дягилева, который молчал и, видимо, не знал, как реагировать. – Да я шучу, вы, что же, шуток не понимаете? – воскликнула Лора. – Но, если по правде, то действительно просто интересно, больно или нет? Дело в том, что в юности я страдала желанием совершить суицид, и наверняка бы тогда это сделала, но меня всегда останавливал страх перед болью. Так странно, не правда ли? – Что же тут странного, хорошо, что боялись, а то бы вас уже не было, да и всех нас, наверное, не было бы, если бы не этот страх. – Но все же, больно? – как будто бы с надеждой спросила Лора. Дягилев подумал, что с Лорой, вероятно, что-то не так и сказал, что это очень даже больно, и больно всегда – непременно всегда, и в любом случае. Под конец допроса следователь поинтересовался адресом Жука. – Я не знаю точного адреса, – пожала плечами Лора, –

но могу

нарисовать по памяти. Я была у него в гостях два раза, смотрите, – она склонилась над листком, следователь приблизил свое лицо к лицу Лоры и задержал дыхание. Но это он осознал только когда понял, что слегка задыхается. Лора закончила рисовать, затем встала и зачем-то спросила: – А вы женаты? Она задала этот вопрос, не подумав, слова эти вырвались сами. Лора даже слегка покраснела. Дягилев

кивнул. Солгав, он словно пытался сказать, что на нем

можно поставить крест, что не стоит рассматривать его как объект для дальнейших отношений. И тут же Дягилеву пришло в голову, что он балбес: все равно, такая женщина никогда бы его – простого следователя – приблизила к себе. Лора вздохнула и улыбнулась. В глазах заиграли лукавые искорки.

не


– Ну что же, прощайте. Если понадоблюсь, звоните, – сказала она нежно и ушла. ... Татьяна лежала в своих апартаментах на последнем этаже отеля «Балчуг». С утра она чувствовала ужасные приступы токсикоза. К ее телу словно протянулись невидимые щупальца, которые высасывали из нее энергию. Стоило ей подняться с кровати, как голова начинала кружиться, и Татьяна была вынуждена возвращаться в постель. За это она на себя злилась и даже ругалась вслух. – Вот черт, – вполголоса воскликнула она, – как же это надоело! Ну что, что мне сделать, чтобы это прекратилось! Татьяна протянула руку и, взяв с прикроватного столика несколько таблеток, проглотила их, запив водой. Через полчаса ей стало легче, и она смогла подняться и посидеть в кресле. Она сидела и размышляла, анализируя прошлое и пытаясь понять, что произойдет в будущем. Мысли путались. Она вдруг вспомнила, что перед отъездом в Москву в одном из журналов она увидела рекламу очень красивых часов довольно дорогой марки. Они ей так понравились, что их внешний вид буквально впечатался в ее память. Теперь образ часов постоянно всплывал у нее в сознании, и тогда Татьяна начинала мотать головой, как бы возмущаясь тем, что думает совсем не о том, о чем следовало бы. Она старалась выбросить из головы все лишнее и пыталась сосредоточиться на первостепенных проблемах. Впервые за последние двадцать лет она получила шанс стать самостоятельной, ни от кого не зависящей, дамой. Будущее не страшило ее, так как оно обещало быть, по крайней мере, обеспеченным. Но Татьяну страшило другое: она разуверилась в себе как в женщине, которая может стать хорошей матерью. Она вбила себе в голову, что обязана была оградить Лизу от всего плохого и опасного в ее жизни, и безысходно признавала, что уже ничего не исправишь.


Однако и это не пугало ее так, как мысль о том, что она не слишком страдает от утраты. Конечно, Татьяна много плакала и корила себя за все, но слезы уходили, и ей сразу становилось гораздо легче. Татьяна могла даже отвлечься и не вспоминать о Лизе. Потом вдруг она ловила себя на мысли, что не страдает, и начинала обвинять себя в том, что она бесчувственный человек и плохая мать. Конечно, она любила Лизу, хотя не принимала в ее воспитании никакого участия, и даже волновалась за нее. Впрочем, не сильно, так как рядом с Лизой был Александр Андреевич. Больше всего теперь Татьяну удручало то, что ее мысли о дочери не были полны горя. Она размышляла о Лизе так, словно та была совсем рядом, в соседней комнате. «И как странно! – думала Татьяна. – Когда я была беременна Лизой, меня так не тошнило, и голова не болела, только ныла иногда спина. А теперь я чувствую себя буквально растерзанной. Скорее всего, это от возраста. А может, – мысли приняли другое направление, – это наказание мне за то, что я была плохой матерью для Лизы? Или, – новое предположение появилось у Татьяны, – я просто устала. Мне нужно выспаться хорошенько и все пройдет. И обязательно надо завтра съездить к врачу». Осуждать Татьяну за то, что она не сильно переживала из-за происшедшего с Лизой, наверное, было бы несправедливо, ибо в ее нынешнем положении Татьяна не могла позволить себе отдаться горю во всей его полноте: это означало бы рисковать здоровьем нового, недавно зародившегося внутри неё существа. ... Татьяна часто звонила мужу. Теперь между ними установились дружеские отношения. И обоих это устраивало. Сегодня она попросила его привезти из дома некоторые книги и коечто из личных вещей. Александр Андреевич сказал, что попросит Аллу Константиновну, и та все организует.


На удивление, Алла Константиновна не стала противиться и даже наоборот – выразила желание навестить Татьяну. Она знала о беременности и очень сочувственно отнеслась к тому,

что токсикоз совсем измучил

бедняжку. Но было что-то в этом сочувствии раздражительное и злобное. Впрочем, после полудня Алла Константиновна уже стояла у дверей в апартаменты госпожи Мезенцевой с двумя пакетами: в одном были вещи, которые просила привезти Татьяна, в другом – гостинцы. Татьяна открыла дверь и убежала в ванную – у нее был очередной приступ. Алла Константиновна прошла в гостиную и поставила пакеты возле большого круглого стола, который стоял посередине комнаты. Татьяна вышла через пару минут и без сил села за стол. – Может быть, сделать вам крепкого чаю? – спросила Алла Константиновна, пытаясь проявить заботу. – Ну какой чай? Тебе не понять, что я чувствую, –

отмахнулась

Татьяна, но вдруг закашлялась. – Прости, я не хотела тебя обидеть, меня просто все сейчас раздражает. Но ты-то не виновата в моем состоянии, – Татьяна шуткой попыталась снять возникшее напряжение. – Александр Андреевич завтра утром пришлет врача, он вас осмотрит. – Прямо здесь? – Да, вам лучше никуда не выходить пару дней. Я принесла вам ваши любимые

пирожные

их

сегодня

специально

испекли,

Алла

Константиновна достала из пакета прозрачную коробочку и положила ее на стол. – Спасибо, ты помнишь. Все помнишь. Спасибо тебе за заботу, – на измученном от постоянной тошноты лице Татьяны появилась улыбка. – И вот настойка из трав для хорошего сна. Вам сейчас обязательно нужно хорошо спать. На ребеночке это не отразится, не волнуйтесь, – сердечно сказала Алла Константиновна. – Откуда ты так хорошо в медицине разбираешься?


– О, вы преувеличиваете, это не медицина, это житейское наблюдение. У меня часто бывали бессонницы, и настойка помогала. Хотите, я все-таки чаю заварю? – во всех действиях Аллы Константиновны было простодушие и медлительность, даже леность. – Удивительно, каким образом ты все мне простила, – проговорила Татьяна и почувствовала необъяснимое душевное наслаждение от своих слов. Она никогда раньше так не разговаривала с Аллой Константиновной, а теперь ей страшно захотелось сделать ей приятное. – Ты слишком добра ко мне, – добавила она без стеснения, и сама этому поразилась. – Между нами были разногласия, но, я надеюсь, теперь все в прошлом? – Конечно, – Алла Константиновна села напротив и взяла ее ладони в свои. – Какие у вас холодные руки! Вы замерзли, вам нужно согреться. Давайте, я принесу плед? – Нет, погоди. Скажи, что не держишь на меня зла, скажи мне, я хочу это услышать, – настаивала Татьяна. – Я никогда на вас не держала зла, – твердо сказала Алла Константиновна и добавила, будто точно знала, что именно хотела услышать Татьяна: – Особенно, в последнее время. – Ты искренна со мною? – Неужели все женщины на стадии беременности становятся такими недоверчивыми и мнительными? – в голосе Аллы Константиновны появилась дружеская насмешка. – Возможно и так. Но все же мне было важно сказать тебе это. Ты очень милосердна со мною. Татьяна и вправду не ожидала от себя такого отношения к Алле Константиновне. Благодарность просто лилась из нее словно лучи яркого солнца. От пирожных, как ни странно, Татьяну не затошнило. Она съела одно и даже откусила от второго.


– Их пекли с любовью. Вы знаете, Татьяна Николаевна, –

Алла

Константиновна вдруг стала серьезной, словно собиралась в чем-то признаться. – Пожалуйста, называй меня просто Таня. – Хорошо. Спасибо. Мне будет не сложно называть вас по имени. Может быть, вы и удивитесь, но я так давно вас знаю, и люблю, – с чувством проговорила Алла Константиновна, – что с легкостью буду звать теперь вас просто Таня, а может, и Танюша. – Она улыбнулась. – Александр Андреевич очень любит вас, а я ему многим обяза��а,если не всем, отсюда и моя любовь и уважение к вам. Все это время между нами было много недосказанного. Я знаю, что, может быть, не очень вам нравилась как человек, но у меня к вам, поймите, у меня к вам всегда были только самые светлые чувства! – восторженно воскликнула Алла Константиновна. – Вы были моей семьей! И мне очень больно, что вы с Александром Андреевичем… Ну… Вы понимаете меня. Мне так неловко. Лиза была для меня как дочь, поймите правильно. Я тоже очень страдала все это время. Я говорю, вероятно, много лишнего, но простите меня, простите, – она внезапно встала и ушла в ванную комнату. На миг Татьяне показалось, что она снова испытывает к Алле Константиновне чувство брезгливости вперемешку с ненавистью. Она вдруг подумала, что Алла Константиновна любила ее дочь больше, чем она сама. И что ее муж все время был рядом с этой кликушей! И она, возможно, фантазировала, что Лиза – ее дочь, и Александр Андреевич – ее муж. Но это был только миг, и Алла Константиновна, вернувшись через пару минут в комнату и не заметив никаких перемен в настроении Татьяны, продолжила говорить. – Лиза была хорошей девочкой, я ведь ее помню с рождения. Вы, наверное, забыли, – она улыбнулась, – а ведь во время ваших родов я находилась в больнице вместе с Александром Андреевичем. О, Лиза была маленьким ангелочком! Простите, простите меня, глупую, –

вдруг


спохватилась Алла Константиновна, – я не подумала про вас, простите, что ворошу прошлое! – О, нет, нет… Знаешь, наверное, оттого, что я беременна, мне теперь не так тяжело. Да, Лизы уже, возможно, нет с нами, но скоро у меня появится малыш, и я буду для него лучшей мамой на свете. Веришь? –

Конечно,

верю,

неожиданно

хитро

улыбнулась

Алла

Константиновна. Татьяну передернуло от этой улыбки, вся ее недавняя признательность по отношению к Алле Константиновне куда-то внезапно испарилась, и Татьяна почувствовала сильное раздражение. – Извини, я что-то устала, мне хочется прилечь, – сказала она. – Спасибо за пирожные и настой, и передай, пожалуйста, моему мужу, – она сделала акцент на последнем слове, – передай, что я не откажусь от доктора, но пусть лучше Саша приедет вместе с ним. А впрочем, об этом не говори, я сама позвоню ему и попрошу, чтобы он заехал, – Татьяна вдруг совсем разнервничалась. – К сожалению, Александр Андреевич завтра с утра на совете директоров, так что не просите его, он не сможет. А вот я, если хотите, заеду к вам вместе с врачом, – Алла Константиновна подошла к Татьяне и зачем-то поцеловала ей руку. – Берегите себя. И, если что, в любое время звоните. Татьяна

была

шокирована

поступком

Аллы

Константиновны

настолько, что ничего не ответила. Даже не попрощалась. Когда Алла Константиновна вышла, Татьяна подумала, что это очень добрая и милая женщина и что не стоит сомневаться в ее искренности. А главное, действительно выходило так, что не Алла Константиновна ей, а она Алле Константиновне была обязана многим. Ведь все эти долгие годы Алла Константиновна практически заменяла Лизе мать. Татьяна посмотрела на пирожные и улыбнулась, поглаживая живот, который за последнее время немного увеличился в размерах и округлился. Нельзя сказать, что Татьяна специально старалась меньше думать о Лизе,


нет. Так получалось само собою. Она видела теперь, как много времени потратила зря, и мысленно просила за это прощения у Бога, не забывая благодарить Его за высшую в жизни женщины награду – ребенка, который жил в ней. ... Вот уже два дня Дягилев ходил с одной навязчивой идеей и пребывал в большом беспокойстве. Глядя на себя в зеркало, он замечал, что лицо его было ужасным и тяжелым; оно словно отражало всю работу, кипевшую в голове. Дягилев был убежден – Лиза покончила с собой, а перед этим договорилась с кем-то, возможно с Жуком, чтобы он потом спрятал ее тело, и подбросил фотографии, сделанные Лизой в ее квартиру. Возможно, таким образом она мстила своим родителям, желая сделать им больно, а, возможно, была и другая причина. Но Жук не убивал Лизу! И в этом Дягилев был почти уверен. Однако защищать свою версию он не мог, поскольку интуиция следователя доказательством не является. Но и отступать Дягилев не хотел, а потому продолжал искать факты, которые могли бы подтвердить его правоту. В последние дни Дягилев много размышлял о греховности человека, решившегося на то, чтобы оборвать свою жизнь. И когда эти мысли окончательно замучили его, он решил доверить их бумаге. Дягилев принципиально не читал Библию, но в Бога верил. По крайней мере, он всем так говорил. В церкви за всю свою жизнь он бывал раза четыре, а может, пять. При этом Дягилев часто ловил себя на том, что крестится и даже просит защиты у Бога. Но не словами, а как будто душой своей. И все это обычно происходило так быстро, что только спустя мгновение он осознавал, что делает. Решив записать свои рассуждения, Дягилев умышленно задержался на работе и, уверившись, что его никто внезапно не побеспокоит, взял немного бумаги, затем с серьезным видом сел за рабочий стол и, занеся руку над чистым листом, застыл. В лице его появилось напряжение, которое почти


моментально

сменилось

одухотворенностью,

совершенно

Дягилеву

несвойственной. Он словно глубоко осмыслил что-то и теперь собирался сделать признание этому тонкому и белому листу. Заголовок получился очень проникновенный. Это еще больше вдохновило Дягилева, и он принялся строчить, почти не отнимая ручку от бумаги. Спустя примерно сорок минут он с шумным выдохом поставил точку и тут же принялся читать написанное. Жизнь против смерти Самоубийство – это самый тяжкий грех. Душе не может быть за него прощения. Душу самоубийцы судят перед Богом страшнее, чем душу убийцы. Говорят, что те, кто

убивает себя – слабы и трусливы. Люди

считают самоубийц сумасшедшими, глупцами, безбожниками и психами. Однако для того, чтобы убить себя, – вдумайтесь получше в эти слова – так вот, для того, чтобы убить себя, свое собственное тело, нужно как минимум преодолеть дикий страх. Нет, я не защищаю самоубийц. Оправдывать их – последнее дело. Однако перед тем как преступить черту, большинство этих преступников становятся очень смелыми и сильными. В них просыпается жажда жизни, и все их тело, предчувствуя неминуемую смерть, через все свои поры начинает глотать воздух в последний раз. Сердце колотится, словно хочет успеть совершить все те удары, которые должно было распределить на много лет вперед. Разум становится чистым, как ледяная родниковая вода, от больших глотков которой сводит зубы. Кровь в венах нагревается и будто кипит, плавя все, что мешает ей на пути. Язык, как хамелеон, меняет цвет от нервного напряжения. И в последний момент, что бы ни послужило причиной этому, карающемуся Божьим законом поступку, Человек начинает по-настоящему любить жизнь. Но он даже не отдает себе отчета в том, что любит ее, а она – его. В этот момент на стенания его души слетается множество ангелов.


Они окружают его и жалеют, потому что знают, как будет ему плохо после смерти. Решиться на смерть не просто. Нужно обладать либо наивностью, либо мужеством. И в том и в другом случае за несколько мгновений до смерти человек слышит свою душу. Она говорит телу и разуму последние слова – самые страшные слова. Она говорит, что уже ничего нельзя изменить, и молит Бога простить ее. Она кричит и плачет, ей страшно представать перед судом Господа. Она бьется о бренную оболочку в надежде, что сможет спрятаться где-то, но тщетно – тело престает жить, и человек умирает. В его взгляде остается страх, потому что он, наконец, услышал свою душу и испугался за нее. После смерти душа человека летит на суд перед Создателем. Но душа самоубийц обречена на скитания между небом и землей. Она страдает и мучается от того, что на земле ее окружают ангелы смерти. Они, словно надзиратели, приставлены к ней. Черные ангелы едят ее по кусочкам, тщательно пережевывая их, и пришивают к душе мертвых гниющих насекомых. Душа самоубийц не может летать, она передвигается как улитка – медленно и тяжело. Ей остается только молиться, но самое страшное в том, что она не помнит молитв. И ей никто не может помочь. Прочитав собственное сочинение, наполненное

мыслями, которые

давно его тревожили, Дягилев почувствовал некоторое облегчение. Затем он сложил листы втрое и с небольшим усилием начал их рвать на мелкие кусочки. Бросив их в мусорную корзину, Дягилев посмотрел на часы и отправился домой. По дороге он вспомнил, что хотел добавить в свое сочинение еще одну важную мысль – о том, что душа человека, совершившего самоубийство, предает Бога, ибо тот создал человека для жизни и, получается, просчитался, дав ему свободу выбора. Но Бог не может ошибаться! Большинство людей совсем забыли про стыд перед Богом за свою


жизнь. «Однако, – подумал Дягилев, – теперь уже все равно. Листы разорваны,

мысли

высказаны.

Нет,

они

не

ушли,

но

они

были

сформулированы и нашли свое отражение на бумаге, им была придана форма – пусть и любительская, но все-таки форма. И самое главное, что их никто не видел, кроме, возможно, заблудших душ, – Дягилев усмехнулся, – которые могли парить надо мною, когда я писал о них». ... Днем машина с полицейскими номерами приехала к дому, который снимал Жук. Дом был окружен деревянным забором, через который разглядеть что-либо было невозможно. Можно было увидеть лишь торчащую среди верхушек деревьев крышу, которая от низкого тумана казалась белой. Туманной пеленою город был окутан с самого раннего утра, а за городом она была еще гуще. И хотя времени уже было два часа, погода – сумеречная и влажная – сбивала с толку, заставляя думать, что наступил вечер. Дягилев позвонил в ворота дважды, но на его звонок никто не вышел. Оставлять записку было бессмысленно, поэтому следователь решил подождать. У него из головы не выходил образ Лоры. Дягилев до сих пор помнил запах ее духов. Ему даже захотелось заехать потом в парфюмерный магазин, и отыскать духи, которыми пользовалась в тот день Лора. Он решил, что непременно приобретет эти духи, если, конечно, ему повезет. Так вот, он их купит, сколько бы они ни стоили, а потом придет домой, брызнет ими на свою подушку и уткнется в нее лицом. И зачем он дал понять, что женат? Он ненавидел себя теперь за это, хотя и понимал, что ничего не изменилось бы, скажи он честно, что жены у него нет. И он отдал бы теперь, наверное, все, что у него есть, за то, чтобы Лора разрешила ему прикоснуться к себе. За то, чтобы просто лечь рядом и прижать ее к себе сильно-сильно, оберегая от всего плохого, что есть в жизни. За то, чтобы пролежать вот так всю ночь, и весь день, а потом еще


ночь и еще один только день! А потом… Потом можно и умереть, и не бояться при этом боли. Нет, пусть даже будет сильная боль! Это даже хорошо, что боль! Это поможет навсегда запомнить последние минуты наслаждения, почувствовать разницу между этим наслаждением и болью! И главное – смотреть! Смотреть на Лору, на эту богиню женственности в последние, бесценные минуты жизни, которые именно от ее присутствия и станут бесценными! Дягилев взглянул на часы: было уже шесть вечера. Прошло четыре часа, пока он грезил! Кому-то такое ожидание показалось бы шириной в море, если бы этот кто-то отважился его переплыть. Но для Дягилева это было мгновением, и он снова ужаснулся тому, насколько быстро теперь – с появлением в его жизни Лоры – летело время. Хотя он прекрасно понимал, что это всего лишь фантазии. Не было никакой Лоры, и наверняка, она его даже не сразу вспомнит, когда он позвонит, чтобы задать несколько вопросов, связанных со следствием. ... Дягилев еще раз взглянул на часы, и понял, что ждать больше не может. Он подошел к воротам, и еще раз, без особой надежды, позвонил. Постояв полминуты, он повернулся и пошел к машине, припаркованной на другой стороне дороге. – Нет его, – вдруг послышалось из-за забора. Дягилев быстро вернулся к воротам и крикнул: – А когда будет? – Никогда, – судя по голосу, это был довольно пожилой мужчина. – Это из полиции! Скажите, куда он переехал? – Он не переехал и не уехал, а ушел! И послушайте, – в голосе были раздражение и подозрительность, – если вы из полиции, вы должны знать, что с ним случилось! А если не знаете, то я могу принять вас за вора, и сам вызвать полицию! Больше мне вам сказать нечего, уходите!


В первую очередь Дягилев позвонил своим коллегам в следственный отдел и сделал запрос о Жуке, сообщив те скудные данные, что у него имелись. Информация, полученная в ответ, оказалась неожиданной. А уже на следующий день Дягилев изучал дело Андрея Осколкова. Читая, следователь то вставал из-за стола и нервно ходил по кабинету в раздумьях, то опять садился и продолжал изучать материалы. Часа через полтора он прервался и решил сделать звонок. – Мне нужно провести обыск в квартире и доме, который снимал Осколков, – выслушав что-то на том конце провода, Дягилев твердо сказал: – У меня есть основания предполагать, что дело Осколкова связано с исчезновением Лизы Мезенцевой.

... Жук относился к довольно распространенному типу людей, которые берутся за какое-либо дело, но редко доводят его до конца. Сколько раз в жизни он начинал что-то с нуля, – как любил говорить сам Жук, столько раз у него ничего не выходило, – так говорили про него другие… Друзей у него не было, однако никто не брезговал привлекать его к разного рода не сложной, но грязной работенке. Тем более что Жук никогда не отказывался, и, пыхтя, принимался за очередное, дурно пахнущее, дело. Оттого, а еще из-за внешности, его и прозвали Жуком. Нос у него был острым и длинным как хоботок, а глубоко посаженные глаза напоминали маленькие сливы. Также у Жука имелась привычка часто моргать, что походило на нервный тик. Возможно, по этой причине никто не мог сказать, какого цвета у него глаза. А может, это просто никого не интересовало. Как человек, Жук никому не был нужен, кроме, пожалуй, своей матери. Отец же у него пропал три года назад (Жуку тогда было двадцать два года) при довольно странных обстоятельствах.


С Жуком никто никогда не разговаривал по душам. Все знали, что просить совета, помощи или сочувствия у Жука – дело бесполезное, он все равно ничего не поймет. Но как существо, готовое предать, сожрать, растоптать, разнести вирус или ужалить в самый неподходящий момент, Жук ценился высоко. Впрочем, цена обычно была не так уж и завышена и укладывалась, как правило, в пять тысяч долларов. Это была магическая цифра для Жука, и когда ему озвучивали привычный гонорар, все его маленькие лапки внутри начинали дергаться в экстазе, а глазки хаотично моргать, отражая в себе мелькание зеленых купюр. Но обычно Жук старался скрыть радость от предложения подзаработать. И всегда, даже когда ему уже начинали отсчитывать деньги, Жук делал вид, что еще раздумывает. Он приглаживал свои светлые, практически бесцветные волосы, которые и без того лежали идеально (на свою внешность Жук денег не жалел), и глубоко вдыхал, а потом громко выдыхал воздух. При этом он издавал двусмысленное мычание, которое как бы говорило «да», но в то же время и «нет». Затем его рука начинала тянуться к деньгам, которые ему в это время продолжали отсчитывать. Ради денег Андрей Осколков готов был пойти практически на все. Однажды, по наводке, он украл у одного авторитета пистолет. Позднее из этого пистолета был застрелен другой авторитет, а еще через пять дней убили уже того, у кого Жук стащил оружие. В другой раз Жук распустил слухи (впрочем, не совсем слухи), о том, что одна красивая «телочка», – так Жук называл девушек, – давно «наставляет рога» своему богатому воздыхателю.

Тот сразу же

бросил

«телочку» и переключил свое внимание на малолетнюю дуру, которая (вот удивительно!) была очень этому рада и, встречая Жука, каждый раз подмигивала ему и кивала благодарно. После подобных дел Жук чувствовал себя превосходно. Он действительно считал, что помогает людям, и в душе ликовал. Вот только была ли у Жука душа? Он знал, что рано или поздно ему предстоит


поговорить со своей душой, спросить ее – как ей там, в намытом, надушенном одеколонами теле? И вопросы вроде – устраивает ли тебя, что я ем, или как тебе мое новое пальто от «Брионе», – душе навряд ли будут интересны. Но и это Жука не слишком-то волновало. При всем своем маленьком, поистине жучьем уме, Андрей понимал, что когда наступит время говорить с душой, он будет готов и сумеет спросить то, что нужно. Однако чем закончился этот диалог с душой и состоялся ли он вообще, теперь уже узнать было невозможно: примерно в то время, когда Лизу Мезенцеву объявили в розыск, Жук застрелился. ... Обыск на квартире Жука не принес тогда особых результатов за исключением того, что были найдены два пистолета: один хранился в ящике письменного стола, а второй послужил орудием самоубийства. Теперь Дягилев добился повторного обыска, но уже со специально обученными собаками и специалистами из своего отдела. Эта игра, в которую был вовлечен Дягилев, начинала даже доставлять ему удовольствие. Своей изощренной запутанностью, необычайностью событий и фактов она только раззадоривала его. Как выяснил Дягилев, мать Жука в тот день, когда он покончил с собой, находилась дома и, услышав выстрел, прибежала на звук. В гостиной она обнаружила бездыханное тело Андрея и тут же вызвала полицию и скорую. На

полицейских

мать

Жука

произвела

впечатление

немного

помешанной. Прежде всего она сказала, что после пропажи мужа, была уже готова ко всему. Затем, пока в доме проводились следственные мероприятия, она сохраняла поразительное хладнокровие и была крайне немногословна, хотя видно было, что она страдает. А на первом допросе, который проводился на месте происшествия, единственное, о чем она осведомилась у следователя, так это о том, было ли ее сыну больно. Он ответил, что смерть была мгновенной и боль в таких случаях обычно не чувствуется. Тогда она


помолчала с полминуты, а потом добавила, что Андрей давно занимался не очень хорошими делами, и она не удивлена тем, что произошло. На похоронах, как рассказали очевидцы, она не проронила ни единой слезинки. Она просто шла за гробом, а потом, когда могилу засыпали, постояла у нее с полчаса и уехала домой. Повторный обыск в съемном доме, инициированный Дягилевым, ничего не дал. А вот тщательный осмотр квартиры принес на этот раз весомые результаты: кинологами был обнаружен тайник, в котором находились доказательства причастности Жука к убийству Лизы. Тайник находился внутри подвесного потолка на балконе и был мастерски замаскирован. Оттуда извлекли несколько пакетов. В одном из них был скальпель, и сделанная в срочном порядке экспертиза обнаружила на нем микрочастицы крови из вены Лизы и отпечатки пальцев Осколкова. Там же нашли несколько фотографий с изображением окровавленной Лизы, лежащей в ванной. В другом пакете находилось несколько украшений, которые позже опознал Александр Андреевич и подтвердил, что они принадлежали его дочери. На процедуру опознания вещей Мезенцев попросил привести ему под любым предлогом мать Жука. Он хотел посмотреть на нее – на ту, которая выносила, родила и воспитала убийцу, самого теперь ненавистного ему человека на земле. Просьбу его решили удовлетворить. Когда Александр Андреевич прибыл на опознание, то, войдя в кабинет, где должна была проходить процедура, он сразу же увидел старую женщину, которая, сгорбившись, сидела на стуле и смотрела в пол. Мезенцеву в ту же минуту захотелось начать ее мучить, выкручивать руки, сдавить изо всех сил ее тонкую старую шею. Но он лишь подошел к ней и сказал: – Вы самый мерзкий человек, которого я когда-либо встречал. Вы воспитали зверя, и будете гореть в аду! Старуха даже не подняла глаз, покорно продолжая смотреть в пол.


– Господь решит за меня, и за вас решит, – ответила она тихим, с хрипом, голосом... Во время обыска был обнаружен и еще один сверток, в котором оказались пачка денег и герметично упакованный пакетик с кокаином. Но главное, в самом дальнем углу тайника обнаружилась предсмертная записка Жука, где он корявым почерком и довольно бессвязно написал последние в своей жизни слова. Содержание записки было омерзительным. Читая её, морщились даже бывалые сотрудники полиции. «Я никогда никого не любил, и никогда меня не любил никто даже кошки. Я насекомое я никто и ничто. Я виновен во всем. Я ошибка и не должен был родиться на этой земле. Это я убил ангела, а потом сжег ее тело вместе с душой и развеял пепел на головы чертям. Но почему все так Господи?» Дальше шло нудное, но довольно точное описание места, где несколько лет назад Жук закопал своего отца. Выяснилось, что Жук задушил его удавкой, а тело вывез ночью за город. Следственная бригада уже в тот же день, следуя подробному описанию, нашла останки. Подтвердилось в дальнейшем и то, что записка была действительно написана рукой Андрея Осколкова. В довершение своей исповеди Жук приписал: «Лиза прости меня за это. Господи у раба твоего руки кровью омыты». Таким образом, из предварительного заключения следовало, что гражданин

Осколков

Андрей

Владимирович

убил

при

неизвестных

обстоятельствах Елизавету Александровну Мезенцеву, а ее тело сжег в неизвестном месте. ... На следующий день руководство Дягилева начало поговаривать о том, что дело можно закрывать. Конечно, тело не обнаружено, но доказательств того, что Лизы Мезенцевой больше нет в живых, собрано вполне достаточно.


Но Дягилева посетила очередная идея, – взвесив все «за» и «против», он уже не считал Жука виновным в убийстве Лизы. Если Жук еще до убийства девушки решил покончить с собой, то зачем бы он стал красть украшения? И уничтожать тело? А если он решил свести счеты с жизнью потом, то мотивом к тому вряд ли могло быть убийство Лизы, ибо не такой Осколков был человек, чтобы раскаиваться – одно чудовищное преступление он уже совершил, задушив собственного отца, и прекрасно с этим жил. Следовательно, на самоубийство Жука толкнули совсем иные причины, которые еще предстоит установить, и в этом случае предсмертная записка – полная бессмыслица! Ну, и самый главный аргумент Дягилева заключался в том, что в записке не было сказано, где Жук предал огню тело девушки, хотя при этом он написал, где похоронил отца. Что мешало ему рассказать в деталях про убийство Лизы так же, как он рассказал и про убийство отца? Все эти, может, и не слишком значительные – ибо любую версию можно подогнать под имеющиеся факты – нестыковки тревожили въедливого Дягилева и заставляли думать, что здесь все не так просто, как кажется на первый взгляд. Но начальство намекнуло, что лучше бы Дягилеву унять свою буйную фантазию и согласиться с основной и единственной теперь версией. Жук в своей предсмертной записке признал свою вину, и точка! К тому же никто не хотел

затягивать

это

дело,

поскольку

Мезенцеву

на

днях

начали

прогнозировать кресло министра. Дягилева даже проинструктировали, что в случае, если ему начнут звонить из средств массовой информации с вопросами об убийстве дочери Мезенцева, он должен отказываться от каких бы то ни было комментариев и тут же докладывать руководству о проявлении подобного интереса. Если бы только Дягилев догадывался, что прямо у него под носом все это время находится улика, являющаяся

ключом к механизму, который,


закрутившись, мог бы вскрыть все реальные и пугающие своими мотивами причины происходящего! ... В понедельник к восьми утра Дягилев явился в кабинет к полковнику Кормильцеву Илье Святославовичу с отчетом.

Отличительными чертами

Кормильцева были молчаливость и категоричность. Он всегда и во всем считал себя правым, и принадлежал к тому типу людей, которые выдают свою уверенность за умственные способности. Как правило, если аргументов не хватало (что для полковника не было редкостью), Кормильцев, принимая неимоверно важный и напыщенный вид, говорил свою коронную фразу: «Ты неправ». Кстати, ко всем, кто был ниже его по званию, Кормильцев обращался исключительно на «ты», считая это своей справедливо заслуженной привилегией. Кормильцев редко перебивал и мог долго, в упор, смотреть на докладчика. Молчание прибавляло подчиненному уверенности, но это было ложное ощущение. Кормильцев молчал, смотрел, кивал многозначительно, а потом говорил свое знаменитое «ты неправ». ... В это утро Кормильцев меньше всего хотел думать о деле Мезенцева. А тут Дягилев со своим отчетом! – Из предварительного наблюдения, – с некоторой важностью начал Дягилев, – было заключено, что... – Слушай Дягилев, – перебил его высокомерно Кормильцев, – я дело наизусть знаю, сам просмотрел, и могу тебе сказать, что этот выродок, как там его… – Вы об Осколкове? – Да, да, не перебивай меня!.. – раздраженно сказал полковник. Признаться, он всегда недолюбливал Дягилева, но перевести его в другой отдел не мог, так как Дягилева к нему направили свыше и с хорошими


рекомендациями. Часто Кормильцеву мерещилось, что Дягилев может его и подсидеть, поэтому во все дела, которые тот вел, Кормильцев вникал лично. – Так вот, – продолжил Кормильцев, – с этим Осколковым все ясно. Я поставил свою резолюцию, если ты заметил, – язвительно проговорил он. – Поэтому слово «предварительное» ты забудь! Можешь продолжать. – Илья Святославович, – набрался храбрости Дягилев, – я не согласен с заключением. Лиза может быть еще жива. – Что?! – так и подскочил в кресле Кормильцев. – Я слышал, как ты всем, кому ни попадя говорил, что не согласен, но у меня в кабинете об этом своем несогласии ты лучше молчи! Если руководство так решило, значит, ты соглашаться должен, а не придумывать тут сказки. Я читал твои версии, это фантастика какая-то, а не расследование! Ты же не книгу пишешь! А то, может, тебе профессию сменить и в сценаристы пойти, фантастику о жизни на Марсе писать? За хорошие сценарии, говорят, неплохо платят! – На лице Кормильцева заиграло безграничное самолюбие: он был доволен своей тирадой и даже позволил себе слегка улыбнуться. – Так мне продолжать? – тихо спросил Дягилев, а сам подумал, что Кормильцев человек невероятно тупоголовый. – А знаешь, что… – Кормильцев поерзал на стуле и слегка закусил губу, – оставь-ка мне отчет. Я сам посмотрю и подпишу. – Разрешите идти? – Дягилев нахмурился и, стиснув от досады зубы, поднялся, не дожидаясь разрешения. – Погоди, – Кормильцеву это не понравилось. – Мне показалось, или ты не доволен? Тебе радоваться надо, что дело закрывают! Ты молодец, нашел связующее звено, тебе даже благодарность будет, так чего ты ерепенишься? Скажу тебе по-дружески, если хочешь, – полковник встал из-за стола, подошел к следователю и, слегка похлопав его по плечу, победоносно выдал: – Ты неправ, Дягилев. – Разрешите идти? – повторил Дягилев, еле сдерживаясь, чтобы не врезать полковнику по наглой физиономии.


– Ну иди уже, иди. Разрешаю. А ересь всякую из головы выкинь! – бросил Кормильцев напоследок. В бешенстве Дягилев вернулся в свой кабинет и лихорадочно начал рыться в кипе бумаг на столе. Наконец, отыскав бумажку с телефоном, он, недолго думая, набрал номер. Ему в голову пришла одна идея. ... Татьяна проснулась как только первые лучи солнца – еще холодные и далекие – защекотали заснеженные крыши домов. Первая мысль, которая посетила сознание Татьяны, была об Алле Константиновне. И Татьяна готова была поклясться, что эти мысли носили самый позитивный характер. А значит, она была, прежде всего, честна перед собою. За последние дни Алла Константиновна стала Татьяне чуть ли не ближайшим другом. Теперь Татьяна считала эту женщину самой деликатной и

добропорядочной

особой.

И

Алла

Константиновна

ответила

ей

взаимностью, пообещав быть верным другом. – Какая же все-таки ты хорошая! – воскликнула восхищенно Татьяна, когда Алла Константиновна в очередной раз навестила ее. Глядя на раскрасневшуюся от смущения Аллу Константиновну, Татьяна продолжила: – Знаешь, ты добрая по-настоящему. Ты естественная и очень искренняя. Мне так приятно, что ты волнуешься за мое здоровье! Я сама за себя столько не волнуюсь, представь себе! И мне теперь не страшно, что Саши рядом нет, потому что есть ты, моя милая! А знаешь, что я вчера перед сном решила? Я решила, что ты, только не отказывайся, я очень обижусь, так вот, я решила, что ты обязательно должна стать крестной мамой моему ребеночку! – она всплеснула руками и засмеялась. – Ну, что же ты молчишь? Тебе не нравится моя идея? – Идея хорошая, но… – Алла Константиновна стушевалась, – есть одна маленькая деталь. – Она старательно подбирала слова. – Деталь? Что за деталь?


– Ну… Впрочем, не важно! – махнула рукой Алла Константиновна. – Конечно, я стану крестной мамой, если вы не передумаете. – Не передумаю! И еще имя будем вместе выбирать! Однако в следующий момент настроение Татьяны резко поменялось – сейчас, во время беременности, это случалось с ней особенно часто. Татьяна встала и, подойдя к зеркалу, вдруг заплакала. – Посмотри, – сказала она сквозь слезы, – посмотри, какая я становлюсь страшная! В мою первую беременность такого не было. Я тогда до шестого месяца летала с Сашей во все его командировки, даже зарядкой занималась. А теперь? От меня уходит молодость, я становлюсь похожей на давно сорванное яблоко! И действительно, Татьяна с каждым днем выглядела все хуже. Она прибавила в весе, у нее появился второй подбородок, а кожа на руках покрылась пятнами, похожими на веснушки. – Иногда мне хочется заплатить столько, сколько попросят, лишь бы поспать на животе. Но это не главное, посмотри на меня! Это ужас! Опухшая, толстая, с огромной грудью! А что, если все так и останется после родов? Мне ведь уже много лет! Алла Константиновна вздрогнула. Она не ожидала, что Татьяна сможет однажды про себя нечто подобное сказать. В Алле Константиновне даже на минуту проснулось уважение к Татьяне. И она решила ее успокоить. – Послушайте, – заговорила она решительно, и это незамедлительно помогло Татьяне. Перестав плакать, она внимательно вслушивалась в каждое слово Аллы Константиновны. – Теперь время пластической хирургии. Уберете подбородок, подтянете кожу, сделаете искусственную грудь… Ну разве можно так убиваться?! Это первое. И второе – вам многое только кажется, а мне со стороны виднее. Вовсе вы не толстая, а очень даже красивая беременная женщина. А то, что на животе хотите поспать – так это уже скоро, не долго осталось! Но я прошу вас, не плачьте больше из-за этого! – Хорошо не буду, – улыбнулась Татьяна.


– Вы как малое дитя! Я вам, кажется, уже это говорила. – О, нет! Все не так, я не плакса, – начала тут же оправдываться Татьяна. Она упокоилась и теперь снова любила и себя, и Аллу Константиновну. – Просто во мне спорят две личности. Одна, которая всегда любила только себя, а другая, которая теперь полюбила ребеночка. И от моих частых приступов хандры у меня нет лекарства. Впрочем, есть! Появилась ты, и ты – мое лекарство! А хочешь, поедем куда-нибудь, погуляем? – Нет, последние ночи я практически не спала, – неестественно мучительно проговорила Алла Константиновна, – и у меня сильно болит голова, я просто вида не подаю. Таблетки помогают ненадолго, а потом опять молот. Вот здесь, – она прикоснулась пальцами к вискам. – Что же ты раньше не говорила? И что за причина? – поинтересовалась Татьяна. – Тебе приходится много волноваться? – Ей тоже хотелось проявить участие. – Нет, все почти, как и всегда. Но, простите, я не могу вам сказать – это очень личное. А говорить о личном – это то, чего я никогда не умела. На

минуту

возникла

пауза.

Татьяне

показалось,

что

Алла

Константиновна только и ждет расспросов и даже немного начинает злиться оттого, что Татьяна не проявляет должного любопытства. – Но ведь я рассказываю тебе все. Ты знаешь даже о том, что со мною случалось в Лондоне. Неужели ты не поделишься своей проблемой? Что за тайны?! – Татьяна улыбнулась, попытавшись сдержать раздражение. Однако Алла Константиновна продолжала плести паутину, прикрывая свои намерения неприятным кокетством. – Простите, вы очень добры со мною, – она преувеличенно учтиво склонила голову, – но я не могу вам всего рассказать. Хотя, вы, безусловно, правы. Доверяя мне свои тайны, вы оказываете мне большую честь. – Ах, ну что за высокопарные слова! – повысила голос Татьяна. – Просто скажи, что происходит. Может, я могу помочь?


– Я очень ценю ваши слова, – Алла Константиновна посмотрела на нее, как бы что-то соображая. Потом, приняв какое-то решение, продолжила: – мы столько лет общались, но между нами не было дружбы. А жаль! – Так что за тайна? Не переводи ты разговор на другую тему, прошу тебя! – Но это очень личное! Хотя, что я говорю… – Алла Константиновна посмотрел на Татьяну, и той вдруг опять померещилось, что в глазах Аллы промелькнули страшная ненависть и злоба. – Это касается и вас! – вспыхнула Алла Константиновна. – Но вины в том ничьей нет! – добавила она, как бы испугавшись своих слов. – Продолжай! Если нашла в себе силы начать разговор, так продолжай! – Татьяна привстала. Ее недавняя радость вдруг развеялась как дымное облако. И вместе с тем, почти мгновенно, Алла Константиновна из доброго ангела превратилась в злого манипулятора, и Татьяна почувствовала себя марионеткой в ее руках. – Это была большая глупость с моей стороны – начинать жаловаться вам. У вас и так проблем хватает, – Алла Константиновна поднялась и направилась к выходу. – Значит, ты вот так и уйдешь?! – разгорячено и немного грозно крикнула ей в след Татьяна. – Да, уйду, потому что нет смысла говорить дальше. А впрочем, хотите откровенно? Конечно же, Алла Константиновна и не думала уходить. Это был всего лишь маневр самолета, неожиданно сделавшего петлю, чтобы атаковать. Еще утром она, по обыкновению, говорила сама с собой и решила, что больше не будет разыгрывать из себя подругу этой гнилой в душе женщины. Более того, теперь Алле Константиновне это было ни к чему и даже – с учетом кое-каких изменений в ее личной жизни –

невыгодно. Но Алле Константиновне

вдобавок ко всему хотелось довести Татьяну до того, чтобы та почувствовала себя ничтожеством. Желание это было давним. Алла Константиновна порой


даже грезила перед сном, представляя, как растопчет Татьяну, как выскажет ей все и уйдет, оставив исходить злобой и ненавистью. – Да, я хочу откровенно, если тебе, – высокомерно сказала Татьяна, – так угодно! – Я не злюсь на ваши ужимки, – проговорила Алла Константиновна сухо и строго, – я привыкла. К тому же, в вашем положении вам нужно все прощать, так ведь? Но, если я и не сказала вам, что происходит в последнее время, то это только потому, что вас нужно беречь, – она уничижающее посмотрела на Татьяну, словно поймала ее в хитрую ловушку. – А теперь я все же пойду. Завтра я приеду к обеду и, надеюсь, к тому времени вы успокоитесь. – Черта с два! Я требую объяснений! Что, наконец, происходит?! –с болью закричала Татьяна и, вскочив, преградила путь Алле Константиновне. Та, похоже, только этого и ждала. – Зря я начала этот разговор, зря, – быстро забормотала Алла Константиновна, подбрасывая тем самым еще больше «дров в огонь». – Это касается меня, ты сказала! И я хочу, чтобы ты все объяснила! – Это касается не только вас, но и меня. И еще кое-кого… ах, зачем я это сказала, извините, я не контролирую себя! Пожалуйста, дайте мне уйти, иначе я наговорю лишнего, а этого никак нельзя допустить, я обещала! – Алла Константиновна картинно прикрыла ладошкой рот. Этот наигранный жест окончательно вывел Татьяну из себя: она покраснела, из глаз тоненькими струйками потекли слезы. – Кто тебя просил молчать – Саша?! – губы у Татьяны дрожали, руки выписывали в воздухе какие-то странные фигуры. При этом она продолжала стоять на месте точно приклеенная. – Он меня возненавидит! – взмолилась почти натурально Алла Константиновна. – Так это он? ОН?! Понятно, что он… Чего он хочет? Без денег меня оставить

после развода? Бросить меня «голою»? Но у него ничего не


получиться! Я его уничтожу, если захочу. Вот увидишь! Я всегда знала, что он мерзость! Я всегда чувствовала, что он такой хороший только на людях, а когда остается наедине с собою, то сам себя боится ! Потому что знает свое истинное нутро! – Вы не так все поняли! – попыталась успокоить ее Алла Константиновна. Больше всего она боялась, что Татьяна кинется звонить мужу, поэтому схватила ее за плечи и силой усадила в кресло. – Ну что за мнительность! – укорила она. – Я совсем не думала, что именно так мы начнем серьезный разговор. Вы плачете, а значит продолжать его нет смысла! Успокойтесь же, наконец! Побудьте хоть один раз в жизни взрослой женщиной! – она презрительно отвернулась. – Я знаю, что говорю! – Татьяна вновь вскочила, оттолкнула Аллу Константиновну и быстро заходила по комнате. Она двигалась словно сомнамбула, на лице застыла ненависть. – Он хочет мне отомстить за дочь. Он хочет, чтобы я с голоду умерла, потому что, по его мнению, это я виновата в ее смерти! – А вы так разве не считаете? – с угрожающей усмешкой спросила Алла Константиновна. – Какая я мать – не тебе решать! И не смей со мною спорить! – сорвалась Татьяна. – Вы правы, я знаю, какая вы… – Алла Константиновна умышленно сделала паузу, – мать. Я воспитывала Лизу, и она мне много раз говорила, что если бы вас судили, то она просила бы судью дать вам самое тяжелое наказание. Пожизненное заключение в грязной камере! – Что за вздор ты несешь? – испугалась Татьяна, – я не хочу это слышать! Как я в тебе ошиблась! Вот что скрывалось за твоим простодушием! Конечно, тебе же не выгодно, не выгодно то, что я рядом с ним! И вот еще что, Лиза ненавидела тебя! Да, именно! А знаешь, почему? Потому что она всех ненавидела. Все живое, что ее окружало. Она и слова такого – «любовь» – не понимала и не хотела понять!


– Это ваши испорченные гены! – отрезала Алла Константиновна. – Неправда! Я любила, и много раз в жизни! И меня любили, но твоему пониманию это недоступно! – Да вы сумасшедшая! Неужели вы не ощущаете гниения внутри себя? Зловоние исходит от вашей души! Лизы нет, а вы даже не вспоминаете о ней! Ну, что же вы молчите? А я сама за вас скажу. Вы ездите в салоны красоты, модные бутики и ювелирные магазины. Бываете на спектаклях, встречаетесь с подругами. А на могиле Лизы вы хоть раз были? А я знаю, что нет, я ведь прислуга, и машину вам сама заказываю! Так что, не судите по себе! Лиза любила и была любима ее отцом и мною! – торжественно и победоносно заключила Алла Константиновна. – Ездить на могилу, где похоронили ее платье? Это бред! Там нет ее тела! Там нет Лизы! Я виновата лишь в том, что вышла замуж! – проговорила Татьяна, чуть не стуча от злости зубами. – Я не создана для семьи! Саша это знал заранее. Я предупреждала и была честна с ним! Это не единственная моя вина, конечно. Я разрушила его жизнь и свою, но это моя жизнь и я решаю, как мне поступать, а не ты! И кто ты такая?! Правильно сама сказала – прислуга! Думаешь, что я не знаю, как ты слюни пускала все это время по моему мужу?! Перебралась в мой дом! Завтра же, нет, прямо сегодня позвоню ему и скажу, чтобы выгнал тебя как облезлую старую кошку. А если не подчинится, прокляну его! – Зачем вы так? Зачем вы так про него? Он потратил на вас свою жизнь, он никогда не изменял вам, он любил вас, он жил вами, он сходил с ума без вас! – прокричала в ответ Алла Константиновна. – А тебе-то что?! До сих пор сохнешь по нему? Ты жалкая приживалка! И ты всегда была его приживалкой! Почему ты не завела себе мужика? Почему семью не сделала? Ребеночка не настрогала? Обвиняешь меня в том, что я плохая мать? Да! Пусть я никудышная мать, но я смогла родить! И еще одного рожу, и еще, если захочу! А ты бесплодная, тебе даже Бог не дает детей! А Ему виднее! И если ты вздумала ко мне в подруги лезть,


то ты ошиблась адресом. Иди, найди себе еще одну такую же приживалку как ты, чтобы старость одинокую коротать было с кем! Алла Константиновна молча повернулась и пошла к двери. Там она остановилась и громко, достаточно эффектно, произнесла: – Вы опять правы – я любила вашего мужа всегда, но моя любовь не причиняла вам неудобств. Не правда ли? Да, я больше всего желала быть рядом с ним, и не важно, в какой роли. Слышите, не важно! Когда любишь, можно быть и приживалкой, и уборщицей и даже занавеской на окнах, только бы рядом быть, – в голосе Аллы Константиновны было столько отчаяния и боли, что сложно было сомневаться в искренности её слов. – Ну, так иди к нему, что же ты стоишь, – пробормотала Татьяна. Лицо ее побагровело. – И пойду! Я не намеревалась вам говорить, но теперь мне вас жалеть не нужно. Даже наоборот, пусть вам станет нестерпимо больно! Так знайте: я жду от Александра Андреевича ребенка. Я хотела с вами подружиться, но поняла, что это пустая затея. Вы совсем не изменились, вы остались той же, что и были, – Алла Константиновна подошла к двери, распахнула ее и повернулась к Татьяне, которая стояла посреди комнаты, словно окаменев. – Но я хотела сказать вам не это, – продолжила она, – об этом с вами должен был поговорить Александр Андреевич. Я хотела сказать вам другое… – Алла Константиновна замялась, – впрочем, сейчас это уже не важно, сами узнаете в свое время, – она вышла и даже не закрыла за собой дверь. ... Еще полчаса назад Татьяна Мезенцева и Алла Константиновна практически готовы были подружиться. Еще полчаса назад Татьяна смотрела на Аллу Константиновну как на безобидную неудачницу, которая считает за счастье прислуживать ей. Еще полчаса назад Татьяна верила в то, что муж ее по-прежнему любит, и что он в ее власти, как было всегда. Что же теперь? Что теперь? Что может быть страшнее того, что эта приживалка ждет ребенка от ее, еще законного, супруга? Значит, у него появится наследник. И


наследнику, несомненно, достанется все. Но что произошло, что поменялось за это время? Татьяна вспомнила последний телефонный разговор с мужем, и ее бросило в жар, она даже халат распахнула. Она поняла, почему муж просил ее пораньше отпускать Аллу Константиновну, когда та навещала ее в отеле. Александр говорил, что Алла неважно себя чувствует. И еще он говорил, что ему часто снится Лиза и что она прощает его за все. Татьяна ощутила, как что-то темное и зловонное расползается у нее внутри. При мысли о том, что ребенок от Аллы Константиновны со временем завладеет капиталами ее мужа, Татьяна сжимала кулаки с такой силой, что темно синие вены начинали проглядываться под тонкой кожей веснушчатых рук. Как она могла поддаться на такую уловку? Как ее могла обмануть эта тварь? Как?! Теперь эта грымза наверняка накапает Саше на мозги, чтобы он оставил ее без денег после развода, или дал меньше, чем Татьяна надеялась получить! Она загорелась желанием позвонить мужу, но побоялась. Татьяна понимала, что муж ей ничего не должен, и что он имеет право жить, так как считает нужным. Ее жизненная философия, словно бумеранг, обернулась против нее самой. Татьяне очень захотелось выпить, но она знала, что нельзя. Она прошла в спальню и прилегла на кровать. Ее тело устало, и только теперь Татьяна это почувствовала. Суставы ныли, сердце покалывало, а в голове пульсировало. Татьяна и раньше понимала, что рано или поздно у мужа должна была появиться женщина, понимала и даже успела подготовить себя к тому, что муж забудет про нее и будет лишь изредка звонить, чтобы поздравить с каким-либо праздником. Но такого удара она не ожидала! Татьяна даже подумать не могла, что Алла Константиновна может занять ее место! Ее трон! Ее мир! И кто теперь она будет для нее? Побирушка, получающая жалкие


гроши в сравнении с тем, что будет иметь Алла Константиновна, которая вполне скоро может стать Мезенцевой Аллой Константиновной!!! Негодование и ненависть кипели в душе у Татьяны. Она даже забыла, что беременна. Теперь все ее мысли были как вирусом заражены словами Аллы Константиновны, словами, которые буквально сверлили голову Татьяны дрелью, причиняя адскую боль. Татьяна даже стала завидовать Алле. Она знала, что эта дура будет хорошей и любящей женой, такой женщиной, о которой всегда мечтал Александр. «И как он мог, – терзала себя Татьяна, – предать меня! Так быстро после потери нашей дочери. Ах, если бы Лиза была с нами, все было бы иначе! Мы бы еще с этой приживалкой поборолись! Еще посмотрели бы, кто кого!» Тут же Татьяна подумала, что, видимо, действительно прогнила насквозь, если и теперь размышляет о том, как можно было бы играть живыми людьми, чтобы извлечь пользу. Она показалась себе даже не человеком, а просто организмом, у которого есть руки и ноги, глаза и внутренности, способность говорить, но душа у которого отсутствует. Может космос сделал ее как игрушку на конвейере и забыл положить в коробку душу? – Простите, – послышалось из гостиной. Это оказался молодой коридорный. Он сделал шаг в спальню, но тут же остановился и, отвернувшись, продолжил, – дверь была распахнута, и я решил зайти и узнать, все ли у вас в порядке. – Да, – ответила Татьяна и подумала, что скоро у нее совсем не будет денег и, возможно, она последний раз живет в таких апартаментах. А вот Алла Константиновна вот-вот начнет свою новую жизнь. Она опять сжала кулаки. – Тогда простите за беспокойство, дверь я закрою, – коридорный ушел. Татьяна продолжала лежать и мысленно прощалась со всей роскошью, которая пока еще ее окружала. Звук захлопнувшейся двери подвел некий итог


в ее воображении. Все отгородились от нее, и ей, как ни парадоксально, было понятно, почему. ... Татьяна плохо перенесла эту ночь. Пытаясь разобраться в себе, она вскоре была вынуждена согласиться почти со всеми доводами Аллы Константиновны. И вдруг неожиданно для себя она воскликнула неистово: – Прости меня! И я тебя прощаю! Восклицание это, однако, обращено было не к Лизе и тем более не к Алле Константиновне, а к мужу. Но от слов этих Татьяне легче не стало, она даже пожалела, что поддалась эмоциям. К середине ночи Татьяна приняла решение – она попытается вернуть мужа. Она не понимала пока, зачем ей это нужно и как именно она это сделает, и оттого даже запаниковала. Под утро Татьяна забылась коротким сном, и ей приснилась Лиза, которая говорила что-то на непонятном языке и пела песни. Татьяна не рада была этому сну. Для нее это было предвестием чего-то плохого. После утренней ванны и завтрака, который ей принесли в номер, Татьяна прилегла ненадолго и, закрыв глаза, стала настраивать себя на разговор с мужем. Сотни слов крутились у нее в голове, и ей никак не удавалось собрать их воедино. Она не знала, что именно ему сказать. Что любит его сильно? Нет, это было бы глупо, поскольку за всю с ним совместную жизнь она признавалась ему в любви всего пару раз, и теперь это выглядело бы странно и даже подозрительно. «Тогда, – продолжала размышлять Татьяна, – спрошу его: неужели ты мог променять меня на эту курицу? Наверняка она в постели похожа на корову. И ведь я права. Как он мог на нее позариться после меня? Ну, я понимаю, модель бы появилась, но эта! Боже мой, ну зачем я забеременела?!» На глазах у Татьяны показались слезы, но она быстро взяла себя в руки, подумав о том, что нос может заложить, и муж по голосу поймет, что она плакала. А показывать свою слабость Татьяне не хотелось. Она


высморкалась в платок и взяла телефон. После восьми убийственно долгих гудков муж взял трубку. – Да, Татьяна, – сказал он «служебным» тоном, будто говорил с одним из своих подчиненных. Это сразу резануло ей слух. – Извини, что беспокою, мне нужно с тобой поговорить. Ты не мог бы приехать ко мне сегодня? – Татьяна старалась быть вежливой. – Я не знаю, вряд ли. – Тогда завтра. – Завтра я улетаю в Мюнхен на два дня. – Может, по возвращении? – Таня, я думаю, что нам не стоит встречаться. Ты не поняла еще, что случилось. Ты запутала меня. Я не смогу тебя видеть после того, что… прости, но я просто не хочу тебя видеть. Надеюсь, что ты осознаёшь, как сложно мне говорить с тобой в таком спокойном тоне. Я все же понимаю, ты в положении, и не хочу повышать на тебя голос. И пожалуйста, звони мне теперь только в крайних случаях. По пустякам не надо. Если ты насчет денег, то это не проблема. И еще – не волнуйся, тебя никто не будет беспокоить. Никто. А теперь… – Стой! Замолчи! – Татьяна не могла больше слушать. – Я не понимаю, что ты несешь!? Ты сошел сума! – сорвалась она на крик. – Это все она, эта курица! Это она! Она сумасшедшая, она заколдовала тебя, это колдовство, и как ты можешь хотеть ее, у нее ведь ужасное корявое тело! Я тебя ненавижу! Ты предатель! Предатель! Эта тварь ждет от тебя ребенка, я знаю!!! – Не смей так говорить об Алле! – резко сказал Александр Андреевич. – Ты больна психически и давно сошла с ума! Тебя нужно изолировать от нормальных людей! Ты действуешь на всех негативно! И я уже начинаю бояться тебя и твоих необдуманных, сумасшедших поступков! – голос Александра дрожал от волнения, он сам не понимал, для чего все это говорит.


– Нет, нет, нет! – кричала Татьяна, но понимала, что каждое ее слово говорит мужу «да». Ее истерика только подтверждала правоту Александра. – Мне снилась Лиза, я проснулась с ее именем на губах, – Татьяна замолчала. Александр Андреевич тоже молчал. – Лиза говорила со мною. – Я не хочу это слушать. – Она говорила со мною, она сказала… Татьяне становилось все хуже и хуже. Утром она не могла вспомнить, что именно говорила ей Лиза во сне, но сейчас, в эту минуту она все вспомнила. Каждое слово. Ей привиделось, что Лиза пришла к ней в комнату, села на край постели и сказала, что ненавидит ее и хочет ее смерти. И добавила, что у нее никогда не было матери. – Я кладу трубку! Ты окончательно сошла с ума, и мне не о чем больше с тобой говорить, – услышала Татьяна. – Погоди! Помоги мне! Я запуталась! Я ничего не понимаю. Кто я, что я?!!! – она говорила так, будто просила на коленях милостыню. – Защити меня от нее, вспомни, как ты любил меня! – Я кладу трубку, – повторил Александр Андреевич и следом за его словами в телефоне раздались короткие отрывистые гудки. Татьяна еще что-то продолжала кричать, не обращая на гудки внимания. А они отрывистым злым пунктиром словно кодировали ее сознание, настраивая его на частоту обиды и ожесточения. Татьяна ничего не запомнила из разговора с мужем, поняла только то, что он тоже хотел бы ее смерти. Особенно остро она ощутила это к вечеру, когда ей почему-то стало так холодно, как бывает рано утром в морозную зиму. Когда перед сном Татьяна подошла к зеркалу и стала причесываться, ей показалось, что в ее темных густых волосах шоколадного оттенка мелькают белые крапинки. «Да ну, ерунда. Конечно, мне показалось, – не поверила она, – нет никакой седины».


Монотонное расчесывание волос успокаивало, и Татьяна, продолжая движение расческой, ненадолго прикрыла глаза. И тут из глубины комнаты послышался тихий женский полушепот. – Мама, – это был голос Лизы. Татьяна быстро открыла глаза, и ей показалось, что в зеркале за ее спиной стоит Лиза с мучительным выражением на бледном, серо-желтом лице. Первое, что почувствовала Татьяны, был дикий, животный испуг. Затем она вскрикнула и потеряла сознание. ... По дороге в аэропорт Александр Андреевич решил увидеться с Дягилевым, который уже больше недели добивался с ним встречи. Они договорились пообедать в 18:30 в ресторане «М…». Дягилев не случайно был так настойчив. Он утверждал, что у него появилась интересная и важная информация, которая касалась смерти Лизы. Следователь приехал немного раньше. Он выбрал свободный столик и сел лицом к дверям, чтобы сразу увидеть Мезенцева, как только тот войдет в ресторан. Признаться, Дягилев немного волновался. Дело в том, что именно Александр Андреевич настоятельно просил, чтобы дело об убийстве его дочери поскорее закрыли. И его закрыли – с тщательно обоснованным заключением о том, что именно Осколков виновен в убийстве Елизаветы Мезенцевой. Но Дягилев с заключением не был согласен, и на свой страх, и риск решил продолжить расследование, ибо докопаться до сути стало для него делом принципа. Да, если бы была возможность собрать в одном месте самых принципиальных людей планеты, несомненно,

Дягилев оказался бы в

первых рядах. На днях ему удалось обнаружить одну чрезвычайно интересную деталь, которая перевернула все с ног на голову и даже обнадежила Дягилева. Эта деталь не совсем однозначно, но все же опровергала многое. А главное, она подтверждала версию Дягилева, которая заключалась в том, что Осколков не имел к смерти Лизы никакого отношения.


Не сказать об этой детали Мезенцеву следователь не мог. Во-первых, потому что он жаждал похвастаться своими способностями сыщика. Ему было просто необходимо доказать Мезенцеву свою правоту. Во-вторых, Дягилев опасался эту деталь скрывать. Однако первая причина ему импонировала куда больше, чем вторая. Хотя и страха перед таким человеком как Мезенцев у него было предостаточно. Но, преодолев свой страх, Дягилев все же сумел добиться встречи. Когда Александр Андреевич приехал в ресторан, Дягилев хотел было сразу же рассказать все, до чего он додумался и что разузнал, но сдержался – для начала следовало прощупать почву. – Как дела на службе? – спросил без особого интереса Александр Андреевич. Вид у него был очень усталый. Он смотрел в меню, но Дягилев заметил, что его взгляд просто направлен в одну точку и не двигается. – Вряд ли вам это интересно, – не слишком учтиво, видимо, от волнения ответил Дягилев, – но могу сказать, что все отлично, дела идут. – Следователь замолчал. – У меня мало времени, – Александр Андреевич отложил меню в сторону, – давайте ближе к делу. Что вы нашли? В его голосе появились нотки, которые Дягилев никогда не любил. Это были нотки угрозы. С таким нажимом обычно говорят те, кто собирается защищаться. И если еще несколько минут назад Дягилев горел желанием как можно быстрее поделиться своим открытием, то теперь, после такой реакции Мезенцева, он убедился, что решение потянуть время было правильным. Дягилев многозначительно посмотрел на Мезенцева, перекинул ногу на ногу и неторопливо заговорил. – Я немного больше узнал об Осколкове, это был не простой человек и, кстати сказать, очень известный в своих кругах. Ваша дочь тоже там вращалась. Через ту самую Лору.


– Мне неприятно слушать об Осколкове. Я прошу вас говорить по существу. А подробности жизни человека, который убил мою единственную дочь, меня не интересуют. – Мезенцев холодно и презрительно посмотрел на Дягилева. – Без этого никак нельзя, все, что я говорю теперь, важно! – Вы по-прежнему считаете, что Осколков не виновен? – взгляд Мезенцева стал тяжелым. – Вы меня опередили. Да, я по-прежнему так считаю, и у меня уже есть улики, которые это подтверждают. Поэтому, – Дягилев немного повысил голос, – позвольте мне все вам объяснить. Я понимаю, что многие моменты нашего разговора вызывают у вас неприятные воспоминания, но все же, вам должно быть интересно, что я принес сегодня с собою на встречу, – следователь попал в точку: на лице Александра Андреевича появился интерес. – Хорошо, – согласился Мезенцев и посмотрел на часы, – только если можно, побыстрее. Мне, как вы знаете, нужно в аэропорт. – Если не будете перебивать, – решился уколоть собеседника Дягилев, – то получится гораздо быстрее. Итак, вернемся к Осколкову. Человек ��н был неуравновешенный и на многие плохие дела способный. Этим и зарабатывал. Выяснилось, что он воровал, распространял сплетни, участвовал в различных махинациях, в общем, был морально нечистоплотен. Добавлю, что все его грязные дела были заказными. То есть, для себя Осколков ничего не воровал и никого не убивал. – А как же его отец? Он ведь убил своего родного отца! Предупреждаю сразу, что все подробности дела Осколкова я знаю. Поэтому можете не защищать этого… – Александр Андреевич не сумел подобрать слова. – Неужели вы могли подумать, что я такой подлец? Неужели вам в голову могло прийти, что я могу защищать такого грязного человека как Осколков? Да я его презираю не меньше чем вы! Но мне приходится быть


объективным. Иначе я не смог бы работать следователем. Отца он убил потому, что слишком его ненавидел. Но не об отце речь, а о сыне. Несмотря на все свои делишки, Осколков был по-своему добрым. Но не со всяким – только с теми, кто его не боялся. Были у него и друзья, с которыми он говорил по душам, как и все нормальные люди. Представьте себе, я сам был поражен этим открытием! И друзья его были людьми вполне добропорядочными. И это удивительно, как у Осколкова получалось поддерживать с ними дружбу! – Кто мог дружить с таким ничтожеством? К чему вы ведете, наконец? – Александр Андреевич явно забеспокоился. – Ваша дочь была его другом. Только прошу вас, не протестуйте, у меня есть тому доказательства, – последнее слово Дягилев выговорил с удовольствием. Следователь почувствовал мгновенный прилив гордости за себя, на его лице даже появилась улыбка. Мезенцев уже не перебивал и только слушал. Лицо его вспыхивало, становилось красным, потом вдруг бледнело, а затем снова вспыхивало. – Я, так же как и вы теперь, был озадачен, – продолжал Дягилев, – могу сказать, что и до сих пор не понимаю, как они могли дружить. Но, получается, могли! Однако их отношения, сразу скажу, носили лишь платонический характер. Это точно. Лора рассказывала, что ваша дочь была сильно влюблена в другого человека. – И это мне известно, – медленно и тихо проговорил Александр Андреевич, словно пытаясь сказать – «Ну, чем еще удивишь? Это ведь невозможно, я и так все знаю». – Вы, естественно, в курсе, что уголовное дело о смерти вашей дочери закрыто, – Дягилев умышленно не сказал «об убийстве», потому что не верил в это, – но недавно я, пользуясь служебным положением, решил съездить еще раз на квартиру Осколкова. Я поехал туда один и провел там около пяти часов, – Дягилев почувствовал воодушевление оттого, что вскоре выложит свой главный козырь, и тогда Мезенцев придет в восхищение. – Знаете, мать Осколкова, эта странноватая на первый взгляд женщина, оказала мне


большую поддержку. Мы долго беседовали с ней, и она рассказала мне о своем сыне то, что не рассказывала больше никому. В конце концов, после такого потрясения она вообще имела право молчать как рыба. Так вот, оказалось, что у Осколкова было два мобильных телефона, и для конспирации он оформил номера на свою мать. Телефоны она после смерти сына оставила, естественно, себе. – И? – Немного терпения. И вот, в одном из телефонных аппаратов я нашел некоторое количество «смс», которые Осколкову отправляла ваша дочь! Номер, кстати, также был зарегистрирован на другого человека. Я думаю, вам необходимо прочесть эти сообщения, – Дягилев сделал очень серьезное лицо. Он допускал, что эта переписка может взволновать и расстроить Александра Андреевича, и был готов к тому, что тот может неадекватно отреагировать. Особенно, учитывая то, что переписка несла в себе информацию, которая приоткрывала завесу самой большой тайны в этом деле. Формально она, конечно, не могла послужить основанием для возобновления уголовного дела, но очень многое объясняла. Александра Андреевича передернуло, он с отвращением взял телефон в руки и стал читать сообщения. – Все они были написаны за два дня до самоубийства Осколкова, – уточнил Дягилев в непонятном для Мезенцева восторге. Зрачки Александра Андреевича стали маленькими, словно точки. Он прочитал переписку и отложил аппарат в сторону. – Я заберу телефон с собой, – твердо сказал он. – Но, – начал было Дягилев, – это вещественное доказательство, вы не можете его забрать! – Я настаиваю! – повысил голос Мезенцев. «Началось», – подумал Дягилев. – А еще, я попросил бы больше не вмешиваться в мою жизнь!


– Но здесь изложена правда! Да, она шокирует, но ведь она и все объясняет! Я вынужден буду подать запрос на возобновление следствия! – почти вскричал Дягилев. Он ожидал совсем другой реакции Александра Андреевича. Триумф не состоялся. – Нет! – Мезенцев покраснел от злости. – Ни черта ваша правда не объясняет! Послушайте, вы ведь не хотите проблем на работе? Не подумайте, что я вам угрожаю, я всего лишь предупреждаю. Эта переписка не может лечь в основу обвинений, тем более что дело закрыто. Так что, забудьте об этом. – Он убрал телефон в карман. – Так вы об этом знали?! – вдруг дошло до Дягилева. Он изменился в лице и посмотрел на Мезенцева так, словно перед ним стоял убийца собственной дочери. – Это вас не касается! – Вы знали об этом. Знали! – ошарашенно повторил Дягилев. – Но когда, когда вы узнали?! На сколько раньше меня? Мне это важно! – Дягилев схватил собирающегося уйти Александра Андреевича за рукав. Мезенцев вырвался и злобно сказал: – Я повторяю, это вас не касается! И не звоните мне больше! – Конечно, я должен был догадаться! – засмеялся немного истерично Дягилев. – Все было слишком очевидно! Но неужели вы вот так уйдете и ничего мне не скажете? – рискнул он вопросом остановить Мезенцева. – Я не хочу и не стану оправдываться, – ответил Александр Андреевич, – и будьте уверены, я немедленно, как только сяду в машину дозвонюсь до Кормильцева и обо всем ему расскажу. А теперь прощайте. Надеюсь, что больше вас не услышу и не увижу. Александр Андреевич развернулся и стремительно направился в гардероб. Там ему помогли надеть пальто, и Мезенцев, даже не оглянувшись, вышел из ресторана. Еще какое-то время Дягилев продолжал сидеть. И даже заказал себе чай с пирожным. Силы его покинули. Он не ожидал, что все так выйдет.


Со стороны было не заметно, но Дягилев находился в крайне удрученном состоянии. Он буквально был растоптан. И перед ним попрежнему стоял выбор: либо забыть о деле Мезенцева, либо продолжать докапываться до правды. А еще его беспокоила щекотливость положения, в которое он угодил. Ведь он не имел права показывать улики Мезенцеву, не согласовав это с начальством, а самовольное продолжение расследования могло обернуться для него серьезными проблемами. Эти размышления чуть не доконали Дягилева, и он решил, что ему срочно нужно на воздух. На улице следователь с удивлением заметил машину Мезенцева, которая стояла неподалёку. Дягилев посмотрел на часы и прикинул, сколько он сидел в ресторане после ухода Александра Андреевича. Оказалось, что около получаса. Значит, все это время Мезенцев оставался здесь. Но для чего? Дягилеву захотелось подойти и задать ему этот вопрос, но он тут же умерил свой пыл, понимая, что его настойчивость может окончательно вывести из себя Александра Андреевича. Но отступать следователь не желал, а потому твердо решил, что для себя лично он должен расставить всё в этом деле по своим местам. «Нужно поговорить с Татьяной Мезенцевой», – решил Дягилев. Что же до Александра Андреевича, то выйдя из ресторана и сев в машину, он почувствовал резкую боль в груди и попросил водителя какое-то время постоять. Вскоре Мезенцеву немного полегчало, и он велел водителю ехать. Но по пути в аэропорт Александру Андреевичу стало по-настоящему плохо: в глазах начало темнеть, а в груди жгло, словно его ошпарили кипятком. Последнее, что он успел сделать – набрать номер Аллы Константиновны. ... Александр Андреевич пришел в сознание уже в больничной палате. Первое, что он услышал, были женские голоса, доносившиеся из коридора – дверь была почему-то неплотно закрыта. Правда, слов Александр Андреевич все равно не мог разобрать, но спустя мгновение узнал голос Аллы


Константиновны. Это его немного успокоило, он был рад, что она рядом. Второй голос принадлежал, видимо, медсестре. Она говорила тихо и ровно, в отличие

от

Аллы

Константиновны,

у

которой

тон

был

довольно

раздраженный. Женщины стояли возле палаты Мезенцева и философствовали о любви и смерти. – Я не понимаю, – говорила медсестра, – когда в борьбе за мужчину женщина иногда думает, что лучше бы он умер и не достался никому, чем ушел к другой. Неужели они не понимают, что человек это создание Божье, и что никто не имеет права желать другому смерти. А тем более тому, кого любишь. Разве это любовь? – А если это просто состояние аффекта? Может, на самом деле она вовсе и не желает смерти! – как будто бы защищаясь, воскликнула Алла Константиновна. – Все равно не понимаю. Как это желать смерти? В последнее время столько говорят о магии. По телевизору и в журналах пестрит – приворожу, наведу порчу. Народ как полоумный побежал по магазинам скупать литературу для того, чтобы колдовать, сидя у себя дома. Как же люди не понимают, что вредят не только тем, на кого колдовство наводят, но и себе, и детям своим и внукам. – Ну, вы просто бесконечная простодушность! Смотрю я на вас и думаю, неужели вы и вправду в это верите? – с чувством превосходства спросила Алла Константиновна. – Конечно, верю, – ответила медсестра, немного при этом покраснев. – И давно? Давно у вас это? – Что – это? – Ну, вот это ваше мнение насчет колдовства и пророчеств? – Давно, с детства.


– Вы, наверное, и в домовых верите, и в леших? – Алла Константиновна попыталась, видимо, пошутить, и даже слегка улыбнулась, но медсестра на улыбку не ответила и серьезно кивнула. – Верю, и даже видела сама пару раз. – А я не верю! Не верю ни во что! В Бога только начинаю верить. Хотя и поздно, наверное! – В Бога никогда не поздно начать верить. – Я знала, что вы именно так и скажете. Вас можно легко вычислить! – А я и не прячусь. – Вот, опять ваша простодушность! Ну, хорошо, ответьте мне, раз не прячетесь… Вас бросали мужчины? – прямо спросила Алла Константиновна. – Конечно, всякое было… – медленно проговорила медсестра и снова покраснела. – А было так, чтобы они уходили к другой навсегда? Например, к вашей лучшей подруге? А вы при этом теряли на какое-то время смысл жизни, и знали, что у него все хорошо, и что он любим и любит. Смотрели бы на то, как у него рождаются дети, как он покупает подарки жене. И при этом думали – где же гуманность и совесть? Почему этих чувств нет у той, что увела любимого? Почему у нее нашлось оправдание для дальнейшего существования? Ведь не самое ли подлое дело – увести у своей подруги любимого мужчину? Конечно, можно сказать, что и он тоже хорош! Поддался на уловки и предал! Но где же тогда женская солидарность?! Почему до сих пор мужчины для нас – как добыча? И охотясь на мужчину, мы загрызаем всех вокруг и, в первую очередь, близких ему людей. Хотите сказать, что и этому есть оправданье? – Теоретически есть. Насильно еще никто не полюбил по-настоящему. Если ушел, значит, не любил, но зачем смерти-то желать? Или проклятия посылать? Перетерпеть всегда можно. Сжаться в комок, со своим горем срастись и перетерпеть его. Пережевать, как твердый кусок мяса. И в помощь


здесь только вера и ничего больше. А если веришь, то и грешить не сможешь. А будешь грешить – значит, не веришь, а только играешь в веру. – Вера? А что такое нынешняя вера? Все изменилось. Люди только делают вид, что верят, а на самом деле продолжают жить не по законам Божьим. Грешат и просят прощения, снова грешат и снова просят. И не важно, что за грех – желают ли они кому-то смерти или убивают кого-то. Покаются и успокоятся. На время, пока грехи замаливаешь, можно даже очень искренно поверить в Бога. А потом опять грехи как бусинки на ниточку нанизывать и знать, что Бог нас любит и все простит. Или вот еще что – есть те, которые говорят, что готовы верить. Но вера сегодняшнего дня стала выдвигать условия! Люди говорят Богу: «Покажи, мол, что ты есть, и мы в тебя поверим. Сделай что-нибудь, и мы твои!» Теперь ведь тем, что мир на земле наступит, никого не удивишь. А вот мертвого оживить! Допустим, сильно верующего старца. Вот это будет чудо! Тогда и в церкви всегда будет народу битком. Все придут: и старые и малые! Но Бог не дает чуда, он не помогает своим помощникам на земле, тем, кто служит ему. – Всему свое время. В том-то ведь и суть, чтобы не каждый поверил, а лишь тот, кто смог поверить сам. Кто достоин. Любой дурак поверит, если завтра мессия сдвинет рукою гору. Но нужна ли Господу вера дурня, который с таким же успехом пойдет за неправедными, если те покажут что-нибудь более грандиозное. – А вот мне еще интересно, неужели у священнослужителей, у монахов, у батюшек ни разу за свою осознанную, полную веры, жизнь, не возникает вопрос – а есть ли Бог? И что есть Бог? Они сами себе, конечно, отвечают на эти вопросы, но в том-то все и дело, что когда такой вопрос задает другой человек, ему всегда легче ответить и даже убедительно сказать, что Бог есть и что он наш Создатель. Ну, ладно, достаточно о Боге. Мне другое непонятно. Вот были старцы святые, монахи. Им люди теперь молятся, просят у них защиты, но почему в ранг святых возвели Николая Второго и семью его? Да, они были мучениками, но что же теперь – всех


мучеников святыми провозглашать? А люди верят, и поклоны их иконам отбивают и молятся на них так же, как и на иконы Христа. Но разве можно сравнивать семью Романовых и, например, Святого Николая святителя? Что такого этот император сделал, чтобы теперь я молилась на его икону? Вот и возникают сомнения, что не просто все это. Значит, кому то нужно было возвести их в ранг святых, а люди – глупое стадо: куда ему пальцем покажут, туда оно и пойдет. Словно биомасса. Поэтому я и не хожу в церковь. – Романов царем был, а цари – наместники Бога. К тому же он мучеником стал. А то, что молимся – так это и прощения у него просим, и защиты. – Значит, Кеннеди тоже должны были возвести в ранг святых, он ведь был президентом и тоже убиенным. – Президенты – не цари. Президентов народ выбирает. – Опять-таки, кто это сказал? Кто с неба заявил об этом? Мы, люди, все выдумываем, а между тем никто на самом деле не знает, истина ли то, что мы делаем и во что верим. Вам, наверное, дико все это слышать, но поверьте, многие об этом думают. Только про себя. – Не мне вас учить. Только многие уверены, что у них всегда хватит времени, чтобы замолить свои грехи и душу очистить от злобы. Но смерть не предупреждает о своем приходе, и можно не успеть себя простить и у Бога получить прощение. А что касается икон и порядков, то истинно верующий верит в душе, и не кричит о своей вере и не сравнивает ее ни с чем. У каждого своя дорога. – Так ведь найти ее еще надо… А признайтесь, вы боитесь смерти? – что-то язвительное прозвучало в голосе Аллы Константиновны. – Это только слово такое – «смерть», а с другой стороны это жизнь! – терпеливо, словно не понимая, что Алла Константиновна ее провоцирует, ответила медсестра. – Вот! – воскликнула Алла Константиновна. – Вот этого я от вас и ждала! Вы теперь, если б я вас не остановила, наверняка стали бы говорить о


жизни после смерти. И что душа бессмертна. И получает то, что заслужила. Угадала? Вот видите, я не хуже вас могу об этом говорить, хотя в это и не так как вы верю. – Почаще к Богу надо обращаться и не только просить, а благодарить его за день, за солнце, за дыхание свое и близких тебе людей, – медсестра кивнула в сторону палаты, где лежал Александр Андреевич, – и тогда вы начнете верить. Алла Константиновна вспыхнула, и тотчас пренебрежительная улыбка пропала с ее губ. У нее никак не получалось сбить с толку медсестру. Словно гора стояла пред ней. Высокая и неприступная. – В мыслях начинаю верить, говорила уже, а в церковь не могу ходить, не понимаю я пафос и помпезность наших церквей. Ведь в библии не сказано что, мол, украшайте храмы золотом и одежды свои изумрудами, а иконы тоже лучше из золота да серебра делать. Я больше дереву верю и начертанию на нем лица божьего. – А что же тогда украшать, как не храм – место Божие! – медсестра благоговейно улыбнулась. – Там все красивым должно быть и глаз радовать! – А по мне, так это только отпугивает многих людей. Это все равно как плохая книга, но в дорогой и красивой обложке. Сказав это, Алла Константиновна тут же пожалела о своих словах. Она подумала, что медсестра теперь начнет наставлять ее на путь истинный, и приготовилась к нравоучениям. Но та, продолжая смиренно улыбаться, сказала только: – Не берите грех на душу, это темные мысли. Жить нужно в любви к Богу, иначе весь смысл пребывания на земле теряется. Когда вы это поймете, ваша душа петь начнет от радости. Вот вы так горячитесь сейчас, а сами только что у Бога просили о выздоровлении вашего… руководителя. И даже на коленки наверняка вставали, но это и хорошо, – похвалила ее медсестра. – Я не горячусь, – Алле Константиновне не понравилось, что медсестра попала в самое яблочко: она действительно сегодня молилась за


Александра Андреевича. И на колени не постеснялась встать и даже поплакала немного. – Что скрывать, – посмотрела она опять слегка высокомерно, – да, просила. И на колени вставала. – Значит, признаете Его силу. – Признаю, но верю не до конца. И многое списываю на совпадения. – Это дурное слово. Придумали его для соблазнов. Нет совпадений в жизни! – Да что вы все заладили – дурное, дурное! Идет себе человек спокойно и никого не трогает, а его вдруг машина сбивает. Что это – совпадение или преднамеренный виток судьбы? – Вы же сами знаете, что я скажу. – Знаю, но все равно, скажите. – Хорошо. Это – виток судьбы, как вы выразились. Он самый! – А если человек этот был очень хорошим и порядочным! И верил! Даже сильно верил! – Время его пришло, вот и все, – кротко произнесла медсестра. – Я не понимаю этого и не знаю, смогу ли понять! Что такое нужно в себе взрастить и сохранить, чтобы быть любимым Богом? – Главное – великодушие не потерять. И найти в себе любовь всеобъемлющую. Ко всему живому. – И это все? – Нет, не все. Еще не судить никого и никогда. Вот это хотя бы, а все остальное приложится. – А начать с чего? Можно начать с чего-то конкретного? – Не забудьте поблагодарить Его, когда больной поправится – это ли не чудо, это ли не Божья лю��овь? А то ведь мы все думаем, что это само собою случается и, как плохое уходит, забываем про Бога до худших времен. А ведь Бог все время рядышком и плачет с нами и смеется.


В этот момент Алла Константиновна услышала, что Александр Андреевич зовет ее. Она бросилась в палату, а медсестра побежала за доктором. Склонившись над Александром Андреевичем, Алла Константиновна гладила его руку, которая еще бессильно лежала на кровати, и мысленно повторяла: «Слава тебе Господи и прости меня грешную!». Слезы струились по ее щекам, и она их не вытирала. Ей хотелось ощущать на своем лице эти мокрые дорожки – дорожки блаженных слез. ... Как выяснилось, у Александра Андреевича случился инфаркт, но своевременное вмешательство врачей помогло избежать катастрофы. Алла Константиновна не отходила от него ни на шаг. Она читала Александру Андреевичу газеты, кормила его с ложечки, а он смотрел на Аллу с любовью, и в голове у него мелькали мысли, которых раньше не было. Александр Андреевич теперь уже точно мог признаться, что за всю его жизнь единственным человеком, который его по-настоящему, безропотно и самозабвенно любил, была Алла Константиновна. Он не знал – благодарить за ее любовь или молча принимать это великое чувство. Он смотрел на Аллу – и мысленно просил прощения за свою недавнюю слепоту, за то, что раньше не видел в ней женщину. Александра Андреевича поместили в просторной VIP-палате, окна которой выходили в маленький садик, тонувший под снегом. Подоконники были заставлены живыми цветами: большими яркобелыми бутонами цвела герань, радовали глаз фиалки с сиреневофиолетовыми цветочками, скромно росли недавно отцветшие бегонии. В углу палаты в напольном горшке возвышался фикус. Свет в палате был в основном настенный, очень мягкий, чтобы не напрягалось зрение. У кровати была лампа, которая светила ярким светом, но, как правило, ее включали только при врачебном осмотре.


Каждому важному клиенту полагалась личная медсестра. Именно с ней уже успела подискутировать Алла Константиновна. Медсестра была небольшого роста, довольно полная, с пухлым и розовым лицом. Звали ее Иветта Павловна. Она говорила, что так ее назвали в честь прабабки. Иветте Павловне было немногим больше сорока, но выглядела она старше. Возможно оттого, что не пользовалась косметикой. Она имела высокую квалификацию и занималась только особенными больными, к которым относился и Мезенцев. Алла Константиновна сразу невзлюбила Иветту Павловну. Вопервых, ей не понравилось ее имя. Алла Константиновна умышленно избегала его произносить и обращалась к Иветте Павловне просто на «вы». Во-вторых, Иветта Павловна постоянно, по поводу и без, говорила о Боженьке и призывала всех молиться и просить благословления по каждому пустяку. И самое главное, Иветта Павловна почти все время находилась в палате и не давала Алле Константиновне поговорить с Александром Андреевичем. Но однажды, проверив в очередной раз состояние больного, Иветта Павловна сказала, что теперь может уйти и попросила немедленно звать ее, если возникнет такая необходимость. Как только она закрыла за собой дверь, Александр Андреевич заговорил. – Ты была права, Татьяна сошла с ума, – тихо сказал он. В его взгляде было что-то нетерпеливое, – ах, как ты была права! Она действительно виновата в смерти Лизы. Я даже боюсь тебе рассказывать, но с другой стороны, кому как не тебе я могу довериться теперь? Алле

Константиновне

показалось,

что

в

глазах

Александра

Андреевича блеснули слезы. Она была шокирована его словами и в то же время благодарна за доверие, оказанное ей. – В кармане моего пиджака лежит телефон. Там Лизонька переписывалась с этим извращенцем. Выяснилось, что они дружили. Я сам не мог поверить, пока не прочел. Но, видимо, была причина, по которой она


ему доверяла. Ты ведь ничего не знала об этом? Лиза не рассказывала тебе о Жуке? – Александр Андреевич с трудом выговаривал слова, они будто застревали у него в горле. – Это все Дягилев раскопал, – не дожидаясь ответа Аллы Константиновны, продолжил он, – которого я, впрочем, ни о чем не просил. Он преподнес мне эти улики как очень приятную новость, с улыбкой! Я старался игнорировать его остроты, но сердце не выдержало. – Да что он себе позволяет! Как он мог! Какое он на то право имел! – стала возмущаться Алла Константиновна. – Дело ведь закрыто! – Я думал позвонить Кормильцеву, но потом решил, что это даже хорошо, что Дягилев такой принципиальный. Пусть ищет, вот что я решил. – Хорошо, – машинально согласилась Алла Константиновна. – Лиза доверяла этому подонку. Что же на самом деле случилось в те два дня? Господи, как мне пережить эту загадку? Ведь можно и с ума сойти! Что за мистическая сила соединила меж собою эти две смерти? Я измучился, Алла, я не могу так больше! – Глупо скрывать, – тихо сказала Алла Константиновна, – мы с Лизой дружили, она считала, что я ее подружка. А когда она была еще маленькая, нас всегда принимали за маму и дочку, те, кто не знал, что я лишь работаю на ее отца. – Тебе, наверное, было больно от этого? – виновато спросил Александр Андреевич. – О нет, напротив! Мне нравилось думать, что я ее мама, а она – моя маленькая дочурка, – голос у Аллы Константиновны задрожал. – В детстве Лиза доверяла мне все свои секреты. Я была настоящая хранительница ее тайн. Но дети становятся взрослыми и перестают

нам доверять. А в

последнее время Лиза была очень скрытной, и теперь мне понятно, почему. Но незадолго до несчастья мы пару раз говорили. Правда, на отвлеченные темы, вроде обсуждения литературы.


– Какой литературы? Расскажи мне, пожалуйста, я очень хочу это знать, мне это нужно. Понимаешь, раньше разговоры о Лизе были болью, а теперь, как ни странно, они меня успокаивают. – Она прочла «Парфюмера» Зюскинда и сравнивала его с «Братьями Карамазовыми» Достоевского. Конечно, это два разных произведения, но именно по ним Лиза пыталась найти отличительные характеристики двух писателей из разных времен. Алла Константиновна с трудом подбирала слова. Мысли ее были заняты перепиской Осколкова и Лизы, и сейчас она хотела только одного – прочитать ее. Однако отказать Александру Андреевичу она побоялась. Ведь он легко смог бы заподозрить что-то неладное. Поэтому Алла послушно начала пересказывать их с Лизой разговор. Они тогда даже поспорили слегка. – Зюскинд – гений! – говорила Алла Константиновна, – впрочем, как и Достоевский. – Но неужели писателю, – протестовала Лиза, – для того, чтобы читали его произведения и признавали их гениальными, необходимо написать о самом мерзком человеке в мире? Почему к темным персонажам тянется весь свет! Это я о главном герое в «Парфюмере», – пояснила Лиза. – Возможно, и тянется, чтобы понимать, насколько человек может опуститься. И сколько в нем может быть темного. Всегда завораживает, когда смотришь на то, как люди теряют свой человеческий облик. Это не дает тебе самому опуститься. Я не знаю, к кому себя приравнять – к светлым или темным личностям, но я прочла эту книгу на одном дыхании. – Зюскинд всего лишь наблюдатель, который ведет скрупулезное докторское исследование, – свысока сказала Лиза. – А вот Достоевский, – в ее голосе появилось уважение, – Достоевский все выворачивает наизнанку и дает любоваться нам этой внутренней стороной героев. – Я читала Достоевского, – снисходительно и со скукой проговорила Алла Константиновна. – Конечно, не все. Что тут скрывать, ты гораздо более


начитанна, чем я. Но Достоевский был больным человеком, шизофреником, все его образы были словно пережиты им самим. Словно он влезал каждый раз в новые шкуры нереальных людей и проживал их жизнь. – И что же лучше? Что больше впечатляет? – Лично меня – Зюскинд. Потому что… – но Алла Константиновна не успела договорить – Лиза перебила ее: – Милая Алла Константиновна! – улыбаясь, громко заговорила она. – У Зюскинда хорошо разработано, а у Достоевского – пережито, как вы правильно подметили. Зюскинд – это голова, Достоевский – душа. Понятны вам эти образы? – Да уж конечно, понятны, – с обидой произнесла Алла Константиновна, – неужели ты думаешь, что я не понимаю. Однако после прочтения «Парфюмера» я как в баню сходила. Автор кидал меня, то в котел с ледяной водой, то в котел с кипящей. А у Достоевского только одно – кипящая вода. Не каждый находит для себя удовольствие вариться. – Ну и Бог с ними, о чем мы, в самом деле! – развела Лиза руками. Она решила закончить разговор, заметив, что у Аллы Константиновны зарозовели щеки. А это означало, что она начинает злиться, и Лиза не хотела ее расстраивать. Вот об этом Алла Константиновна и рассказала Александру Андреевичу. Во время ее рассказа он улыбался. – Я так тебе благодарен, – сказал он в конце, – вы так интересно общались. Мне даже завидно теперь. – Александр замолчал и, видимо, унесся в воспоминания. – Я могу прочесть переписку? – неожиданно спросила Алла Константиновна. Александр Андреевич кивнул. – Я всегда знал, что Татьяна – это зло, – сказал он, – но часто, согласись, пожалуйста, со мной… часто зло бывает таким красивым! Именно красивым. Даже сказочным. – Александр тяжело вздохнул. ...


Алла Константиновна уже не слышала его. Она стояла напротив шкафа, где висел пиджак Александра Андреевича. У нее внезапно вспотели руки, и ее бросило в жар. Алла Константиновна достала из кармана пиджака мобильный телефон и вышла из палаты. От волнения ей стало вдруг тяжело дышать. И она даже ослабила шифоновый шарфик, повязанный на шее. Пальцы не слушались Аллу Константиновну, и она пару раз перескакивала в меню телефона на другие функции. Наконец она нашла сообщения и открыла первое из них. – Я зря доверилась ей. Она страшный человек, – писала Лиза. – Ты о ком? – спрашивал ее Жук. Лиза не ответила на его вопрос, но продолжала писать. – Она меня уничтожит, я ее боюсь иногда, но вместе с тем я должна отомстить. Я сделаю это с собой. А потом разорву все договоры. – Когда ты хочешь это сделать? – Я позвоню или приеду. – А она не узнает о том, что ты мне все рассказала? – Нет, она не настолько умна. К тому же, не я ее главная цель, а отец. Она хочет доконать всех и потом взяться за него. – А если ничего не получится? – Тогда во всем будет виновата она. Во всем. – Кто? Я запутался. – Моя мать. Это было последнее «смс». Алла Константиновна выронила телефон и схватилась за горло. Ей казалось, что ее окружают черные ангелы, которые вот-вот растерзают ее тело, сорвут ее планы, и все из-за этой переписки, все из-за того, что она доверилась девчонке! Сумасшедшей, павшей с небес! Алла Константиновна бросилась было к лестнице, чтобы убежать из больницы, но опомнилась и вернулась к палате. У самых дверей она зашаталась и, сделав несколько шагов, почти рухнула на диванчик, который стоял в коридоре.


– Да кто она такая! – простонала Алла Константиновна. – Кто она, чтобы так распоряжаться судьбами взрослых людей! Кто дал ей право судить?! – проговорив это, она немедленно осеклась и даже прикрыла ладонью рот. «Нужно держать себя

в руках», – подумала Алла

Константиновна. У нее вдруг сильно заболела голова. Коридоры больницы начали представляться ей лабиринтом, из которого невозможно найти выход. Светлые стены как на негативе поменяли свой цвет и стали темными. Алла Константиновна вскочила и буквально ринулась в палату. Сразу с порога она заныла, что прескверно себя чувствует и ей нужно уйти. Она даже пустила слезу для убедительности и сказала, что поедет ночевать домой, а завтра утром вернется. Александр Андреевич не стал ее удерживать. ... Как часто мы, поддавшись внезапному неуправляемому стремлению, совершаем поступки, за которые потом раскаиваемся всю жизнь! Мы называем свои деяния ошибками, выискиваем красноречивые оправдания, но в глубине души мы знаем, что невозможно вырвать из памяти содеянное и стереть его из действительности. Неосознанные поиски выхода из негативной ситуации только усугубляют подчас наше волнение, возбуждая самоедство. Осуждая себя, мы становимся чуть ли не самыми безжалостными судьями. И вместе с тем, другая наша половина ноет как младенец и просит простить. Но приговор уже вынесен, и приговор этот состоит лишь в том, что на тебя ставится клеймо. Клеймо плохого человека. И ладно, если бы на теле, – всегда можно прикрыть чем-нибудь. Но это клеймо – на совести, а ее никакой тряпкой не прикроешь, даже самого лучшего пошива. И вот с этим клеймом так всю жизнь и нужно проходить, сгибаясь под весом своей отягощенной совести. До тошноты это страшно и неприятно. Алла Константиновна ехала за рулем своего джипа за город. Она уже пересекла московскую кольцевую дорогу и выехала на Киевское шоссе. Она


совсем не замечала, что вокруг нее много машин, что в этих машинах сидят люди, и они тоже торопятся и едут куда-то, и что у них есть и хорошее и плохое в жизни, что они так же, как она могут порою страдать и веселиться. Алла Константиновна чувствовала лишь себя и свое сердце. Теперь все вокруг для нее умерло в один миг. Страх перед будущим покинул ее примерно час назад. Но перерос в нечто другое. В злость. Она злилась на себя и на обстоятельства. Немного успокаивало только то, что Александр Андреевич ни о чем не догадался. Он не понял, о ком на самом деле идет речь в переписке. А даже наоборот – стал еще больше винить жену в смерти дочери. Конечно, с одной стороны, переписка помогла Алле Константиновне, но с другой – ситуация выходила из-под ее строгого педантичного контроля. А ведь она всегда и во всем придерживалась педантичности. Это был ее конек. И она гордилась этим, выставляя напоказ то, что все вокруг нее движется по той траектории, которую она сама определила. И вдруг, за столько лет такой прокол! Такая явная нелепость! Подлость или даже тупость! У нее внезапно родилась идея: уехать из этого города. Уехать из этой страны. Нет, не убежать. А именно уехать. Ей не от кого было бежать. Разве что от себя самой, но это пустое. Бесполезно бежать от себя, она давно это поняла. И тут же появилась новая мысль, еще радикальней первой. «А что, если, – подумала Алла Константиновна, – что, если бросить жизнь, отречься от жизни мирской, и в монастырь? А что, если и вправду? И уйду, и люди это оценят. Особенно оценят, что я именно в такое время, когда из монастырей бегут, потому что опасаются за свою слабую веру, приду туда и останусь там до смерти. И не стану боятся за веру свою, не буду, как некоторые, волноваться, что вера ослабеет и не выдержит, и что порок проест ее, как червь яблоко! И что же им тогда? Как им найти в себе силы сказать правду там, в монастыре, и днем и ночью у Бога за пазухой?! Как там признаться ему, что на самом деле слаб для служения и изначально был слаб,


а потому обманом в монастыре поселился и обманом к Богу обращался? А я отрекусь, отрекусь от всего! Да что мне терять теперь! Что мне на этой земле терять, раз жизнь меня повернула на такую страшную дорогу!» При мысли о монастыре Алле Константиновне стало легче дышать. Она, конечно, понимала, что это только мысли и всего лишь ее притворство перед самой собою. Но сегодня, теперь, ей было жизненно важно заставить себя поверить в то, что она действительно способна отречься от земных благ и выбрать служение Богу. Для нее важна была уже одна эта мысль, а не ее воплощение. А главное, ей и впрямь ничего не стоило так поступить. Ее опять бросило в жар. – Как я могла! – ругала и кляла себя Алла Константиновна. – Как же я могла ничего не знать об этой переписке! Получается, что эта девчонка все это время мне лгала! И делала это преднамеренно! Искусно и изощренно! Эта малолетняя хамка! Эта… – она замотала головою в исступлении. – А ведь все, чего я хотела – просто любить и быть любимой. И чего я добилась?! Алла Константиновна задумалась об Александре Андреевиче. И что она в нем нашла в свое время? Что заставило ее так самоотверженно служить этому человеку, который погряз в разврате? Который любил свою жену и прощал ей самые большие предательства! По мнению Аллы Константиновны, Татьяна была преступницей. И это из-за нее Александр Андреевич не находил покоя все эти долгие двадцать лет… Сколько за эти, казалось бы, бесконечные годы Алла Константиновна передумала, сколько натерпелась! Да она уже и без монастыря практически превратила себя в монахиню! Каждый день она ждала, что произойдет чудо, и ОН, наконец, разглядит рядом ту, которая его истинно любит и ценит! Она надеялась, что однажды он посмотрит на нее не просто как на помощницу, а как на женщину, у которой есть своя особая красота, и которая умеет любить и дарить себя. Обратит внимание на женщину, жаждущую его прикосновений долгие годы.


Она так хотела прильнуть к его губам, целовать его тело. Получить вознаграждение в виде нежности за все время, что она прожила рядом с ним. За каждый новый день, который сверлил в ее мечтах дыры. За то, что каждый раз, когда Татьяна приходила к мужу, Алла Константиновна вынуждена была слушать как там, за дверьми

кабинета, начиналась оргия со стонами и

треском одежды. За то, что слушая это, она кусала себе губы до крови, а потом убегала в туалет и там рыдала и ненавидела свою судьбу. И теперь, когда ценой неимоверных усилий она истребила соперницу, как засуха истребляет бурную реку, перекрывая ей путь потрескавшейся землей; теперь, когда Татьяна была повержена и практически уничтожена; теперь, когда Александр Андреевич ответил взаимностью, – все теперь повисло на волоске! Можно ли было допустить такой поворот! – Только не теперь! – буквально взревела Алла Константиновна. – Столько сил, столько работы, столько грехов! А времени?! Сколько времени ушло на то, чтобы эта мерзкая шлюха Татьяна поверила в искреннее мое сочувствие! Да я первая желала бы ее падения! Если бы она знала, как я ее ненавидела, как меня тошнило каждый раз, когда я слышала ее голос в трубке. Как мне всегда хотелось ее убить, растоптать эту грязную дешевку! Но я шла к своей цели и ничего не гнушалась! – в голосе Аллы Константиновны появилось самодовольство. – Я добилась того, что Татьяна стала мне верить. Это было гениально! Ее игре, бесспорно, можно было бы поаплодировать. За короткий срок Алла Константиновна добилась того, что Александр Андреевич стал ценить ее мнение и даже выдавать его за свое. Это дало Алле много преимуществ перед соперницей. Она считала себя главной в этой игре. Почти королевой, которая пожирала пешки на ходу, выплевывая затем их жалкие останки. Иногда ей казалось, что неведомые силы помогают ей, одобряя ее действия. Почему же она не увидела ту деталь, которая немного заржавела и нарушила исправный ход механизма? Алла Константиновна не предполагала, что Лиза окажется настолько глупой, злой девчонкой – точь-в-точь как ее


мамаша. Ко всему еще добавился этот следователь Дягилев. Алла Константиновна никогда не понимала таких людей. «Ну чего он все лезет и лезет? – возмущалась Алла Константиновна про себя. – Ведь ему за это никто дополнительно не доплачивает, и дело уже закрыто, а он все не может успокоиться! У него что, других дел нет? Надо же, какой дотошный нашелся! Лучше бы больше времени уделял своей девушке. Хотя, разве у такого может быть девушка? Кто захочет с таким встречаться? И что за люди такие непонятные, – как с другой планеты! А ведь так, глядишь, и докопается до истины, и что тогда?» Мысль

о

Дягилеве

натянула

ее

нервы

точно

тетиву.

Алла

Константиновна обгоняла машины, выезжая на встречную полосу. Риск добавлял ей адреналину. «Нужно как-то остановить этого следователя. Но где найти время!? Все рушится, все рушится! Все должно было быть совсем не так!!! Машина неслась по дороге, вокруг нее повсюду сновали невидимые глазу пыльно-серые ангелы. Они, словно нити в спутанном клубке, переплетались между собою и подражали тем самым состоянию души Аллы Константиновны. Внезапно она резко затормозила. Машину повело, и она по инерции въехала в небольшой придорожный сугроб. Алла Константиновна вывернула руль до упора и полностью утопила педаль газа. Автомобиль развернулся и на опасной скорости помчался в обратном направлении. «В город, скорее в город. Иначе быть беде!» – Алла Константиновна приняла новое решение. ... Дягилев подъезжал к отелю «Балчуг». Впрочем, не подъезжал, а скорее, подползал: рабочий день закончился, и на дорогах были жуткие пробки. Сильный снегопад еще больше усугублял положение, и набережная практически стояла. Водители даже не сигналили, понимая, что это бессмысленно. Ощущение безысходности, по-видимому, мучило всех. – Что за черт! – ругался Дягилев. – Нужно было ехать на метро!


Периодически он набирал номер мобильного Татьяны, но ее телефон был по-прежнему отключен. Дягилев начал нервничать. «Ей могло стать плохо, ведь она беременна, а тут столько волнений. Ее могли увезти в больницу, а значит, я не смогу поговорить с ней, и дело опять встанет!» В голове промелькнуло одно воспоминание. Когда Татьяна приезжала к нему на допрос, он не мог предположить, что она действительно виновата в смерти дочери. Но теперь! Теперь, зная о переписке, Дягилев не сомневался: Татьяна многое от него скрывала и продолжает скрывать! В этот вечер следователь был уверен, что ему удастся плодотворно побеседовать с Татьяной. Больше всего он хотел теперь просто посмотреть ей в глаза и понять уже наверняка – виновна она или нет. «Если попытаться вникнуть в смысл сообщений Лизы, – размышлял Дягилев, – то получается, что она и мать о чем-то договорились. Выходит, Татьяна лгала о том, что не общается с дочерью? Возможно. Тогда у них, вероятно, был совместный план. Каждый преследовал свою цель. Но какую? Неизвестно. У Лизы могло и не быть цели вовсе, просто Лиза боялась ослушаться приказаний матери. Видимо, Татьяна уже тогда опасалась потерять мужа и каким-то образом использовала дочь в своей игре. И не исключено, что между Татьяной и Лизой произошел какой-то серьезный конфликт, в результате которого у Лизы не выдержала психика, и она покончила с собой. Конечно же, ее никто не убивал! Но причем тут Жук? Видимо, у него с Лизой была договоренность, что он спрячет ее тело… Но зачем? Чтобы потянуть время? Но для чего? Может быть, Лиза вот так, изощренно, хотела отомстить?!» Последняя мысль на мгновение полностью овладела Дягилевым. Следователь затрясся от волнения и немедленно набрал номер Лоры. После нескольких гудков Лора подняла трубку. – Алло. Кто это? – спросила она.


– Это Дягилев Андрей, следователь. Помните, я вызывал вас к себе. Я вас не побеспокоил? – вежливо спросил он, хотя на самом деле ему было сейчас плевать на этикет. – Не знала, что у нас такие следователи культурные. Это приятно. Нет, вы меня не побеспокоили. – Хотел вас поблагодарить, но времени не было. – За что? – осведомилась Лора. – За то, что рассказали про Жука. Вы были правы. – Я знаю. Мне рассказывали, он застрелился… – А вы хорошо его знали? – Я уже опять на допросе? – Нет, нет. Простите, привычка все расспрашивать. – Я знала, да и все знали, что Жук рано или поздно плохо кончит. Он был ошибкой. – Как-как вы сказали? Ошибкой? Очень интересно. – Что именно? – Нет-нет, это я так, – Дягилев вспомнил о предсмертной записке Жука. – Никто не удивился, что он пустил себе пулю в лоб. Если бы вы его знали хотя бы день, вы бы тоже не удивились. Думаю, никто по нему слез не лил, кроме его матери. –Да, вы почти правы, – сказал Андрей, и в его памяти всплыло, застывшее, точно маска, лицо матери Осколкова. Отрешенный взгляд, бесстрастность – она была, видимо, готова к такому развитию событий. – Ну, а у вас, я полагаю, есть ко мне конкретный вопрос? – решительно спросила Лора. – Да вы угадали, конечно. Могу я вас увидеть в ближайшие дни? – Дайте угадаю. Вы хотите пригласить меня на ужин? – Лора хихикнула.


– Нет, что вы! – поспешно сказал Дягилев. Он не ожидал такого вопроса, голос у него задрожал от волнения. И неуклюже, немного стыдливо следователь добавил: – Я бы, конечно, с радостью, но работы много. – Понимаю, только не волнуйтесь. Вы сейчас не за рулем, случайно? – Да. Стою в пробке. – Тогда никто не увидит, как вы нервничаете, – иронически заметила Лора. – Ну хорошо, не буду вас больше донимать. К сожалению, я не в Москве. Я очень далеко теперь – в Якутии. Сначала хотела улететь в Италию, а потом передумала. И у нас здесь, кстати, первый час ночи. – Простите, я вас разбудил? – окончательно пришел в смятение Дягилев. – Нет, я не спала – читала. И могу говорить. Так что, спрашивайте. – Спасибо, я очень вам признателен за содействие. – Только не надо штампов. Говорите просто, словно мы с вами старые знакомые. – Хорошо. Скажите, Лора, а что вы читаете? – Скажи, Лора, – поправила его она. – Ну вот, уже гораздо лучше. Я, скорее, не читаю, а перечитываю сказки. Только не надо смеяться. И восхищаться тоже. Это сказки, которые я читала в детстве. У Дягилева начала тяжелеть голова, он чувствовал себя не в своей тарелке. И даже ненадолго замолчал, размышляя о том, как же теперь вывести беседу в нужное ему русло, чтобы задать тот вопрос, с которым он первоначально Лоре и позвонил. Следователь считал себя человеком общительным и был уверен, что всегда может направить разговор в нужную сторону. И вот теперь такой конфуз! Но Лора поняла его неловкое положение, тем более что сама умышленно поставила в него Дягилева. – Простите, – вздохнула томно она, – вы, наверное, думаете, что я с вами играю? Но это не так. Просто мне захотелось немного пошутить. А теперь, прошу вас, задавайте свой главный вопрос.


– Хорошо, спасибо. Скажи, Лора, какие причины были у Лизы ненавидеть свою мать? Конечно, мне понятно, что мать ею не занималась, но, помимо прочего, было ли что-то такое, например, о чем не ведал отец Лизы? – А вы еще не знаете? Да, было. Лора говорила так спокойно, что Дягилев стал поневоле повышать голос. Возможно, через секунду он узнает нечто очень важное. – И что же? Вы расскажете? – он опять перешел на «вы». – Не могу. Я обещала Лизе, что никому не скажу об этом. Поймите, это личное дело родителей Лизы. – Они, кстати, разводятся. – Жаль, хотя теперь все равно. – Так все-таки не скажете? – сделал еще одну попытку Дягилев. Он понимал, что не имеет права давить на Лору. – Нет, извините. – Тогда последний вопрос. Могло ли это быть причиной того, что мать Лизы желала бы ее смерти? Я понимаю – это звучит жестоко, но все-таки... – Я дам вам одну подсказку. Вы пошли по неправильному пути. Забудьте о любви и семейных отношениях. Когда на кону стоят такие деньги... «И как же я раньше не сообразил! Действительно, ведь Мезенцев ужасно богат и, возможно, все крутилось вокруг его денег! – мысленно выругал себя Дягилев. – А теперь, возможно, все мои версии ошибочны! Видимо, Татьяна боялась лишиться финансовой поддержки мужа, а Лиза, имея влияние на отца, хотела, чтобы он с Татьяной развелся. И этим она могла бы матери отомстить. Тогда Татьяна так запугала Лизу, что та решила покончить с собой». – Больше я ничем не могу вам помочь, простите, – сказала Лора. – Спасибо. Жаль, что вы так далеко. У нас, кстати, сегодня сильный снег.


– Меня снегом теперь не удивишь. Ну что, до свидания? Я кладу трубку? – спросила она. Это был неприкрытый намек на то, что можно было бы продолжить общение, но еще несколько минут разговора с Лорой окончательно доконали бы Дягилева. – До свидания, Лора. Cпасибо вам большое. И пожалуйста, когда будете в Москве, наберите мой номер. Услышав ответное «угу» и короткие гудки, Дягилев убрал телефон в карман. «Удивительный человек эта Лора! – подумал следователь. – После разговора с ней на душе словно нега какая-то. Как будто не просто с девушкой по телефону поговорил, а по берегу спокойной реки прошелся, вдали от автомобильных пробок и загазованных улиц». Машины между тем понемногу двигались. Дягилев решил при первой возможности припарковаться и пройтись до отеля пешком. Тем более что идти было совсем недалеко. ... В отеле на ресепшене следователю сказали, что госпожа Мезенцева покинула отель и, видимо, отправилась поужинать, но не сообщила, куда именно. – Но она не съехала? – решил уточнить Дягилев. – Она еще проживает, – ответила молодая девица-администратор и предложила Дягилеву оставить для госпожи Мезенцевой сообщение, которое ей передадут, как только она вернется. – Мне нужно ее увидеть, – Дягилев еще раз набрал номер Татьяны, но безрезультатно. – Может быть, вы все-таки оставите сообщение? – услужливо улыбаясь, повторила свой вопрос администратор. – Нет, – Дягилев ненавидел эти деланные улыбки обслуживающего персонала. – А к ней в номер заходили? Ее действительно там нет? – Еще раз на всякий случай спросил он. – Простите, но таких справок мы не даем.


Ну

да,

конечно.

Минутку,

Дягилев

достал

служебное

удостоверение и предъявил администратору. Та внимательно его изучила, попросила немного подождать и ушла. Вернулась она через несколько минут с каким-то мужчиной. – Да, сегодня днем мы проводили уборку в номере госпожи Мезенцевой, – заявил тот. – А в чем проблема? Госпожа Мезенцева проживает у нас уже довольно долго и считается почетной клиенткой. – А в котором часу вы обычно убираетесь у нее в номере? – Не раньше часу дня. Госпожа Мезенцева предпочитает, чтобы до этого времени ее не беспокоили. – Скажите, а вчера вечером к ней никто не приезжал? – Сейчас посмотрю, – мужчина повернулся к монитору компьютера. На лице его появилось выражение крайней сосредоточенности, и Дягилев опять подумал о том, как он ненавидит такую деланность. Словно эти люди играют роли, написанные во времена Чарли Чаплина. – Нет, вчера у нее никого не было, – мужчина снова смотрел на следователя. – Тогда, пожалуйста, вот моя визитка, – Дягилев протянул ему свою карточку, – позвоните, как только госпожа Мезенцева появится. Полагаю, не стоит добавлять, что это очень важно? – Хорошо, – мужчина взял визитку и убрал куда-то под стойку. Дягилев был расстроен тем, что не застал Татьяну. И ему было жаль, что пропал целый день. Следователь уже дошел до своей машины, как вдруг остановился.

У него внезапно мелькнула мысль, что в отеле ему могли

солгать, и что на самом деле Татьяна у себя в номере. Дягилев заторопился обратно. – Конечно! – он дрожал как в припадке. – Конечно, она никого не захотела видеть! Особенно меня! Ну куда она в такой снегопад поедет! Теперь уже следователь не церемонился. Он положил служебные корочки перед носом администратора и сказал, что если его не впустят, то он


попросит своего помощника привезти ордер на арест. Разумеется, он блефовал, но это сработало. Девушка напряженно улыбалась, слушая угрозы Дягилева, а затем сказала, что ей нужно сделать пару звонков руководству, и удалилась. Дягилев предположил, что никакому руководству она звонить не стала, а просто набрала номер Мезенцевой и описала ситуацию. Через минуту девушка вернулась и, извинившись, предложила проводить Дягилева в номер к госпоже Мезенцевой. Дягилев торжествовал. Шагая за администратором, он совсем не думал, о чем будет спрашивать Татьяну. Ему было не до того: следователь мысленно любовался собою и хвалил себя за хорошую интуицию, а также за то, что он так лихо придумал про ордер. Такие моменты бывают у каждого человека, даже очень строго относящегося к себе. Это всего лишь детство солнечным зайчиком высвечивает нашу задеревеневшую душу. Но если предположить, что такой человек, как Дягилев стал бы любить себя чуточку меньше, вероятно, это был бы уже совсем иной человек. Шагнувший гораздо дальше в сравнении с настоящим Дягилевым. ... У «госпожи» Мезенцевой была уже четвертая по счету практически бессонная ночь. Лицо Татьяны было изможденным, видно было также, что она много плакала. За эти дни Татьяна словно состарилась и выглядела теперь даже старше своих лет. Она

пригласила

пройти

следователя

в

гостиную

и

сказала

администратору, чтобы принесли чаю и сладостей. Дягилев видел Татьяну трижды. И каждый раз это были напряженные и официальные встречи. Теперь же Дягилеву представилась возможность пообщаться с Татьяной в более спокойной обстановке и он надеялся, что сумеет ее


разговорить. Поэтому следователь дал себе слово быть вежливым и собирался всячески выказывать свое участие. – Прошу, присаживайтесь, – предложила Татьяна, указывая на стул. – Большое спасибо, – Дягилев присел. – Вообще-то, я никого не принимаю, и у меня есть на то причина. Но она не касается смерти Лизы, а вы, видимо, по этому вопросу? – Татьяна села напротив. – Да, не буду скрывать. – Вы снова собираетесь обвинять меня в ее смерти? – надменно спросила Татьяна и этим вопросом загнала в тупик Дягилева, который совершенно некстати уставился в этот момент на Татьянин округлившийся живот, обтянутый тоненькой вязаной кофточкой трогательного нежнорозового цвета. По всей кофточке порхали вышитые бабочки с сиреневыми крылышками. – Нет, – поперхнулся Дягилев, – совсем нет, я хотел просто поговорить с вами, а больше поспрашивать… – он окончательно потерялся. Находясь в холле отеля, следователь точно знал, зачем он приехал и что хочет спросить. А теперь он вдруг не смог выдавить из себя ни слова. Словно палач, который занес было топор над шеей приговоренного, но тихо опустил орудие казни,

увидев вдруг

полные раскаянья и страха глаза

преступника. Правда, у Татьяны во взгляде не было ни того, ни другого. Была там только безмерная усталость. – Так что же вы хотели? Для чего весь это спектакль с арестом? Я уважаемый человек. В этом отеле я останавливалась всегда и мне дорога моя репутация! – с остервенением проговорила она. – Это потому, что… – Дягилев покраснел от злости на свое положение, но Татьяна не дала вставить ему ни слова и продолжила отчитывать следователя, словно генерал первокурсника военной академии. – Как вам не стыдно так себя вести! У вас что, есть обвинения в мой адрес? Так зачитайте мне их, но перед тем я вызову своих адвокатов и тогда


мы уже будем разговаривать на равных. Вам, вообще, знакомо такое слово как «доказательства»? Спорить было бесполезно. Дягилев понимал, что он пока явно проигрывает, и что Татьяна слишком сильно настроена против него. К тому же его тревожила нервозность Татьяны, грозившая перерасти в истерику. А для Дягилева это было бы самым нежелательным исходом беседы. – Если честно, то у меня нет никаких официальных обвинений и, вообще, я уже пожалел, что так ворвался к вам. Наверное, следовало вас официально к себе пригласить, но с учетом вашего положения… – Дягилев еще раз посмотрел на живот Татьяны. – Мое положение не такое, как у вас, и я прошу всегда об этом помнить, – Татьяна озлилась еще больше. Дягилев ясно понял, что она имела в виду. Конечно, он знал свое место, но всякий раз закипал от злости и негодования на свою судьбу, когда ему напоминали о том, что он не господин, а так – маленький таракан, снующий по своим тараканьим делам. На самом деле Дягилев не считал, что его главное предназначение – быть следователем. Хотя всем, конечно, говорил обратное. Просто у него объективно неплохо получалось работать в этой сфере деятельности. Порой он думал, что его судьба написана для другого Дягилева, не для него, что это ошибка, и его перепутали, когда распределяли судьбы. Примерно то же он почувствовал и теперь, но быстро собрался и, пережив минуту слабости, снова стал самим собой – то есть довольно хорошим следователем. – Татьяна… как вас по батюшке, запамятовал? – Николаевна. Плохо, что не запомнили, – она не упустила шанса еще раз его покритиковать. – Я не буду вас задерживать и перейду сразу к делу. У вас были какието договоренности с Лизой? Какие-либо общие дела? Или, может, она что-то делала по вашей просьбе? Это очень важно.


– Вы уже задавали мне подобные вопросы, и мой ответ не изменился – нет. – Она не обещала вам в чем-то помочь? – Нет, – отчеканила Татьяна. – А вы ничем не угрожали ей? – Послушайте, дело закрыто, и я с полным на то правом могу попросить вас уйти. Я знаю заключение, знаю, что ее убил этот проклятый извращенец, который и своего отца задушил! Может, вы потрудитесь объяснить, что происходит?! – Татьяна поднялась и заходила по комнате. – Вы наверняка думаете, что я была плохой матерью? Да, может я и не занималась дочерью, да, я виновата, но если бы, – она остановилась перед Дягилевым и сквозь слезы проговорила, – если бы Бог мог все вернуть и вместо ее жизни забрать мою, неужели я бы стала раздумывать? Я не могла не знать об ответственности, но я просто жила как хотела! Поймите же, наконец! Я не предназначена для материнства и не могу сказать, что и теперь сильно изменилась. Не могу! Мой муж, все вокруг считают, что это я виновата в смерти Лизы, но ее убили! Моей дочери больше нет! Почему мне никто никогда не верит! Оставьте меня в покое! – истерически прокричала Татьяна. Дягилев посмотрел на нее и вдруг понял, что она не вр��т. Она говорила правду. Она не могла лгать. Нет, не могла! Было в ней что-то в эту секунду кристально честное и неопровержимое. Следователь поверил ей, но все же решил рассказать о переписке. Для начала он усадил Татьяну за стол – как раз в этот момент принесли чай. Затем Дягилев заговорил, вкладывая в свой голос как можно больше доброты. Для этого он представил, будто говорит со своею матерью. – Татьяна Николаевна, мне нужен ваш совет. Вероятно, в вашем окружении есть люди, которые хотят нанести вам вред, – Дягилев решил выбрать новую тактику. – И сейчас я попрошу вас выслушать одну довольно


интересную версию. Только прежде скажите, что вы останетесь спокойны. – Следователь доброжелательно и проникновенно посмотрел на Татьяну. Минут пять она соображала, а потом пообещала, что будет держать себя в руках. – Татьяна, вашу дочь не убивали. И над ее телом никто не издевался. Лиза умерла, спокойно заснув, и возможно, была пьяна, так что почти не почувствовала боли. Это первое. Думаю, вам от этого должно стать немного легче. Она не мучилась. – Повторил он. – Что за чушь вы несете? А как же заключение уголовного дела? – Эта официальная, принятая всеми версия. – Почему же вы ее опровергаете? И тогда Дягилев рассказал Татьяне о своих предположениях. В частности, о том, что Осколкову просто незачем было красть драгоценности и прятать тело Лизы, если он собирался покончить с собой. И убивать себя изза угрызений совести он тоже не стал бы – во-первых, совести у него не было, а во-вторых, он уже расправился со своим отцом, и прекрасно жил после этого! И даже, если допустить, что Осколков – убийца, а свести счеты с жизнью его неожиданно заставила какая-то иная, неизвестная пока причина, то зачем ему вообще нужно было признаваться в убийстве Лизы? И почему, признавшись, он не написал при этом, где спрятал тело? Хотя об отце в своей предсмертной записке он рассказал все. Упомянул Дягилев и то, что достоверно неизвестно, был ли Жук в день убийства с Лизой. – Так что, получается, что в принятой всеми версии слишком много неувязок, и считать дело законченным я не могу, – сказал в заключение Дягилев. – Но что же тогда произошло? – спросила Татьяна, внимательно выслушав следователя. И тогда Дягилев рассказал ей о переписке Лизы и Жука. Конечно, перед тем как пересказать содержание сообщений, следователь вынужден


был признаться, что он отчасти рискует. И упомянул, что показал эти письма Александру Андреевичу. Последнее Татьяну встревожило. – Я могу в некоторой степени объяснить эту переписку, – она грустно улыбнулась, – Лиза всегда считала меня врагом и ненавидела меня. Она думала, что своими выходками я хочу свести в могилу отца, а потом прибрать его состояние, оставив ее ни с чем. На самом деле это действительно случайность, что два таких разных человека – я и Александр – стали жить вместе. Я не была готова к семейной жизни, а он хотел ее и был создан для нее. Я ко всему относилась несерьезно и протестовала против заточения дома. Для меня главным в жизни была моя свобода, кроме нее у меня ничего не было. Но Саша так просил меня выйти за него, почти умолял! – проговорила Татьяна с наслаждением. – Однажды я сказала ему, что если он будет требовать, чтобы я сидела дома, я покончу с собою. Он поверил мне и, боясь меня потерять, позволил мне жить так, как я хочу. Дочь я родила только для него и сразу ему честно о том сказала. Но я никак не использовала Лизу против него, никогда не угрожала ей. Мне тяжело это говорить, потому что я чувствую за собою вину. И Лизе было, за что меня ненавидеть. Было, за что ненавидеть… –повторила Татьяна шепотом. – А могла она вам мстить? – Наверное, могла, она была строптива и считала меня позором нашей семьи. Называла отца жалким, когда он говорил ей, что хочет полететь ко мне в Лондон. Дягилев усиленно соображал. Получалось, что Татьяна не была виновата в смерти Лизы, как раньше думал он и как думает до сих пор Мезенцев. Значит, в переписке Лизы и Осколкова речь шла о какой-то другой женщине. Но кто она? И до сих пор не понятно, какое участие во всем этом принимал Жук? У Дягилева все перемешалось в голове. Было теперь ясно только одно – Татьяна не виновата в том, что ее дочери не стало. Была ли убита Лиза или покончила с собой – по-прежнему оставалось загадкой.


– Скажите, а могла Лиза покончить с собой, желая так изощренно отомстить вам? Чтобы вы поняли, что потеряли? Извините за такой вопрос. – Сказать по правде, я об этом думала. Но эту мысль я отгоняла изо всех сил. Из-за одной этой мысли можно сойти с ума. Поймите, я, как вы сказали, в положении и должна себя беречь. Не для себя, а ради ребенка. Боже мой, Боже мой! – Татьяна вдруг всплеснула руками. – Недаром мне приснился этот сон! Теперь понятно, почему. Да, да, это могло бы быть… – А что за сон? Можете рассказать? – Лиза, мне снилась Лиза! И даже наяву один раз почудилась. Она говорила, что все это из-за меня. Что я прожила свою жизнь зря, что я разрушительница. Бедное дитя! – лицемерно закончила Татьяна. Следователь поражался, глядя на нее. Татьяна говорила о своей родной дочери, но если бы Дягилев об этом не знал, он мог бы подумать, что Татьяна говорит о чужой, просто немного знакомой девушке. – Сны – это не доказательство, – заметил следователь. – Это был очень правдоподобный сон, – проигнорировала его реплику Татьяна. – У вас есть предположения, кто эта женщина, о которой упоминает Лиза? – Я не уверена, – Татьяна на мгновение

задумалась, имя почти

сорвалось с ее губ, но она замолчала и отрицательно покачала головой. Она понимала – следователь ждет от нее имен и фамилий, но в эту же секунду решила, что не будет больше играть в эти игры. Нужно, наконец, постараться все забыть и начать жить заново. – Мне жаль, – сказала Татьяна, – но я не следила за личной жизнью дочери и никого не знала из ее окружения. Это мог быть кто угодно. – Но этот кто угодно знает вашего мужа и мог манипулировать вашей дочерью! – не успокаивался Дягилев, все еще не теряя надежду вытащить из нее имя. – К тому же эта незнакомка может навредить и вам!


– Я не знаю, кто бы это мог быть, и вряд ли незнакомка может мне навредить, – уголки ее губ нервно задергались. Дягилев понял, что Татьяна знает, о ком говорит. – Но Лиза также обвиняет и вас. – Это в целом. Все плохое в ее жизни она приписывала мне. Даже свои двойки в школе. Она говорила, что это гены матери. Муж пытался переубедить ее, но тщетно. Перед Дягилевым начинала вырисовываться новая картина. Выходит, Лиза договорилась с незнакомкой о чем-то, а в случае провала своего плана обвинила бы во всем мать. Оставалось выяснить, с кем и о чем Лиза договаривалась. Дягилев еще немного посидел с Татьяной и, допив свой чай, поблагодарил ее и вежливо попрощался. Перед тем как закрыть за собой дверь, он, слегка прищурившись, спросил Татьяну: – Вы ведь знаете, кто это? Татьяна промолчала. В лифте Дягилев поймал себя на мысли, что все это время, пока он разговаривал с Татьяной, ему хотелось убежать и где-нибудь спрятаться. А все оттого, что он ненавидел женские истерики. У Татьяны же они случались настолько стихийно, что предупредить их было практически невозможно. Следователь вышел из отеля и полной грудью вдохнул морозного воздуха. Ему вспомнился разговор с Лорой, и он улыбнулся. Эта «невинная» девушка все больше и больше проникала в его душу, и Дягилев пока не мог понять – хорошо это для него или плохо. ... Александр Андреевич стоял у окна – ему уже разрешили потихоньку вставать – и смотрел в заснеженный садик. Ничего, кроме торчащих из-под снега кустов и одинокого, с обледеневшими ветками, деревца, там сейчас не было, но даже этот унылый вид вызывал в

Мезенцеве тихую радость.


Квадраты света, льющегося из окон больницы, создавали на снегу узоры из темных и светло-желтых полей – это тоже было приятно глазу. «А мог бы даже и этого не увидеть больше, – подумал Александр Андреевич. И тут же другая мысль посетила его – о том, что умирать теперь не страшно, потому что там Лизонька встретит. Хотя после такого греха, может, и не встретит. И он решил, что как только выйдет из больницы, сразу выделит внушительный бюджет на благотворительность. «Пусть просят Бога о душе моей девочки, может, простит ее. И меня тоже есть за что прощать». Александр Андреевич вспомнил один странный и пугающий эпизод из своей жизни. Ему тогда было девятнадцать. С тех пор он старался не думать о нем, но порой это давнее происшествие неожиданно начинало напоминать о себе. Теперь же было самое время хорошенько восстановить его в своей памяти. Да и когда как не теперь? ... Александр жил в ту пору вместе с родителями. Учился в РГУ нефти и газа имени И.М.Губкина на втором курсе. Родители его были очень интеллигентными людьми, Саша был у них единственным сыном. Матери Александра Андреевича – Светлане Васильевне было 29 лет, когда на свет появился Сашенька. А отцу его, Андрею Викторовичу, – 39. К тому моменту они прожили вместе 10 лет, и все это время очень хотели детей. Светлана Васильевна очень гордилась

благородным происхождением их

семейств и даже составила генеалогическое древо своего рода и рода Мезенцевых. Однако представители двух семейств никогда не отличались большой плодовитостью, и наступило время, когда не осталось никого, кроме родителей Саши. Да и те только одного ребеночка родили. Естественно, Светлана Васильевна буквально сдувала пылинки с сына и очень волновалась за будущее рода Мезенцевых.


Когда Александр сказал, что хочет взять в жены свою сокурсницу, Светлана Васильевна даже слышать об этом не хотела, ибо считала, что Сашенька должен жениться только на «голубых кровях», и что раз он благородного происхождения, то необходимо восстановить дворянский титул, а невесту следует искать исключительно среди равных себе. И лучше, если она будет образованной и непременно будет чтить традиции! Александр сказал, что все они сошли с ума, и что он не желает в их помешательстве участвовать. И твердо заявил, что от девушки не откажется – либо он приводит ее в дом, и родители ее принимают, либо он из дома уходит. Светлана Васильевна чуть не впала в истерику, как только это услышала, но взяла себя в руки и решила сына проучить. Она лишила его финансовой поддержки и перестала с ним разговаривать. Она не обращала на Александра абсолютно никакого внимания и при этом чрезвычайно страдала. Но виду не показывала. Это были тяжелые времена для Саши. Он вынужден был ходить на учебу пешком, так как денег на проезд не было, и ему нечем было платить за уроки английского, которым он занимался дополнительно. Так что занятия пришлось временно прекратить. Однако на примирение Александр не шел – такой был у него характер. В их большой квартире на Новом Арбате было много антиквариата. Одним из драгоценных раритетов являлось напольное зеркало – гордость семейства. Оно перешло в наследство еще прабабке Александра Андреевича по отцовской линии, а откуда появилось – теперь уже и вспомнить было невозможно. Зеркало стояло в гостиной и вбирало солнечные лучи в свою поцарапанную, слегка искаженную зеркальную душу. Александр боялся этого зеркала с детства. Он как-то стоял перед ним, и ему вдруг почудилось, что в зеркале он видит не себя, а совсем другого человека. Саша напугался тогда очень сильно, настолько это было реально. Матери он рассказывать об этом не стал, ибо не хотел, чтобы та обвинила его в трусости. И что еще страшнее, в те годы Саша очень боялся


помешательства. А боялся потому, что однажды случайно подслушал разговор родителей, в котором Светлана Васильевна сетовала на свою судьбу. И в частности, она упомянула некоторых своих родственников, закончивших жизнь в психушке. В том разговоре Светлана Васильевна высказала свои опасения и по поводу Саши – она говорила, что волнуется за него и что не переживет, если и он однажды сойдет с ума. Однако то видение в зеркале провело некий рубеж в жизни тогда еще юного Александра Андреевича. Он вынужден был найти противовес своему «сумасшествию», и он его нашел. Им стал так называемый «дар третьего глаза». Александр Андреевич вообразил, что он обладает способностью видеть души умерших людей, привидения и многое другое. Но не потому, что он сошел с ума, а потому, что приведения существуют на самом деле! И он наделен даром видеть миры, которые не видны другим. Такое «сумасшествие», но уже со знаком «плюс», значительно облегчило Саше жизнь. Во-первых, теперь у него навсегда появился отрицательный ответ на вопрос – не сошел ли он с ума? А во-вторых, Саша ощутил в себе прилив новых сил и стал считать себя необычайно одаренным человеком. С тех пор зеркало стало для него самостоятельным и даже одушевленным предметом. Когда Александр понял, что мать непреклонна и невесту не примет ни при каких условиях, он решился на самый странный ритуал в своей жизни, который ему подсказало его немного больное воображение. По правде говоря, Саша давно был готов к этому ритуалу и только ждал подходящего момента, чтобы окончательно решится на этот эксперимент. Александр даже обрадовался, когда понял, что время пришло. Однажды, когда его родители в очередной раз уехали в театр, Саша погасил во всей квартире свет, разделся догола, зажег свечу, сел напротив старинного зеркала и сказал, что он отдаст душу дьяволу взамен на богатство и славу. Он повторил это много раз, а потом ему стало неописуемо страшно.


Голова начала дергаться, руки похолодели. Он почувствовал себя так, словно у него высосали все силы и обескровили тело. Саша убежал в свою комнату, зажег там свет, закутался в одеяло и так и лежал на кровати до прихода родителей. Когда к нему в комнату вошла мать, Саша сказал ей, что теперь душа его осквернена навеки. При этом его ледяные руки нервно выписывали в воздухе слова, которые он произносил, сидя перед зеркалом. Примерно две недели спустя у Саши вдруг начали появляться деньги. Он делал их на всем и сам не понимал, как это у него выходит. В институте его же сокурсники стали платить ему за то, чтобы он их немного подтягивал по английскому языку. Потом ему неожиданно предложили работу с хорошей зарплатой. А дальше все происходило словно в сказке. Должность за должностью, сделка за сделкой. Миллион за миллионом. Со временем Александр Андреевич почти забыл ту странную историю с зеркалом. А теперь вот, стоя у окна в больничной палате, вспомнил и вновь, как тогда, почувствовал ледяной холод в руках. Как он мог про это забыть? И ведь зеркало не обмануло! Выходит, теперь пришла пора расплачиваться! Но что он должен сделать, чтобы разорвать контракт с пожирателем душ, живущим в зеркале? Разбить его, как это делают герои мистических фильмов? Или обратиться к кому-то за помощью? ... Александр не верил в способности людей, кричащих почти на каждом углу о том, что они могут очистить карму. Он принимал их за шарлатанов. И кривился, когда слышал, как некоторые начинают прикрываться эзотерикой и утверждать, что с помощью магии снимут все проклятья и очистят душу. Александр Андреевич не смешивал магию и эзотерику. Для него это были разные понятия. Церковь же была для Александра Андреевича загадкой. Он бывал там на Пасху и просто, когда хотел пообщаться с Богом. Но каждый раз, входя в


Храм, он ощущал больше энергии от людей, молившихся перед иконами, нежели от самих икон. Как-то один «видящий» сказал ему, что душа его черна и что следует немедленно начать ее очищать. На вопрос Александра Андреевича, что нужно делать, тот ответил – нужно много молиться и обязательно прийти к нему на сеансы очищения. И непременно верить, что он попал в самые лучшие и умелые руки, а все другие вокруг – злые шарлатаны. – Позвольте, – возмутился даже Александр Андреевич, – почему же все? Что в вас такого необычайного в отличие от других и почему именно вы не сделаете мне плохого? «Видящий» заявил, что у него лично, опять же в отличие от многих других, очень сильная связь с космосом, что он – Учитель, а не просто исполнитель, которому важны лишь деньги. Однако тут же не преминул озвучить свой гонорар, и дальше, часа полтора, рассказывал о своих клиентах, которых он

называл учениками. «Видящий» был особенно

серьезен, когда рассказывал, что некоторые его постоянные ученики работают в Администрации Президента, и что это – с его, «видящего», легкой руки. И в конце своей длинной и порядком утомившей Александра Андреевича тирады он сказал следующее: – Энергия дана мне космосом. Я сам ничего не делаю, и людям, которым я помог – помог космос через меня. А я всего лишь проводник. И мне пришлось через многое пройти, прежде чем я осознал свой истинный путь. А окончательно все изменила перестройка. Мне нечего было есть, и вот тогда я и понял свое предназначение. – То есть, поняли, как можно зарабатывать? Ну, не посчитайте за грубость мое любопытство, я пока не ваш ученик. Просто интересно – а если бы, скажем, в то время у вас была хорошая высокооплачиваемая работа, которая позволяла бы вам иметь большой дом, да не один, машину с личным водителем и, допустим, конюшню с породистыми жеребцами? Что тогда?


«Видящий» немного поколебался и сообразил тут же, что его история и вправду звучит двусмысленно – как будто он от безвыходности вдруг решил стать проводником между космосом и людьми. – Это моя карма, и не я решал, что будет со мною. Меня к этому подтолкнули и, кстати, жену мою тоже. – Ах, вот оно что! То есть это ваш семейный бизнес? – Это не бизнес! Прошу вас не смешивать! – затрясся вдруг «видящий» и злобно посмотрел на Александра Андреевича. – Понимаю. Но вот скажите мне, отчего таким делом, ну связью с космосом и очищениями, как правило, занимаются люди бедные, словно вынужденные заниматься этим? И почему-то занимаются этим семьями. Это что – настолько доходное дело? Или удобное? Сидишь себе дома, принимаешь людей, жена, опять же, все время под боком. Чаек с медом заварит, пирог яблочный состряпает. – У моей жены просто тоже появился дар, им нельзя пренебрегать! – Ах, да. Конечно, как я сразу не догадался! Но все-таки, если бы не перестройка, то вы бы не стали искать выход? – Выход из чего? – вконец взбесился «видящий». – Из бедности конечно, из нее самой. – Меня к этому подвели и за меня все решили! Александр Андреевич посмотрел на раскрасневшееся от злости лицо «видящего», достал из портмоне тысячу долларов и протянул ему. – Вот возьмите, не нужно отк��зываться. Вы столько времени на меня потратили, – сказал он, посмеиваясь в душе над их разговором. Отказываться от денег «видящий», конечно же, не стал и пообещал на расстоянии поработать над кармой Александра Андреевича. А также сказал, что тот может звонить ему, как только потребуется. А уж он завсегда поможет. Естественно, «видящий» прекрасно понимал, что Александр Андреевич никогда ему не позвонит.


Однако сейчас, спустя много лет после той беседы, Александр Андреевич впервые пожалел, что выкинул телефон старика. Он бы теперь позвонил ему – хотя бы для того, чтобы просто поговорить. ... В палату, предварительно постучавшись, вошла Иветта Павловна. Она заходила к Александру довольно часто, и каждый раз они о чем-то беседовали. – Чаю не хотите? – спросила, улыбаясь, медсестра. – Чаю нет, а поговорить – да. – Очень хорошо, – она проследила за тем, чтобы Александр Андреевич поудобней улегся, и спросила: – О чем будем говорить? О политике или экономике? – Прежде всего я бы хотел узнать, сколько пациентов на моем этаже? – Сейчас – только вы, это правило для очень важных клиентов. Конечно, когда у нас не такие известные, как вы, люди находятся, то соседние палыты тоже заняты, но вас сказали полностью изолировать. – Это правильно. Никто не должен знать о моем состоянии. В прессу это не должно просочиться. У вас есть камеры на этажах и в палате? – Нет. Наши пациенты не хотят огласки. Ваше нахождение здесь строго конфиденциально. Однако, – Иветта Павловна опустила взгляд, - про то, что вы попали в Боткинскую, уже сказали в новостях. – Что?! – Александр Андреевич попытался сесть, но тут же лег обратно – от резкого движения он почувствовал слабость. – Но как об этом стало известно? – Сложно сказать. В новостях ссылаются на вашего пресс-секретаря, который, якобы, говорит, что ваше состояние стабильное. – Идиот. Вернусь – уволю и водителя, и секретаря. – Вам нельзя так волноваться. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Хотите, о политике?


– Весьма заманчивая перспектива, но не сегодня. Сейчас мне о жизни хочется поговорить, о жизни. О том, как важно жить и как страшно жизнь потерять. Вы-то уж, наверное, всякого насмотрелись здесь? И кстати, что говорит доктор о моем состоянии? – Он к вам зайдет чуть позже, чтобы осмотреть вас. Но говорит, что вы молодцом! – Знаете, вокруг меня всегда что-то происходило. А теперь так непривычно лежать в полной тишине, в убийственно скучной тишине и вслушиваться в свои мысли. Я уже и забыл, когда последний раз попадал в больницу. В детстве, по-моему, когда руку вывихнул. Никогда у меня раньше не было проблем со здоровьем, а теперь, вот… – У вас просто были нелегкие дни, Алла Константиновна рассказывала. – Хорошо, что я успел ей позвонить. Если честно, то я испугался, я очень

испугался,

верите?

какая-то

несвойственная

Александру

чистосердечность прозвучала в его голосе. – Понимаю. Но теперь-то все страшное позади. Душа на месте – в теле. Сердце бьется. – Как вы интересно сказали – душа на месте. А где ее место? – полюбопытствовал Александр Андреевич. Тем более что до прихода медсестры он как раз об этом и размышлял. – Вот здесь, – Иветта Павловна прислонила ладошку к груди. – Вы ее чувствуете? – Конечно! А вы что же – нет? Не поверю. – Порой я сомневаюсь, что она есть у меня, – тихо и смущенно произнес Александр. – Для вас же лучше будет, если вы об этом думать перестанете. У каждого есть душа. А душа – это единица. Вам это слово должно быть более привычно. Так вот, вы – это единица, созданная Богом. И неужели вы не


чувствуете в груди свою особенную, неповторимую сущность? Или душу, подругому? – Иногда она живет словно отдельно от тела и болит по-своему, – Александр Андреевич сам удивился своим рассуждениям. И ему почему-то захотелось продолжить разговор на эту тему. Тем более что он никогда и ни с кем об этом не говорил, кроме одного православного батюшки, у которого он как-то раз, очень давно, исповедовался. – Правильно вы заметили. Она болит по-другому, – медсестра присела на диванчик, стоявший напротив кровати. – Я вот думаю, как там после смерти? У вас ведь тут наверняка были больные с клиническими смертями и, может, рассказывали, что видели? – Были, конечно. И рассказывали, да. Удивительно, что есть люди, которые о чем бы ни говорили и с кем бы ни говорили, зачастую подводят беседу к тому, чтобы порассуждать о вере и неверии в создателя. Они словно мечтают о подобных разговорах. И таких людей, как магнитом, притягивает друг к другу. Иветта Павловна в этом смысле нашла свое предназначение. Она часто умышленно переводила любой разговор на тему о Боге. Иветта Павловна верила в то, что неспроста работает в больнице. И продвигаться по служебной лестнице она не собиралась: ее совершенно устраивала должность медицинской сестры. Это позволяло Иветте Павловне быть ближе к больным. Ко всему прочему, у Иветты Павловны был тяжелый недуг, о котором она предпочитала не вспоминать. Несколько лет назад ей поставили диагноз «рак». Но она решительно отказалась от лечения и предпочитала искать спасения в вере и своих проповедях. При этом она полагала, что страдания избавят ее от многих грехов. А еще Иветте Павловне нравилась ее миссия спасительницы. Правда, миссию эту она определила для себя сама. И заключалась она в том, что больным, которые вырвались из лап смерти, Иветта Павловна начинала проповедовать веру в Бога. Говорила она много, и сама иногда понимала, что


перегибает палку и навязывает свое мнение. Но все равно продолжала «спасать». До тех пор, пока тот, кого она «спасала», сам не просил ее больше не возвращаться к этой теме. Со временем Иветта Павловна словно мать начинала любить тех пациентов, которые слушали ее внимательно и даже жадно, задавали вопросы и отвечали с открытой душой на ее, порой провокационные вопросы. Иветта Павловна знала, что ей осталось недолго жить, и эта мысль заставляла ее торопиться – она хотела успеть сделать как можно больше хорошего. И надо отдать ей должное – она никогда не оставалась безучастной к чужому горю, ибо в сочувствии и «спасении» сосредоточился теперь весь смысл ее жизни. Иветта Павловна смотрела на Александра Андреевича уже со своей особенной любовью и нежностью. Заблудшая душа, почти распрощавшаяся с жизнью, но все же получившая шанс, не должна и не имеет права, как считала Иветта Павловна, этим шансом не воспользоваться. – Я верю! – одухотворенно воскликнула медсестра. Только что она завершила свой обычный монолог о Боге. – Вы меня прямо заворожили своим голосом. Все это так интересно, что вы говорите, – Александру Андреевичу, конечно, сложно было поверить в Бога так, как верила в него Иветта Павловна, но слушал он медсестру с превеликим любопытством. – Вокруг нас много энергий – положительных и отрицательных, и я утверждаю, что все болезни оттого, что отрицательные энергии воздействуют на человека. – А как же их увидеть или почувствовать? – А никак. Вы электрический ток видите? Или излучение от вашего мобильного телефона? А радиоволны? Вот и эти энергии никак не увидеть. Нужно просто постоянно оберегать себя и свою душу. И если душа к сорока годам не успела как следует развиться или все это время стояла на месте, ее могут и отключить. Содержать такую душу и следить за ней дорогого стоит.


– Как это – отключить? Внезапно Александр Андреевич вспомнил, что сидя на полу перед зеркалом во время своего странного ритуала, он снова, как в детстве, на мгновение увидел в зеркале не себя, а совершенно другого мужчину, который в отличие от него был одет, и одет очень хорошо, со вкусом. Мужчина стоял и свысока смотрел на него, слегка улыбаясь, но при этом у него было большое сходство с фарфоровой куклой. Этот образ пронзил голову Александра Андреевича словно молнией. Холод пробежал по его спине от этих воспоминаний, но Мезенцев не подал виду. И продолжал внимательно слушать Иветту Павловну. – Поэтому и умирают люди. Некоторые – внезапно. Я вижу, вы волноваться начинаете, – все-таки заметила медсестра. – Вам еще рано об этом рассуждать, набирайтесь-ка лучше сил. И она вышла из палаты. ... «Глупый какой-то разговор получился, – подумал Александр Андреевич. – Столько странных людей. Медики обычно в Бога не верят, а эта о грехах рассуждает. Да так, словно проповедником в прошлой жизни была. А может, и нет ее – прошлой жизни? Вот так закроешь глаза и умрешь насовсем. И обидно, что во многое верил, а этого ничего не оказалось. И странно, что не хочется быть при жизни обманутым теми, кто проповедует жизнь после смерти. Не хочется разочароваться. С другой стороны, если умрешь навечно, так и разочаровываться не станешь, потому что не сможешь. Ведь умрешь же. Но как хочется при этом верить! В противовес всему! И может быть, желание верить больше чем желание не верить? И что, на самом деле, ничего другого и не желаешь так сильно, как веры! Но смотришь на верующих, на набожных людей, на единицы, как говорит она, и понимаешь, что сплошь они все неудачники. А те, кто удачлив в жизни и имеет вес, тот верит, потому что боится не верить. Или от изощренности своей, или от моды. Но если взаправду верят, почему не откажутся от земных благ во имя


страдания и через него – очищения? Почему не поделятся с бедными, хоть и выделяют деньги на храмы? И страшно, что церковь прощает грехи тем, кто ей помогает деньгами. Ведь деньги эти, скорее всего, заработаны греховным путем. Потому что нет чистых купюр, они все измараны грехами. Но церковь берет, потому что – да не оскудеет рука дающего! Берет из рук грешников и прощает им грехи. А люди приходят в храмы и молятся. Выходит, за деньги можно купить действительно все, даже веру! Осталось научиться создавать душу, и тогда и ее можно будет купить. Богатые будут верить, потому что им так нравится. Или потому, что они будут опасаться потерять свое богатство. А бедные – от безысходности. Потому что жить легче, когда понимаешь, что хотя бы на небесах тебе воздастся за твои страдания, раз уж тут, на земле, не нашлось никого, кто бы смог оценить в купюрах несчастные судьбы людей, которые словно испорченные машины, наспех созданные из бракованных деталей, рыщут по земле, не понимая своего истинного предназначения. Да и что такое истина? Вот на столе лежит яблоко. Оно красного цвета, и это факт. И вот в этой истине я уверен так же, как уверен в том, что на дворе зима и холодно, в том, что я лежу теперь на постели, в больнице. Я уверен в том, что у меня две руки и две ноги, и это – моя истина, а все другое – пустые размышления и поиски бездоказательного счастья. Потому что невозможно разобраться в истине. Невозможно будет до тех пор, пока не наступит второе пришествие Христа. Опять же – если он будет настоящим. О, ему будет теперь нелегко. В наше время даже воскрешением человека

никого не удивишь. Скажут,

что спецэффект, плюнут и

переключатся на новый блокбастер. Наверное, Богу будет обидно. Но ведь и нам обидно оттого, что непонятно. Как жить и где искать истину, и главное – что такое эта истина, и как не ошибиться, пытаясь отличить ложную истину от настоящей.


Александр

Андреевич

взял

телефон

и

набрал

номер

Аллы

Константиновны. После восьми гудков включился автоответчик. Алла трубку не брала. Александр Андреевич повторил вызов, но с тем же результатом. Ему вдруг очень захотелось домой – в свою спальню, на свою кровать. Он начал жалеть себя. И мысленно даже поплакал, глядя на себя со стороны. Александру как никогда нужно было видеть сейчас рядом с собой людей, которые бы поминутно интересовались его самочувствием, поправляли ему подушку и вспоминали, как они волновались, когда услышали, что он в больнице. Но рядом никого не было – он был одинок и никому не нужен. Может и вправду его душа заблудилась? «Обязательно нужно будет сходить в церковь», – подумал Александр Андреевич. А потом, совершенно неожиданно для себя самого, набрал номер телефона родительской квартиры. Каждый гудок погружал его все глубже в невидимый океан. Еще гудок – и еще несколько метров в темную бесконечную глубину. Но вот, наконец, он услышал голос и мгновенно воспарил на высоту заснеженных вершин. Чистый воздух ворвался в легкие. – Мама, – произнес Александр Андреевич и зарыдал. Она молчала и слушала его рыдания. И порой вздыхала, чтобы он слышал, что она здесь. А он все плакал и повторял: – Мама, мама… Они долго говорили потом. Обо всем. Александр Андреевич рассказал, что лежит в больнице, и что Лизы больше нет на свете. Светлана Васильевна сказала, что знает об этом и ездила на могилку к внучке, – уже после похорон. Он просил ее простить за все, и она, конечно, простила. И попросила его приехать домой, так как совсем уже при смерти, к тому же она еще не успела сказать, где могилка отца. На вопрос, почему она так долго его не прощала, Светлана Васильевна ответила сухо, что время тогда еще не пришло простить, а теперь это время


настало. И что, если бы он не позвонил ей, то она сама бы это сделала на днях, так как дни ее сочтены. Затем Александр Андреевич, немного успокоившись, попросил мать не класть трубку и еще поговорить с ним. Она согласилась. Но между ними вдруг повисло молчание, словно и не о чем было больше говорить. Наконец Александр Андреевич спросил о зеркале. – Ты о каком зеркале? О том, старинном, что стояло в гостиной? – уточнила мать. – Да-да, именно о нем. – Так оно рассыпалось, сынок, – сказала Светлана Васильевна немного грустно. – Необыкновенно красивое было зеркало, его… – начала было вспоминать она, но Александр Андреевич прервал ее. – Как рассыпалось? Когда?! – А вот как ты ушел от нас, так оно и рассыпалось. Ночью, само по себе. От старости или от чего другого... – Но от чего? От чего – другого? Как же могло зеркало рассыпаться? Оно ведь стояло в раме? В раме на полу! – задыхался от волнения Александр Андреевич. – Я не знаю, как. Проснулась, услышав громкий звон стекла. Вскочила, включила свет и увидела, что весь пол в гостиной сверкает осколками и усыпан мелким песком зеркальной крошки. Осколки я, конечно, выбросила, а раму сдала в антикварный магазин. А почему тебе это так интересно? Ты хотел забрать зеркало? – О, нет, нет. Просто мне оно всегда нравилось. – Да, оно было очень красивым, словно живым. – Именно так, мама. Александра Андреевича вдруг неудержимо начало клонить в сон и, пообещав перезвонить, он лег, чтобы поспать. ...


Дягилев ехал домой. Одной рукой он держал руль, другая сжимала мобильный телефон. Следователь словно ждал звонка. Необъяснимая тревога и предчувствие чего-то необратимого сжимали грудь. «Кому-то нужно позвонить и просто спросить, как дела? – размышлял Дягилев, – но кому? Нет никого…» Следователь прибавил газу. Вообще, он не любил быстро ездить, но сегодня все было не так, как всегда. Дягилев приоткрыл окно и вдохнул холодного воздуха. «Приеду домой, – решил Дягилев, – и выпью водки. Она поможет успокоиться, расслабиться, забыться». В этот момент телефон в его руке завибрировал. Звонили с работы. – Да, – ответил Дягилев. – Это Сперидонов. Слушай, тут какая-то женщина приходила, представиться отказалась, сказала, что у нее есть важные сведения по делу Мезенцева, и что она скажет их только тебе. Ну, я дал ей твой служебный номер. – Давно она приходила? – спросил Дягилев и посмотрел на часы. – Только ушла, так что, жди – она позвонит. – Хорошо, – Дягилев отключился. «Может, я этого звонка и жду?» – закралась у него мысль. Свернув на проспект Мира, Дягилев оказался в хвосте огромной автомобильной пробки. «Ну, теперь на пару часов, – с тоской подумал следователь и посмотрел на телефон. – Ну, давай же, звони. Давай!» Словно услышав его призыв, телефон послушно подал сигнал вызова. Номер звонившего не определился. – Дягилев слушает, – дежурно сказал следователь. – Мне дали этот номер на вашей работе, – проговорил женский голос. Слышно было плохо: голос заглушался шумом – видимо, звонили из метро. – Вы насчет дела Мезенцева?


– Да. Мы можем увидеться? Это важно. Очень важно. – Я могу вернуться на работу, вы сможете приехать туда? – Не думаю, что там смогу вам рассказать то, что собираюсь. – Как вас зовут? – Дягилев на всякий случай остановился у обочины. – Это не важно. Вы хотите раскрыть дело? – Хорошо. Где вам будет удобно увидеться? – Мне сказали, что вы поехали домой. Я могу приехать к вашему дому. Тревога вновь сжала Дягилеву грудную клетку. Обычно он вел себя иначе и в подобных случаях назначал нейтральное место для встречи, но сейчас – именно сейчас – ему впервые действительно нужно было скорее оказаться дома, скорее выпить водки, укутаться в одеяло и просто заснуть. – Хорошо. Вы записываете? – спросил следователь, словно кем-то ведомый. – Говорите улицу и номер дома. Я запомню. Поговорим во дворе. Я наберу вам, как приеду. Дягилев продиктовал адрес, на всякий случай назвав номер не своего, а соседнего дома. ... Дягилев жил вместе со своей матерью. Ей перевалило за семьдесят, и в последнее время она все чаще думала о том, что зря посвятила свою жизнь сыну. Столько времени и сил потратить на его воспитание, и что в итоге? Пенсионное одиночество? Она никогда не звонила Андрею и не спрашивала, что ему приготовить и во сколько он приедет домой. А когда он возвращался, чаще всего поздно вечером, могла вообще даже носу не высунуть из своей комнаты. Своим безразличием к сыну старуха пыталась что-то доказать, но безразличие это было показным: пока Андрей отсутствовал, она могла часами сидеть у окна в тягостном ожидании, не понимая при этом, почему она


постоянно ждет прихода сына. Было в ее поведении что-то противоречивое и в то же время безвольное. Несколько раз она собиралась порадовать сына вкусным ужином и уже доставала продукты из холодильника и раскладывала их на столе, но в следующий момент старуха застывала в задумчивости, а потом укладывала все продукты обратно. Иногда она испытывала желание приобнять Андрея, а может быть даже и поцеловать слегка в лоб, порой хотела спросить, как у него дела... Однако подобные порывы обычно перерастали в ощущение всеобъемлющей ненависти, которая затем сменялась чувством обиды на сына. Нельзя утверждать, что она Андрея не любила. Конечно, она его очень любила. Оттого и волновалась постоянно. Но эта любовь скорее напоминала ревность. Ревность к несуществующим женщинам сына. Дягилев был ее единственным ребенком и мать, конечно, понимала, что ему пора жениться. И что все в его возрасте уже приводят домой девиц, начинают рожать детишек, заводят любовниц, а потом расплачиваются за эти земные блага годами своей жизни. Но старуха боялась. Боялась, что стоит ей заговорить с сыном по-житейски, по-матерински, как он сразу же обрадуется и скажет, что тоже давно хотел поговорить. А потом расскажет, что у него есть девушка, что он ее любит и хотел бы с ней жить. В основе этого страха лежал эгоизм, и в редкие моменты просветления старуха понимала, сколь велико в ней это чувство и как сильно оно властвует над ней. Но просветление, как это обычно и бывает, было кратковременным. И как ни грустно, всегда наступало в отсутствие сына. В своих страхах мать никогда не признавалась, но именно они и были главной причиной тому, что уже почти десять лет старуха практически не разговаривала с Андреем. Сам же Дягилев давно привык к таким отношениям с матерью. Его даже устраивало это молчание и вечно царящая в доме тишина. Она помогала ему сосредоточиться на работе и размышлять о тонкостях уголовных дел, которые он вел.


Личная жизнь следователя была похожа на пунктирную линию. Долгих и серьезных отношений с женщинами у него не получалось, да он их особо и не хотел. Он твердо был убежден, что от своей судьбы не уйдет, и что женщина, с которой ему суждено разделить брачное ложе, обязательно встретится ему, и он обязательно узнает ее. Это была тайна Дягилева – он был романтиком. От безвыходности, конечно. Как и многие другие люди от безвыходности становятся злыми или добрыми, нервными или спокойными, порочными

или

добродетельными.

Все

от

безвыходности.

И

от

неспособности или нежелания изменить свою судьбу. Да, в жизни Дягилева не бурлил фонтан любви. И поэтому он часто мечтал о ней. Но если вообразить на мгновение, что Дягилев был бы совсем другим и не имел бы недостатка в любви, он наверняка бы страдал от иной безвыходности. Так устроены многие люди, но особенно это присуще именно русскому человеку. Русский человек не может жить без ощущения безвыходности, не может жить, не страдая, – ему это доставляет удовольствие. Он постоянно сетует на злую свою судьбу и плачется всем про то, как несправедлива жизнь! И все потому, что не может осознать, как ему на самом деле дорога именно эта – его жизнь! И Дягилев не был исключением – он умел и любил страдать. Что, конечно же, не вело к каким-либо положительным изменениям в его судьбе. Татьяна Мезенцева тогда, будучи у него на допросе, угадала – личная жизнь у Дягилева не ладилась. Может, он и не стал бы так много времени тратить на дело Лизы Мезенцевой, возможно, он вообще сменил бы работу и место жительства, если бы в его жизни появился свет любви. Но у Дягилева, как ни грустно, не было света в жизни. Дягилев вообще не верил в свет. ... Во дворе старенькой пятиэтажки, где жил следователь, после восьми вечера было невозможно найти место для машины. Дягилев кое-как


припарковался у соседнего дома, заглушил двигатель и тут только понял, как он устал. Словно прозрение снизошло на него. «Для чего все это? – подумал он. – Ну почему я лезу туда, куда мне не нужно. Что с того, что я не узнаю главного? Почему мне вечно надо поскорее добраться до главного! Когда я смогу контролировать это неприятное ощущение внутренней чесотки? Давно уже пора успокоиться! Если дело закрыли, – значит, закрыли! Нет, так не может продолжаться. Как я устал! Я превратился в паука, который пытается распутать чужую липкую паутину». Дягилев вылез из машины и пошел к своему дому. Во дворе никого не было. Половина фонарей не горели, и двор находился в полумраке. Но из окон лился теплый свет, под которым снег на ветках деревьев искрился, создавая ощущение праздника. Портили впечатление лишь чернеющие лысины на снегу, оставленные чьими-то грязными подошвами. Было довольно зябко, даже холодно. Снег под шагами Дягилева приятно поскрипывал. Подходя к дому, следователь начал шарить по карманам, чтобы найти ключи. Как обычно, там обнаружилось несколько связок, и он достал все, чтобы найти среди них нужную. Для этого ему пришлось остановиться под тусклым фонарем. Наконец он нашел ключи от дома, а когда поднял голову, лицо его вдруг исказилось от необъяснимого ужаса. Дягилев стоял, словно вкопанный, и не мог даже пошевелиться – силы внезапно его оставили, словно их выпили как вино из бокала, до последней капельки. Картина, представшая перед его глазами, была настолько постранному неприятна, что Дягилев, который многое повидал за годы службы, просто остолбенел. Впереди, метрах в пятнадцати и чуть в стороне от тропинки, словно вросшая в землю, неподвижно стояла монахиня. Ее черное одеяние почти стелилось по белому снегу, создавая пугающий контраст. Большой капюшон на голове полностью скрывал лицо монахини в тени, словно там, под капюшоном, и не было вовсе никакого лица, а так – пустота только. Вид


монахини был настолько ужасен, что невозможно было не поддаться пронизывающему, какому-то мистическому, неуправляемому страху. Ветер подхватывал снег с окутанных, словно ватой, веток деревьев, и снежинки, сверкая в свете второго на весь двор фонаря, стоявшего за спиной женщины,

казались

маленькими

танцующими

звездочками.

Они

то

поднимались в небо, то кружились вокруг монахини, которая как будто вытягивалась из земли, точно обугленное дерево. Подол ее рясы черным стволом уходил в снег, и становилось ясно, что женщина достаточно давно стоит здесь и чего-то ждет. А может, кого-то. Темная пустота вместо лица наводила ужас. Она была даже темнее одеяния монахини. И вместе с тем особенно отчетливо выделялись ее безвольно опущенные руки, с белой как бумага кожей. В голове у Дягилева вдруг завертелось: «Отче наш, иже еси на небеси да святится имя Твое, да будет воля Твоя, да придет царствие Твое…». И одновременно следователь поразился тому, что эта молитва у него в памяти, а ведь он не помнил, когда заучил ее, – и учил ли? Дягилев понимал – нужно идти, но невидимая сила сковала его ноги кандалами. Во дворе по-прежнему не было ни души. «Как на суде перед Богом», – нашел в себе силы пошутить следователь. Он осмотрелся в поисках обхода, хотя знал, что это единственный путь. Через полминуты Дягилев, наконец, собрался с силами и пошел. Когда он поравнялся с монахиней, ему показалось, будто он слышит ее дыхание, похожее на шипение. Сердце Дягилева заколотилось так, что он начал задыхаться. Следователь не мог поверить в происходящее. Точнее, не мог поверить в свой страх. Так всегда бывает, когда вдруг узнаешь себя другого. Совершенно другого, который живет своей жизнью и у которого есть свои страхи. Дягилев понимал, что этот другой – часть его самого, и не самая лучшая часть – слабая и трусливая.


Как только монахиня осталась за его спиной, Дягилев немного приободрился, но неожиданно он услышал голос и резко встал, будто уткнувшись в невидимую стену. «Она не настоящая», – почему-то пришло ему в голову. – Вы не верите в Бога? – спросила монахиня грудным голосом. От слов ее веяло каким-то космическим холодом. – Вы меня? – Дягилев сделал вид, что не понял. Он повернулся к монахине. Та по-прежнему стояла неподвижно, спиной к следователю. – Вас, конечно, – ответила мрачно монахиня. – Верю, – соврал Дягилев и подумал: «Что за чертовщина, может, это какой-то дурацкий розыгрыш?» Но кому было его разыгрывать? – Вы врете! – звучно проговорила монахиня. Ветер подхватил ее могильный голос и буквально втолкнул его в уши Дягилеву. – Послушайте, вам не холодно? Может, вам вызвать такси? А то, может, вы заблудились? Какой адрес вы разыскиваете? Я могу вас проводить. Кстати, поблизости нет ни одной церкви, откуда вы здесь? Погодите... Это же вы мне звонили? Вы? – сумбурно зачастил уже ничего не соображающий Дягилев. Он запутался, и с каждой секундой голова его все тяжелела и тяжелела, и он никак не мог понять, почему та, вторая половина, всецело подчинила его себе и диктует ему страх и безволие. Дягилев почувствовал себя болезненно уставшим. – Зачем вы врете? – прогремела монахиня. Убеги Дягилев в ту минуту, может, ничего бы и не произошло. Но он не владел собой, так же как и те, кто порой делают шаг в пропасть и не понимают, отчего. Зная, что это пропасть, и предвидя страшный конец! – Мы знакомы? – спросил Дягилев. Он обошел монахиню, чтобы посмотреть ей в глаза.


Ему было жутко вглядываться в черную пустоту под капюшоном, и он так ничего и не разглядел. И вот тут ему невыносимо захотелось уйти. Так же, как хочется после долгого пребывания под водой вынырнуть и жадно глотнуть сладкого воздуха, насыщенного кислородом. Следователь уже сделал шаг, но монахиня снова заговорила и тем самым словно пригвоздила Дягилева к земле. – То, к чему привела вас ваша жизнь, не несет в себе ничего духовного. Вы грешник и к тому же страшный грешник, – прошипела она злобно. – В чем же мой грех? – не удержался от вопроса Дягилев. – В том, что вы не любите жизнь, – монахиня подняла голову и шагнула к Дягилеву, который был точно под гипнозом. – И я могу вам помочь. – Прошептала она. – Мне не нужна ваша помощь, я справлюсь сам, – заикаясь, проговорил Дягилев. Голос монахини вдруг показался ему знакомым. Раньше, совсем недавно, он слышал его. – А жаль. Дальше все развивалось стремительно. Вначале Дягилев услышал странный писк, похожий на тот, который издает кусок пенопласта, когда им проводят по стеклу, а потом следователь почувствовал удар в живот и упал на колени. У него закружилась голова. Он дотронулся до своего живота и охнул от боли. Внутри него была ледяная сталь, а снаружи торчала деревянная рукоятка ножа, перевязанная по спирали куском кожи. В глазах начало темнеть. Дягилев хотел закричать, но сумел издать только протяжный стон. Монахини больше не было. Как и ножа в теле. Все вокруг внезапно стало ярко-фиолетовым, а затем темно-зеленым. Дягилев умирал и просил прощения у матери. Его пересохшие губы дергались и повторяли одно и то же. Два слова – «прости» и «мама». Голова кружилась все сильнее, а мысли отправились в неуправляемый полет.


В последние минуты своей жизни Дягилеву показалось, что его окружили дети, совсем по-летнему одетые – в шорты и майки. Дети что-то лепетали, и от этого Дягилеву становилось немного легче. А потом среди них он разглядел себя самого, пяти лет от роду. Он умер с улыбкой на губах. Единственный свидетель происшедшего – фонарь – освещал своим теплым светом Дягилева, истекающего ярко-алой кровью. ... Алла Константиновна припарковалась перед отелем «Балчуг» и, посмотрев на себя в зеркальце, поправила непослушные локоны. На часах была уже полночь. Руки у Аллы Константиновны немного дрожали. Она слишком нервничала в последнее время. Алла Константиновна достала из бардачка баночку с таблетками – это были довольно сильные успокоительные. Обычно она принимала их перед сном, но сегодня, после всего, что с нею произошло... Она никогда этого не забудет! И сверх того, до конца своих дней будет помнить то состояние, в которое ей сегодня пришлось погрузиться. Состояние страха и ненависти. Высыпав на ладонь две таблетки, Алла Константиновна проглотила их, даже ничем не запив. Ее руки по-прежнему подрагивали. Алла Константиновна окинула взглядом красивый отель. Она никогда не жила в таких. Когда Александр Андреевич приглашал ее с собой в командировки в качестве помощника, ей почему-то снимали номер в соседних, менее дорогих гостиницах. Хотя Алла Константиновна вполне могла себе позволить несколько раз в год снимать номер в дорогих отелях – она получала довольно приличную зарплату. Но с детства она привыкла экономить на всем. За свою жизнь она так свыклась с поговоркой, которая гласит – «все должно быть в меру», что ей стало казаться переизбытком даже незначительное увеличение расходов. У нее, однако, благодаря этой самой мере, образовались весьма внушительные сбережения на личном счете в


банке. И мысль, что в любой момент, когда ей вдруг все осточертеет, она сможет бросить этот город и уехать, куда захочет, естественно, грела ее. Не считая процентов, которые ей аккуратно выплачивал банк за то, что она держала в нем свои деньги, на ее счету сейчас было два миллиона триста восемьдесят четыре тысячи долларов. Алла Константиновна гордилась тем, что смогла накопить такую сумму за двадцать лет своей службы у Александра Андреевича. Состояние своего счета она исправно проверяла 28 числа каждого месяца. Обычно после такой проверки Алла Константиновна могла весь вечер провести за каким-нибудь дурацким занятием. Она позволяла себе расслабиться, потому что была довольна собой. Например, закрывшись у себя в комнате, она могла играть сама с собою в карты. Чаще всего это была игра в «дурака». После пары бессмысленных партий игра перетекала в не менее бессмысленное раскладывание пасьянса, и так продолжалось чуть ли не до поздней ночи. В такие моменты Алла Константиновна ни о чем не думала и пребывала в сладкой эйфории. Но теперь она находилась в таком состоянии, что никакие деньги не смогли бы его исправить. Ах, как бы она хотела сейчас поменяться местами с любым, кто проходил мимо! Она отдала бы, не раздумывая, и свою судьбу, и внешность, и свои сбережения тому, кто первый бы предложил ей обменяться телами и судьбами. Зачем она приехала в отель, почему свернула с полдороги, она не знала. Что руководило ею, тоже было непонятно. К машине подошел парковщик и жестом показал, куда ей следовало поставить машину. Алла Константиновна обратила внимание на его очень бледное и вытянутое лицо. На

голове парковщика была вязаная шапка,

натянутая до самых бровей. Глаза у него были огромные, очень близко посаженные. Но самое большое впечатление производил нос. Он был тонкий и невероятно длинный. Одет парковщик был в теплую куртку, ее воротник, слегка расстегнутый, был в снегу. По всему было видно, что парковщику жарко. Из-под воротника виднелась рубашка, которая также не была


застегнута на верхние пуговицы. На шее парковщика, почти под самым горлом, висел крестик. Алла Константиновна подумала, что должно быть это очень необычно – носить крест таким образом.

И сказала себе: «А

поменяться бы местами вот хоть с ним!». Но потом сделала вывод: «А ведь и он бы не выдержал бремени моих проблем». Усилием воли Алла Константиновна заставила себя вернуться в реальность. Руки уже не дрожали – видимо, подействовало успокоительное. Она припарковалась на указанном ей месте, заглушила мотор и вышла из машины. Глядя на отель, Алла Константиновна стояла в раздумье. Если бы хоть кто-нибудь подошел к ней и просто заговорил! Возможно, она передумала бы и уехала. Но остановить ее было некому. А сердце, ее сердце велело не останавливаться, чтобы не жалеть потом. В голове у Аллы Константиновны хаотично крутились бессвязные мысли. Внутренние голоса кричали наперебой, сливаясь в рокот рыночной площади. На глазах вдруг появились слезы. Алла Константиновна небрежно смахнула их, как смахивают снежинки с ресниц, и направилась к входу в отель. ... Первым делом Алла Константиновна прошла в лобби-бар, села на один из диванов и достала из сумки записную книжку и ручку. Аккуратно вырвала листок и стала медленно, проговаривая мысленно каждое слово, писать. «Татьяна, забудем о прежних спорах, признайтесь, что вы боитесь….» Рука от волнения вела себя предательски и словно делала вид, что забыла красивый почерк. «Я должна рассказать, а возможно, и покаяться в том, за что вы меня, наверное, никогда – нет, точно никогда, – не простите. Но может быть, поймете. А этого будет уже достаточно мне, и это будет верх вашего милосердия по отношению ко мне…»


... Татьяна собирала вещи. Она решила, наконец, уехать из Москвы, где ее ничто теперь не держало. Ни одна из улиц, которые она называла «перекрученными венами», не вызывала в ней никаких чувств. Это даже пробудило искреннюю скорбь. Она прожила в этом городе много лет, но так и не поняла – ее ли это город. Чем же она объясняла такое равнодушие к Москве? А ничем. Татьяна просто утверждала, что все окружающее ее – слишком спокойно и лениво. И что ее проживание в Москве – это не более чем стечение обстоятельств. Александр Андреевич назвал как-то жену вечной странницей, но это была его грустная и наивная ошибка. Татьяне очень понравились эти слова, и потом, во время ссор, она спокойно оправдывалась, что она ни в чем не виновата, что это говорит в ней вечная странница. И разводя руками, Александр Андреевич вкушал свою очередную порцию страдания. Татьяна пока еще не видела себя в новой жизни – жизни без Саши. Впереди все еще было покрыто мраком. Но в последнее время она часто вспоминала мужа и шептала его имя. – Саша, – говорила она, – Сашенька, что же ты так? За завтраком, сидя в одиночестве, она могла заговорить с ним невзначай, представляя, что он сидит напротив. Она говорила ему столько слов любви, сколько никогда не говорила раньше. – Любимый мой, любимый Сашенька. Родной мой, как я люблю тебя. Да если бы ты знал, что во мне нет ничего, кроме тебя. Ни в мыслях, ни в теле, ни в смысле моей никчемной жизни. И разве это жизнь? Так, жизнишка, и не больше. К чему я пришла? Как я теперь без тебя? А помнишь, как ты один раз прилетел утром в Москву из командировки, а я спала. Ты вошел в нашу спальню, – слово «нашу» Татьяна произнесла чуть тише и серьезней, с легкой виноватостью, – вошел и сел на кровать. Я проснулась, а ты думал, что я сплю. А я притворялась и подглядывала за тобою, – говорила Татьяна, улыбаясь сквозь слезы. – А ты смотрел на меня так, словно терял дыхание от


любви ко мне, и говорил тихо, чтобы я не проснулась – «Танюша, как я рад, что ты есть у меня. Как я скучал по тебе, ангел мой». Помнишь, ты называл меня ангелом? И вот, в кого превратился твой ангел! У меня нет больше крыльев. Я их растеряла. И перед глазами у Татьяны крутилось выдуманное ею кино, где она видела, что могло бы быть, если бы она ценила их с Сашей любовь. Не убегала бы от семьи и не испытывала на прочность чувства близких. Кто вообще придумал испытывать на прочность чувства? Это не машина, которая должна пройти испытания на разных дорогах. Не внедорожник! Это тончайшая, бесценная материя, которую не соберешь на конвейере из штампованных деталей! Татьяна понимала, что в России ее уже абсолютно ничего не держит. Билеты были куплены на конец недели, но ей уже сейчас хотелось собрать некоторые вещи, – так она приближала свой отъезд. Теперь ее дочери не стало. И что же она ощущала внутри? Что говорил ее разум? О чем кричало ее материнское сердце? Татьяна действительно верила в то, что страдает. В то, что сильно винит себя за многие поступки, не соверши она которые, глядишь – и не случилось бы ничего дурного. Но, как и всякий зараженный эгоизмом человек, она быстро переходила от жалости к окружающим на жалость к себе. Несколько дней назад у нее родился очередной вывод, который, однако, ни на чем не был основан. Тем не менее, именно этим выводом она себя успокоила. «Я, – мысленно повторяла Татьяна по нескольку раз за день, – свое сердце давно подарила. Вот только забыла, кому. И от этого оно у меня редко болит». И в этих словах была крошечная доля истины. У Татьяны и вправду редко болело сердце. Не только на физическом уровне, но и на духовном. И так было всегда. Татьяна спокойно реагировала на новости, где говорили о терактах, голоде и прочем хаосе, в котором погряз мир. Она никогда не


подавала милостыню. И запросто могла «посоветовать» вслед хромому попрошайке: «Идите-ка вы лучше вагоны разгружать, там вы хоть честно заработаете! А потом потратьте деньги на таких же попрошаек и снова – вагоны грузить!» А вот еще один пример того, как уродлива и безобразна бывает душа человеческая: когда

Александр захотел взять под покровительство один

очень бедный приют для детей из неблагополучных семей, Татьяна с яростью, доселе ему не известной, буквально встала на пути у мужа и, не выпуская его из дома, приказала выбросить из головы эту затею. – Но ведь это дети! – пытался переубедить ее Александр. – Ну и что с того, что дети? – огрызнулась Татьяна, в которую словно бесы вселились. – Тебе их не жалеть надо, а ненавидеть за то, что этот сброд, когда подрастет, будет из кожи лезть, чтобы обокрасть тебя. Или укусить за бок, вырвать клок шерсти. Это безнадежные, конченые люди. Ты еще не понимаешь всего ужаса, который ждет человечество. Думаешь, эти дети вырастут и вспомнят о тебе? Хорошим словом тебя помянут? Думаешь, там, на небесах, зачтется тебе? Так знай, что нет! Дети вырастут, расплодятся, и в генах их детей и внуков прорастет ненависть к тебе и твоим подачкам! Они сожрут тебя и выплюнут, как кусок прогнившего хлеба. А на небесах тебя заклеймят за то, что ты пытаешься деньгами искупить свои грехи, стараешься изо всех сил купить билет в рай. Уж лучше отдай эти деньги скрипачам, они будут играть музыку и новые туфли себе купят! Но не лги себе! Тебе не жаль этих подонков, которые родились от подонков, и поверь, что они и тебя принимают за подонка! Тебе и вечная жизнь нужна, и грешить тебе хочется! И за это ты платить готов! Сколько ты им решил перевести? Можешь не отвечать, сама видела. Столько стоит мое самое дешевое кольцо из тех, что ты мне дарил на заре наших отношений! Александр Андреевич стоял перед Татьяной пораженный. Он еще не понимал, что с женой. То ли просто дурное настроение, то ли настоящее сумасшествие.


– Я могу перевести и больше, – тихо сказал он. И тут же пожалел о своих словах. – Лучше найми взвод киллеров, и пусть убьют всех, чтобы не мучились! – прокричала Татьяна. Она закачалась и, опершись о дверной косяк, сползла на пол, рыдая от злости. Она злилась на себя и на свою онемевшую, бесчувственную душу. Бесы рвали Татьяну на клочки. Александр Андреевич сел рядом с ней на пол, обнял ее и прижал крепко к себе. Он боялся что-либо говорить и молча, слегка покачивая жену, гладил ее по голове. Через полчаса Татьяна успокоилась и даже засмеялась. Однако Александр Андреевич не рискнул ее ослушаться и отказал детскому дому в помощи. Сердце Татьяны словно мстило себе за то, что родилось с духовным изъяном. Оттого оно редко болело, хотя порою и ныло или, точнее сказать, скулило, как больной пес. В последние месяцы Татьяна страдала даже больше не от того, что ее дочери больше нет, а от того, что ее муж уже не принадлежит ей. Татьяне было отнюдь не стыдно признаться себе в том, что она всегда любила Александра больше чем Лизу. И она даже никогда не говорила о ней как о дочери – только как о Лизе или Елизавете. Слово «дочь» только теперь стало для Татьяны понятным. «А жаль, что я не называла Лизу так раньше, – думала она, – слово «дочь», «доченька» очень приятное». Однако теперь ее тревожили мысли о муже. Как же она могла потерять его? Как же она не отвоевала его? Зачем все так получилось, ведь он любил ее, любил больше жизни, и Татьяна это понимала и продолжала пользоваться его любовью, не понимая, что неумолимо изнашивает ее. Татьяна с детства мечтала о нескольких вещах: первое – разбогатеть, второе – покинуть Москву, и третье – быть похожей на красоток из фильмов про любовь. Получается, что она почти все осуществила. Татьяна стала


богата, могла жить там, где хотела. Ее внешность была почти что безупречна. Стиль одежды вторил ее больному себялюбию. Но когда она, наконец, взошла на олимп своих грез и посмотрела вниз, голова у нее закружилась, и Татьяна начала падать. Молодой любовник оказался просто альфонсом. Татьяна забеременела и проклинала себя за эту ошибку. Ее дочь умерла, и уже не могла припасть к груди Татьяны и плача, попросить за все прощения и сама простить за все. Муж вверг ее в уныние, отказавшись от своей любви к ней. И ко всему прочему – этот серый город с тенями от людских теней. Материальное положение переставало волновать Татьяну во время подобных погружений в себя. Нет, ей теперь больше всего хотелось просто прижаться к мужу. Уткнуться ему в плечо и долго плакать, потому что она всегда чувствовала себя рядом с ним ребенком. Но она потеряла его. В Лондоне у Татьяны была своя квартира, а недалеко от города – небольшой особняк. Квартиру, как теперь рассчитывала Татьяна, можно будет сдавать, а на дивиденды жить в доме, – на мужа ей рассчитывать не хотелось. Почему-то именно теперь Татьяне нужно было, чтобы он понял, что она всегда его любила не за материальные блага, нет. А просто любила. За то, что он не умел подбирать в тон своей рубашки галстуки. За то, что забывал про свои дни рождения. За то, что круглый год ел мандарины. И главное, за то, что он умел прощать. Татьяна решила подписать все документы, составленные его адвокатами, дать ему развод и настоять только на том, чтобы можно было встречаться раз в год на поминках дочери. Татьяна хотела видеть Александра хотя бы изредка. – Ну и что ж, – подбадривала она себя, – я рожу ребенка, и Сашенька обязательно прилетит поздравить меня. Конечно, прилетит! Впрочем, – воодушевление Татьяны сменялось грустью, – кого я обманываю? Он не приедет! Ну, зачем он будет тратить на меня свое время? – И Татьяной овладевали слезы и тупая безысходность.


Вступить в борьбу со временем? Но как? Как вернуть все на год или хотя бы на полгода назад? Все, время ушло. Жизнь – как поезд, который едет без остановки. И мелькающие за окном пейзажи не повторяются. А так хотелось бы остановиться на мгновение! ... Татьяна так увлеклась сбором вещей, что не заметила, как наступила полночь. Ее потянуло в сон, но Татьяна решила все-таки закончить со сборами. В номере было тепло и даже душно – кондиционером Татьяна не пользовалась, потому что боялась простудиться. Неожиданно зазвонил гостиничный телефон. Татьяна взяла трубку. – Прошу извинить за столь поздний звонок, Татьяна Николаевна, – произнес оператор и спросил: – Вы можете сейчас говорить? – Да, я слушаю вас. Только, если можно, покороче, – недовольно ответила Татьяна. – Дело в том, что к вам приехала Алла Константиновна, – так она просила себя представить – и спрашивает, не могли бы вы ее принять? Татьяна задумалась на минуту. – Она пришла одна? – осведомилась затем Татьяна. – Да. Появление в отеле Аллы Константиновны заставило Татьяну помрачнеть еще больше. Ей вовсе не хотелось теперь видеться с этой грымзой. И узнавать, зачем она пришла. – Передайте ей, что я сплю и не могу ее принять, – сказала Татьяна и положила трубку. Но тут же схватила ее снова и набрала номер мужа. Услышав его голос , Татьяна, даже не поздоровавшись, закричала: – Если она не оставит меня в покое, я подам на нее в суд! – в этих словах Татьяны был совсем не тот смысл, который лежал на поверхности. Она злилась и изливала эту злость в крике и угрозах, но внутри была обида: «Почему ты делаешь мне больно?! – кричала она мысленно. – Почему не защитишь меня, что это – месть?!»


– Успокойся! Что, что случилось? – Это твоя Алла! Она приехала и жаждет ко мне прийти! Чего она от меня хочет?! – и тут Татьяна понесла уже совершеннейшую чепуху. – Я не дам тебе развода! – орала она. – Я не хочу, чтобы эта грымза получила тебя полностью! Я столько лет любила тебя. Да, по-своему! Но ведь любила! А теперь, что я получила за свою любовь? За то, что я родила тебе дочь, нашу девочку? – Татьяна заплакала. – Эта женщина причиняет мне адскую боль! – Ты об Алле? – Да, о ней! И имей в виду – я улетаю в конце недели. Так что, если хочешь, присылай мне своих адвокатов, я ознакомлюсь с документами о разводе. Но предупреждаю, что я не в настроении! – выкрикнула Татьяна и бросила трубку. ... Этот звонок не вызвал у Александра Андреевича никаких чувств, кроме раздражения. Мезенцев по-прежнем�� был уверен, что его жена косвенно виновна в смерти Лизы. Возможно, он хотел в это верить или ему было легче оттого, что он так думал. Александр Андреевич, безусловно, видел и свою вину в том, что произошло, но если бы он был чуть более самокритичен, то наверняка бы впал в еще одну депрессию. Александру было выгодно винить Татьяну. В том, что она не дала дочери материнской любви, не научила ее жизни, не сделала из нее женщину, и втянула ее в свои махинации. Ему не было стыдно за такие мысли. Напротив, он уговаривал себя в них поверить. Гипнотизировал себя, кодировал. Он складывал свои мысли в некую историю с названием «Достойна муки!» «В детстве Лиза принимала мать за богиню. Она очень хотела подражать матери и клонилась к ней как молодое деревце к взрослому. Но Татьяна избегала общения с дочерью. И жила в своем мире, где на въезде висела табличка – «Лизу не впускать!»


А ведь можно было бы сложить и другую историю – о перерождении Татьяны или о ее прозрении. Или о том, как одна женщина, которая всегда верила в то, что ее рыцарь будет рядом с ней вечно, вдруг поняла, что рыцаря никогда рядом не было… Татьяна уже не была прежней – той Татьяной, которая все эти годы тусовалась в ночных клубах Лондона и никогда не знала, где окажется под утро. Но бесспорно, она была большой грешницей. Прежде всего, потому, что не заботилась о своей душе. Ее душа была похожа на увядший сад роз. Они были разные: розовые с нежным ароматом, бордовые с бархатными лепестками и зеленые, от которых веяло свежестью. Когда-то давно этот сад благоухал и цвел. Вокруг летали заботливые пчелки, а птицы пели песни. И у сада был садовник – маленькая девочка Таня. Но она позабыла про свой сад и оставила цветы умирать. И теперь там растут одни только сорняки. Это все, что осталось от дивных, великолепных как закат и восход солнца, роз. ... После разговора с женой Александр Андреевич тут же заснул и ему снился сон. Александр поднимался по длинной мраморной лестнице голубоватого цвета, которая вела во дворец из голубого камня. У больших парадных дверей его ждал пожилой дворецкий во фраке. – Добро пожаловать, – сказал он и слегка поклонился в знак приветствия. – Прошу за мною. Внутри царил полумрак – настенные светильники и узкие окна не давали достаточно света. Потолки во дворце были расписаны, но как именно, не представлялось возможным рассмотреть – они были высокими, а вверху было темно. Дворецкий провел Александра Андреевича в обеденный зал, где за большим длинным столом сидела Лиза. Она что-то писала на скатерти угольком из камина. Как только Лиза увидела отца, она тут же бросилась к нему на шею. Лиза плакала и много говорила, но Александр ничего не мог разобрать. Он гладил дочь по голове, успокаивал ее и шептал, что теперь они


вместе, и все будет хорошо. Но Лиза не успокаивалась. Она целовала отца в глаза и щеки, оставляя на его лице мокрые соленые следы, говорила что-то о нем, о том, что в этом дворце только одна жилая комната. Наконец она перестала плакать и попросила жестом подойти дворецкого, который все это время стоял в стороне. Лиза шепнула ему что-то на ухо, а затем, с исказившимся от страдания лицом, обратилась к отцу: – Я просила Бога целую вечность – увидеть тебя на мгновенье. И произнеся эти слова, Лиза исчезла. – Но как? – закричал в испуге Александр Андреевич. – В данный момент, сир, ваша дочь рождается на земле. Если угодно, можете посмотреть на ее рождение, – холодно произнес дворецкий. – Да, мне угодно, – согласился Александр Андреевич. Пройдя вслед за дворецким, Александр оказался на террасе, которая вдруг превратилась в больничную палату. На родильном кресле лежала женщина. Рядом суетились врачи и повторяли: «Тужься, милая, тужься. Вот так, молодец! Какая ты у нас умничка! Александр Андреевич осмотрелся. Окно в палате было маленькое, закрашенное белой краской. Сама палата была довольно убога, да и находилась, судя по всему, в очень старом здании. – А какое сегодня число? – спросил Александр Андреевич дворецкого, который стоял рядом с ним, скрестив руки на груди. – 27 января от Рождества Христова. – Минутку, но это же мой день рождения! Мы в прошлом? –Жизнь повторяется по кругу. Души бессмертны, а тел – ограниченное количество. Души кочуют из тела в тело, выбирая себе плоть. Ваша дочь выбрала ваше тело. Ей захотелось пожить вашей жизнью. Возможно, вы в свое время выберете ее тело. Вы просто не помните, но в прошлой жизни вы уже были своей дочерью. Теперь ее черед побыть вами. Вы, надеюсь, не против? Иначе она могла бы стоять в долгой очереди, чтобы получить новое тело, а тут – такая удача! – дворецкий закашлялся. – Понимаете, жить на


земле хотят все, но не все могут. Приходится долго ждать порой. Так вы не возражаете, что она теперь будет вами? – Нет. Но я запутался. – Ничего, разберетесь. У вас впереди много времени. А вот и роды начинаются. Хотите посмотреть на младенца? Они подошли к акушерке, которая держала на руках новорожденного. – Вы, между прочим, можете стать его ангелом-хранителем. Если захотите, конечно, – сказал дворецкий. – Ну, нам пора обратно. Как только он это произнес, они вновь оказались во дворце. Александр хотел было спросить, а кто он теперь и почему у него такой дворец и, может быть, это даже рай, – но вдруг почувствовал жжение в груди и проснулся. Открыв глаза, Александр Андреевич увидел склонившуюся над ним монахиню. На голове у нее был капюшон, отбрасывающий тень на лицо. Она тяжело дышала, и в своей неподвижности походила на стоп-кадр в кинофильме. Александр Андреевич принял это видение за продолжающийся сон и захотел даже спросить что-то, но через секунду понял, что не в силах выговорить ни слова. Следующее, что увидел Александр Андреевич, был нож с длинной рукояткой, торчавший у него из живота. Боль пронзила его, и в это мгновение Александр Андреевич осознал, что не спит. – Ты согрешил! Очень согрешил! – пылко воскликнула монахиня, а затем тихо и таинственно продолжила: – Ты свернул с правильного пути, ты слишком много лгал себе и другим. Александру Андреевичу вдруг почему-то стало ясно, что она умышленно пытается изменить свой голос. Он на минуту пересилил себя и, еле переводя, дух спросил: – За что? – потом помолчал несколько секунд и добавил: – Это сумасшествие, позовите врача. – Он попытался дотянуться до кнопки звонка, расположенной на стене, но рука его не слушалась. – Лучше молчать, чем говорить такое, – сказала монахиня, и тут же Александра Андреевича охватил ужас.


Он узнал этот голос. Он понял, кто это. И, видимо, прочитав это в его глазах, монахиня скинула капюшон – теперь ей незачем было скрываться. А затем, уже своим обычным голосом проговорила: – Если смерть может стать наградой, нельзя роптать, встречая ее, потому что это тоже грех! – монахиня оскалилась, ноздри у нее раздувались от злости и возбуждения. Сказать ей что-то в ответ у Александра уже не было сил. Ему становилось холодно, и он чувствовал досаду оттого, что жизнь так мимолетно прошла и что смерть так глупо наступила. Но к досаде примешивалось удивление. Удивление оттого, что он словно готов был умереть, словно предчувствовал свой конец и жаждал его, причем именно сегодня. Александру Андреевичу уже даже не хотелось звать на помощь и, как это ни ужасно, если бы его спасли теперь, он бы расстроился. Потому как уже успел свыкнуться с мыслью, что неминуемо умрет. Его даже не пугало, что он узнал убийцу. Все эти мысли посетили его в одно мгновение. Александр Андреевич умер довольно быстро. Но перед смертью вспомнил Татьяну. Единственную женщину, которую любил. Он вспомнил ее бегущей к нему навстречу по летнему лугу. Она была в сарафане, цветы цепляли ее за ноги, а ветер разбрасывал волосы, казавшиеся паутинками на солнце. Ей было тогда двадцать, и Александр уже тогда знал, что никого и никогда не полюбит так, как ее – маленькую для него, шальную девчонку Таню. После того как его дыхание остановилось навеки, душа порвала серебряную нить, связывающую ее с телом, и полетела, как невидимая птица, просить прощения у тех, кого оставила на земле. Она уже не видела, как поспешно ушла монахиня, не видела, как в палату вбежали люди в белых халатах и суетливо стали совершать попытки вернуть телу – жизнь.


Кто-то кричал, что надо срочно позвать хирурга, кто-то говорил, что к медсестре на соседнем этаже пришла монахиня, ходила здесь, и необходимо ее найти – она, возможно, видела убийцу... ... Монахиня покинула палату незамеченной. Через пару минут туда вошла Иветта Павловна и почти сразу же закричала. На ее крик сбежался чуть ли не весь персонал отделения. Примчался и заведующий – врач Алексей Григорьевич, засидевшийся в этот день на работе допоздна. Он мгновенно оценил ситуацию и тут же распорядился: – Охранника, который здесь дежурил, – в мой кабинет! И вызывайте полицию. А Мезенцев лежал и смотрел перед собою. Теперь он был лишь телом. Мертвым телом. Как интересно: когда человек жив, мы называем его по имени – допустим, Александр Андреевич. А как только человек умирает, мы говорим – тело. Например, тело Александра Андреевича. Но говоря так, мы подсознательно понимаем, что его имя теперь – это имя его души. Охранник был настолько взволнован, что медсестра дала ему успокоительное. – Я и не думал, – говорил он, – когда шел сюда работать, что увижу такой ужас. Моя мама специально меня устроила в больницу, считая, что здесь работать безопаснее, чем в охране какого-нибудь предприятия. У меня даже руки трясутся, – пожаловался он, вытянув ладони перед собой. – Вас ждет Алексей Григорьевич. Он у себя, – сказала медсестра. Охранник резко встал и быстрым шагом направился в кабинет заведующего отделением. Алексей Григорьевич был напуган случившимся не меньше, но держал себя в руках. – Заходи, Тимофей, садись, – предложил он охраннику, когда тот, постучавшись и открыв дверь, застыл на пороге кабинета.


– Я ничего не видел, – сразу сказал охранник. – Как убийца мог проникнуть на этаж? Где ты был? – Я почти все время был на месте. Ну, может, минут на десять отлучился – помогал Ольге с первого этажа повесить на стену икону, которую ей монашка сегодня подарила. – Что монахиня делала в корпусе? – Алексей Григорьевич вытер пот со лба. – Я толком не знаю... Она, насколько мне известно, пришла, чтобы иконы больнице подарить... И в наш корпус две принесла. А на вип-этаж она приходила, чтобы присмотреть место для иконки. А пока она смотрела, я как раз Ольге помогал... Но... Монашка же не могла убить?! – лицо охранника исказилось от ужаса, казалось, он вот-вот заплачет. – Ты хорошо разглядел ее лицо? – Да я особо ее не разглядывал... С детства монашек побаиваюсь. А лицо... Вроде, хорошее лицо... Даже знакомое, что ли... Возможно, я его уже видел. – Гнать таких, как ты, надо! И нормальный ЧОП брать на охрану. Ты хоть в армии служил? Впрочем, это уже не важно... Ты уволен, и теперь твоя работа – на допросы ходить. И суд тебя, скорее всего, ждет. Вскоре приехала полиция. Поскольку о смерти Дягилева уже было известно, и ни у кого не возникло сомнений, что существует связь между этими двумя убийствами, следователей было несколько: распутывание этого клубка требовало коллективных усилий. Под утро было решено, что первым делом следует допросить жену покойного Мезенцева и его помощницу Аллу Константиновну. ... Перед поездкой за город Алле Константиновне понадобилось побывать дома – нужно было взять диктофон. Она предчувствовала, что он


сегодня пригодится. У нее появился план. И, скорее, это был план защиты, а не нападения. Только дома, почувствовав внезапную слабость, Алла Константиновна вспомнила, что ничего сегодня не ела. Она наспех сделала себе пару бутербродов с колбасой, запила их горячим сладким чаем. Затем переоделась и положила в сумку несколько теплых свитеров. На часах была половина второго ночи, и Алла Константиновна нервничала. Она уже давно должна была быть на месте. Главное, что ее тревожило, так это вновь поваливший снег. Она опасалась, что дороги занесет, и будет сложно ехать. Алла Константиновна торопливо собрала еще кое-какие вещи и выбежала из дома. «Нужно выключить телефон, – мелькнула у нее мысль, и Алла Константиновна немедленно это сделала. – Я знаю, что меня будут искать». Ночная загородная дорога таит в себе много опасностей. Когда едешь не один, и есть, с кем поговорить, – не так страшно. Но Алла Константиновна была одна, да и страх у нее был не обычный – внутри нее присутствовала готовность к любым смертельным неожиданности. Она старалась ехать не так быстро, как недавним вечером, когда неслась по этому же пути. Алла Константиновна внимательно смотрела на дорогу, уходившую стрелою вдаль и окруженную, словно белым забором, заснеженными деревьями. Пару раз ей казалось, что на дороге яма или рытвина, и она жала на тормоз. Ее глаза устали и уже плохо различали блики и тени. Но она почти приехала – оставалось каких-нибудь двадцать километров. Алла Константиновна попыталась сосредоточиться на разговоре, который ей предстоял. Она знала только, с чего начать, а вот что будет потом, представить не могла. С каждым километром паника в душе возрастала. Наконец Алла Константиновна свернула на проселочную, извилистую как горная речушка дорогу, которая была почти занесена снегом. Вскоре она оказалась на месте.


Это был обычный поселок: маленькие вагончики на участках еще не застроившихся дачников, не слишком дорогие, но добротные дома и несколько

внушительных

особняков

за

высокими

заборами.

Алла

Константиновна подъехала к одному из домов и остановилась напротив ворот. Дом был двухэтажный, из красного кирпича, с большой и высокой крышей, давно не чищенной от снега. На фронтоне ядовито горел фонарь, вокруг

которого

хаотично кружились снежинки. Участок был обнесен

аккуратным забором, но почему-то из белого кирпича. Алла Константиновна арендовала этот дом, и ей было безразлично, как он выглядит, – что снаружи, что внутри. Главное, что дом находился на удобном расстоянии от Москвы – не слишком близко, но и не очень далеко. Она отыскала этот дом по объявлению – ей не хотелось пользоваться услугами риэлтерского агентства. Хозяева – престарелые супруги – оказались простодушными

и

хорошими

людьми.

Алла

Константиновна

очень

понравилась старику. Хотя его жена, после того как уже взяла у Аллы Константиновны оплату за полгода вперед, сказала на ухо мужу: – Странная она, ей-Богу. Мне кажется, что она не будет здесь жить. Ну, зачем, такой как она, наш дом? – Ну, не скажи, дом-то хороший, – обиделся тот. – Ну, причем тут это? Я тебе одно, а ты мне про другое. Я тебе говорю, что она для кого-то этот дом снимает. Может, спросить, для кого? – не унималась хозяйка. – Остынь, все будет хорошо, – успокаивал ее муж. – Ты слишком мнительная. А если что – позвоним сыну, он разберется. – От него только и жди помощи. Я лучше сама буду тайком ездить смотреть, – надулась старуха. На том они и порешили. Алла Константиновна, не заглушив мотор, вышла из машины. Она похозяйски распахнула ворота, которые оказались не заперты, затем вернулась в машину и въехала во двор. В доме горел свет. Алла Константиновна закрыла


ворота, повернулась к дому и некоторое время всматривалась в окна. Однако ей ничего не удалось разглядеть. Тогда Алла Константиновна включила диктофон и направилась к крыльцу. Снег скрипел под ее ногами, и неожиданно Алле Константиновне захотелось упасть на него всем телом, чтобы он обжег ее холодом, и заплакать. Как она, такая взрослая и умная женщина, умудрилась загнать себя в такой тупик? «Будь что будет», – подумала она и открыла дверь. ... Алла Константиновна стояла перед окном и вглядывалась во тьму. Она искала слова, но мысли путались, и она только слушала то, что говорила ей девушка,

сидящая с поджатыми ногами на диване. Идея о том, чтобы

записать разговор на диктофон, провалилась: девушка говорила слишком хорошо, убедительно сваливая всю вину на Аллу Константиновну, внутри которой сейчас просыпался вулкан, грозящий скорым извержением. Но Алла Константиновна зачем-то тянула время и всеми силами сдерживала себя: видимо, она не хотела начинать скандал первой. Потом девушка заговорила о другом: она стала сетовать на то, что теплая вода идет с перебоями и электричество отключают, и что ей страшно одной сидеть в этом доме и что она часто плачет и не знает, что делать дальше. – Извини, я не привезла тебе продуктов, – сообщила Алла Константиновна, – и пожалуйста, хватит ныть. – Ты не привезла продуктов? – девушка подскочила. – Мне что, с голоду умирать? Я же просила! И еще мне нужно вино, я все время мерзну. Это издевательство! Я не могу больше это выносить! – Не кричи, – спокойно попросила Алла Константиновна. – Сегодня мне снился плохой сон, мне страшно здесь одной! Я начала говорить сама с собою. Это сумасшествие!


– Я же попросила тебя не кричать! – А что мне, по-твоему, делать? Я не в силах больше молчать. Внутри меня происходит что-то страшное! Эта жизнь мучительна для меня! – она вскочила и схватила за плечи Аллу Константиновну. Та отбросила ее обратно на диван и закричала: – Не смей ко мне прикасаться! Ты, сумасшедшая идиотка! Ты! – вопила Алла Константиновна, высвобождая всю ту злобу, которая успела накопиться в ее душе за эти бесконечные дни. – Это все ты! Это теперь ты смотришь на меня кротко и боязливо. Но не лги мне! Не лги мне! Не строй из себя монашку, я знаю про твои вылазки в город и про твои рискованные темные делишки тоже многое знаю! Ты злая! Ты не знаешь, что такое страдать! И твоя пугливая робость во взгляде меня не обманет! Нет, уж лучше смотри так, как смотрела на меня, когда я только вошла – торжественно и победоносно! Но кого ты победила? Меня? Всех? Может, ты думаешь, это все безнаказанным останется? Встань и подойди ко мне! Немедленно! – закричала Алла Константиновна так пронзительно, что девушка побледнела и, боясь ослушаться, поднялась и медленно подошла к Алле Константиновне. Та посмотрела ей в глаза. Между ними повисло молчание. Наконец Алла Константиновна, уже спокойнее, заговорила: – Никогда больше не смей разговаривать со мною, как с подчиненной. Я не нанималась к тебе. Лицо девушки не выражало никаких эмоций. А потом вдруг она засмеялась. Она хохотала и тряслась в истерике, по щекам покатились слезы. – Будь ты проклята! – воскликнула затем девушка. Алла Константиновна размахнулась и ударил�� ее по лицу так, что та покачнулась. Это помогло: девушка перестала плакать и, повернувшись, ушла в другой угол комнаты. Там она начала ходить взад и вперед, опасливо поглядывая в сторону Аллы Константиновны. А та, успокоившись, села на диван.


– Знаешь ли ты, кем я сегодня себя ощущала в течение всего дня? – спросила она. – Кем? – Вначале дурой, доверившейся девчонке, потом убийцей и, наконец, тряпкой. Половой тряпкой. Я сегодня весь день стучусь в закрытые двери и пытаюсь объяснить людям мою правду. А потом я поняла, что я и сама не знаю, что это за правда. Как могла я тебе довериться, да еще зная тебя, твою репутацию! – Я еще ребенок, – жалобно и вместе с тем лицемерно прогнусавила девушка. – Ребенок?! Ты не ребенок. Ты – палач! Дети – это прелестнейшие существа. А ты – палач! О, тебя на всех хватит. Рука твоя не устанет. Я знаю, что ты задумала. Знаю. Ты думаешь, я не догадываюсь? – Алла Константиновна умышленно немного помолчала, а потом продолжила вкрадчиво: – Я многое могу простить. Женщина без подлости и предательства – не женщина, но ты решила схитрить, моя дорогая. Ты задумала свести меня с ума. В тюрьму меня посадить ведь хочешь. И не боишься. Но я умней тебя, деточка. Как бы ты этого ни хотела, я умней тебя. Теперь присядь и послушай внимательно. У меня есть несколько вопросов к тебе. – Я не хочу ничего слушать! Я устала! Мне плохо! Мне все надоело – вот моя правда, если тебе интересно. Я многое обдумала за это время, и поняла, что хочу домой, – девушка повернулась и пошла в прихожую, но Алла Константиновна вскочила и схватила ее за запястье. – Стой, я еще не закончила! Я не для того сюда ехала, чтобы смотреть на то, как ты плюешь в мою сторону! Мы с тобой теперь одной веревочкой повязаны. И ты даже не представляешь, как крепко! Ты пойдешь ко дну – и я за тобою. А если я пойду, то приложу все усилия, чтобы и ты со мною на дно канула.


– Я хочу домой, к отцу! – завопила девушка, испугавшись слов Аллы Константиновны. Это была Лиза. Мучительное чувство неизбежности, царившее последнее время у нее в душе, даже внешне отразилось на ней: вид у Лизы был нездоровый, она горбилась и смотрела исподлобья – подозрительно и пугливо. Лиза была в джинсах и толстом, с закрытым воротом, свитере в малиновую полоску. Поверх ворота был повязан шарф – видимо, так Лизе было теплее. –Ты не можешь теперь вот так все бросить и поехать к отцу! Тем более что… – Алла Константиновна прикусила губу. Больше всего ей не хотелось, чтобы Лиза видела, как она паникует, а значит, боится. И значит, не контролирует ситуацию. – Почему я не могу уехать к отцу? Он любит меня и все простит! Я смогу объясниться с ним. Я уже знаю, что и как сказать ему! – Ты не поедешь потому, что ввязала меня во все это, и теперь будешь делать то, что я тебе скажу! – Алла Константиновна обожгла Лизу взглядом. – И я думаю, что отец тебя не ждет! – проговорила она твердо. – Нет, уверена, что не ждет. Ты похоронила себя, Лиза. Я ведь привозила тебе фотографии с похорон. Так что теперь тебя нет! Нет! Нет! Ты фантом. Никто тебя не ждет уже. Думала, что по тебе слезы все будут лить вечно?! Ах, как ты ошиблась, Лиза. Жизнь всегда безжалостней смерти. Потому что она идет и не стоит на месте. Она стирает все – даже самую сильную боль. Кстати, по тебе не слишком тосковали. Стой! Чего ты хотела добиться? Что за достоевщина в тебе проросла? Лиза молча смотрела на Аллу Константиновну и вслушивалась в каждое ее слово. Она предвидела эти слова с самого начала – еще когда идея инсценировки собственной смерти возникла у нее в голове. Но тогда подобные слова не казались ей пугающими. А теперь они поразили ее, вызвали грусть и даже скорбь.


– Ты хотела, видимо, чтобы все поняли, как они жестоки по отношению к тебе? Но теперь ты унижена и оскорблена их бессилием перед течением времени, – продолжала хладнокровно Алла Константиновна. – Ты хотела любви, Лиза? Но ее нет! В честь кого ты себя убила? В честь самой себя? Кому в жертву ты принесла себя? Своему эго? Ты умрешь скоро, верь мне. Такие как ты не живут долго! Отвечай, зачем ты наврала мне? Ты вела тайную переписку с Жуком! Называла меня страшной женщиной тогда, когда я еще не дала своего согласия на то, чтобы помочь тебе. Это тоже входило в твой план?! Захотела всех съесть за обедом? – Что плохого в том, что земля от нечисти избавится? – огрызнулась Лиза. – Ты сама-то, как в зеркало на себя смотришь? – свысока спросила Алла Константиновна. –

Столько людей сединою покрылись от твоих

выходок, а ты все играешь в Бога! Но ты заигралась, дитя. Это большой грех. Запомни, человек – не Бог, а всего лишь созданное им его подобие! Признайся, мне теперь это важно – вы обсуждали наши планы с Жуком? – Нет, – тихо, под нос проговорила Лиза. – Обсуждали или нет?! – заорала Алла Константиновна. – Нет! И теперь-то какая разница, если он мертв! – Зачем ты его убила, Лиза? – Я не хотела его смерти. Я не хотела! – Лиза захныкала без слез, и это больше походило на кривляние. – Зачем ты говорила ему, что это я все затеяла? – Не знаю. – Ты, противная избалованная девчонка! Ты ввязала меня в этот круговорот! И я не понимаю, – устало сказала Алла Константиновна, пожав плечами, – как из него выбраться теперь! И что на меня нашло? – хрипло спросила она, обращаясь уже к самой себе. – Но ты-то свое получила! Родители разводятся, так что забирай моего отца, теперь он твой! Твой! – надменно бросила Лиза.


– Он – не игрушка! Не плюшевый медведь, чтобы его вот так из рук в руки передавать. Все сложнее! Жизнь устроена очень непросто! – Говоришь так, словно я тебя насилу в это втащила. А кто годами ныл: «Как я люблю твоего отца», – закатив глаза, прокартавила Лиза, передразнивая Аллу Константиновну. – Эта любовь виновата! Глупая я! – Любовь? Но ведь ты сама, вот на этом месте минуту назад утверждала, что любви нет. Так что же тебя толкнуло на этот шаг? Что, если не любовь? Что может больше пленить, чем любовь? – Игра в Бога, – прошептала Алла Константиновна. – Что? – не расслышала Лиза. – Я не в своем уме была. Не знала, на что иду. Мне уже все равно было! – Алла Константиновна говорила это больше для того, чтобы отвлечь Лизу. – У меня точно пелена была перед глазами. – Мне повторить вопрос? – Лиза ее словно не слышала. – Ты свое получила, так что же теперь плачешь? Не я это тебе выдумала, не я поставила на кон отца своего, а ты давно искала возможность влюбить его в себя, отнять у моей матери. Теперь, конечно, получив свое, ты испугалась, тебе стыдно стало, совесть заедает? Алла Константиновна немного растерялась. – Ну, а ты свое получила? Ты насладилась своей ложью, тебе понравилось жить в придуманном тобою мире? – Да, теперь я успокоилась и могу жить дальше. Возмездие случилось. – Ты тварь, – прошептала Алла Константиновна. – Заставила мать мучиться и теперь торжествуешь от того, что у нее нет ничего и никого рядом. – Пусть в подоле принесет кому-нибудь другому, а от отца уберет свои гнилые пальцы – от них смердит. – И чего ты добилась? Кому хорошо теперь? Ты ведь даже не знаешь, чем для тебя обернутся эти изменения! Не страшно тебе?


– Не строй из себя святошу! Ты тоже всегда ненавидела мою мать за то, что она красивее тебя, богаче и главное, что отец ее любил, а может и до сих пор любит – он же дурак! – Лиза постучала кулачком себе по лбу. – Что моя смерть? Ты думаешь, я верила в то, что он сильно страдать будет? Конечно, он немного поплакал! И все!

Я хотела, чтобы он любил меня

больше, чем ее! Хотела, чтобы он понял, как ему без меня невыносимо будет! Я хотела их страданий! Чтобы они кусали себе губы, – вот как ты теперь – до крови, и оплакивали меня! Но этого не получилось! Все! Что ты хотела от меня услышать? Что игра моя кончилась полным поражением, провалом? Что ты хотела? – Лиза вдруг заплакала и рухнула на колени. Алла Константиновна даже на миг пожалела ее. – Ты же планировала уехать навсегда в Европу, мы столько сил потратили, чтобы сделать тебе паспорт на другое имя! – начала она. – Если ты вернешься, то придется все рассказывать. Это может грозить мне тюрьмой, ты понимаешь? – взревела как сумасшедшая Алла Константиновна. – А мне наплевать! – тоже заорала Лиза. – Наплевать! Я хочу домой, к отцу! Я буду просить у него прощения всю оставшуюся жизнь и знаю, что он простит меня! – А что будет со мною? Ты обо мне подумала?! – Ты ни в чем не виновата! Ты делала то, что я тебе говорила, попала под мое влияние и помогла разыграть мою смерть. А я сделала это, потому что хотела отомстить матери. И пожалуйста, никогда не забывай о том, что ты своего добилась! Отец твой – мы же договорились! – Ты сведешь меня с ума! Лиза, он не мой! – завизжала Алла Константиновна. – Я хочу спать, давай завтра утром поговорим, – Лиза поднялась и ушла в спальню. Алла Константиновна осталась одна. Она буквально тряслась от злости, а в ее голове зрела зловещая мысль о том, что ничего хорошего ждать уже не приходится. Уехать – а это было первым желанием Аллы


Константиновны, – она побоялась, поскольку Лиза теперь была совершенно неуправляемой, и могла запросто сорваться и сбежать в город. А это означало бы полный крах, что, прежде всего, грозило серьезными неприятностями Алле

Константиновне.

Она

понимала,

что

отныне

ей

придется

контролировать Лизу. Хотя еще надеялась, что утром удастся ее переубедить, и Лиза уедет в Европу и начнет там новую жизнь. ... Лиза бухнулась на кровать в своей комнате и зажмурилась. Она силилась убедить себя, что все хотя бы раз в жизни сильно ошибаются. Что она не первая, кто так оступился. Что ошибки бывают даже при строении космических кораблей, и что ее ошибка в сравнении с теми смешна! И потом, у нее есть оправдание. В конце концов, она просто хотела, чтобы ее любили. Чистой и всепрощающей любовью. Все эти годы она терпела только подачки от отца – в виде подарков и стандартных звонков по выходным дням. – Как с деньгами? – спрашивал он. – Есть, – отвечала Лиза. – А вообще как? – Нормально. – Настроение по десятибалльной шкале? – На пятерку. – Ну и хорошо. Он как глухой – не слышал ее. А может, просто не хотел или не умел слушать. Иногда, когда Лиза заезжала к отцу, она становилась свидетелем его телефонных разговоров с матерью. Эти разговоры длились чуть ли не часами и не шли ни в какое сравнение с теми, которыми удостаивал отец ее, свою дочь. Александра Андреевича интересовало все, что было связано с женой, каждый раз он спрашивал, во что Татьяна одета и как начался ее день, нравится ли ей цвет неба и не много ли туч, затем он интересовался ее планами на остаток дня и, наконец, переходил к ее душе.


Отец мог долго слушать Татьяну и иногда плакал – Лиза как-то подглядывала за ним. Конечно, Татьяна не знала о слезах мужа. А он плакал тихонечко и слушал ее голос в трубке. А потом спрашивал, что может для нее сделать. Обычно после подобной беседы, Александр подходил к шкафу с вещами Татьяны, открывал его и вначале просто смотрел. А потом обнимал платья, сколько мог захватить, и вдыхал их аромат. Странно, но платья всегда пахли Татьяной. Ее духами, ее телом. И даже те, которые она не надевала годами. Лиза все это видела, и ей хотелось, чтобы ее так же кто-нибудь однажды полюбил. В то же время она ясно слышала внутри себя отголоски ген матери: распущенность, вседозволенность, строптивость и неуправляемая глупая отвага – все это тоже было в Лизе. Где-то с восемнадцати лет Лиза мечтала о том, чтобы ее мать, наконец, поняла, что любовь отца бесценна. Но как она могла втолковать это матери, которая в то время уже жила в Лондоне! Иногда Татьяна приглашала мужа к себе, и тот мчался к ней как маленькая преданная собачка. Лиза не могла спокойно смотреть на его счастливую физиономию, когда он сообщал, что едет к маме и спрашивал, что ей передать. «Передай, что я желаю ей смерти! Что она худшая мать и что я ее никогда не прощу за то, что она сделала тебя своим рабом, за то, что вообще не думает обо мне, за то, что изменяет тебе с каждым встречным, за то, что употребляет наркоту и содержит на твои деньги всех своих малолетних любовников! Передай ей, что пусть катится в ад, ее там давно ждут!» – хотелось сказать Лизе, но вместо этого она, как правило, отмалчивалась. – Передам, что ты скучаешь и просишь ее приехать, – говорил отец. – Нет, папа, это неправда. Я по ней не скучаю и не хочу ее видеть, а вот по тебе буду скучать, и ждать тебя буду. – Что тебе привезти из Лондона? – Открытку, – говорила Лиза и представляла документы о разводе. Это была бы лучшая «открытка» для нее.


Она ревновала отца к матери. Ревновала такой ревностью, которая присуща лишь женщинам-собственницам. И Лизу даже пугала сила этого чувства. Также у Лизы с возрастом сформировалось собственное мнение о своей матери. Она считала, что ее мать совершенно недалекая, как те, лишенные вкуса, идиоты, которые не увидели в свое время истинного искусства в картинах Пикассо, в музыке Моцарта, в книгах Достоевского, Есенина. И в погоне за идолами – потому что человек не может без них – они нашли невообразимо низкие объекты поклонения, которым служат и по сей день. А те заставляют «идиотов» принимать телесное удовольствие за удовольствие духовное. ... Лиза залезла под пуховое одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Но сон не шел. «Что же мне теперь? В этой тюрьме до лета сидеть? Что же, я не имею права на ошибки, какие бы они ни были? Да ведь я человек, и должна ошибаться, чтобы учиться! Неужели отец меня не простит? А прощение остальных мне и не нужно! Грехи я свои отмолю. Да я за них уже расплатилась – и молиться не надо. Вся чиста! Я не виновата ровным счетом ни в чем. Только перед отцом стыдно. И как ему объяснить, что все беды мои от желания быть самой любимой?» Лиза вдруг вспомнила про Жука, и ей стало еще хуже. Утверждая, что она не виновата в его смерти, Лиза все-таки знала, что часть вины на ней, бесспорно, есть. Заснуть не получалось, и мысленно Лиза еще раз пережила тот роковой день. ... То утро было самым необыкновенным в ее жизни. Казалось, даже солнце кричало вместе с Лизой о том, что сегодня она поведает всем свою истину и представит ее на всеобщий суд.


Лиза старалась не думать, что ждет ее завтра и послезавтра. Но эти мысли все же порой прорывались, и тогда перед ней тут же представали, словно живые, образы близких ей людей, которые размышляли над ее поступком. Фигуры их бесформенно проносились у нее в воображении. Кто-то говорил, что она сумасшедшая – да, именно сумасшедшая, не больше, – но были и те, кто говорил, что да – она умалишенная, зато какая сила в ней, какое отчаяние, какой крик души! И все это – всего лишь в ребенке! И это не ради себя, а ради отца! В минуты таких помутнений, когда ее болезненное воображение брало над ней полный верх, Лиза впадала в легкую панику, и тогда ей было тяжело сосредоточиться на своей истине. А ведь истина теперь управляла ее жизнью и представляла собою ось, вокруг которой ее жизнь крутилась. Конечно, Лиза понимала, что провозглашение ее истины многие примут за развлечение. Подумают, что она просто захотела потешить всех, да и себя заодно. Но Лизе это было безразлично, и это тоже было частью ее истины. Проснулась Лиза тем утром очень рано, и первая ее мысль была о том, что она теперь совсем другой человек. Человек, который решил бросить привычную жизнь и уйти, никому и ничего не объясняя. Как многие мечтают об этом! Бросить всех и вся, скрыться и затаиться. А потом, некоторое время спустя, объявиться вдруг и спросить – а что изменилось, и как дела обстоят? А в ответ, скорее всего, услышать, что ничего не изменилось, а дела обстоят так же, как и прежде, разве что нервы ни к черту. Но не только это хотела услышать Лиза. Помимо банальных плаксивых сетований на однообразие жизни, Лиза жаждала слов восхищения. Хотела слез, эмоций и признаний вины тех, ради кого она решилась обнажить свою душу и показать свою истину, – самое дорогое, пожалуй, что у нее было теперь.


Один из пунктов Лизиной истины гласил, что человеку, глупому человеку нужно многое простить за то, что он так совершенен и настолько глуп, что не может воспользоваться своим совершенством, – потому что ему лень, и потому что человек всегда голоден и зол. А если не голоден и не зол, то, вероятнее всего, сумеет отыскать другую причину, которая позволит ему проживать время, – но не жить! А ведь между этими двумя понятиями – «проживать» и «жить» – пропасть. И поэтому те немногие, кому судьба дала возможность прозреть, обязаны научить других – жить. Показать им самое главное и ценное, что есть у них. А это – они сами и время, которое им дано. Человек понимает цену вещи только в последнюю минуту перед потерей этой вещи. И тогда он осознает, что является для него действительно ценным, а что не стоит его внимания вовсе. Однако если ему удается схватить за хвост уходящее счастье и вернуть его себе, то, как правило, – и к великому сожалению! – происходит все то же, что и раньше: опять в человеке просыпаются злоба, лень и страх. Он сетует на несовершенство природы, начинает обвинять во всех своих неудачах близких людей и все возвращается на круги своя. Но уже за тот момент, когда человек стоит лицом к лицу с бедой, и понимает, что вот сейчас он потеряет счастье и окунется во всепоглощающее бездонное горе; за момент, когда человек прозревает, и его ложные идеалы рушатся, как карточные домики, и он начинает неистово ругать себя за то, что не ценил время; за момент, когда он клянется, что если бы ему это время вернули, дали только еще один глоток воздуха, он бы все сделал иначе, – вот за такой момент перерождения души человеческой стоит бороться! И Лиза решила, что некоторым близким ей людям просто необходимо такое прозрение. Сегодня она должна была доказать ценность своей маленькой истины. Лиза не понимала еще, что именно маленькая истина у всех своя, и навязать кому-либо собственные идеалы – глупейшая идея человечества! Не может одна частная истина быть для всех одинаковой, кроме, конечно, настоящей и


единственной, к которой приходят единицы. У преступника всегда будет истина в оправдании своих преступлений, у самовлюбленного человека – в сиюминутной его мысли, у несчастного – в собственных страданиях. А многие и вовсе не догадываются о существовании настоящей истины. Большинство размышляет так – нам не дано узнать истину потому, что мы всего лишь люди. И так было всегда. Наступает утро и каждый человек, просыпаясь, вспоминает про свою истину, если она у него есть. Она как программа загружается в него, как только включается разум, и начинает работать. И никто из этих людей ее так по-настоящему не разглядел и не понял, а значит – жизнь продолжается, и конец света еще не наступил. Солнце продолжает греть, ветер гонит облака, а земля послушно мчится в пространстве по своей неизменной траектории… ... Несмотря на то, что дождевые тучи грозили превратиться в снежные, было еще не слишком холодно. Земля, конечно, отдавала свое тепло, но все же не так стремительно, как хотелось бы осени. У вентиляционных киосков метрополитена в это время можно было заметить особенно большое количество голубей. Они грелись, словно у большой печи, ворковали на своем голубином языке и, возможно, сетовали на приближающиеся холода. «Как голуби похожи на людей! – размышляла Лиза. – Также, наверное, ругают непогоду, клянут катаклизмы, ворчат на птенцов-подростков, вечно норовящих выпрыгнуть из гнезда. А возможно, это мы, люди, похожи на голубей. Кстати, может, они называют себя на своем птичьем языке людьми, а нас – голубями. О, как все относительно! А если окончательно привязаться к словам, можно и говорить разучиться! Ведь слова – это наша условность. Например, слово «солнце». Буква «с», буква «о», «л» и так далее. По отдельности это просто звуки. И


наш язык привычно складывает буквы в слова, а мозг приписывает им смысл. Мы говорим, что небо – это то, что над нашими головами, земля – это то, что у нас под ногами. История – это наша летопись. Слезы – наша реакция. Дети – это мы сами. Книги – это записанные мысли. Любовь – это чувство. Жизнь – дыхание. Смерть – забвение. Однако все это только звуки, которыми мы объясняем другие звуки. И каждое сочетание звуков неконтролируемо вызывает в нас эмоции. Ну, вот – слова «жизнь» и «смерть». Оба слова имеют свое конкретное значение, но звуки этих слов используются и в других словах. Однако именно это сочетание звуков вызывает в людях очень яркие эмоции. Все, так или иначе, знают, что сочетание звуков, составляющих слово «жизнь» – это хорошо. Ну, по крайней мере, лучше, чем «смерть». Но в том ли истина? В том ли правда? А если поменять звуки, оставив при этом старое значение? Слово «смерть» будет обозначать жизнь, а слово «жизнь» – смерть?» Для Лизы звуки уже давно перемешались. Периодами она не хотела жить и твердо считала, что смерть – это ее спасение. Однако уходить из жизни на самом деле Лиза, конечно же, не хотела – она слишком любила себя. Лиза была красива. Выглядела она несколько старше, чем была на самом деле, но это ее не смущало. Волосы у нее были темные и достаточно длинные – Лиза могла себе даже позволить заплетать настоящую косу. Однако делала она это редко, так как боялась, что люди, с которыми она общается, подобный стиль не поймут. Была Лиза не слишком большого роста – метр шестьдесят восемь, но казалась при этом высокой, что являлось для многих загадкой. За свой внешний вид Лиза очень волновалась – она хотела быть безупречной. Сидела на вечной диете и часто ездила к мастеру, который следил за состоянием ее волос и делал ей прически.


Спортзал она не посещала. Много раз Лиза начинала заниматься спортом, но быстро забрасывала – она быстро уставала от

монотонной

деятельности, от одной и той же обстановки и одних и тех же людей... Перед своим отъездом в Лондон мать попросила Лизу зайти к ней для серьезного разговора. Это был их последний разговор с глазу на глаз. – Ты взрослая девочка, – Татьяна смотрела словно сквозь Лизу. – А может, уже и женщина, – многозначительно предположила она, – а если нет – то зря. Я не зову тебя с собой, сама все понимаешь. Ты уже достаточно умная. Не плачь, – в голосе Татьяны было столько сухости, что даже чужой человек, слушающий ее, мог бы обозлиться на такое высокомерие и бездушие. Впрочем, Лиза и не думала плакать. Она смотрела на мать и тихо ненавидела ее. Именно тогда она поклялась, что больше ни при каких обстоятельствах не будет с ней общаться. Лизе, конечно, не нужны были дежурные советы Татьяны, однако она спокойно стояла и молча слушала. – Не залети так рано, как я. Мне будет не очень приятно стать бабушкой в сорок. Взамен обещаю, что тоже больше детей не заведу. Так что, ты останешься моей единственной дочерью, я предполагаю, –неожиданно «расщедрилась» Татьяна. – Следи за здоровьем, не балуйся наркотиками – это глупость. Учись лучше, и главное, – Татьяна подошла к Лизе и обняла ее, – береги отца! Вряд ли он найдет мне замену – так и будет, бедный, страдать. Но такова его судьба, – она говорила о муже так, словно тот был старым комодом, перешедшим ей в наследство. Лиза не могла это стерпеть. – С отцом все будет хорошо, – голос ее зазвенел. – Знаешь, мне понравилось все, что ты сказала, и я даже исполню это в точности. По крайней мере, постараюсь. Но и ты, мама, должна мне кое-что пообещать! – Что именно? Тебе привезти что-нибудь? – Нет. То, что я попрошу, вероятно, тебя испугает.


– Ненавижу, когда ты вот так начинаешь говорить! И в кого ты пошла? Не помню, чтобы в моей семье так говорили. Возможно в мать отца, в эту сумасшедшую? – Она не сошла с ума. И хотя я ни разу ее не видела, я почему-то ее люблю! – парировала Лиза. – Известно, почему! Ты ее назло мне любишь! – Татьяна начала «заводиться». Лиза сделала вид, что не заметила замечания матери, и продолжила. – Теперь мы не о бабушке говорить будем, а о нас. Так с чего мы начали? Ах, да. Я обещаю исполнить все твои материнские наказы в обмен на твое обещание, – Лиза подошла к матери ближе и, опустив глаза, сказала: – Дай слово, что оставишь нас с отцом в покое навсегда. В первый момент Татьяне захотелось накинуться на дочь. Бить ее по щекам и приговаривать, что она маленькая и злая девчонка, и что такое своей матери говорить – это большой грех. Но она сдержалась и только с придыханием от едва сдерживаемой ярости ответила: – Злопамятна ты слишком. В этом и моя вина есть. Со времени того разговора прошло много лет, и за эти годы Лиза лишь пару раз разговаривала с матерью по телефону. Кстати, при отце она называла мать не иначе как по имени.Лиза не уставала поражаться терпению отца. Он, действительно, никого не стал себе искать и жил одной работой. А Лиза не унималась и продолжала лелеять свою главную мечту – она хотела добиться того, чтобы отец разлюбил Татьяну. Часто Лиза провоцировала его на довольно откровенные разговоры. – Как ты все это терпишь? – спрашивала она, щурясь от негодования. – Татьяна вешает тебе рога, а ты опять ее прощаешь. Остановись, скажи ей нет! Ты что – так сильно ее любишь? Я ее ненавижу и не хочу о ней ничего знать. И видеть ее не хочу! – Во-первых, ты не права, а во-вторых, у меня нет времени на эти размышления. Твоя мать – особенная, – отвечал Александр Андреевич словно


зомбированный, – она сама не знает, чего стоит. Просто глупенькая девочка запуталась, вот и все! – взволнованно возражал он и улыбался. «Меня он никогда не называл глупенькой девочкой», – подумала с горечью Лиза. – А если она вернется? – Лиза посмотрела на отца, и тот тяжело вздохнул. – Хотелось бы, но боюсь, что… Она не вернется. Но не будем загадывать. Ты ведь знаешь, она может передумать и неожиданно приехать. А может и не приехать… В его голосе было столько внезапной грусти, что Лизе захотелось заплакать у него на груди. Было видно, что отец неподдельно страдает, но пытается скрывать свои душевные муки. И за эти страдания Лизе хотелось в такие минуты проклянуть мать навеки. На следующий день рождения отец купил Лизе квартиру, а вскоре дал согласие на то, чтобы Лиза жила самостоятельно. Примерно с того же времени их разговоры о Татьяне сами собой прекратились. Ежемесячно на кредитную карточку дочери Александр Андреевич исправно перечислял довольно приличную сумму, а так же иногда звонил Лизе, чтобы узнать, как у нее дела. По большому счету Лизу все устраивало. Она не работала и жила в свое удовольствие. Со стороны казалось, что у Лизы не было проблем. Но это было не совсем так. Кое-какие проблемы были, просто они носили внутренний характер. Во-первых, Лиза переживала – правда, не слишком – оттого, что у нее маленькая грудь. Во-вторых, еще со школы к Лизе привязалось прозвище – Папуаска. Причиной тому была немного смуглая кожа девушки. Но и это не было очень серьезной проблемой для Лизы. А вот то, что действительно Лизу беспокоило, так это ее имя. Оно Лизе страшно не нравилось. Точнее даже не само имя, а то, как оно звучало –


Л И З А. Отец назвал ее в честь прабабушки. «Для чего? – думала Лиза. – Ведь прабабушка никогда не узнает об этом. Она не сможет порадоваться и поблагодарить отца. Она давно умерла, еще когда отец был маленьким. И вообще, называть людей в честь других – дурной тон. Как это – давать имена живым в честь умерших?» – Лиза не могла понять этого с детства. Было и еще кое-что. Не проблема – скорее, воспоминание. Странное и пугающее. Дело в том, что Лиза любила море и обожала плавать. Любила воду. И вода любила Лизу. Лиза не боялась нырять и делала это с большим удовольствием. Но однажды, нырнув, она сильно ударилась о дно головой. Ее вытащили на берег практически бездыханную, но все же смогли откачать. Когда Лиза пришла в себя, ее п��рвыми звуками стали – Б О Ж Е. Она никогда не рассказывала о том, что увидела там, где оказалась, когда почти что умерла. Всем она врала, что ничего не видела и не слышала. Однако кое-что все-таки было, и это кое-что Лиза запомнила на всю жизнь. Передать это звуками Лиза не могла. Она просто не знала таких звуков. И она могла только закрыть глаза и постараться вспомнить ощущение невесомости там – далеко от воды, земли, и… ... …Весь тот день Лиза готовила себя к главному поступку в своей жизни – к тому, что она наконец-то поделится своей истиной. Лиза почти не сидела на месте и ходила по квартире – из одной комнаты в другую, из другой в третью, потом в кухню и опять в комнату. Иногда Лиза застывала напротив большого зеркала в прихожей и смотрела на себя с глубочайшим удивлением. Нельзя было не заметить изменений: в ее взгляде была невинность, но вместе с тем и строптивая решимость, свидетельствующая о том, что Лиза готова сейчас пойти на многое. А надо сказать, Лиза относила себя к тем людям, которые, если захотят, то вскроют себе вены лишь для того, чтобы доказать, что они действительно на это способны.


И Лиза не принадлежала к той серой массе запуганных, зашоренных, по ее мнению, людей, которые пропагандировали жизнь после смерти и существование ада. Лиза сама за себя решала – жить ей или умереть. Она не торговалась с Богом – дескать, я буду послушная, а ты потом меня за это в рай отправь. Она говорила: буду такой, какой сама захочу, и наказанием моим при жизни пусть гордыня будет! От бесконечного хождения по квартире и постоянных рассуждений Лиза к вечеру даже устала. Но время пришло. Лиза подошла к двери в ванную комнату и остановилась. Это была граница. Ее последний шаг перед перерождением. Лиза распахнула дверь и, подойдя к кранам, открыла их. Ванная стала наполняться теплой водой. Лиза стояла, смотрела, как вода прибывает, и любовалась прозрачной жидкостью, представляя, как совсем скоро она окрасится кровью. Лиза взглянула на наручные часы и тихо проговорила: – Скоро должен прийти гость. Затем подошла к зеркалу и, скинув шелковый халат, осталась полностью обнаженной. Лиза пристально смотрела на себя в зеркало, ей словно хотелось в последний раз полюбоваться изгибами своего красивого тела. Идеальными бедрами, маленькой, но безупречной по форме грудью, тонкими запястьями... Тут Лиза не выдержала и разрыдалась в голос. Она что-то неразборчиво бормотала и размазывала слезы по лицу. Но вдруг прекратила плакать и обернулась: ей показалось, что зазвонил дверной звонок. Лиза прислушалась. Так и есть – в дверь повторно позвонили. Лиза поспешно накинула халат и на ходу вытирая слезы, пошла открывать дверь. Это был Жук. Он стоял на пороге, и в его руках был маленький бумажный пакет с нарисованной на нем сосиской в тесте. – Это закуска к виски, – уточнил Жук и, не дожидаясь приглашения, прошел в квартиру. – Как у тебя получилось пройти через охрану? – удивилась Лиза.


– Это моя профессиональная тайна, – улыбнулся Жук. – Ты вообще упадешь, когда узнаешь, что камеры на то время, пока я к тебе шел, тоже отключили. Не терпится узнать, как я это провернул? Ну, признай, я гений в своем деле! Пришлось, конечно, заплатить пару сотен долларов одной девушке. И она попросила охранника, тоже за деньги, естественно, отключить камеры. Твоему родителю ведь не нужно знать, что к тебе, такой порядочной девочке, дочери известного человека, пришел мужчина? Пусть даже во временно, орендованную тобою квартиру. – И что, вот так легко это сработало? – Ну да. А пока я шел к подъезду, девочка отвлекала охранника. Как – говорить не буду, ты и сама понимаешь. – Жук достал из кармана резиновые перчатки, надел. – Так что, меня никто не видел, а охранник, я думаю, остался доволен. ... – Как я выгляжу? – спросила Лиза. Андрей повернулся и посмотрел на нее. Лицо его побелело и он тяжело задышал. – Тебе описать твою внешность? – уточнил он полумертвым голосом. – Да, в деталях, – прошептала Лиза. – Твое лицо как глиняная маска. Вены посинели. О Господи, – Андрей отвернулся, – я не могу смотреть на тебя, мне страшно! – У нас договор, не забывай. Я хочу, чтобы ты говорил мне это именно сейчас. Я чувствую, что душа уходит через мое запястье. – Нет, я… – Жук осекся. Он вынужден был принимать игру и следовать правилам. Однако Жук был слаб и, как любой слабый человек, при малейшем страхе делался мерзким и жалким Иудой. Но Лиза заплатила пять тысяч долларов и обещала еще. А это означало, что Жук немедленно должен взять себя в руки, если не хочет потерять деньги.


К тому же Андрей уже предвкушал, как он поедет в магазин и купит себе пальто, и непременно от «Б…». И пусть даже не из последней коллекции – это не главное, когда речь идет о таком бренде. Мечты о пальто немного привели Жука в чувство. Но ненадолго. Ему снова стало нехорошо. «Главное сейчас, не сойти с ума, – крутилось у него в голове. – Не сойти с ума. Я устал, я ужасно устал. Мне холодно, я хочу принять теплую ванну». – Я боюсь, мне холодно! Не могу больше! – взмолился Жук, не выдержав. Лиза молчала. – Лиза! – позвал он по-детски испуганно, словно старшие братья закрыли его в темной кладовке, а он, умирая от страха, звал их в темноте на помощь. – Лиза! – уже с раздражением повторил свой зов Андрей, и не услышав ответа, взволнованно и торопливо поправил ворот рубашки. Жуку ничего не оставалось, как посмотреть на Лизу. Он медленно, зажмурившись и задержав дыхание, стал поворачиваться. Наконец Андрей решился открыть глаза. Из двух вариантов – сделать это постепенно или моментально – он выбрал второе. Резко открыв глаза, Жук похолодел. Прямо перед ним, в ванне, доверху наполненной водой, лежала девушка с белым лицом и неподвижным, мертвым взглядом. – Это иллюзия. Это бред, полный бред, – прошептал Андрей и, приблизившись, наклонился, чтобы убедиться, что Лиза дышит. – Ли-за, – проговорил он по слогам. – Как я выгляжу? – спросила она неожиданно. Андрея буквально отбросило в сторону. – Боже! – закричал он. – Боже!!! Ты напугала меня! – он схватился за голову. – Хочешь услышать, как ты выглядишь, чертова дура? Будь ты проклята! – Жук кричал и шагал взад-вперед по ванной комнате, нервно дергая коленом. – Ты выглядишь ужасно! Ты умираешь! Ты вся в черной крови! Этого ты хотела услышать? Что там еще по сценарию? Я, кажется,


забыл слова своего монолога! – с издевкой выкрикнул Жук и, остановившись, задумался, картинно устремив взор в потолок. Вдруг он улыбнулся и проговорил: – Ах, да! Вспомнил. Травка зеленеет, солнышко блестит… И там еще несколько таких радостных строчек, что возникает сильное желание напиться. А вы, мадам, – Андрей посмотрел на Лизу, – вы похожи на смерть, и этого в моем стихотворении нет. Это ты хотела услышать? – опять со злостью спросил он. – Нет, – Лиза почти неуловимо улыбнулась, – мне нужны детали… Неожиданно раздался телефонный звонок. Жук вздрогнул, достал из кармана мобильный, взглянул на экран. Звонила Лора. Отвечать или не отвечать? Жук неуверенно посмотрел на Лизу, которая по-прежнему не отводила от него взгляда. – Ответь, – разрешила она. – Не хочу, – Андрей занервничал. – Ответь, – уже приказным тоном повторила Лиза. – Только не говори, где ты и с кем, придумай что-нибудь. Звонки прекратились. – Набери, кто это? – Лора, – ответил нехотя Андрей. – Она волнуется. Я свой телефон еще с утра выключила, наверняка она меня потеряла. Ну и пусть. Привыкла, что я за ней бегаю и восхищенно на нее смотрю. А я ее ненавижу. Я всех теперь ненавижу! Хотя она единственная, кто еще не забыл, что в человеческом теле помимо желудка и половых органов есть душа. – Так что, набрать ее? – спросил Андрей. Лиза молчала. – Или как? – Жук сделал вторую попытку. – Нет. Теперь уже я передумала, – ответила, наконец, Лиза.


Андрей опять начал расхаживать по ванной комнате. Он думал о том, что Лора могла бы изменить

ситуацию. Приехать, вразумить

эту

сумасшедшую, запретить ей издеваться над собой и разыгрывать смерть. ... Лиза лежала в ванной и делала вид, будто вскрыла себе вены и провожает жизнь. Она заставила Жука фотографировать себя, и тот, выполняя приказ, плевался про себя от отвращения и мысленно не переставал ругать Лизу: «Вот извращенка! А с виду казалась нормальной. Нет, конечно, в любом из нас много разных неприятных наклонностей, но как объяснить это?» Жука вся эта затея с инсценировкой самоубийства начинала напрягать, и больше всего ему хотелось, чтобы приехала Лора. Оставалось только понять, что нужно сделать для этого. Как устроить ее приезд, и повернуть все так, чтобы Лиза не потребовала обратно деньги. Если бы Жук догадывался, что ждет его через несколько часов, то Лоре он стал бы звонить буквально с криками о помощи. Но Жук ничего не знал, а его интуиция молчала. Он вышел из ванной и снова достал телефон. Первый гудок. Второй. Третий, четвертый… еще несколько. Лора трубку не брала. – Наверняка уже развлекается с кем-то, – зло подумал Андрей. Причин для ревности у него, конечно, не было, да и быть не могло, так как Лора была для него недосягаема. Примерно так же недосягаема, как те девушки из глянцевых журналов, на которых Жук иногда «фантазировал» по утрам. Он понимал, что это слабость, но отказаться от этой привычки не мог: от того, разглядывал Жук утром журналы или нет, зависело его настроение на весь день. Трудно поверить, но это влияло на него куда больше, чем другие обстоятельства. Но, в конце концов, Жук не видел в том особого греха. И справлял эту нужду с таким же моральным спокойствием, с каким обычно чистил зубы или принимал душ.


Жук положил телефон в карман, вернулся в ванную и подумал: «А что сказала бы Лора, если бы видела все это? Скорее, что-то вроде – ни один мужчина не стоит того». – Что? – спросила Лиза. Оказалось, Жук произнес свою мысль вслух. – Я сказал, что ни один мужчина не стоит того, и уверен, что Лора со мной бы согласилась. – Оставь Лору в покое. Ей безразлично, что со мною происходит. Ей все безразличны, кроме себя. У нее нет сердца – она его запрятала далеко за силиконовую грудь и дорогой бюстгальтер. – Именно, – Жук, занятый размышлениями, даже не вникнул в ответ Лизы, – она волнуется за тебя. – Не говори глупостей. Неужели ты так ничего и не понял? Женщины не могут дружить. Мы лишь используем друг друга, высасываем друг из дружки энергию, знакомства, тусовку, деньги… А когда брать остается нечего, устраиваем какую-нибудь гадость и исчезаем. Так что, Лора не может чувствовать, как мне плохо. И я это знаю как «Отче наш». Последние слова Жук не особенно понял. –Да, да, – согласно закивал он, сам не зная, зачем. – Для этого я и позвала тебя. Я знаю, что тебе плевать на меня, даже больше чем Лоре, но с тобою мне не страшно. Я не боюсь, что могу умереть. Я работаю над собой и перебарываю смерть. Вот ты сейчас смотришь на меня как на сумасшедшую, а я хочу спросить тебя: а знаешь ли ты, что такое любовь? Веришь ли ты в нее? – Послушай, – в решительном вдохновении повысил голос Жук, – не кажется ли тебе, что ты теперь, вероятно, сама того не зная, готовая уже сейчас все отрицать, на самом деле сходишь с ума? Я знаю, зачем ты меня пригласила сюда, но мы не договаривались о том, что у нас будут философские разговоры. Эти вопросы безумны! Они, бесспорно, красивы и возвышенны, но причем здесь мы? Ты и я? Неужели тебе так важно знать, что


для меня любовь и в чем она заключается? Ведь тебе совершенно безразлично мое мнение. Так зачем же ты хочешь знать его? – Ты не прав. Мне твое мнение очень даже дорого теперь, – возразила Лиза. – Может быть, ты последний, с кем я говорю на эту тему. Может быть, я только что решила, что больше никогда и ни с кем не буду говорить о любви. Жук помолчал. Отказываться от беседы казалось ему глупым. Тем более что он и сам захотел рассказать, что значит для него любовь. Он никогда не говорил об этом и даже задумывался на эту тему редко, ведь стоило ему только начать размышлять о любви, как он превращался в размазню. Так, по крайней мере, ему казалось. Поэтому сентиментальности Жук боялся – она

легко овладевала им, опьяняла, а он не хотел быть

уязвимым. Но теперь, когда никого, кроме Лизы, рядом не было, и когда она сама провоцировала его на подобный разговор, Жук стихийно захотел этой сентиментальности. – Любовь – это жизнь, – многозначительно изрек он и устремил свой взгляд на Лизу. Лиза предполагала, что Андрей приготовился к ее нападкам. Но первым же своим ответом он завел ее в тупик. – Я говорила не об этой любви, – попыталась вывернуться Лиза. – А разве любовь разная? – Конечно. Ты, вероятно, имеешь в виду любовь к жизни. Любовь к воздуху, миру, солнцу. Любовь ко всему живому, частью которого мы являемся. Но я говорила о другой любви – о любви полов. Иногда необходимо прочувствовать ее всем своим существом. Ощущал ли ты когданибудь эту напасть? Это все равно, что заболеть раком. – Ты болеешь раком? – глупо спросил Жук. – Ты дурак, это аллегория. Как бы это тебе втолковать, чтобы ты своим жучьим мозгом понял… Любовь между мужчиной и женщиной – это вирус. От этого вируса не умирают, хотя бывают и такие случаи. Однако вирус


может быть доброкачественный, а может быть и злокачественный, и вот тогда появляется опухоль, которая ест тебя изнутри. И уже ничего нельзя изменить! – Лиза замотала головой. Следующие слова ей было сложно произнести, очень сложно, но она должна была это сделать. Должна была смириться с реальным миром. – Мой мужчина разлюбил меня, – продолжила Лиза, – а мой отец никогда не любил меня. И тот и другой меня предали! И я даже не знаю, кто из них сделал мне больнее! Отец меня с детства не радовал своей любовью – я уже и привыкла к этому, а вот Сергей только показал мне верхушку айсберга под названием любовь, а потом исчез. И никакое колдовство не поможет его вернуть. – Хорошо, что не придумали такого колдовства, – Жук хихикнул, представив, как его влюбила бы в себя некая дурнушка. – Дурак! – крикнула Лиза. – Я заплатила тебе не за то, чтобы ты мои высказывания комментировал! Мне твое мнение на самом деле до одного места! Ты должен отработать свою пятерку, а не то я скажу потом всем, что ты работать не умеешь! Эти слова сильно подействовали на Жука. Он втянул голову в плечи, сделал брови домиком и сел на пол подле ванны, совсем близко к лицу Лизы. Андрею уже не было страшно – скорее, противно. Ему все это настолько опостылело, что он и сам не заметил, как смирился с происходящим. Лиза была немного пьяна – от ее дыхания доносился хмельной запах. Жуку ужасно захотелось пойти и нажраться, но он не решился, поскольку обещал не пить, пока не отработает деньги. – Неделю назад я хотела броситься с крыши, – Лиза подняла руку и внимательно посмотрела на нее. У Жука подкатила тошнота к горлу – все выглядело так натурально. – Думала, что смогу это сделать… Но когда я стояла на краю, я посмотрела в небо и разрыдалась. Это моя душа, она просила меня остановиться, и я послушалась ее. Я подумала: «Сколькие в эту секунду стоят вот так же, каждый на своей крыше, и прощаются с жизнью?


Наверное, тысячи, а может и больше. Некоторые из них решаются и делают шаг вперед, а другие – как я – остаются жить. Кто из нас сильнее? Те, кто сделали задуманное или те, кто вернулись в жизнь? – И те и другие, я думаю, – предположил Жук. – Те, кто расстаются с жизнью, сильнее любят, мне кажется. Они ведь знают, на какой грех идут и все же – решаются. – Для чего? Только для того, чтобы те, из-за кого они это сделали, поплакали на их похоронах? И чем больше они будут страдать, тем лучше? Но ведь самоубийцы об этом не узнают, горя в аду. Самоубийцы – злые люди. Хотя и не все. Только те, кто кончают собою ради любви. – И все-таки, они страдают больше, чем те, кто остается жить. – А ты, значит, меньше? – Жук с невольным интересом посмотрел на Лизу. – Просто я про любовь к жизни вспомнила. О которой ты, кстати, говорил. Как забавно, что ты об этом сказал. Я вернулась тогда домой и стала жить заново. Я поняла, что мне надо мобилизоваться и приготовиться к тому, что я больше никогда не почувствую, что значит любить и быть любимой. Любимой просто так – не ради корысти или какого-то расчета. Это было красивым поступком для меня. И отчасти мстительным – по отношению к самой себе. Я подстриглась коротко, купила себе новую одежду. Я перестала посещать рестораны, в которых мы с Сергеем обычно ужинали. Я дала себе слово не звонить ему. Я обманывала себя, и у меня это получалось. Я даже радовалась первое время. Просыпалась с утра и говорила себе: «Не было никакого Сережи. Это все сон». И это работало. Круговорот дел, заранее продуманных мною, отнимал все время. Я стала чаще улыбаться. Я смеялась даже не смешным шуткам. Флиртовала чуть ли не со всяким, кто заговаривал со мною. Но каждый, пойми, – почти каждый, кто мог говорить со мною откровенно, повторял один и тот же вопрос: «У тебя что, несчастная любовь?» «Нет, – отвечала я, – конечно, нет. С чего вы это взяли?» А они мне говорили, что от меня словно веет несчастной любовью и одиночеством,


словно вокруг меня туман – из моих слез. Я была для них точно дерево с желтыми осенними листьями, растущее на летнем, с ярко-зеленой травой, поле. Да, я пропитана одиночеством с детства. Но как? Как они это чувствовали? Лиза помолчала немного, собираясь с мыслями. – В чем разница между человеком, у которого нет любви вовсе и человеком, который потерял любовь, расстался с любимым? – продолжила она. – Первый молится и просит, чтобы любовь пришла, а второй – чтобы она прошла. И я не исключение. Я молилась, я просила вырвать из меня это чувство! Но в том-то вся и штука, что любовь поглощает тело понемногу, и даже может полностью поглотить его. При первых ссорах с любимым болит только сердце. Потом, по мере того, как все больше начинаешь любить и срастаться с любимым, боль от ссор и неурядиц расползается по телу. Болит горло и грудная клетка. Следующим звеном в этой адской цепочке становится верх живота. Потом руки, ноги и голова. Ломает запястья, позвоночник будто расходится под кожей. Лопатки ходят ходуном, точно сломанные за земные грехи крылья. Искусанные губы припухают. И почти все время холодно, даже под одеялом. Холодно и страшно. И тогда начинаешь разговаривать со своею душой. Искать компромисс, просить ее поддержки. И никакая ложь не поможет! – вскричала Лиза, чрезвычайно возбужденная собственным монологом. – Скажи мне, скажи теперь, признайся, ты много раз врал себе? Наверное, много? – обратилась она к Жуку. – Мне обязательно отвечать? – Да! – Хорошо, слушай. Ложь считается настоящей, когда ты знаешь истинную правду. А если правду немного заретушировать и нарочно не копаться в ней, то можно считать себя почти что честным человеком. – А ты не глуп! – удивилась Лиза. – Выходит, ты многое скрываешь? Прикидываешься простачком, а сам можешь вот так размышлять. Ты такой в голове? Я имею в виду, это ты настоящий теперь?


Жук уже ругал себя за то, что на мгновение снял маску. Ему захотелось

замять этот разговор, но вместе с тем – очень хотелось

продолжить. Андрей колебался, но желание продолжить снова победило. – Многим удобно видеть меня таким. Рядом со мной они чувствуют свое превосходство и не видят во мне соперника, а значит – и врага. – Но ты способен на предательство. И мне казалось – не хочу тебя обидеть, но так и остальные говорят, – что ты чокнутый. Ну, вот, зачем сказала? Не принимай близко к сердцу. – Кто бы говорил! Но я не обижаюсь, тем более что у меня нет сердца. Слышишь? – Андрей ударил себя кулаком по груди слева. – Тишина! Оно спит, а по ночам сильно храпит, – Жук рассмеялся. – Это хорошо, а то оно у тебя, наверное, болело бы часто! Просило бы покоя, потом любви, а потом опять покоя. А как это – жить без сердца? – Ну… – задумался Жук. По правде говоря, он не знал ответа на этот сложный вопрос. К тому же он всегда чувствовал сердце, но не хотел в этом признаваться, поэтому решил просто соврать. – Это когда внутри тебя отсутствуют все органы. Печень, легкие, желудок… И сердце тоже. Ты просто ощущаешь пустоту под кожей. Словно внутри – вечное состояние невесомости. Ты как бы есть – и тебя как бы нет. Ну, а если сердца нет, значит, оно и болеть не может. – Не верю я тебе. Мне кажется, что ты часто разговариваешь со своим сердцем, и здесь нечего стесняться – мы все так делаем, – выразила сомнение Лиза. – Это пустой разговор, – Жуку стало грустно. Он отвернулся от Лизы и тупо смотрел в стену. Но уже через несколько секунд он закрыл глаза и перестал дышать, чтобы не расплакаться. Андрей действительно часто говорил со своим сердцем. И у него было, о чем с ним побеседовать. Но об этом знал только он, а свои секреты Жук защищал не на жизнь, а на смерть. ...


Все это время, пока Андрей находился в квартире с Лизой, он не переставал думать о выпивке. Не важно, какой. Лучше, конечно, чтобы это было виски со льдом. А впрочем – все равно что, лишь бы горло обожгло. Жук даже начинал нервничать. Ведь не шутка, когда тебе хочется выпить, а ты не можешь. И не можешь потому, что тебе якобы запрещено, и ты должен спросить разрешения. Но и этого мало – разрешение нужно еще и получить! Все это ужасно раздражало Андрея. Уйти он не мог, перебивать Лизу – боялся. Оставалось только дождаться паузы, но Лиза все говорила, говорила и говорила… Словно это и вправду были ее последние слова в жизни. Лиза была моложе Жука всего на четыре года, но рассуждала, по его мнению, как семидесятилетняя старуха. «Мне бы ее проблемы, – подумалось Андрею. Он осмотрел просторную ванную комнату. – Живет как в сказке. Родители – богачи. Образование высшее, но нигде не работает. Так, развлекается. Тачка крутая. Мобильный телефон из белого золота. Карточка «платинум». Ездит за границу, когда пожелает. И лежит тут, плачет в ванне с искусственной кровью, извращенка! Ей меня не понять! Ей бы моей жизни глоток, она бы захлебнулась. О, если я и не повесился до сих пор, так только оттого, что боюсь вот так один умирать. И выходит, что я не лучше ее. Только она в сравнении со мной столько повидала красот, что я – как слепой! Да если бы у меня было столько денег, я бы уже давно на каких-нибудь островах под солнцем лежал, да жизнь прожигал! А потом спохватился бы, да и помер – лет в девяносто. И никогда бы мне такая жизнь не наскучила. Нет, в самом деле, мне бы в эту квартирку. Я бы не стал так плакать из-за какой-то несчастной любви. Разыгрывать спектакль, мол, любите меня теперь, плачьте по мне! Я бы купил пальто, новую машину… Кстати, а это мысль! Может это заставит Лизу передумать и не заниматься глупостями? – подумал Жук и сказал: – Я бы не стал так убиваться из-за девчонки, это глупо! Купи себе новую машину, пригласи друзей, напейся и забей на все! – и ввернул заодно:


– Кстати, а можно выпить? А то разговоры такие, прямо могу сказать, сложно воспринимаются на сухую. – Андрей щелкнул себя по горлу. – Потерпи еще пару минут. Вода остывает, я и сама бы выпила, – на удивление нежно проговорила Лиза. – Ты и вправду считаешь меня сумасшедшей? – спросила она затем, не меняя тона. – Нет, я и не таких встречал, – брякнул Жук и тут же вспомнил, что с подобной извращенкой он общается впервые. –«Ну, расскажи кому – ведь никто не поверит! – промелькнуло у него в голове. – Надо же – решила обмануть, видите ли, свое тело, сговорившись с душой, и разыграть как бы смерть, чтобы тело испытало шок и успокоилось! Вылечилось от любви, сожгло в себе раковую опухоль страсти. Наполнила ванну, добавила искусственной крови, раздобытой на какой-то киностудии, царапины до локтей сделала, и легла туда. Лежит уже часа полтора. Вначале даже побелела. Может и вправду убедила себя, что умирает. В роль вошла. А потом оживилась, разговоры завела. Видела бы она себя со стороны – в этой бордовой вонючей жиже. Лежит и плачет. Так бы и прибил ее. Разыгрывает любовь. Да нет в ней любви! Есть похоть и отрицание одиночества. А мне и так хорошо. Только бы вискарику или коньячку махнуть, а потом все равно, что она там дальше говорить будет. Мне уже заплачено! – и Жук вспомнил о пачке долларов в кармане. ... Лиза действительно считала, что своим «самоубийством» она достигнет сразу двух целей. Первая – это месть, в которой заключалась ее основная идея истины, а вторая – обман собственного тела. Ведь именно тело хотело смерти – тогда, на крыше. Именно оно несло ее на самый край пропасти. Ведь тело ломало ее изо дня в день и требовало прикосновений любимого человека, бросившего ее. Тело жило, словно самостоятельная единица, – высокомерная, гордая и чрезвычайно своенравная единица. Тело словно только и ждало момента, когда разум станет хотя бы чуточку слабее и бесы захватят власть. Но Лиза оказалась хитрее. Она решила дать телу


испытать то, что оно задумало. А душа ее немедленно дала согласие на то, чтобы обмануть плоть. В первые минуты, когда Лиза легла в ванну, ей показалась, что она действительно может утонуть от волнения, и тогда Лиза взялась за края ванны посильнее. Вода была красная. Лиза лежала и пыталась убедить себя в том, что это ее кровь, и что она умрет, сотрет себя с лица земли. Сама над собою суд учинит. Без апелляций и оправданий! «Может, – подумала Лиза, – у каждого свой Бог? И этим Богом является тот, кто предал твою любовь, не заметил ее и не захотел разглядеть? И ты, как брошенное дитя, не знаешь, куда вместить всю накопленною тобою любовь, просишь его помочь, но заранее знаешь, что твои просьбы останутся не услышанными. Может, от этого наша вера и наша любовь сильнее по отношению к тем, кто в нас не верит и нас не любит? Может, если бы Бог любил нас чуть меньше, мы бы и верили в него сильнее и просили бы его о большей любви?» В эту минуту Лизе сильно захотелось мысленно проговорить то, что она сказала бы, если бы на самом деле умирала, а рядом стоял бы на коленях отец и просил у нее прощения за свою нелюбовь. « Все изменилось, – зазвучало в ее твердом, глупом и непреклонном женском сердце. – Все другое. Совершенно другое. Другое… Я в коконе, и я погибаю медленно. И я знаю, что абсолютно бесполезно искать твое сострадание. Нет, конечно, тебе будет жаль меня. Но жаль, как чужого человека. Как прохожего, который поскользнулся и упал. Нет, не эта жалость нужна мне. Мне она даже страшна. И я ничего не могу поменять. Но я ни в чем тебя не виню. Моя смерть – это всего лишь очередная моя блажь. Спасибо тебе за все! – затем Лиза адресовала несколько слов своей матери: – Я ненавижу тебя и виню тебя во всем плохом, что меня окружало. Ты забрала у меня свою любовь, любовь отца и оставила одинокого маленького ребенка, который никому не был нужен. Я ненавижу тебя!»


Как банально было то, о чем она думала! Но даже эта банальность причиняла Лизе странное удовольствие. Словно у нее была ранка на руке, которая почти зажила, а она взяла и растревожила эту ранку, и теперь ранка немного болит, – заживает, но болит. Лизе вдруг стало так жалко себя, и она почувствовала столько любви к себе, что в душе на мгновение не стало хватать места на любовь к жизни. – Сфотографируй меня еще, – попросила Лиза Андрея. – Опять? Это уже шестой, если я не ошибаюсь, снимок. Ты что, выставку собралась потом сделать? – Не спрашивай, делай. Жук взял «Поляроид», специально купленный вчера Лизой и сделал очередной снимок. Когда фотография проявилась, он поднес ее к лицу Лизы. – Круто, – протянула она. – А какая нравится тебе больше? Жук посмотрел на фотографии, разбросанные по полу ванной комнаты. – Никакая. Я смотреть на них не могу. Ему был так противен этот спектакль, что он даже не хотел брать фотографии в руки. Он просто фотографировал, показывал изображение Лизе и швырял затем снимки на пол. «Ну ладно, если бы по правде, – думал Андрей, – а то ведь это детский сад какой-то! Скажи кому – засмеют! Скажут, что совсем Жук опустился, даже такой работенкой не пренебрегает». Андрею уже так все надоело, что он готов был нарушить соглашение и пойти выпить чего-нибудь крепкого. «Ну не отберет же она обратно свою пятерку?» – он посмотрел на Лизу. Та улыбалась как невинный ребенок. – Чего улыбаешься? – спросил Жук с издевкой. Лиза раздражала его все больше и больше. – Я хочу выпить. – Наконец-то! – засветился от радости Андрей.


Не испытывая ни малейшего стеснения перед Жуком, Лиза поднялась из ванны. Ее тело было в красных разводах. Пока Лиза смывала с себя краску, Жук нагло разглядывал ее тело. Он даже возбудился, глядя на то, как Лиза проводит руками по своим маленьким округлым бедрам. Жуку стало жарко. «Вот бы мне ее…» – принялся мечтать он. Но его мечты были пошлыми и некрасивыми. – Эй, ты возбудился? – презрительный возглас Лизы вернул Жука в реальность. – Да, – доверчиво ответил он, хотя тон Лизы ему не понравился и от этого он опять стал ненавидеть ее. – Послушай, – обратилась к нему Лиза, – не смотри так на меня! Иди лучше приготовь выпивку, я сейчас приду. Жук молча вышел из ванной и направился в кухню. ... В доме царила ужасающая тишина. С картин, которых было довольно много в квартире, на Андрея осуждающе, словно безмолвные свидетели, смотрели неизвестные ему люди. Но на одной из картин был изображен Щелкунчик. Он большими и круглыми глазами с черными зрачками смотрел на Жука. У Щелкунчика в руке была сабелька. Он крепко сжимал ее рукоятку в готовности в любое время начать наступление на крыс. Может, Жук и прошел бы мимо, но дело в том, что сказка «Щелкунчик» была одной из его любимых. Когда Андрей был ребенком, мать на Новый год шила ему маскарадные костюмы Щелкунчика. Андрею категорически не нравились зайки, рыцари и врачи, в которых наряжались другие дети. Андрей гордился тем, что он Щелкунчик, – заколдованный принц. Он тогда не отдавал себе отчета в том, что в первую очередь ему нравилась музыка из мультфильма про Щелкунчика.


А она сразу же пленила его детское воображение и в его маленькой, еще светлой и не захламленной ерундой голове, нотами крепко сшила воедино образ мальчика Андрея и образ Щелкунчика. Жук думал, что этот образ уже давным-давно стерся из его памяти. Но теперь, проходя мимо картины, Жук вспомнил все, и ему захотелось наложить на себя руки. Но по-настоящему, не как Лиза. Андрею сложно было признаться себе в том, что тот мальчик из детства и он нынешний, – это теперь два разных человека. Мальчика должна была бы ждать совсем иная судьба. Он должен был хорошо учиться, заниматься спортом и конной ездой. Но кто же виноват в том, что все пошло не так? Отчего он так неожиданно свернул с главной дороги на второстепенную и теперь не знает, есть ли возможность вернуться? А может, если все время ехать вперед, все еще может поменяться? И где эти чертовы знаки, предупреждающие об изменениях в движении?! А

новые ответвления отдаляли Андрея все дальше и дальше от

главной дороги – той, на которой он начинал свой путь мальчикомщелкунчиком. Проходя мимо входной двери в квартиру, Андрей подумал, что он может сейчас все изменить. Нужно просто уйти и забыть навсегда о том, что здесь было. Нужно только повернуть ключ и открыть дверь. Повернуть ключ и открыть дверь. Странно, но размышляя об этих наипростейших действиях, Андрей незаметно для себя оказался на кухне. –

Эта дура, – презрительно вполголоса проговорил он, –

может

растрезвонить всем, что с Жуком лучше дела не иметь. Скажет, что впал в сентиментальность, что стал всего бояться и что еще хуже – расскажет о том, что я умничать умею. Нет, – вздохнул Андрей, – уходить нельзя. На длинном столе для готовки стояла открытая бутылка виски, а рядом две рюмки. Жук торопил события , и хотел скорее ощутить виски в горле, не каждый день приходится наблюдать за тем, как человек делает вид, что вскрывает себе вены. Андрей взял стаканы, налил Лизе граммов двести, а


сам стал прямо из горлышка большими глотками пить обжигающий напиток. У Андрея вдруг проснулась такая жажда, что он не заметил, как выпил чуть ли не половину бутылки! С громким стуком поставив бутылку на стол, он вытер рот рукавом и рухнул в кресло, стоящее рядом. ... Лиза пришла через минуту. Она сделала вид, что не заметила стакана с виски, приготовленного для нее Жуком, налила себе сама в другой стакан и сделала пару глотков. Все в ее движениях говорило – посмотри на меня, полюбуйся мною. И Жук любовался. Виски подействовал почти сразу, и Андрею стало безразлично, что подумает о его наглом взгляде Лиза. Он смотрел и пил ее красоту своими глазами, смаковал ее, как гурман смакует вино многолетней выдержки, каждая капля которого обволакивает горло и подчиняет себе язык, заставляя его неметь. Лиза посмотрела на Жука так, словно перед ней был настоящий жук. Она вдруг поймала его взгляд и поняла, что мысленно он, наверное, уже целует ее тело. Это взбесило Лизу. В ней вдруг проснулось желание унизить Жука, втоптать его в грязь, излить всю свою накопившуюся боль на этого недочеловека. Она посмотрела на часы – Алла Константиновна уже должна была заскучать там, в машине под окнами. «Нужно торопиться, – подумала Лиза. – Еще столько дел впереди – отмыть ванную, убраться и – не забыть про главное!» – Как же тебе удается жить на свете? – спросила она и села напротив Жука. Он посмотрел на нее вопросительно. – Знаешь, кто ты? – Лиза закинула ногу на ногу. Шелковый халат соскользнул с гладкого загорелого тела и оголил ногу почти до самого бедра, но Лиза словно этого не заметила, – ты ошибка природы, ты не человек. – Может, замолчишь? – еле слышно проговорил Андрей. Это прозвучало как предупреждение.


Но Лизе нравилось, что Жук начинает психовать – ей это было необходимо. Она хотела, чтобы завтра он ничего не мог толком вспомнить. И алкоголь в сочетании с истерикой – это как раз то, что нужно, чтобы сознание Жука немного помутилось. – Не замолчу, – Лиза поднялась, подошла к окну и открыла его. Еще раз взглянула на часы – половина одиннадцатого вечера. Осенний воздух заставил ее немного протрезветь. Но только на мгновение. Затем она почувствовала жуткую слабость. К тому же сегодня она ничего не ела, и виски сделал свое дело. «Держаться, во что бы то ни стало, держаться! – приказала себе Лиза. Она подошла к Жуку. Он был уже слишком пьян и выглядел как бомж, раздобывший где-то дорогую одежду. Его лицо расплылось, глаза стали словно стеклянными. От одной мысли, что эти глаза смотрят на нее, Лизе становилось тошно. Но у нее была цель, и Лиза с самого начала была готова к любой мерзости. Странно, но она не считала свои действия аморальными. Лиза оправдывала себя тем, что, во-первых, является жертвой и, во-вторых, просветительницей – ибо несет истину. Однако ей больше подошел бы образ сурового, глухого к людским мольбам и выжившего из ума палача. Приговор она уже вынесла, оставалось привести его в исполнение. О! План казался Лизе гениальным, а себя она ощущала величайшей актрисой. И она предвкушала, как к ее ногам понесут цветы и будут кричать ей: «Это великолепно, она смогла показать всем, кто она есть! И главное – ее истина настоящая! Она смогла обыграть Бога и заставить любить себя! Она – пример для подражания! Она побывала за гранью и осталась чистой!» До оваций оставалось немного, и теперь все должно было идти гладко. ... Лиза наклонилась к Жуку и спросила: – Ты можешь выстрелить в меня?


Жук, несмотря на сильное опьянение, мгновенно побелел. – Ты сошла с ума, – промямлил он, булькая слюной во рту и с трудом подбирая слова из-за овладевшего им хмеля. – Я заплачу. Много. Двадцать тысяч, – продолжала провокацию Лиза. – Это глупо. – Нет, не глупо, – Лиза ушла из кухни, а когда вернулась, в ее руках был хирургический скальпель. – Ты прав, я не буду просить тебя выстрелить в меня, потому что у меня попросту нет пистолета. Но у меня есть вот такая маленькая острая штучка, смотри! – она покрутила скальпелем перед носом Жука. – И знаешь, что я хочу им сделать? Угадай! – Ты свихнулась! Не делай этого! Отдай мне его, – Жук потянулся за скальпелем и рухнул на пол. – Что с тобою? Тебе ведь должно быть все равно. Ты же не человек – ты жук. А у жука – жучья душа. Ты ничтожество! И знаешь, я ненавижу тебя. Я не понимаю, из-за чего именно испытываю к тебе такие отвратительные чувства, но, видимо, это мне и не нужно знать, это происходит на уровне подсознания. Но, с другой стороны, мне тебя жаль! Ты обречен на одиночество. Я знаю все о твоих маленьких проблемах! А теперь смотри: этим скальпелем я слегка пущу кровь из своей симпатичненькой венки – ведь нам нужны доказательства, – Лиза попыталась надрезать вену на сгибе руки, но с первого раза не смогла. – Поможешь? – Она вложила скальпель в руки Жуку, но тот бросил его на пол. Лиза подобрала скальпель, отвернулась от Жука и снова провела лезвием по руке. На этот раз успешно – кровь фонтаном

брызнула

в

сторону.

Лиза

спешно

схватила

заранее

приготовленный бинт, чтобы скорее забинтовать руку. Пока она это делала, Жук, посмотрев на валяющийся рядом забрызганный кровью скаль��ель, словно под гипнозом, взял его в руки и с ужасом стал разглядывать. – Это все ты! – неожиданно закричала Лиза. Андрей выронил скальпель, поднялся на ноги и ошарашенно, даже испуганно, посмотрел на Лизу. Неожиданно у него заныло в груди, а на глазах


появились слезы. Новое ощущение, которого он никогда не испытывал, – разве что в далеком детстве – заставило его еще больше испугаться. Андрей замотал головой. Ему на миг показалось, что внутри него из яйца вылупляется цыпленок. Вот треснула скорлупа, затем появился клюв, а потом – когтистые маленькие лапки. И вот цыпленок побежал, его лапки впились во внутренности Жука и вызвали острую боль. – Плачешь? – засмеялась истерично Лиза. – Никто не поверит – я вижу слезы жука! Слезы насекомого. Ты, наверное, первое плачущее насекомое! – она продолжала смеяться. Лизе захотелось еще выпить. Она налила себе виски и залпом проглотила обжигающую жидкость. Затем Лиза повернулась к Жуку и вскрикнула. Тот стоял совсем рядом. Они даже ощущали дыхание друг друга. – Пошел вон! – надменно сказала Лиза, мгновенно придя в себя. Из ее уст это прозвучало как приказ, но Жук не послушался. – Пошел вон, насекомоядное! – повторила Лиза. – Я не насекомое, – полушепотом проговорил Андрей. Слезы текли по его щекам. – Что? – Я не насекомое… – Хорошо, хорошо. Успокойся. Пойди, присядь, я налью тебе выпить, – примирительно заговорила Лиза, сообразив, что Жук доведен почти до предела, и пора остановиться. Лиза развернула его и слегка подтолкнула в спину. Жук плюхнулся в кресло. – Спокойно, я погорячилась. Я ведь не подарок. Но скоро все уладится. Знаешь, что я сделаю? Знаешь? Я повышу гонорар до пятидесяти. Слышишь? Это не шутки! Лиза подошла к кухонному шкафу и мгновенно извлекла оттуда толстую пачку долларов. – Вот они, миленькие. Хочешь их заполучить? Так иди за мною, – поманила она Андрея.


Вытянув руку, в которой она держала деньги, Лиза медленно, кокетливо улыбаясь, направилась из кухни в комнату, соблазнительно покачивая бедрами. Андрей пополз за ней. В комнате Лиза отбросила деньги в угол и опустилась на пол рядом с Жуком. Она начала целовать его – в губы, в глаза… Затем взяла ладони Жука и положила на свою обнаженную грудь, которая показалась из-под распахнувшегося халата. – Халат мешает, – прошептала Лиза на ухо Андрею как можно сексуальней. – Что? – не понял Жук, у которого уже так сильно кружилась голова, что периодами он «отключался», а в глазах у него на этот миг темнело. – Халат, – Лиза скинула его и была теперь полностью обнаженной. Она прильнула всем своим телом к Андрею. – Выпьем еще немножко? – Выпьем, – пробормотал Жук. Теперь он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене спиной. – Что ты будешь? – спросила Лиза, но Андрей ничего не ответил, а спустя секунду захрапел. – Эй, – Лиза довольно сильно потрясла его за плечи, но храп продолжался. ... Андрей был не в состоянии подняться. Голова дико болела, к горлу подкатывала тошнота. Он не сразу огляделся. Прежде всего, он уставился на свои руки – перчаток почему-то не было, а ладони были чем-то измазаны. Андрей сперва решил, что это варенье, но затем подумал: «Какого черта? Я что, вылил банку с вареньем себе на руки?» Он понюхал руки. Пахли они гадко, и Андрей убедился – это совсем не варенье. Под ногами у него валялся скальпель. И он тоже был в каких-то красных разводах. Внезапно Андрея охватила паника. Он даже немного протрезвел. Затем зажмурился и, резко открыв глаза, окинул взглядом комнату. Лиза лежала на полу, вся в крови. На лице ее застыла улыбка, глаза были закрыты. Большая и жирная лужа крови вытекала из-под ее тела и


тянулась масленым озером в сторону Жука. Он только сейчас заметил, что его носки тоже в крови. Видимо, он подходил к телу, а потом дополз обратно до стены и заснул. Голова у Андрея снова закружилась. Тем не менее, он попытался встать, но тут же упал на колени. «Наверняка эта стерва что-то подмешала в виски», – мелькнула мысль. Его резко затошнило и Андрей начал блевать. Когда приступ рвоты миновал, он попытался хоть что-то сообразить, но ничего не мог вспомнить, кроме того, что хотел убить Лизу. Взгляд Андрея упал на пачку с деньгами, валявшуюся неподалеку. Он схватил ее и, поскользнувшись на своей блевотине, выбежал из комнаты. С грохотом ворвавшись в ванную, Андрей открыл кран с холодной водой и сунул под струю голову. – Неужели это все я? – закричал он в исступлении. – Неужели это происходит со мной?! Лиза мертва! Мертва по-настоящему, убита! И убита мною!!! Бежать! Немедленно! Прежде всего, Андрей стянул носки и спустил их в туалет. Затем вернулся в комнату. Поднял скальпель, сунул в карман. Потом, немного подумав, снял кольца с рук Лизы: «Пусть думают, что это кража». Затем Андрей вышел в прихожую, натянул куртку и покинул квартиру. На улице он сел в свою машину и разрыдался. Он рыдал, кричал, издавал стоны и грыз руль. Немного успокоившись, Андрей прошептал: – Меня никто никогда не любил, я всем был противен. И я ненавижу свое прозвище. Я не Жук. Я живой, я человек. Я не хладнокровный и у меня есть кровь! Да, я способен убить человека! – вскричал Андрей. – Да! Так бойтесь меня! Почему же вы меня не боитесь, ведь жуков боятся, они страшные! Но вы смеетесь над жуком и сыплете в мою кормушку падаль! Да разве вам дано увидеть то, что я всего лишь несчастный, лишенный любви человек! Да, – я страдалец! Я сам от любви отказался, потому что недостоин ее. А вы, грязные свиньи, моими руками творите зло и любите, и рассчитываете на любовь и взываете к ее милосердию! Как же это возможно,


если я после помойных дел моих не могу позволить любить гнилой душе своей, – а вы, выходит, можете?! Да ведь она – душа моя – сгнила у меня через вас, господа! Через ваши денежки душа моя утекла под землю – в самое пекло ада! А душа-то у человека одна! Но да ничего! Я на себя, господа, ваши грехи возьму, а вы любите с чистой совестью! А моя жизнь теперь кончена! Алла Константиновна сидела в своей машине, которую она припарковала недалеко от подъезда, где была квартира Лизы. Она видела, как, мотая мокрой головой, из дома выскочил Жук и с выражением животного страха на лице побежал к автомобилю. Алла Константиновна немного подождала, затем натянула на голову капюшон пальто, чтобы скрыть лицо, и вышла из машины. Покопавшись в сумочке, она достала ключи от квартиры Лизы, которые та дала ей несколько дней назад, и направилась к подъезду. А Лиза тем временем в ванной преспокойно смывала с себя искусственную кровь. ... Осуществление плана происходило именно так, как Лиза и рассчитывала. Злому гению везло. Безусловно, риск был, и Жук мог повести себя в сложившейся ситуации по-другому. Например, вызвать скорую помощь или, что еще хуже, полицию. Но в этом случае Лиза тут же позвонила бы Алле Константиновне, и тогда они придумали бы, как остановить Жука и как действовать дальше. Но это не понадобилось. Дальнейший план был такой. Жук должен был вернуться домой и, вероятно, несколько дней приходил бы в чувство. А потом он обнаружил бы во внутреннем кармане своего пальто несколько сделанных им самим фотографий Лизы, которые она успела подложить ему. И тогда, наткнувшись на эти неожиданные улики, Жук должен был, по расчету Лизы, начать совершать самые непредсказуемые шаги. Например, скрываться от всех, находясь в уверенности, что это он убил Лизу. Или побежать в полицию – с чистосердечным признанием. Неоспоримым оставалось одно: он нагнал бы паники, а именно этого Лизе и требовалось. Лиза предполагала и еще один


сценарий развития событий. Полиция могла обнаружить у нее дома договор об аренде квартиры, в которой сейчас она находилась, естественно Лиза оставила бы его на видном месте с фотографиями, где она лежит в ванной, якобы мертвая. И тогда, возможно, полиция выйдет на Жука, и он расскажет, как Лиза вначале играла в самоубийство, а потом взяла и действительно с его помощью покончила с собою. В полиции начнут, разумеется, разбираться с Жуком –мол, куда тело пропало, и кто его забрал из квартиры, – а пока они будут Жука допрашивать, Лиза успеет довести до конца задуманное. Она знала, что отец не захочет жить больше с матерью и обвинит ее в смерти дочери, поэтому и послала на телефон ничего не подозревавшему Жуку сообщения, в которых обвиняла свою мать. Жук тогда не понимал, о чем она говорит. Он даже не догадывался, что его попросту используют. Взамен на то, что Лиза гарантировала развод родителей, Алла Константиновна взялась ей во всем помогать. Конечно, вначале Алле Константиновне не понравился план Лизы, она даже ужаснулась от ее сумасшедших на первый взгляд идей. Но успокоившись, поняла, что у нее появилась, возможно, единственная надежда на то, что она сможет, наконец, открыться Александру Андреевичу. Именно поэтому она пообещала Лизе подыграть ей во всем и не рассказывать ничего ее отцу. Хотя несколько дней после данного ею обещания она все же много раздумывала над предложением Лизы и думала серьезно, взвешивая все «за» и «против». Последней каплей, которая перевесила чашу весов в пользу плана Лизы, был телефонный разговор Александра Андреевича и Татьяны, совершенно случайно подслушанный Аллой Константиновной. Он�� как раз принесла Александру Андреевичу утреннюю прессу, а тот попросил Аллу присесть и записать несколько поручений, которые она должна была выполнить в ближайшие часы. Но тут зазвонил его телефон – это была Татьяна. Разговор с первых же слов пошел предельно откровенный. Он, словно булавками, пришпилил Аллу Константиновну к стулу. Ей


хотелось уйти, и, наверное, именно это и следовало сделать – хотя бы из приличия, но желание остаться оказалось сильнее. Александр Андреевич никак не отреагировал на присутствие Аллы Константиновны – по-видимому, она давно была для него чем-то вроде мебели, как бы грубо и обидно это не звучало. А она, не упуская ни единого слова, делала вид, что погрузилась в чтение документов, которые ей только что передал Александр Андреевич для изучения. Разговор был в основном о том, как Александру Андреевичу плохо без жены, и по окончании этого разговора, если не сказать – монолога, у Аллы Константиновны не было больше сомнений – она решилась на план Лизы. Таким образом, у Лизы появился серьезный помощник. Она четко сформулировала свою идею Алле Константиновне и посвятила ее в детали плана. К удивлению Лизы, Алла Константиновна не задала ни одного вопроса – просто выслушала ее и подтвердила свое согласие. Поначалу все шло гладко. План казался идеальным. Но в нем не было предусмотрено, что Жук застрелится. И все моментально рухнуло. Лиза испугалась, что ее засудят, – ведь именно она спровоцировала своим поведением Жука на самоубийство. Сомнений в том не возникло бы ни у кого. Лиза начала паниковать и во время одной из своих истерик так запугала Аллу Константиновну, что та предложила ей сменить имя и уехать жить в Европу. А также пообещала помогать Лизе средствами на протяжении всей жизни. К тому же Алла Константиновна не хотела упускать свою мечту, которая недавно стала воплощаться в реальность: Александр Андреевич начал придавать значение их отношениям. И Алла Константиновна не могла теперь допустить возвращения Лизы домой. Выслушав внимательно предложение о переезде в Европу, Лиза согласилась и даже обрадовалась. Но она как всегда лгала. Лиза составила «контракт», в котором обещала Алле Константиновне своего отца, но в «контракте» не было пункта, где обговаривалась бы безопасность Аллы


Константиновны. Такой нюанс мог запросто разбить все мечты Аллы Константиновны, которая почему-то продолжала верить Лизе. А Лиза, конечно же, и не думала никуда убегать. Однако для усыпления бдительности Аллы Константиновны мастерски продолжала делать вид, что прислушивается к ее советам. «Глупейшая корова, – думала Лиза, – хочет от меня избавиться, затащить подальше от отца. Конечно, если я покажусь ему на глаза, она пострадает. А я покажусь и к тому же скажу всем, что это она заставила меня так сделать. Разыграть свою смерть, долго скрываться. Она хотела развести моих родителей, а мне обещала… – Лиза задумалась. – Что же она мне могла пообещать? Что поможет мне добиться любви отца? Глупо. Ладно, придумаю потом». Лиза

чувствовала

себя

слишком

уверенно.

Она

искренне

предполагала, что меч правосудия минует ее, и отец спасет свою блудную дочь. Она считала, что основной удар придется по Алле Константиновне, которая пока ничего не подозревала. ... Татьяна проснулась чуть свет. В ее привычки не входили ранние подъемы, однако прошедшая ночь была для нее крайне мучительна. Безусловно, пережить эту ночь во сне было бы гораздо легче, но от сильных болей внизу живота Татьяна постоянно просыпалась. Каждое ее пробуждение сопровождалось стоном и легким причитанием, – Татьяне было не только больно, она сильно волновалась за ребенка. Боялась, давая волю больному воображению, что может случиться страшное, и сама же себя успокаивала тем, что это всего лишь волнение, и утром она поедет к доктору, а тот, скорее всего, подтвердит, что все хорошо и ее тревоги беспочвенны. В одно из пробуждений Татьяна посмотрела на часы и решила, что дальше спать, – точнее, пытаться спать – бессмысленно. На часах была половина седьмого утра. Татьяна позвонила на «ресепшн» и попросила через полтора часа подать ей машину. Она сказала, что машина будет ей нужна в


течение четырех часов, так как ей необходимо съездить к доктору, а потом заехать в пару магазинов. – Хорошо, – механически ответил администратор. – И еще я хотела бы заказать чай с молоком и ватрушки с творогом. –Все будет исполнено. Вместе с чаем вам доставят почту, адресованную на ваше имя. – Почту? На мое имя? – удивилась Татьяна. – Вы уверены? – Да, вчера для вас оставили письмо. Вам сказать, кто подписался на конверте? – Да, пожалуйста. – Э… – замешкался администратор, – здесь только имя. Алла. – Без отчества? Просто имя? Знаете, мне не нужно это письмо, – с нескрываемым отвращением сказала Татьяна. – Хорошо, – бесстрастно согласился администратор. – Постойте! – спохватилась вдруг Татьяна. – Все же принесите его, – проговорила она сквозь зубы. – Почта и чай будут у вас в номере через двадцать минут. Машину подадут к восьми часам. Татьяна положила трубку. В ее взгляде появилось нетерпение. Кого она пыталась обмануть?! Она не могла отрицать, что хотя она еще и не прикоснулась к конверту; что хотя и догадаться не могла, что там внутри, – это письмо уже стало частью ее жизни. Оно стало важным для нее, – и даже слишком важным, потому что Татьяна поймала себя на том, что не хочет ничего делать, пока не вскроет конверт, но заставит себя этому письму не помешать ее планам. Двадцать минут ожидания превратились для Татьяны в несколько часов. Она успела принять душ, созвониться со своим врачом и одеться в дорогу. И еще она немного походила по номеру – в размышлениях, но услышав, наконец, стук в дверь, неожиданно застыла.


Конечно, ей не расхотелось читать письмо – наоборот, ее желание ознакомиться с тем, что написала Алла Константиновна, стало только сильнее. Но почему же она тогда остановилась? В этот момент Татьяна представила, как разрывает конверт вместе с его содержимым. Ей даже показалось, что она слышит, как рвется бумага в ее руках… Татьяна опомнилась и направилась к двери.

Открыв ее, Татьяна

попросила официанта поставить чай в обеденной комнате. – А письмо? – напомнил официант. – Письмо? – Татьяна скривилась. – Положите там же. И вот, это вам, – она протянула чаевые. – Спасибо, – официант откланялся и ушел. Татьяна медленно и осторожно подошла к письму, которое лежало на краю обеденного стола, – так подходят к ядовитой змее, испытывая чувство крайнего отвращения и страха. «Она написала мне письмо, – подумала Татьяна, – как мило! Ее в дверь не пускают – она в окно залезть пытается. Ее с окна сбрасывают, а она письма пишет». Татьяна взяла конверт в руки и тут же положила его обратно. «Ну что она может мне написать? Спасибо за мужа? Боюсь, что меня стошнит на эти строки. А может, все-таки взять и порвать конверт? Вот так просто избавиться и не читать! Кто знает, может быть, после прочтения моя жизнь покажется мне еще более никчемной, чем она есть? Это письмо она неспроста написала. Захотела мне показать, что милосердна ко мне, что прощает мне все. Прощает мне мои крики, ругань, мое негодование. Так ведь я не прошу прощения у нее! Нет, она этим письмом принуждает меня попросить прощения у нее, даже если я ни слова не произнесу! Все одно, прочту – и этим буду просить, а она одним тем, что написала, уже показала, что прощает. Но это не гуманность, это не проявление любви к ближнему, нет! Это извращенная месть мне. Конечно, ей легко теперь улыбаться и добрую из себя корчить! Чай ко мне ходила пить, о муже моем разговоры


вела, а сама в это время под меня же и копала! Мерзавка! Ах, мерзавка! И как только я могла довериться ей! Этой темной душе! Но она, однако же, не дура. Переехала к мужу – в мой дом! Двадцать лет его окучивала и теперь, когда почувствовала мою слабость, – тут как тут. Где же здесь-то ее гуманность? Жестокость – вот ее гуманность. Это она только думает, что добрая, а на самом деле – злая. Ах, какое отчаянное совпадение. Обе беременны. Только она, в отличие от меня, не продешевила. А может она не от Саши ребенка носит? Кто ее знает! Всегда она была себе на уме. Если так, то я не я буду, – и после того, как она родит, все сделаю, чтобы генетическую экспертизу ребенок прошел, иначе засужу их обоих. О, у меня много есть чего сказать вам, мои милые! Я вам столько писем напишу, что вы и отвечать не будете успевать. Я вам напишу и о счетах скрытых, и о делах, которые махинациями пахнут! И посмотрю уж потом на ваше счастливое семейство! Да чего ждать! Я теперь, немедленно письмо напишу, не читая этого, напишу! – Татьяна разыскала бумагу и ручку и, усевшись за стол, размашистым почерком начала писать: «Прощаю вас за все плохое! Прощаю и забываю про обидные слова и обвинения в мой адрес. Вы лучше меня! Это правда! Вы лучше, а я, стало быть, хуже! Это для равновесия, видимо. Одни хорошие – другие плохие. Иначе, если бы нас, плохих, не было, как можно было бы различать среди всех хороших – «особенно хороших» людей? Прощаю вас, не вините себя! Хотя винить себя – это, наверное, самое малое, что вам следовало бы теперь делать. Ведь в том преступлении, кото��ое вы совершили намеренно, столько гадкой подлости, что тошнит! И хочется плакать!» Татьяна остановилась, пробежала взглядом по строчкам, написанным ею, и в ярости, скомкав лист, выбросила его в корзину для бумаг. – Нет, моя милая, – заговорила она, – не дождешься ты от меня ни слова, ни словечка! Я не опущусь до твоего уровня, не уподоблюсь тебе. Кто ты такая, чтобы я тебя слушала и тем более письма тебе писала? Думаешь, что вот так легко все терять? Особенно, когда твою потерю тут же подбирают.


Да подавись ты ей! Если же это твое счастье – чужие семьи разрушать – так будь счастлива и бойся потерять то, что сама еще не нашла! Потому что страшно терять. Ждешь, наверное, теперь, прочту ли я письмо, а я вот так на него смотрю – сверху вниз! А захочу – и прочту! И ты меня не напугаешь своим мерзким почерком! Татьяна намеренно отдаляла интереснейшую минуту, зная, что письмо у нее, и оно никуда не денется. Татьяна смотрела на конверт, и ей даже привиделось на мгновение, что конверт тоже смотрит на нее. Она взяла его в руки. Лицо ее стало злым. Татьяне не хотелось считать себя слабой и струсившей перед неизвестностью. Ведь еще минуту назад она сказала себе, что сможет преодолеть все! И что содержание письма ее не сломает! Решительно вскрыв конверт, Татьяна извлекла письмо. Но торопиться с его прочтением не стала. Она отложила его и ушла в ванную комнату, к зеркалу. Ей нужно было посмотреть себе в глаза и улыбнуться. Словно в последний раз. А возможно, Татьяна умышленно сгущала краски, чтобы не слишком потом расстраиваться. ... У зеркала она простояла не больше пяти минут. Это было молчаливое созерцание самой себя. Совсем не такое, как раньше. Нет, она не любовалась собою, красивыми чертами своего лица, вздорным разлетом тонких бровей и глазами с вечной поволокой. Нет, она не любила себя в эту минуту и не жалела – просто смотрела. Смотрела, как смотрят на чужого человека, если бы он стоял напротив и не замечал вашего пристального взгляда. Да, она заметно изменилась за последнее время. У нее появились новые морщинки вокруг глаз, а во взгляде, некогда веселом и призывном, прослеживалось исступление и осенняя, слишком задержавшаяся лихорадка. Татьяна попала в заколдованный круг, и ее жизнь превратилась в сплошную осень – с кружащимися желтыми листьями и просверливающим тело холодом.


В этот момент в дверь постучали. Татьяна подумала, что должно быть машина готова, и по пути к двери накинула на себя шубку и захватила сумочку. Она так и не притронулась к чаю и забыла про письмо – или сделала вид, что забыла. Подходя к дверям, Татьяна громко сказала: – Иду, уже иду. Имейте терпение! На пороге стояли двое незнакомых мужчин. Один из них уточнил у Татьяны ее фамилию – «Вы Мезенцева?» – и после того, как она утвердительно кивнула, оба предъявили служебные удостоверения. Это были следователи, и Татьяне ничего не оставалось делать, как их впустить. Все трое расположились в гостиной. Татьяна села в кресло, даже не сняв с себя шубу. Ей вдруг пришла в голову мысль, что, наконец, найдено тело Лизы, и теперь эти двое мужчин должны с прискорбным видом сообщить ей об этом. Татьяне даже захотелось облегчить им эту нелегкую миссию, и она начала говорить первой. – Не думаю, что вам нужно так беспокоиться. Я уже пережила постигшее меня горе. Вы знаете, а ведь у меня сегодня с самого раннего утра было неважное состояние. Я предчувствовала – что-то произойдет, и тут вы пришли. Я бы только попросила вас об одном – не рассказывайте мне подробностей. Что, где и как, – я о теле, – во рту у Татьяны пересохло, она сглотнула. – Извините, что не дала вам сказать. Прошу вас, я слушаю. – О каком именно теле вы говорите? – один из следователей, не скрывая своего любопытства, пожирал глазами Татьяну. Та пару секунд соображала, пытаясь понять, что происходит. – Простите, – проговорила, наконец, Татьяна, – я думала, что вы пришли сказать мне… о теле дочери… – закончила она еле слышно. Следователи переглянулись. – Нет, – покачал головой в ответ тот, что был немного покрупнее. – Тело вашей дочери мы еще не обнаружили. Мы к вам по-другому вопросу, – и он уставился в пол. – Что еще случилось? – заволновалась Татьяна.


– Я только попрошу вас принять эту новость стойко. Сегодня ночью ваш супруг, – следователь задержал дыхание и обреченно выговорил, – был убит. – Этого не может быть! – вскочила Татьяна. – Не может быть! – завизжала она пронзительно. – Он! Он не может умереть, ему нельзя! – вскричала она почти уже без памяти и, сотрясаясь от рыданий, начала падать. Мужчины едва успели подхватить ее. На мгновение затихнув, Татьяна вцепилась в край пиджака следователя и захрипела: – За что мне это? Так быть не должно! Он ведь для меня был всем! Что теперь со мною будет? – и Татьяна вновь разрыдалась. ... Татьяна сидела напротив следователя по фамилии Макеев и молча слушала его. Ей уже было известно, что убийство произошло в больнице, что Саша был убит ножом, что его пытались спасти, но безуспешно. – В котором именно часу это произошло? – спросила Татьяна. – Между часом и половиной второго ночи. – Почему же его не охраняли? – На этаже есть общая охрана, но убийца прошел незаметно. – А где же были медсестры, врачи? Разве там не круглосуточно смотрят за больными? – Осмотр производился каждый час, либо по вызову пациента. – Это какая-то проклятая больница. Скажите, ну как можно было вот так незаметно проникнуть туда, а потом так же незаметно и уйти? А может это кто-нибудь из больных? – Эта версия тоже рассматривается. – Его больше нет. Как будто и не было такого человека, – проговорила Татьяна обреченно. – Посудите сами, вчера он был – и я этого не ценила, принимала как должное. А сегодня его нет. Это все оттого, что он связался с этой особой! – Это вы о ком?


– О ком? О ней, конечно. О помощнице его бывшей. И нынешней невесте – Алле Константиновне. А знаете ли вы, что она от него ребеночка ждет? Я хотя и жестокосердна, а ведь мне и ее жаль, – самую малость, а всетаки жаль. Ей-то уже сообщили, наверное? – Татьяна

вдруг злобно

рассмеялась. – Еще нет. Она не отвечает на звонки. – Странно… Ну так передайте ей, когда найдете, что я, – Татьяна тяжело говорила, каждое слово было для нее словно шаг на Голгофу, – передайте, что я ее… – с губ уже готово было сорваться слово «прощаю», но Татьяна скривилась, побагровела и затем воскликнула: – Передайте, что я ее ненавижу и всегда ненавидела! Пусть теперь пострадает, это даже к лучшему, что не мне одной страдать! Что вы так смотрите на меня? – спросила Татьяна, впервые за это время взглянув Макееву в глаза. – Думаете, что я злая? Жестокая? Да, я такая! Я не прощаю предателей и лжецов. Она за моей спиной соблазняла моего законного супруга! И залетела, дура! Решила его на старости лет таким образом к себе притянуть! И проиграла! Ах, как она проиграла! Ведь он ее не любил никогда! А теперь она уже и не узнает, что значит быть любимой им! Понимаете?! Что значит быть любимой таким человеком, как мой муж! Он был ангелом, который все мне прощал, он очень любил меня. И будь он жив, он был бы со мною! Татьяна замолчала. Ее тело кричало ей, что не хочет больше жить, и что ей давно пора к мужу. Затем Татьяна тихо спросила: – Когда я смогу его увидеть? – Только завтра, не раньше, – ответил Макеев. За годы своей службы ему много раз приходилось говорить людям о смерти их близких. И каждый раз он чувствовал внутри себя такое напряжение, словно поднимал стопудовые гири. – Я могу остаться одна теперь? – все тем же тихим и серьезным голосом спросила Татьяна.


– Конечно, но я должен попросить вас никуда не выходить и, если вам нужно будет куда-нибудь отправиться, то вот мой телефон – я пришлю вам охрану. Я понимаю, вам трудно сейчас говорить. Но мне хотелось бы все-таки задать вам один вопрос. Макеев смотрел на Татьяну и думал – какая же она красивая в своей вселенской печали! Сколько в ее взгляде горя – океан! И вместе с тем от нее веет жизнью. Она словно сама – жизнь. И Макеев бросил взгляд на ее живот. Он знал, что Татьяна беременна, – и знал, что не от мужа. – Хорошо, задавайте, – согласилась Татьяна. – Были ли у вашего мужа враги? Вы никого не подозреваете? Может, кто-то из близких? Или коллег? – следователь пока не стал говорить о Дягилеве и о том, что следственная бригада проводит параллель между этими двумя убийствами. – Зачем такие вопросы? – Татьяна горько улыбнулась. – Думаете, я не понимаю, чего вы хотите? Врагов у каждого человека хватает. Мы и сами себе враги, да еще какие…. Я Сашу не убивала. Хотя, с вашей точки зрения, наверняка, у меня были причины. Развод, деньги. Я любила… – Татьяна осеклась. – Люблю его. И если бы не это, – она положила руку на живот, – то я ушла бы вслед за ним. Мне нечего больше добавить. – Вы зря, – мягко заговорил следователь, – зря так плохо о нас думаете. Вы сейчас уже вне подозрений. Дело в том, что ваш муж еще на прошлой неделе, как нам удалось выяснить, попросил своих адвокатов прекратить подготовку к разводу. Вам, видимо, не успели об этом сообщить. Ваш муж решил, что вы должны остаться супругами. Ко всему прочему совсем недавно он составил завещание… все отписано на вас, – Макеев потер вспотевший от волнения лоб. – Может, он предчувствовал свою смерть? Непонятно… В общем, сейчас приходите в себя – насколько это возможно, – следователь поднялся, – а завтра я к вам наведаюсь – часов в 10 утра – и отвезу вас взглянуть на его тело.


Татьяна молчала. С виду она оставалась спокойной, но внутри рыдала, не переставая. В ее ушах стоял гул – видимо, повысилось кровяное давление. Сквозь этот гул Татьяна услышала, как следователь закрыл за собой дверь. ... «Значит, он простил меня? – подумала Татьяна. Ей уже не нужно было скрывать своих слез. – Значит, не хотел разводиться и собирался, возможно, со мною жить дальше? Но как? Что он был за человек – я так и не узнала его толком! Неужели в его сердце я занимала столько места! Несчастный, – прокричала она мысленно, – как же тебе было плохо со мною жить! Что же я наделала! Как позволила тебе жить без меня!» Потом были долгие часы, когда Татьяна то кричала как раненое животное, то поскуливала как щенок, а потом снова кричала и снова скулила… И повторяла: «Сашенька, Саша… Лиза…». И обнимала воздух. И смотрела вокруг – в надежде увидеть его. И била себя по щекам, пытаясь вырваться из этого страшного сна… Но это был не сон. Ее муж умер. Она разом простила ему все. Все: и Аллу Константиновну, и его подозрения, что Татьяна виновата в смерти дочери, и то, что он так холодно разговаривал с нею в последнее время, – а ведь ей было не легче, чем ему. Ведь это была и ее дочь тоже. И Татьяна рожала ее в муках, и кормила молоком из груди. Кто же так безжалостно играл с ними! Кто назвался Богом и решил, что ему все позволено? Неужели можно забирать чужие жизни и не бояться возмездия? – Мой мальчик, – стенала Татьяна, – о чем же ты думал в последние секунды жизни? Встретил ли ты Лизу? Простил ли ты меня? Если нет, – то прости, и знай, что я… Она не нашла больше слов, сердце сдавило болью, и слова не рождались – только слезы. Лицо Татьяна было отрешенным в эти минуты скорби, но вместе с тем – мужественным. И – даже величественным: Татьяна


плакала, но плакала как королева, которая на площади, перед сотнями подданных провожает в последний путь своего короля… ... Алла Константиновна, сильно утомившись накануне, проснулась поздно. Но проснувшись, она сразу, будто предчувствуя беду, вскочила и помчалась на второй этаж, в комнату к Лизе. Предчувствие оправдалось – Лизы там не было. Алла Константиновна выбежала на улицу – машина стояла на месте. Тогда Алла Константиновна вернулась в дом, обошла его весь и обнаружила, что теплая одежда Лизы исчезла. Это означало, что сумасшедшая девчонка действительно ушла! – Дрянь непослушная! – выругалась Алла Константиновна и стала быстро собираться в дорогу, мысленно повторяя оправдания своим действиям, придуманные и рассказанные воображаемому следователю еще вчера. Но прежде, чем признаваться в своих грехах, нужно было еще завершить кое-что важное. Аллу Константиновну меньше всего волновала теперь Лиза. Было и так понятно, что теперь они враги и каждый сам за себя. Алла Константиновна тревожилась совсем по другому поводу… ... Время близилось к обеду, а Татьяна все еще не могла успокоиться – она по-прежнему, когда на нее накатывала очередная волна горя, начинала сотрясаться от рыданий, но уже почти без слез. –Господи! – причитала она, – что же это?! Я ведь никогда теперь не вымолю его прощения! Успела бы вымолить, а теперь – нет, не получится уже. Как мне жить? Я ведь столько боли ему причинила, что никогда не вымолю прощения! Как же после этого жить? Несколько раз настойчиво звонил телефон в номере, но Татьяне было не до разговоров. Через какое-то время в дверь постучали. Татьяна застыла,


размышляя – открывать дверь или нет. Стук повторился, уже более настойчиво. – Я сплю! – крикнула Татьяна, но стук продолжился. – Я же ясно, по-моему, сказала, что сплю! – уже в бешенстве закричала Татьяна и, подойдя к двери, резко ее открыла. И тут же отшатнулась в испуге. В коридоре, в сопровождении коридорного, стояла монахиня. Ее лицо почти полностью скрывал низко надвинутый капюшон – были видны только подбородок и тонкие губы, которые приветливо улыбались Татьяне. Однако приветливость эта была какой-то искусственной, что-то дьявольское было в этой улыбке – отчего у Татьяны даже немного заныл низ живота. – Простите, – начал оправдываться коридорный, – мы пытались до вас дозвониться. Эта женщина сказала, что вы ее ждете… Повисла пауза. Татьяна была пьяна горем и плохо понимала, что происходит. Возможно, она и вправду не помнила, как попросила привезти ей монашку, чтобы выплакаться. – Простите милая, – начала монахиня, – отель окружен прессой и везде уши... Я думаю, нам нужно уединиться для разговора. Я могу войти? – она еще раз улыбнулась. – Конечно, проходите. Простите меня за эти крики – я не знала, что это вы пришли, – Татьяна впустила монашку и закрыла дверь перед носом любопытного коридорного. – Просто у меня большое горе… и я как раз разговаривала с Богом, и тут вы, понимаете, я… – Ничего страшного, – монахиня бесшумно прошла в комнату. – Можно я сяду здесь, дитя? – спросила она. – Конечно, – Татьяна тоже прошла в комнату, устроилась в кресле, а затем достала из сумочки, лежавшей на столе, солнцезащитные очки и надела их. Ей не хотелось, чтобы монахиня видела ее опухшие и покрасневшие от слез глаза.


– А что у вас случилось, дитя? Надеюсь, вы не против моего любопытства? – монахиня говорила с сильным и каким-то нарочитым хрипом. – Я не помню, чтобы просила привезти вас, но думаю, что вы посланы мне Господом. Моего мужа убили, – всхлипывая, проговорила Татьяна. – Ох, я знаю, – вздохнула сочувственно монахиня. – А немного раньше моя дочь ушла из жизни! – Вам, должно быть, очень тяжко? Но на все… – Воля Бога? – вызывающе завершила фразу Татьяна. – Да, именно, – улыбка исчезла с лица монахини, в уголках губ появились некрасивые впадины, изрезанные морщинами. – Зачем же он так со мною? И если я была грешна, почему не меня забрал, а их? Это что – наказание такое? Жестокое наказание, смерть и то легче. Но простите, что я на вас свою злость срываю. Знаете, я с уважением отношусь к таким как вы, но в Бога я не верю. Может и верила до сегодняшнего дня, но сегодня вера меня покинула. Он слишком жесток, слишком… – Не смейте так говорить о Боге! Вы стоите одной ногой в аду, и только потому, что вы еще здесь, на земле, не полностью намучились, вас туда не забирают! А там – в аду – еще сложнее, милочка! – монахиня говорила чуть ли не с издевкой. Татьяна сжала кулаки. – Лучше вам уйти – я не хочу слышать то, что вы говорите! И передайте тому доброжелателю, который вас пригласил, что я ей это припомню. Да, да! Думаете, я не догадалась, чьи это проделки? Вот кто будет гореть в аду – так это Алла! – Нет уж, я не уйду, и вы меня выслушаете! – Да кто вы, чтобы судить? Сколько вам заплатила эта потаскуха? Сколько? Думаю, что достаточно, чтобы разыграть этот маскарад! – Закрой свой рот, мерзавка, – прошипела монахиня, словно змея.


Затем она, стараясь не привлекать внимания Татьяны, засунула руку под рясу и нащупала там рукоятку ножа, приготовленного для того, чтобы вонзить его в грудь этой грешнице, этой дочери сатаны. – Да как вам не стыдно так говорить! Вы же монахиня! Хотя нет, вы не монахиня – вы злая, вы ядом пропитаны, по вам видно! Наверное, вы и сами не верите в Него, а только делаете вид! Вот вы и будете гореть за это в аду! Готовьтесь! И никто вам не поможет. А если, как вы говорите, я там окажусь – так я сама каблуком вам на голову наступлю и в лаву вас толкну! И не смотрите на меня так, словно убить меня готовы! Я вас не боюсь! И мне вовсе не стыдно за свои слова! Татьяну понесло, и она не могла остановиться. Она уже не понимала, что говорит. В запале она подошла к монахине и смотрела теперь на нее сверху вниз. Неожиданно та вскочила, бросилась на Татьяну и повалила ее на кресло. Упав, Татьяна машинально схватилась за живот. Монахиня застыла как вкопанная. Она еще не успела достать нож, но по-прежнему держала руку под рясой. – Чего уставилась, дура проклятая! – завопила Татьяна. – Хочешь, чтобы я со страху умерла, или чтобы у меня выкидыш случился? Чего уставилась, спрашиваю! – Ты беременна, дитя? – разочарованно спросила монахиня. – Я тебе не дитя! Я Ему дитя, а перед тобою – такой же, как и ты, человек. Послушай, – Татьяна поднялась на ноги, – если ты немедленно, теперь же, в эту минуту уйдешь, то я не буду жаловаться администрации отеля. Но только уходи! – Я уйду, – монахиня отшатнулась от Татьяны, словно грешник от креста, – внутри тебя ангел. Ты должна жить, – тихо сказала она и пошла к двери. – И я буду жить! – из последних сил закричала ей вслед Татьяна. – И после смерти попаду в рай, назло тебе! Назло таким, как ты! Мне не страшно


умереть, я тебя не боюсь! А вот тебе должно быть страшно! Ты перепутала Бога с Дьяволом, возможно, ты служить второму! Монахиня, даже не оглянувшись, вышла и затворила за собой дверь. ... Татьяне пришлось выпить успокоительных таблеток. Она уже жалела, что так набросилась на монахиню и, конечно, ругала себя за то, что своими обвинениями в адрес Бога, вывела ее из себя. А ведь в начале разговора монахиня была настроена доброжелательно и даже хотела ее уте��ить. «Ну что за вздорный характер! – осуждала себя Татьяна. – И потом она так заговорила про ангела внутри меня. Странно, но я совсем не запомнила ее лица, оно было немного полным и почти белым. Впрочем, что я там могла сквозь очки и слезы рассмотреть?» Татьяна достала из сумочки визитную карточку следователя, который приходил к ней утром, – она решила позвонить ему. На ее звонок ответил ктото другой, и Татьяна попросила пригласить Макеева Игоря. Но ей сказали, что он занят и предложили представиться. – Мезенцева, Татьяна, – сказала она. – Мезенцева? – повторили на том конце трубки, и тут же она услышала голос Игоря. – Татьяна, что случилось? – сразу спросил он, не поздоровавшись. – Да ничего особенного, – успокоила она Макеева и продолжила: – Просто ко мне заходила монашка, и я с ней стала спорить о Боге. И теперь вот поняла, что погорячилась, и хочу съездить в церковь. Но вы сказали, чтобы я без охраны никуда не выходила. – Хорошо, Татьяна, я сейчас вышлю к вам пару ребят – они вас будут сопровождать, а потом проводят до номера. – А еще мне необходимо сегодня заехать к врачу. И скажите, когда я мужа увижу? Сегодня никак нельзя? – робко спросила она.


Татьяна еще не совсем понимала, как это так – спрашивать разрешения посмотреть на мужа. – Процедура опознания назначена на завтра, а насчет сегодня – я узнаю, немного позже, – Макеев говорил медленно, с трудом – он не спал вторые сутки. – Тогда я буду собираться – в церковь и к врачу, – сказала Татьяна и мысленно добавила: «Мне нужно проверить – как там мой ангел». – Да, да. Ребята к вам немедленно выезжают. – Спасибо. – Не за что. ... Отдав распоряжение на сопровождение Мезенцевой, Макеев вернулся за большой круглый стол. Вокруг него, расположившись на стульях, – кто нога на ногу, кто верхом, спинкой стула вперед, – сидели следователи. Они прорабатывали версии убийств Мезенцева и Дягилева. Когда Макеев вернулся, один из коллег спросил: – Ну, что вдова? – Говорит, с соседкой поругалась, монашкой. Спорила с ней о Боге. – Да разве о нем спорят? Вот о чем спорить надо, – сказал чубастый мужчина с сигаретой во рту и положил ладонь на кипу бумаг на столе. – Версии одна другой фантастичней – как в кино, сплошная мистика! – он перекинул ногу за ногу и, затушив сигарету, тут же прикурил следующую. – Слушай, Богатов, сделай паузу – не дыми! У меня уже в глазах режет! – сделал ему замечание сидящий рядом молодой следователь. – Помалкивай, – пророкотал Богатов, – не дорос ты еще, Носенко, чтобы мне указывать. – Слушай, я тебя как человека прошу, – не унимался следователь. – Ты уже полпачки скурил, одну за другой смолишь. –Ты еще подполковнику пожалуйся, – хохотнул Богатов и кивнул в сторону седого мужчины, который в это время разговаривал по телефону.


– И правда, Богатов, прекращай дурака включать, надоело, – вмешался Макеев. – Да он его со вчерашнего дня никак не может выключить, – не слишком удачно сострил Носенко. – Носенко, если не замолчишь – получишь по шее! – побагровел от злости Богатов. – А я не тебе подчиняюсь, чтобы ты вот так здесь командовал. Сидишь уже битый час, толку от тебя мало, а дыму много! – Так, отставить посторонние разговоры! Продолжаем работать. На чем мы остановились? – прервал перепалку подполковник – он закончил телефонный разговор – Мы остановились на конфликте Мезенцева с корпорацией «Линойл», – сказал Макеев, – они вместе участвовали в тендере на покупку гипсового месторождения в Пермской области. Тендер назначен на начало года и у компании Мезенцева шансов было больше. Данное месторождение – очень лакомый кусочек для многих. И возможно, этот кусок был не по карману компании «Линойл». – А Дягилев здесь причем, и почему его первым убили? – спросил чубастый. – Может, предупредить хотели? – Ерунда. Дягилев занимался расследованием убийства дочери Мезенцева, а не его бизнесом и личными делами. Вот неугомонный был, пусть земля ему будет пухом. Дело ведь с девушкой закрыли. А он – нет, мол, с заключением дела не согласен. И стал копать дальше. И до чего докопался? – подполковник потер ладонью лоб. – Хорошо, предположим, что Дягилев в своем расследовании обнаружил какие-то факты, связанные с бизнесом Мезенцева. Нашел что-то важное и никому об этом не сказал. – Не думаю, – опять возразил седой, – скорее, убийца что-то хочет скрыть. Возможно, это что-то касается первой смерти – дочери Мезенцева.


Дягилев раскопал нечто и сообщил Мезенцеву. Тогда убийца решает убрать Мезенцева, но тот неожиданно попадает в больницу с сердечным приступом, и убийца надеется, что он сам умрет, а пока решает разобраться с Дягилевым. Чуть позже убийца узнает, что Мезенцев оклемался, и пока он не пришел в себя окончательно, преступник приводит свой приговор в исполнение. Вот только что же он скрывает, и как это связанно со смертью Лизы Мезенцевой? Ее мать никак не может быть в этом замешана? – подполковник посмотрел на Макеева. Разговор плелся тупыми нитями предположений в которых явная связь появления монахини у Татьяны, и появления монахини в больнице у Александра Андреевича, словно заколдованная карта прятался в колоде, чтобы никому в голову не пришло ее вспонить. – Я же говорил уже, что нет. Она любила мужа очень сильно. Но на всякий случай мы ее телефонные разговоры прослушиваем. Мезенцева, кстати, была очень удивлена тем, что муж решил с ней не разводиться, да еще и завещание в ее пользу составил. – Она не очень-то жаловала дочь и мужа. Теперь вот ей все состояние осталось, а ведь муж хотел с ней разводиться. А она, между прочим, беременна от другого. Так что, ей не плакать, а радоваться надо! – Сколько злости в тебе, Носенко! – А вы допросили помощницу Мезенцева? – неожиданно спросил Богатов у Макеева. – Нет, у нее отключен телефон, и где она, никто не знает. Она покинула палату Мезенцева приблизительно за шесть часов до его убийства. Медсестра сказала, что Алла Константиновна очень волновалась за него и даже молилась. И по наблюдениям медсестры, у них были не просто рабочие отношения. – Теперь все кому не лень молятся, ровно столько же, сколько и телевизор смотрят. Молиться своими словами разрешили – вот и пошел народ! – прогудел Богатов.


– И все-таки, эту Аллу Константиновну, – продолжил седой, – нужно разыскать. А так же поговорить о ней с вдовой Мезенцева. – Уже говорил, – сказал Макеев, – она искренне считает, что Алла претендовала на ее мужа и даже утверждает, что та беременна от него. – Ну, тогда этой помощнице тоже смысла мало убивать. Оставить себя без наследства… Хотя, если подтвердится, что ребенок от Мезенцева, она сможет претендовать на какую-то часть. Но при живом Мезенцеве у нее денег было бы больше, – размышлял Богатов. – Мезенцев мог требовать аборта или еще чего. Ведь он написал завещание не так давно, словно хотел уберечь Татьяну. – От чего? От Аллы? – А может, и от нее. – В общем, так. Необходимо ее найти! Звоните ей каждые полчаса, а у дома оставьте пару оперативников – пусть наблюдают, вдруг явится? – приказал подполковник. – А пока – перерыв! – он встал и вышел из кабинета. – Легко ему говорить, – процедил Макеев, – приехал сегодня из дома – свеженький, накормленный, выспавшийся! А я уже успел забыть, когда последний раз в ванной был. – Станешь подполковником – тогда и ты командовать будешь направо и налево, – Богатов тоже поднялся. – Пойду, прогуляюсь. Может, мысли новые в голову придут. Разошлись все, предварительно решив собраться через час. ... Лиза шла по заснеженной тропинке, тянувшейся вдоль домов. Сегодня утром Лиза встала и поняла, что она умрет, если не поест чего-нибудь вкусненького. Одевшись, она направилась в единственный на всю округу маленький продуктовый магазинчик. По дороге она немного задержалась – очень красивый вид открылся ей с мостика, переброшенного через почти обмелевшую речушку с забавным названием «Лейка».


Летом «Лейка» журчала по камням, приглаживая их края, и играла в солнечных лучах, а зимой быстро замерзала и покрывалась сугробами. По краям этой речушки, уж неизвестно чем заслужившей такую красоту, росли, образовывая нечто вроде аллеи, дивные березы, одна другой красивее. И даже сейчас, когда «Лейка» замерзла и скрылась под снегом, а березы стояли без листьев, здесь было красиво. В полной тишине Лиза стояла на мостике и смотрела на уходящую вдаль, терявшуюся в сугробах речушку, и стройные молчаливые березы. На мгновение Лизе почудилось, будто она одна из этих берез, только почему-то растет здесь, посреди мостика. «Не холодно им зимой, – подумалось Лизе, – и не страшно совсем, и не грустно. Бежать им некуда, от этого и не печалятся, наверное». Было довольно тепло, и Лиза продолжала стоять над речкой, позабыв про то, что она шла за чем-нибудь вкусненьким. Ее успокаивала, гипнотизировала неподвижность берез. Они жили в своем мире – мире, где они, возможно, не знают, что такое люди и животные; в мире, где они видят только деревья; в мире, где их не раздражает ничто и никто извне. Ну что с того, что на мосту перед ними стоит девушка, обиженная на все живое, кроме, пожалуй, этих берез. В чем они-то виноваты? Им все равно. «Вот бы и мне такое спокойствие и смирение. Вот бы поум��рить свою гордыню, – подумала Лиза, – она ведь только жить мешает! Гордыня – как очки для улучшения зрения. С нею видишь все колкости вокруг. Эх, лучше бы слепой быть и не видеть всего этого! И гордости тогда, возможно, поубавилось бы». Постояв еще пару минут, Лиза отправилась дальше. В магазинчике она купила конфет, шоколада и два торта. Про нормальную еду, правда, тоже не забыла. Одну шоколадку Лиза распечатала сразу и начала ее есть прямо в магазине. На обратном пути Лиза уже не стала задерживаться. К тому же было не до красот: в руках у Лизы были довольно тяжелые пакеты, и она старалась


идти осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не упасть. По дороге Лиза думала об Алле Константиновне, об отце, о Лоре, о Жуке, и все это время ее душа то постанывала, то улыбалась, а то хныкала от грусти. Но когда перед глазами возник образ матери, душа Лизы взревела. «Почему же я так ненавижу ее? Почему так хочу ее мучений? А теперь она беременна, и мне от этого противно вдвойне. А отец может даже потом усыновить этого ребенка, я его знаю. И как же я буду жить с ней? Почему, таким как она, везет постоянно? Ничто их не берет! Ну, поплакала, конечно, обо мне, ну выплакала полведра слез, и что дальше? Наверное, только и ждет родов, чтобы потом за старое взяться. Бросит и этого ребенка, и чем он будет лучше меня? Маленькие дети все одинаковы. Бросит – и в Англию сбежит, к своим мальчикам, а отец – добрый, он всех содержать будет. Хотя, если они разводятся, то, возможно, что у отца, наконец, лопнуло терпение. Если так, – значит, не зря я столько пережила и через столько переступила! Мне потом, может быть, отец еще спасибо скажет. Нужно поговорить теперь с Аллой. И не капризничать. Скажу ей, что завтра, либо послезавтра к отцу поеду, пусть она его подготовит. Только нужно обязательно придумать, что я ему скажу. Первые слова всегда самые сложные. Папа, прости меня? Но за что? Папа, я чувствую вину? Но если даже моя мать не чувствует вину за то, что бросила меня, то я и подавно не могу ее испытывать! Тогда так: папа, я сделала это намеренно и я тебе все объясню. Ты бы никогда не развелся с этой тварью, а теперь ты сделал это, и я тобою горжусь. Ты справился! Нет, мы справились вместе! Да, вот так и надо сказать». Лиза подошла к дому. Ворота были немного приоткрыты, и она увидела, что машины Аллы Константиновны нет. – Вот дура! – выругалась Лиза, подразумевая Аллу Константиновну. – Ну как я могла такой дуре довериться! Наверняка ведь подумала, что я убежала, и теперь поедет к отцу и наговорит нелепицы, а у меня даже


телефона нет! И для чего такая конспирация была нужна! Ну, ничего, главное теперь успокоиться и все хорошенько обдумать. ... Однако внутри Лизу ждал не слишком приятный сюрприз. Войдя в дом, она услышала голоса и обнаружила в гостиной довольно пожилую женщину, стоявшую – руки в боки – посередине комнаты, и не менее пожилого, очень худого – видимо, от болезни – мужчину, который сидел в кресле и моргал оттуда, как загнанный зверек. Лиза видела этих людей впервые, но сразу поняла, что это хозяева, чета пенсионеров, у которых снимала дом Алла Константиновна. – Здравствуйте, – вежливо сказала Лиза. – Здравствуйте, здравствуйте, – повернулась к ней старуха, – а вы кто? – бесцеремонно спросила она. – А вы? – Я хозяйка этого дома, меня зовут Софья Андреевна. Своего мужа она не представила. – Вам нужна, наверное, Алла Константиновна? – Лиза прошла к столу и стала выкладывать на него продукты. – Да, Алла Константиновна. Но и вы тоже сойдете. Я смотрю, вы тут курите, а я не хотела бы, чтобы стены пропахли табаком. – Вы бы позвонили Алле Константиновне. Она, наверное, теперь в дороге, так скажите ей – пусть обратно возвращается. С ней и будете все обсуждать. – Не стану я ей звонить. А вы, что же, – тоже здесь живете? Вы ее дочь? – Нет, я не ее дочь, и я здесь не живу, а в гости приехала. И завтра, ну, в крайнем случае, послезавтра уеду и искренне надеюсь, что больше сюда не вернусь. Никогда. – И что, дом снимать больше не будете? – хозяйка села на стул, в ее голосе появилось неприкрытое огорчение.


Еще несколько минут назад она говорила мужу, что деньги ей не нужны, что Алла Константиновна непорядочная особа, и сразу ей не понравилась и что пусть катится из ее дома. А теперь, когда Лиза только намекнула на то, что дом они, скорее всего, больше снимать не будут, хозяйка сразу забеспокоилась. И от недовольства даже губы поджала. – А что, разве дом плохой? Дом у меня отличный, самый лучший в деревне! Это же все своими руками! Все эти грядки, все эти палисадники – вы здесь летом просто не были! – затараторила было старуха. Ее обуял страх: а вдруг она не найдет больше таких съемщиков? Щедрых и долгосрочных. Старуха даже была уже готова позволить курить в доме. – Хотите честно? – спросила Лиза. – Что – честно? – хозяйка еще больше заволновалась. – Дом у вас холодный, или, как правильней было бы сказать, – плохо отапливаемый, хотя вы его и называете зимним. Вода идет с перебоями, полы скрипят, кое-где стены отсырели, половина розеток не работает, а остальные искрами стреляют, потому что самые дешевые покупали. Понимаю, экономия. – Это все поправимо, – хозяйка сверкнула взглядом в сторону мужа, который по мере того, как говорила Лиза, все глубже прятал голову в воротник пальто, понимая, что все эти недоделки – его вина. – А мне кажется, легче другой дом снять. – Ну, это уж ваше решение. Мне, конечно, на него повлиять никак не получится. Разве что дождались бы лета, и тогда я бы вам тут такую красоту навела! – Понимаю, вам теперь на зиму вряд ли удастся найти съемщиков. – Да нет, не в этом дело. Теперь спрос на дома большой, и к тому же, летом…


– Да что вы про лето заладили! Я же вам сказала, что мы больше снимать этот дом не будем. Дом плохой, и не стоит тех денег, которые мы за него платим! – Тогда, – хозяйка прошлась по комнате и демонстративно посмотрела, все ли на месте, – тогда я, наверное, свяжусь с Аллочкой Константиновной, потому что она мне ничего про вас не говорила. Не обижайтесь, но ваше решение я не могу принимать за свершившийся факт. Вот если Аллочка Константиновна скажет, что больше не будет у меня дом снимать, так я тогда и других жильцов подыскивать начну. А вас я впервые вижу, вы даже не сказали, как вас зовут. – Смешно вы так называете ее – Аллочка. Ну какая вам разница, как меня зовут? Хотите – называйте меня Светой. – Хорошо, Светлана, я тогда свяжусь с Аллочкой, и мы с ней все решим. Но если кто-то из ваших знакомых будет искать дом – это я так, на всякий случай – так вы не забудьте про меня, на лето-то, пожалуйста. Розетки мы заменим, с водой тоже разберемся… А летом здесь хороший отдых! Речка, пляж… Красота, одним словом! Лиза рассмеялась. – Пляж?! Это вы про «Лейку»? – Вам про нее рассказали? – Я ее видела, и мне было этого достаточно, чтобы понять, какой здесь пляж. Сплошные камни, небось, и воды по колено! – Зря вы так! – Софья Андреевна повернулась к мужу за поддержкой, но тот встал и направился в другую комнату, только буркнув на ходу себе под нос: «Ну и чего ты добилась, тащились столько – ради чего?» Но хозяйка уходить не собиралась, а наоборот – она даже стянула с шеи шарф и расстегнула верхние пуговки вязаной кофты, которая была у нее под пальто. – У вас есть мобильный, чтобы позвонить Алле Константиновне? – спросила она Лизу.


– Нет, я без телефона. – Странно, теперь у каждого современного молодого человека мобильный телефон есть. Даже у первоклашек. А вы будто скрываетесь от кого-то. – Мне он не нужен. К тому же, иногда полезно отдохнуть от звонков. – Вы не подумайте, я не ради экономии у вас телефон попросила. Просто мой здесь не ловит. Либо телефон никудышный, либо связь плохая, – пожаловалась старуха. Лиза, ничего на это не сказав, разрезала торт и, положив кусочек на тарелку, ушла в гостиную. Туда же, к великому ее неудовольствию – Лизе хотелось побыть одной – поплелась и Софья Андреевна. – А как вас здесь, собаки соседские своим лаем не беспокоили? – спросила старуха и сама, видимо, не поняла, для чего этот вопрос задала. – Теперь-то какая разница. – Да нет, это я так. Из любопытства исключительно, чтобы на будущее знать. Я здесь никогда не жила подолгу – так, только на выходные приезжала, огородом занималась. – Нет, не беспокоили. Они здесь есть, собаки-то? Кругом тишина смертная. – Конечно, водятся, а вы думаете – почему я об этом спрашиваю? Ваш же покой для меня превыше всего. А когда должна Алла Константиновна приехать? – Откуда же я знаю. Сегодня она, может, вообще не приедет. Может, только завтра… А она вам что – денег должна? – Денег? – старуха вздрогнула. Дело в том, что Алла Константиновна заплатила вперед, а съезжать, как выяснилось, собиралась раньше срока, и хозяйке не хотелось возвращать оставшуюся сумму. – Так должна или нет? – Нет, не должна.


– Тогда позвольте, я пойду собирать вещи, а вы приезжайте, когда Алла Константиновна будет здесь. Только предварительно созвонитесь с ней, пожалуйста. Неожиданные визиты – это плохой тон. – Хорошо, – недовольно протянула Софья Андреевна, понимая, что говорить больше не о чем. – До свидания, Света, – попрощалась она и затем медленно, обдумывая что-то свое, вышла из дома. Л��за видела в окно, как на улице старуху догнал муж и они, судя по всему, ругаясь, направились к воротам. Лиза тотчас погрузилась в свои размышления – предстоящий разговор с отцом ее тревожил, несмотря на все придуманные оправдания. ... Лучше ничего потаенного не знать о человеке, который в тебя верит. Так как, узнав то, во что верит он, неминуемо придется поддерживать его веру, – поскольку невозможно не верить в то, во что верит он, если одно из того, во что он верит – это ты. Следователь Макеев был ставленником генерала Ларина. И Ларин верил в него. Это всегда придавало силы Макееву. И каждый раз, когда он начинал разочаровываться в себе, сомневаться, Макеев вспоминал Ларина – Человека с большой буквы. Генерала, образцового служащего, который добился всего сам. И тут же все сомнения бежали прочь. Сегодня утром генерал вернулся из отпуска, и по приезде на работу сразу же вызвал Макеева. – Знаю, все знаю. Ты ведешь дело Мезенцева, я ознакомился – запутанное дело, но ты справишься, я в тебя верю! – сказал магические слова генерал. – Однако, я тебя по другому вопросу вызвал. Хочу тебе кое-что показать, – Ларин достал маленькую квадратную картонку, на которой было что-то нарисовано, и протянул ее Макееву. Тот стал недоуменно ее рассматривать. На картинке был изображен то ли получеловек, то ли полуживотное, то ли полурыба. Это было нечто живое – с копытами, руками, крыльями и


жабрами. Одним большим глазом – посередине лба – существо смотрело на Макеева и улыбалось. – Что это? – спросил Макеев и положил изображение на стол. – Это брат, очень серьезная картинка. Я думал – ну с кем я могу поделиться как не с тобою? Ты же мне как сын! Я ведь тебя уже сколько лет знаю? – Восемь, кажется. – Восемь! Это очень много и очень мало. Понимаешь меня? Много для нас – смертных, и мизер для них! – генерал кивнул в потолок. – Ты для меня как сын, и я тебе хочу помочь. То есть, ты сам решай, но я тебе должен сказать, – генерал принял вид, будто он раскрывает военную тайну, – на картинке изображен я – в своих воплощениях. Не во всех, конечно, только в некоторых. Вот, видишь, я жил на других планетах, и там людей нет, там все по-другому. Макеев слушал и не верил своим ушам. Он посчитал вначале, что генерал сошел с ума на старости лет, но потом приказал себе прекратить так думать. Его вера рушилась, и Макеев не мог этого допустить. Он внимательно слушал и изо всех сил старался поверить в слова генерала. А тот продолжал – одухотворенно и мечтательно. – Жизнь наша такая короткая, такая маленькая, а потом – потом вечность. Я долго блуждал по коридорам тьмы и вот, вышел на свет. Тебе нужно съездить в Индию. У них там все по-другому. О, как мы отстали от них! Примерно так, как если бы они все летали на ракетах, а мы по старинке передвигались – на таратайке. Они живут не только сегодняшним днем – они верят в будущее, бесконечное будущее! А вера, мой дорогой, это самое главное! Если веришь, стало быть, у тебя есть шанс. Да, я понимаю, что у нас, в армии, особо веры-то нет. Только на генералов своих молитесь. Но ведь вы неправы. Я сам, когда видел у солдат крестики на шеях, – наверняка, матери надевали, чтобы оберегал, – то слезы радости были на моих глазах. Нет, мой дорогой, это не сентиментальность. И не старость, как ты можешь


подумать. Да не смущайся! Неужели же я не понимаю, на кого теперь похож, говоря все это! Это, мой дорогой, мудрость, малая человеческая мудрость. И почему раньше она не приходит? Многие говорят, что до старости, мол, нагуляемся сполна и нагрешим на земле. Попробуем все, что человеку не чуждо, а потом, когда голова седая станет и ничего, якобы, уже интересно не будет – вот тогда самое время и придет поклоны у икон отбивать и кричать на каждом шагу, что в Бога верить надо! Эх, когда я молодым был, про Бога молчали. Закрыли его для нас, а теперь, как только открыли, – так я к нему и побрел с повинной головою. – Вам бы, Виталий Михайлович, романы писать. – Ну, романы не романы, а я, мой дорогой, реакцию твою предвидел. Сам таким был. Понимаю, понимаю. Как я тебя понимаю и жалею! Но ты все-таки дослушай. Так вот, эти самые индусы – они не все хорошо живут. О, мой дорогой, сколько там нищеты, как по-нашему говорят! Но это только с виду. На самом деле они богатейший народ, потому что живут не земными благами, а духовными. Они верят, например, что жизнь после смерти есть, и что происходят реинкарнации. Оттого они и не жалуются на судьбу. А ведь так легче и правильнее жить! Это не то, что мы, особенно, русские, – все жалуемся да стенаем, и не можем понять, что на земле мы – временно. Нужно верить, мой дорогой, верить! И знать, что все что ни делается, – все к лучшему! – Виталий Михайлович, позвольте вставить словечко. – Конечно. – Вот вы сказали о том, что нагрешили много на земле… Так ведь и мне нагрешить хочется! И правы вы были в том, что попробовать многое… Генерал не дал Макееву договорить. – Я столько грехов понаделал за всю свою жизнь, мой дорогой, что теперь уж и не успею замолить! А ты говоришь, что той же участи жаждешь. Глупости все это! Короче, я решил подавать в отставку! – Ларин тяжело опустил ладонь на стол – и пришлепнул все мечты Макеева, все его надежды


и всю его уверенность в себе. – Тебе первому сообщаю, как самому близкому моему птенцу. Да не суди ты меня. – Никак нет, товарищ генерал. – Да ведь по глазам-то видно! Макеев не хотел верить во всю эту чушь! Он не хотел видеть генерала таким! Он противился внутри себя как мог, но его идеалы разваливались и превращались в руины у него на глазах! Макеев даже не знал, как реагировать на все это. – Я вот тебе написал, – генерал развернул какой-то листок, – это, мой дорогой, список книг. Ты должен их прочесть. Если, конечно, хочешь, – сумрачно добавил он, глядя исподлобья. – Конечно, хочу, – с фальшивой заинтересованностью сказал Макеев, а мысленно закричал: «Нет, не хочу, я совсем этого не хочу!» – Книги тебе помогут многое понять. Тебе нехорошо? Ты бледный весь. – Не сплю вторую ночь. – О, после этих книг ты многое поймешь и преодолеешь. Мы потом еще много будем с тобой говорить на эти темы. Уверен, что уставать, так как сегодня, перестанешь, и начнешь работать со своей истинной энергией. – Мне бы поспать хотя бы часика три, я бы как огурчик был. – Не могу тебя отпустить. Ты ведь до этой Аллы пока не дозвонился? Нет? Звони еще. А еще попроси мысленно, чтобы она включила телефон. И она включит! Напряги свое воображение, пошли ей импульс. Это, мой дорогой, энергия! О, это очень большое дело! – Послать ей что? – Макеев подумал, что ослышался. – Мысль, мысленный импульс. – Разрешите идти? – спросил следователь, испытывая только одно желание – убежать поскорее отсюда. – Разрешаю. И не забудь про мысль!


Макеев выскочил из кабинета Ларина как ошпаренный. Почти ничего не соображая,

он дошел до уборной и там, открыв до предела кран

умывальника, сунул голову под мощную струю холодной воды. Нет, он не держал зла на генерала. В конце концов, тот уже в возрасте, и это его жизнь. Нет, Макеев злился на себя. Как он мог довериться этому человеку? Для чего он возвел Ларина в ранг некоего идеала, которому нужно подражать? И что теперь? Получается, что в него – будущего генерала Макеева – верит чудак, помешавшийся на старости лет! Как глупо! Макеев вернулся за свой рабочий стол, сел и обхватил голову руками. Он был на распутье: одна дорога вела его к полной потере веры, а другая – к полному абсурду. И Макеев решил пойти по пути абсурда, ибо потерять веру в себя означало для него потерять жизнь. Он напрягся и попробовал вообразить Аллу, которую видел только на фотографиях, приложенных к делу. Макеев вдруг представил, как она едет на своей машине, достаточно быстро. Макеев сконцентрировался немного больше и, увидев лицо Аллы Константиновны, мысленно стал просить ее включить телефон. В таком состоянии следователь пробыл несколько минут. Затем он выругался вслух и пошел в курилку. ... На въезде в город Алла Константиновна остановилась возле придорожного кафе – от голода у нее разболелся живот. Она по-прежнему не знала, что ей делать. Искать Лизу? Но где? И главное, что Лиза за это время успела натворить? Алла Константиновна заказала себе сэндвич и двойной кофе. Глядя на проезжающие по дороге машины, она старалась различить лица людей в них – у Аллы была надежда, что она увидит Лизу. Через минуту принесли кофе. Алла сделала пару глотков и только теперь поняла, как смертельно устала и как ей хочется покоя. И как хочется вернуть все на несколько месяцев назад, когда весь план еще только зрел у Лизы в ее больном воображении. Почему она не остановила ее? Почему даже


не попыталась вразумить эту злобную, эгоистичную, обиженную на весь мир девчонку! Ведь она, наверняка, смогла бы найти нужные слова. Лиза ей доверяла. Хотя, нет, – судя по ее поведению, она не доверяла никому, кроме себя самой. Алла Константиновна достала мобильный телефон и положила его на стол перед собой. Она чувствовала – стоит только его включить, и он тут же разорвется от звонков. Понимала – ее, наверняка, ищут, и так же понимала, что долго скрываться она не сможет. К тому же, чем дольше она будет прятаться, тем вероятнее, что все подозрения падут на нее. Она должна была вести себя так, словно ей нечего скрывать и она просто жертва маленького злого гения. Алла Константиновна решительно включила телефон. Звонок раздался моментально. – Да, я слушаю вас. В трубке какое-то время была тишина, а затем раздался мужской голос: – Наконец-то я до вас дозвонился! – Кто это? – Простите, что не представился сразу. Макеев Игорь Сергеевич, следователь. Алла Константиновна, когда вы сможете к нам подъехать? – речь Макеева была медленной и невнятной. – А что случилось? – Алла старалась не раздражаться. – У меня для вас печальные новости. – Какие? – Думаю, вам лучше сначала приехать. – Если не скажете, я не приеду! Мне нечего скрывать! Так что говорите немедленно или я кладу трубку и отключаю телефон! Я в эти игры не играю! – Хорошо. Я скажу. Но перед этим могу я задать вам несколько вопросов?


– Я кладу трубку. Мне не хочется разговаривать с пьяными следователями! – Стойте! Я не пьян. Это оттого, что я две ночи не спал. Вы загнали меня в тупик. Мне очень жаль, Алла Константиновна, но я вынужден вас пригласить к нам по причине того, что вчера ночью был убит Александр Андреевич Мезенцев. – Ночью? Убит?! – у Аллы Константиновны затряслись руки, она даже выронила телефон. Подняв его, она спросила: – Алло, вы еще здесь? Хорошо, я приеду, только скажите – это все что вы хотели мне сообщить или есть еще новости? –А вы ждали еще каких-либо новостей? – Да нет, это я так… Я приеду, диктуйте адрес. Закончив разговор, Макеев, окрыленный удачей, побежал к генералу, чтобы рассказать о своем первом опыте работы с энергией. – Вот видишь, – сказал тот, добродушно щурясь, – помогло мыслью! Как Алла приедет, зови меня – я с ней тоже хочу побеседовать. Молодец. Макеев снова начинал верить в себя. ... Алла Константиновна сидела в кабинете Ларина. Генерал восседал – ибо был высок, широкоплеч и мускулист – во главе стола. Напротив Аллы Константиновны расположился Макеев. Алла Константиновна готовилась к рассказу, но не знала, с чего начать. Внутри она чуть ли не тряслась от страха и старалась приготовиться к самому неприятному разговору в ее жизни. Казалось, ей нужно было теперь лишь прощение и утешение. Но Алла Константиновна понимала, что это невозможно. Невозможно точно так же, как встать и уйти, ничего не сказав. Хотя такая мысль у нее мелькнула пару раз, и теперь Алла все время спрашивала себя: «А правильно ли я сделала, что пришла сюда?» Ей было даже удивительно, что она совсем не горевала об умершем Александре Андреевиче, – так она волновалась теперь за свою жизнь. И хотя


она прекрасно знала, что на мертвых не сердятся, Алла Константиновна ужасно на него злилась. Вероятно, ей становилось от этого немного легче. Однако она не могла понять, почему Александра убили, и кто это сделал. «Ну, не могла же это сделать Татьяна? Она ведь беременна, и до сих пор

его

официальная

жена,

мучилась

Алла

Константиновна

в

размышлениях. – И какого черта я здесь делаю, для чего приехала? Нет, надо признаться, обязательно надо, и во всем! Это страшно, это ужасно. Нужно сказать им, что Татьяна сошла с ума. Наверняка, рехнулась. Конечно, это видно было по ней. Она ведь могла нанять киллеров! Александра она никогда не любила, а теперь, когда он только прозрел на счет нее… О-о! – Алла Константиновна даже испугалась собственных мыслей. – Нет, она не могла! Письмо! Она должна была прочесть мое письмо! Прочитав его, она бы не смогла! А вдруг она не прочла?! Она могла его разорвать и выбросить, ругая меня последними словами. Наверняка, она, глупая, так и сделала! Но, несмотря на ее сопротивление, я ей покажу, кто такая Алла! Я открою ей глаза на все! – Алле Константиновне все труднее становилось сдерживать злость, негодование и ненависть. – Мне нужно сосредоточиться и рационально посмотреть на вещи. О, да! Именно рационально – незамутненный разум для меня теперь как спасение! Ах, что я должна была бы сделать, чтобы эти люди вдруг полюбили меня как сестру, чтобы ктонибудь из них прижал меня к груди, и дал мне возможность нарыдаться вдоволь! Ведь это-то мне и нужно теперь больше всего на свете! Да я бы, пожалуй, и Татьяну после этого простила. И даже Лизу бы перестала судить. Хотя, нет! Прощение – это самое сложное. Вот я теперь, сижу и хочу, чтобы они мне все простили и немедленно, в эту же минуту, а сама не готова простить других – ни за день, ни за месяц, ни за год! Ненавидеть легко, а вот уметь прощать дано не каждому, только избранным. Добрых всегда было ничтожное меньшинство, от этого они и были так гонимы другими».


Со стороны Алла Константиновна казалась спокойной – она молча сидела и иногда поглядывала по сторонам. Макеев и Ларин тоже молчали, но по разным причинам. Генерал догадывался, что творится у Аллы в голове и не хотел ее спугнуть. Поэтому делал вид, что ознакамливается с документами, которые ему только что занесли. Макеев же не мог говорить без разрешения генерала. Следователь с нетерпением поглядывал в сторону Ларина, но нарушить молчание не смел. Перед тем как заговорить, Алла Константиновна еще раз мысленно оценила «противника». Макеев – явный карьерист, без собственного мнения, безжалостный провокатор. А вот генерал… Алла Константиновна смотрела на него и понимала, что нужно рассказывать все именно ему и, может быть, даже попытаться поговорить с ним наедине. В глазах Ларина она уловила едва заметную жалость. И – о как это на нее подействовало! Алла Константиновна, словно вдруг в один миг полюбила его за эту каплю жалости во взгляде.

Жалости к ней, которая считала себя почти что

преступницей! За малейшее проявление милосердия Алла Константиновна готова была полюбить теперь, наверное, любого. – Не обижайтесь Игорь Сергеевич, я вас совсем не знаю, – наконец, с усилием начала она, обращаясь к Макееву, – не могли бы вы оставить нас с Виталием Михайловичем наедине? – не дождавшись ответа, Алла продолжила: – Мне бы воды… – и посмотрела просяще на Ларина. На долю секунды Алле Константиновне показалось, что у него больше нет милосердия во взгляде. Кровь прилила у нее к лицу, в ушах появился звон. Она даже не слышала, как генерал по телефону попросил секретаря принести воды. Но вот он положил трубку и снова посмотрел на Аллу. И тогда она увидела! Увидела в его глазах то, что искала! «О, это должно быть, слишком великодушный для такой профессии человек!», – подумала в тот же момент Алла Константиновна. – Но, Виталий Михайлович, – обиженно начал было Игорь, – дело в том, что мое присутствие только поможет! Я уже в курсе многих вопросов, –


он посмотрел на генерала, однако тот слегка кивнул, давая понять, что хочет исполнить просьбу Аллы. Макееву ничего не оставалось, как покинуть кабинет. Стоя в коридоре, он негодовал на генерала за то, что тот позволил Алле Константиновне выгнать его из кабинета. Хотя, конечно, никто его не выгонял – это кричало его самолюбие. Вообще, Макеев был страшно самолюбив. И оттого он не мог сейчас совладать со своими эмоциями, вызванными тем обстоятельством, что Его – именно так, с большой буквы – попросили уйти и не дали ему распять эту женщину! Пригвоздить ее к позорному столбу, навалить побольше дров к ее ногам и поджечь! Но ведьме удалось избежать казни! И Макеев злился, ибо готов был растерзать Аллу Константиновну по всем правилам допроса. Он принадлежал к молодой плеяде следователей, которые ценят безжалостность и агрессию. Макеев был убежден, что эти два чувства и являются признаком непредвзятости и профессионализма. ... А вот генералу такие убеждения были чужды. Конечно, он мог иногда напустить, как говорят, страху. Но лишь в тех случаях, когда это было действительно

необходимо.

«Мучить»

Аллу

Константиновну

он

не

собирался. Она не ошиблась – Ларину и вправду отчего-то стало ее жаль. Это произошло, как только Алла вошла в кабинет и, с опаской озираясь по сторонам, села за стол. За время «исповеди» Аллы Константиновны, Ларин внимательно изучил особенности ее поведения и заметил, что когда она говорит искренне, у нее перехватывает дыхание, а когда лукавит, речь ее льется спокойно и ровно, свидетельствуя о том, что женщина осознанно контролирует себя. Но, к счастью для Аллы Константиновны, она не слишком активно прибегала ко лжи. И соврала всего несколько раз.


Первый – это когда она сказала, что не желала зла Татьяне Мезенцевой. Конечно, желала. И не единожды. Но могла признаться в этом лишь себе. Второй раз Алла солгала, когда сказала, что хотела признаться во всем Александру Андреевичу. А затем – что не имела на него никаких корыстных видов, а просто тихонько любила. Ее четвертая ложь заключалась в попытке убедить генерала в том, что Лиза угрожала ей расправой. Правда, потом Алла добавила, что имела в виду не физическую расправу, а моральную. Такую, которая может довести до тюрьмы. – Понял, – сказал Ларин. Все это время он смотрел на Аллу Константиновну с легкой и доброй улыбкой. – Ну, вот и все, – подвела итог Алла Константиновна, – таким образом, я решила признаться во всем, потому что теперь не знаю, что мне делать. Я даже искренне не знаю – виновата ли я, и что мне за это будет? Если бы я не приехала сюда сегодня, то молчание мое замучило б�� меня. Могу я теперь спросить кое-что? – Конечно, и я даже знаю, что. Его убили ножом. Смерть наступила довольно быстро. Алла Константиновна совсем не это хотела спросить, но сделала вид, что генерал угадал. «Ведь, он, наверное, потому меня жалеет, что знает, как тяжело любимых терять, – решила она. – Только странно, что боли на душе нет… Умер тот, кого всю жизнь любила – а боли нет. Отчего же ее нет?! Однако пусть все думают и считают, что я страдаю! Так лучше будет! Может, и вовсе отпустят и мучить не станут!» – Лиза еще не знает о смерти отца и может поехать домой, а там никого не будет. Я не знаю, где ее искать, – отстраненно, словно только для себя, проговорила Алла Константиновна. – Думаю, что Лиза сама объявится, мы в ближайшее время предупредим всех. – И Татьяну?


– Да, но мы подумаем, как лучше это сделать. Опять повисло молчание. Алла Константиновна смотрела на генерала и просила его мысленно: «Пожалей мою несчастную голову, не руби сплеча!» Ларин с полминуты еще наблюдал за ней, а затем сказал более деловито: – Вы упомянули о каком-то письме, которое вы оставили Татьяне. – Да, письмо… Ничего особенного. Я просто признаюсь там кое в чем, но это очень личное. Да она наверняка порвала его и не прочла. Она меня ненавидит. Эта вражда долгая, там всего намешано… И принципы и соперничество… Вы понимаете? Ларин внимательно слушал, поддакивал. Но Алла Константиновна понимала, что все эти поддакивания могут завести ее в тупик, ведь это могло быть тактикой генерала, попыткой войти к ней в доверие и покорить своим милосердием. Она думала об этом с тревогой, но вместе с тем ей так нравились эти его короткие и спокойные чуть слышные «да». – А все-таки, что было в этом письме? Вы должно быть слишком взволнованны были, если не помните всего, что сказали недавно. – А что я сказала? – Да не пугайтесь вы так. Успокойтесь. Мне просто кажется, что вы понемногу запутываетесь. В вашем рассказе есть противоречия. Ну, да ладно. Мы ведь не в последний раз видимся. Вам теперь, конечно, тяжело, поэтому я не буду вас мучить. О, только не плачьте! Дышите глубже, вот так, молодцом! Знаете, я вас слушал, смотрел на вас, и у меня в голове все это время крутилась одна только мысль. Вы, должно быть, удивитесь, когда это услышите, но я все же скажу, – Ларин нарочно выдержал паузу. – Хотя, может не стоит… – генерал помедлил. – Нет, все же стоит. Я думал – неужели все эти люди действительно способны любить? Только не поймите меня превратно. Так вот, любовь ли это была? Можно страдать за любовь к другим, но не за любовь к себе. Я имею в виду, если мы страдаем потому, что любим кого-то, – так это нам только на пользу. А вот если страдаем от любви к себе –


это когда наша гордыня начинает требовать внимания, и зависть появляется, и злоба – то это уже плохо. Поэтому, правильно, что вы приехали. И я очень рад, что вы решились все рассказать. Вот теперь мозаика в голове у меня сложилась. Правда, не совсем… Есть некоторые факты, о которых мы сами узнали, но они немного не укладываются в ту историю, что мне поведали вы. – Я говорила так, как есть, – заикаясь, проговорила Алла Константиновна. – Конечно, конечно. Но ведь и вам все не может быть известно. Ну, да об этом я вам в следующий раз расскажу, когда вы уже в себя придете. А теперь вы, похоже, больны. У вас жар, кажется. Или это просто от волнения? – Нет, вы правы – у меня температура, – молниеносно соврала Алла Константиновна. – Ну, так поезжайте домой. Но из дома – никуда. Если приедет Лиза, прошу вас,

позвоните мне или Макееву, он оставит все необходимые

контакты. – Лиза не виновата в смерти Жука! Это была трагедия для нее, когда она узнала. Она много плакала, – опять соврала Алла Константиновна. Совсем Лиза не плакала. Испугалась, задумалась – но не плакала. – Думаю, что она сама все расскажет. Ведь так? – Я не знаю, – искреннее покачала головой Алла Константиновна. – Лиза очень обижена, испуганна и явно запуталась в ситуации, которую сама же и создала. А теперь, когда ее отца нет в живых, она может стать совсем непредсказуемой. Понимаете, весь этот ужасающий спектакль был разыгран с одной целью. Лиза хотела разлучить родителей, а если точнее – то спасти отца от гнета отношений с Татьяной. Она считала, что мать всю жизнь издевается над отцом. И теперь, когда все состояние по завещанию окажется в руках у матери… Боюсь, что Лиза сойдет с ума, как только об этом узнает. Для нее это двойная трагедия. Понимаете? Она будет во всем винить себя. – Сложное положение, но будем надеяться и верить, что Лиза сможет перебороть в себе злость, ведь ее мать беременна.


– Не от мужа. – Она об этом знает? – Я сказала ей… – Алла Константиновна опустила голову. Ей стало стыдно. Хотя еще два часа назад, по дороге домой она обвиняла во всем Татьяну. – Она девочка не глупая, к тому же не думаю, что мать оставит ее без денег. – Вы не понимаете, у нее воспалено сознание. Она желает смерти всем, кто против нее. Она опасна. Хотя на убийство она вряд ли способна. Да и на самоубийство тоже. Мне очень ее жаль. Что же она наделала... – Вы только не плачьте. – Нет, нет, что вы. Я еще могу себя контролировать. – Вот видите, я вас отпустил, а вы все не уезжаете. Вот так бывало, не отпускаешь человека, а он рвется на свободу, а вас я не держу – и вы сами все рассказываете. Тогда я спрошу еще кое-что… Кто, по-вашему, мог убить Александра Андреевича? У него были враги? Мне ваше мнение крайне важно. – Я уже говорила вам, какие чувства к нему испытывала, – Алла Константиновна не сдержалась, на ее глазах появились слезы. – Это был удивительный человек. Конечно, враги и завистники были, куда без них, но смерти ему никто не желал. Это точно. Я была в курсе всех его дел. Он не вступал ни в какие конфликты. А если его пытались спровоцировать, он разрывал отношения и уходил. В общем, Александр Андреевич был совершенно неконфликтный человек. В его душе было много войны – с собою, с обстоятельствами, но не с людьми. – Что ж… – вздохнул генерал, – вероятно, он и вправду был очень хорошим человеком. У вас есть что-нибудь еще, что вы хотели бы мне рассказать? – и он даже немного игриво, с лукавством во взгляде, посмотрел в глаза Алле Константиновне. – Я не тороплю, – слегка прищурился Ларин.


– Думаю, что нет. Точно, нет. Во всяком случае, не сегодня. Я должна подписать какие-либо документы? А то я хотела бы все-таки уйти. Мне очень больно, – Алла сжала руку в кулак и прижала к груди. – Я вас уже отпустил, но вам придется еще немного потерпеть и то же самое рассказать Макееву. Он не станет вас долго мучить вопросами, я его попрошу. Он просто запротоколирует ваш рассказ. Так что, ступайте. Да, и попросите Макеева зайти, а сами подождите его за дверью. – Но где мне его найти? – Он наверняка где-нибудь в коридоре, рядом с моим кабинетом, болтается. Куда же он уйдет, пока вы здесь. Алла Константиновна встала и пошла к двери. Там она повернулась и сказала: – Спасибо вам! Генерал кивнул. Алла Константиновна уже взялась за ручку, когда за ее спиной раздался голос Ларина. – Так не забудьте про письмо. Алла Константиновна не ответила. Она рывком открыла дверь и сразу же увидела Макеева. Все это время, пока генерал беседовал с Аллой Константиновной, следователь бродил по коридору и мучился от чувства несправедливости. Время шло, а его все не приглашали. Ему несколько раз хотелось распахнуть дверь, войти, печатая шаг, в кабинет и сказать, что они, эти люди, которые его выставили вон, неправы! А потом со всей силы влепить кулаком первому попавшемуся человеку в коридореу от горечи и обиды. Но дверь наконец-то открылась, и Алла Константиновна спокойно попросила зайти Макеева в кабинет к генералу и добавила, что подождет его здесь, в коридоре. ... Татьяна не впервые ехала в сопровождении охраны. Во времена ее совместной с мужем жизни такое бывало. И, хотя присутствие в машине двух


посторонних людей,

доставляло Татьяне некоторые психологические

неудобства, она понимала, что так нужно. Всю дорогу до врача Татьяна неподвижным взглядом смотрела в окно. С охранниками, которых приставил к ней Макеев, она предварительно условилась, чтобы они ни о чем ее не спрашивали. Татьяна совсем не была настроена на разговоры. Под конец сегодняшнего дня она окончательно была сбита с толку. Она сопротивлялась изо всех оставшихся сил, чтобы не впасть в депрессию. Мысли путались, воображение разыгралось, и Татьяне даже стало казаться, что по приезде в больницу ее встретит муж. Один раз она увидела Александра Андреевича среди прохожих. Татьяна вздрогнула и на секунду закрыла глаза. Периодами она трезвела от горя и начинала отдавать себе отчет в том, что мужа нет в живых, и ей это причудилось. Но спустя какое-то время она опять могла задуматься над тем, например, что делает теперь Александр Андреевич, чем он сейчас занимается. Это походило на кошмар, в который Татьяна не по собственному желанию была вовлечена и не знала, как из него выбраться. «Ну не схожу же я с ума? Что со мною?! Ах да, я слышала и раньше про такое, но только о других. Я не могу принять действительность, – Татьяна посмотрела на свои подрагивающие руки. – Действительность, – вновь пронеслось у нее в голове. – А что у меня за де��ствительность? Моя дочь умерла, мой муж убит, я жду ребенка. Вот и вся моя действительность. О Боже, неужели нельзя все изменить? Ну, ведь еще вчера, я уверена, что вчера еще, несмотря ни на что, можно было что-то изменить! А сегодня уже поздно. Я никогда больше не смогу поговорить с ним, никогда больше не смогу позвонить ему! А еще вчера могла и много раз подряд, но только почему-то не делала этого. А ведь он был в больнице, но ничего не сказал мне! Берег мои нервы? И почему он решил не разводиться со мною? Из-за Аллы? Да, скорее всего из-за нее. Ведь она тоже беременна! Как он мог, – Татьяной вдруг овладела ярость, – когда я еще могла бы вернуться к нему!


Когда наша дочь умерла! Как он мог! Предатель! – она с отвращением отмахнулась, словно от невидимой мухи. – Дорого, должно быть, мне обойдется этот ребенок. И как он посмел оставить меня наедине с этой тварью?!» – Я не дам ей ни копейки! – заревела вдруг Татьяна, и снова ей показалось, что она увидела мужа. В коричневом пальто, полы которого раздувал ветер, без шапки и шарфа, он стоял у самого края тротуара и тусклым взглядом смотрел прямо перед собой. – Остановите машину, немедленно! – крикнула Татьяна. Когда водитель исполнил ее приказ, Татьяна выскочила на улицу и стала искать взглядом человека, так похожего на ее мужа. Но безуспешно. – Показалось, мне опять показалось, – Татьяна села в машину. – Поехали. Теперь уже без остановок. Долго еще? – Минут десять, я надеюсь, если пробок не будет, – ответил водитель. «Нужно простить его. Хорошо ли я сделаю, если прощу его? – Татьяна опустила взгляд на свои руки, решив больше не смотреть на улицу. – Нет, нужно его простить. Проявить милосердие. Простить и понять. Но понять – еще сложнее. Потому что простить – это значит не вдаваться в подробности, не анализировать ничего, а просто сказать, что я его прощаю. Но вот понять?! Нет, невозможно его понять. И я никогда его не понимала. Это был сумасшедший, отрекшийся от Бога, потому что полюбить такую как я, мог только человек, который не любит Бога. Он поставил меня превыше всего. А ее, эту жалкую Аллу, просто пригрел и пожалел. Ах, какая она жалкая! И особенно теперь, когда Саши не стало. Она теперь как подкидыш беспомощна и только ждет приговора. И я оглашу его, но не теперь. Я подожду, пока смогу простить Сашу. А потом – не знаю, сколько времени на это может уйти, – потом попытаюсь понять его. И тогда еще раз прощу, но уже по-настоящему. Нет, не только потому, что он убит, я буду слезы лить завтра, когда приду к нему проститься. Я буду плакать из жалости к себе,


потому что нет на свете теперь человека, которого мне было бы жаль больше, чем себя. И эту тоску, этот болезненный испуг, которым теперь переполнено мое сердце, оплакивать буду. И глядя на него, на его безжизненное лицо, буду воскрешать свою память каждой его черточкой. Возможно, ему только и не доставало в этой жизни – смерти. Возможно, он этого хотел. Его положат в гроб, засыплют землею, а потом его тело начнет разлагаться. Но ему не будет больно. Ему теперь уже никогда не будет больно. И я должна суметь простить ему это, потому что мне – будет больно, и еще долго. Машина въехала на территорию клиники и остановилась у входа. Охранник открыл дверцу Татьяны и помог ей выйти. – Вас можно сопроводить? – еле слышно спросил он. Татьяна ничего не сказала, но, согласно кивнув, направилась к больнице. Охранник пошел следом. ... На приеме у врача Татьяна немного отвлеклась от мыслей, которые навалились на нее в машине. Доктор – мужчина лет пятидесяти – осмотрел ее и с улыбкой объявил, что с малышом все в порядке, и даже отметил, что Татьяна будет отличной мамой, потому что хорошо следит за собой. – Это вы меня так успокоить хотите? Я очень утомлена, неужели не заметно? – спросила Татьяна. – Легкая утомленность есть, но, поверьте, при вашем токсикозе вы отлично выглядите. – Скажите, доктор, от того, что я много плачу, ребенку сильно плохо? Я хочу сказать… он все, что у меня осталось, и я волнуюсь, но не могу не плакать теперь. Не расспрашивайте меня ни о чем, просто ответьте. –Ну, в жизни бывают разные моменты… И плохие тоже. Не важно, будете ли вы плакать или смеяться. Не важно, плохое у вас настроение или хорошее. На самом деле важна лишь генетика, по крайней мере, на ближайшие сотни лет. Потом ее, конечно, серьезно подпортит экология и разрушающая сила эволюции… Но это потом. А у вас – генетика отличная.


Помните, вы сами говорили, что никогда серьезно не болели. У вас хороший иммунитет, и бояться вам нечего. Главное, постарайтесь вести себя спокойней, не впадайте в крайности. Соблюдайте режим. Но если хочется плакать, – плачьте, не сдерживайтесь. Сдерживание эмоций иногда более негативно отражается на организме. – Я не хочу жить, – прошептала Татьяна и опустила голову. – А вот это неправильно. У вас же, ребенок внутри. Вы за него не вправе решать – жить ему или умереть. Он настроен на жизнь и уверяю вас, расстраивается, когда вы вот так размышляете. – Но я, действительно, не хочу жить. Поймите, что говоря вам это, я знаю, что ничего не смогу сделать со своей жизнью. Я обречена жить дальше. Но мне важно, чтобы вы понимали, что я не хочу больше жить. – А чего же вы ждете от смерти? Забвения? Чего вы хотите добиться? – Скорее избавиться. От себя. Я устала от себя, от своего тела. Я знаю, что довольно красивая молодая женщина, к тому же богатая, но я больше не хочу думать, не могу дышать. Мне не нравится ходить. И вкусная еда не доставляет мне удовольствия. Я запуталась, как в серой липкой паутине, – тоскливо проговорила Татьяна. Доктор вопросительно посмотрел на нее. – Найдите смысл в жизни! Перестаньте проявлять слабость! Если вам надоела вкусная еда, станьте вегетарианкой, только не сейчас, а после родов, чтобы не травмировать организм на этой стадии беременности. Откройте фонд помощи детям, уйдите в монастырь, наконец! Но ничего с собой не делайте. Это большой грех! – Я хочу темноты. – А вы никогда не пробовали задуматься над тем, чего от вас хочет Он? – доктор ткнул указательным пальцем куда-то в потолок. – Кто он? Бог?


– Именно. Он, между прочим, на вас рассчитывает и уповает на вашу любовь к Нему. Своими слезами вы причиняете Ему боль. Он хочет от вас любви, ваша любовь очень важна Ему. – Пока я вижу только, что Он хочет, чтобы я мучилась и страдала. И я знаю, за что, но только для чего мне все это? Я согласна на темноту. Мне не нужен свет, свет причиняет боль. А темнота – это безликость и глухая смиренность. Уж лучше миллионы лет ждать в темноте, чем еще пятьдесят лет делать над собою усилия, чтобы выдохнуть и не забыть вдохнуть. – Моя милая, – доктор вздохнул и, отвернувшись от Татьяны, достал из кармана своего белоснежного халата платок и вытер вспотевший лоб. Затем повернулся и продолжил, уже более серьезным тоном: – Я бы порекомендовал вам завтра, как проснетесь, съездить в храм. Это первое. Пожалуй, я могу также порекомендовать вам хорошего психотерапевта, – последнюю фразу он проговорил мягко, чтобы не раздражать Татьяну. – Простите доктор, я, кажется, много лишнего вам сказала. Не знаю уж, что на меня нашло, – на пересохших губах Татьяны появилась вымученная улыбка, – я поеду. В храм – это вы хорошо придумали. Обещаю, что завтра же пойду туда. А вот на счет психотерапевта – это лишнее. – Я так и думал, просто решил предложить – на всякий случай. Ну, я вижу, вы уже улыбаетесь, а значит, это всего лишь нервы, – тоже улыбнулся доктор, хотя и напряженно. – Вот отдохнете и через пару дней приезжайте ко мне на прием. Посмотрим, как ребеночек, и с вами еще поговорим. У нас с вами, как ни странно, много общего, поверьте. Я знаю, о чем говорю… – он немного помолчал, потом подошел к Татьяне ближе и слегка приподнял рукав своего халата. На запястье левой руки доктора Татьяна увидела характерный шрам. – Это мой секрет. Как видите, я вам доверяю. Взамен на ваше доверие ко

мне.

А

теперь

пообещайте,

непростительные ошибки.

что

не

станете

повторять

чужие


– Я… – у Татьяны перехватило дыхание, – обещаю. – Человек может быть слишком слаб, чтобы противостоять трудностям, но если бы он только мог знать, как красива и совершенна его душа! – Неужели после всего, что у меня в жизни было, моя душа не стала черной? – с неожиданной надеждой в голосе спросила Татьяна. – Конечно, нет. Вы сильная, и со всем справитесь. А теперь улыбнитесь. Вот, уже намного лучше. Помните про душу. И вот, еще я написал вам, – он протянул рецепт, – кое-какие настои трав, попейте – это успокоит вас. – Обязательно. – Тогда я жду вас у себя, скажем, в понедельник, как вам такая идея? – Хорошо, я приеду. – Но если что, в любое время дня и ночи я в вашем распоряжении. И помните – вы в ответе за вашего ребенка, и он, кстати сказать, совершенно не хочет в темноту. – Я пойду, доктор. – Да, моя милая, я вас провожу. ... Было раннее утро. Лиза открыла глаза и осмотрела комнату, в которой последние несколько месяцев она коротала свою жизнь, зашедшую, по ее мнению, в тупик. «Нужно отсюда выбираться, и немедленно», – Лиза поднялась и подошла к окну. Во дворе все было по-прежнему – все те же сугробы, все те же голые деревья. – Все бы теперь отдала за то, чтобы увидеть море и песок! Не могу больше смотреть на этот снег! – проговорила Лиза с нарастающей досадой. Шея после сна на неудобной кровати ныла. Лиза обхватила шею и стала слегка массировать. В этот момент она увидела, как через двор пролетела довольна большая, похожая на ворона, птица и села на ветку


дерева, которое росло прямо напротив окна. Лиза с любопытством принялась рассматривать птицу. Крылья у нее были темно синего цвета с черноватым отливом, а клюв, в сравнении с массивной головой, казался очень тонким. Птица спокойно сидела на ветке и чистила свои перья, не обращая никакого внимания на то, что ее так пристально разглядывают. Но какой-то момент она вдруг перестала чиститься и повернула голову в сторону Лизы. Они какое-то время смотрели друг на друга, по крайней мере, Лизе так казалось. В этот момент ей стало очень грустно оттого, что птица, пожалуй, единственное теперь живое существо на всем свете, которое ее ни за что не осуждает. – Если бы ты умела слушать, я бы все тебе рассказала. А еще лучше, поменялись бы мы телами, и я стала бы птицей, а ты – мною, – заговорила Лиза. – Хотя, ты бы вряд ли согласилась, – добавила она, – у меня, понимаешь, щекотливая ситуация. Я теперь как человек, который вдруг проснулся утром, и не знает, где он. Кровать не его, шторы на окнах неизвестно кто повесил, вид из окна ему не знаком, и никого вокруг нет, кто бы смог подсказать, что ему делать. Может быть, ты подскажешь? Что? – Лиза сделала вид, что прислушивается к птице, будто та что-то ей ответила. – Что? Ты говоришь, что нужно больше решительности? Что я совсем обленилась и всего боюсь? Ты права. Лени прибавилось, но это от страхов, которые внутри меня. Что? Говоришь, я ребенок и поэтому мне все простят? Ну, не такой уж я ребенок! Мне же не семь лет. Хотя, ты и здесь права: для своего отца я навсегда останусь ребенком. Не говори мне, не напоминай мне про мать, прошу тебя, не надо! Конечно, твоя мама тоже тебя бросила, но ты птица, а я – человек! Близкие люди друг друга не бросают. Спорить и пререкаться со мною – бесполезное дело! Поэтому лучше скажи, а что, если я прямо сегодня поеду к отцу и все ему расскажу? Приеду в город, позвоню с любого телефона и скажу, что я жива! Ну, придумаю, что меня схватили, что Жук спрятал меня, и я только что освободилась и ничего толком не помню.


Спихну все на Жука. Что? А как же Алла? Вряд ли она все рассказала. Наверное, сидит теперь, ногти грызет от ужаса и не знает, что делать. Ситуацией она больше не владеет, и ей остается только ждать. Отцу она ничего рассказывать не будет, иначе он ее тут же выкинет на улицу. Матери, тем более, ничего не расскажет. Значит, выходит, что мне нужно встретиться с Аллой и сказать ей, чтобы она держала язык за зубами, а я все сама решу. Ты права, а вдруг она не захочет молчать? Начнет меня шантажировать? Вдруг ей уже нечего терять?! Тогда придется ее убить, и ты мне в этом поможешь. Как? Ты глупа или тебе мозги отморозило? Выклюй ей глаза, и дело с концом. Ладно, ладно, я этого не говорила. Придется мне самой ее убить. Ну хорошо, хватит, этого я тоже не говорила… Неужели я действительно схожу с ума?! – закричала вдруг Лиза и открыла окно. Птица вздрогнула и, оттолкнувшись от ветки, почти бесшумно улетела. Морозный ветер приятно холодил Лизе горло. Она глубоко вдохнула. – Я еще не готова, чтобы ехать к отцу. Я еще ничего не знаю, не могу ничего придумать. У меня в голове каша! – Лиза со злостью ударила себя ладонью по лбу. – Нет, не сегодня. Сегодня я никуда не поеду. Отправлюсь в город завтра на рассвете. Неожиданно Лиза застыла на мгновение, лицо ее побледнело, и даже во всем ее внешнем виде будто что-то поменялось. Она как-то сразу повзрослела. Лиза с трудом дошла до кровати, легла и укрылась одеялом. Ее зазнобило. Не было сил даже дышать, но она себя заставляла. ... Лиза пришла в себя не сразу. Даже открыть глаза ей казалось неимоверно сложным делом. Но через какое-то время она все же выполнила эту трудную задачу и постаралась сконцентрировать взгляд

на стуле,

стоявшем рядом с кроватью. Затем Лиза попыталась припомнить, как она заснула, но у нее ничего не получилось. Рук и ног Лиза не чувствовала – они словно онемели.


Полежав еще некоторое время, Лиза, наконец, смогла пошевелить конечностями и решила попробовать встать. Приподнявшись на руках, она прежде всего села, прислонившись спиной к изголовью кровати. Посидела, отдохнула. Затем, опершись о стул, поднялась на ноги. Но долго не простояла – вновь накатившая слабость заставила ее вернуться на кровать. Но постепенно румянец оживил ее щеки, а взгляд стал более светлым. Из глаз неожиданно полились слезы. Лизе вдруг показалось, что она все потеряла и полностью выпала из жизни. И теперь, чтобы вернуться в эту жизнь, ей нужно, как минимум, доказать, что она жива!!! Но самое страшное, ей необходимо будет выполнить неукоснительное условие ее возврата: получить прощение от всех, кого она повергла в настоящий хаос. Нет, Лиза уже не казалась себе всемогущим кукловодом. Внезапно она поняла, что война, которую она затеяла, обернулась против нее. – Что же теперь со мною будет? – крутилось у Лизы в голове, – отец непременно сделает вид, что простил меня, но навсегда запомнит обиду. И любое потом неловкое слово с моей стороны может вызвать внутри него неуправляемую бурю эмоций, и каждый раз при этом отец будет вспоминать мой ужасный поступок, заслуживающий самого жестокого суда. Мать проклянет меня. Ну и что из того? Мне и так, без ее проклятия, было не сладко. Но ведь я пошла на это не по злобе, а оттого, что просто устала смотреть на страдающего отца. Мне было его жалко. Выходит, мой поступок был вызван жалостью? Лиза

еще

полежала,

и

только

после

того,

как

полностью

проанализировала происходящее с ней, решила, что нужно найти в себе силы, чтобы подняться и позавтракать. Лиза удивилась, когда посмотрела на часы. Была половина двенадцатого, и это означало, что она провела в постели больше трех часов. ...


Рано утром Татьяну Мезенцеву привезли в сопровождении все той же охраны в морг. Там ее встретил заранее прибывший Макеев. Он не имел права пока сообщать вдове о показаниях, которые дала вчера Алла Константиновна, хотя чисто по-человечески, ему хотелось рассказать Татьяне о том, что ее дочь жива. Однако приказ есть приказ: генерал Ларин решил, что

сначала

нужно

отыскать

Лизу

и

проверить

показания

Аллы

Константиновны, а до тех пор хорошенько подумать над тем, как сообщить Татьяне новости. «Иначе, – сказал Ларин, – бедная женщина может сойти с ума, а ведь она беременна, и поэтому мы должны позаботиться о том, чтобы не было эксцессов!» На первый взгляд вид у Татьяны был сегодня не особо испуганный. И следов горя на ее лице заметно не было. Когда к Татьяне подошел человек в белом халате – то ли санитар, то ли судмедэксперт – и с состраданием посмотрел на нее, та бесцеремонно уставилась на его бейджик. Заметив это, человек немного замешкался, ибо он ожидал увидеть вдову в слезных припадках, а встретил серьезную женщину, которая вела себя так, словно пришла на деловые переговоры. – Владимир Васильевич Тарасов, – прочла Татьяна. – Э-э, да. Это я. – Вы всегда здесь работали? – спросила она – лицо Тарасова показалось ей очень знакомым. – Э-э, ну, больше восьми лет. А, э-э… вам это важно? – Нет, мне показалось, что я… хотя, впрочем, нет, ничего. Куда мне идти? – Э-э, пройдемте за мною, – сказал Тарасов и пошел по коридору. Коридор был длинный и плохо освещенный. От этого стены, выкрашенные в бледно-зеленый цвет казались темно-синими. Каждый шаг отдавался в теле Татьяны болезненными, горячими толчками, словно она шла и на ходу глотала горячие картофелины. Но внешне она по-прежнему была


совершенно спокойна. Наконец Тарасов остановился перед дверью, повернулся к Татьяне и пристально посмотрел на нее. – Э-э, готовы? – тихо спросил он. – Готова, – спокойно ответила Татьяна. – Ох, не нравится мне такое спокойствие, – пробурчал Тарасов себе под нос, но Татьяна эти слова не расслышала. Первым в комнату вошел Тарасов, за ним Татьяна, а следом еще несколько человек, в том числе и Макеев. Посреди комнаты стоял стол, на котором лежал труп, покрытый белой простыней. Татьяна остановилась и уставилась как загипнотизированная на стол. – Э-э, подойдите, пожалуйста, – попросил ее Тарасов. Но Татьяна не слышала его – она стояла возле двери, словно боясь переступить через невидимую черту на полу, за которой могло произойти нечто страшное и бесповоротное. – Не могли бы вы подойти, – настойчиво повторил Тарасов. – Можно я отсюда посмотрю? – Это не совсем правильно, вы ничего так не увидите. Прошу вас, подойдите. Может, вам помочь? – Нет, я не пойду. Поднимите простыню, мне видно отсюда. – Э-э, ну, хорошо, – Тарасов откинул край простыни и открыл лицо Мезенцева. Татьяна секунду стояла и смотрела на безжизненное лицо мужа, а потом ощутила, как у нее начали холодеть руки, плечи, затем спина и голова. Ей стало невообразимо холодно. Татьяна сделала несколько шагов вперед, но все еще не решалась подойти к столу ближе. Все вокруг нее сохраняли молчание. Еще вчера, нет, еще даже по дороге сюда ей хотелось увидеть тело мужа и вот теперь, увидев его, она впала в полное оцепенение. – Это он, – подтвердила она и добавила: – Какой он бледный... – И тут же осеклась.


Татьяна вдруг вся словно сгорбилась. Лицо ее побелело, и на нем отразился безысходный ужас. Она оглядела всех, будто прося прощения, а затем подбежала к трупу, обхватила руками его голову и зарыдала на его груди. Сквозь ее всхлипывания можно было разобрать некоторые слова – Татьяна просила прощения и повторяла, что если бы она так не любила свою жизнь, все сложилось бы иначе. Наконец Тарасов подошел к ней. – Э-э, позвольте, я вам помогу. Вам пора… – Как же я могу уйти, он ведь не простил меня! – продолжала плакать Татьяна, не обращая внимания на Тарасова. – Прошу вас, Татьяна, нам пора, – приблизился Макеев, и взял ее за локоть, – мы должны ехать. – Я побуду здесь. Только не уходите, поймите, я не могу его оставить, но одной мне здесь страшно. Это так жутко – сознавать, что мне страшно рядом со своим любимым мужем! Можно, можно я еще немного побуду здесь? – она умоляюще обвела всех присутствующих взглядом. Макеев, помедлив секунду, и все же согласно кивнул. Татьяна пробыла в морге больше часа. А затем, как только вышла и села в машину, скомандовала водителю, чтобы тот ехал в подмосковное село Ромашково. При тамошней церкви жил некий старец Макарий, батюшка, о котором Татьяна давно и много слышала от разных людей. ... Макарию было под восемьдесят, но выглядел он довольно хорошо. Был он седовлас, высок и худ, а черная ряса подчеркивала его рост и худобу. Передвигался он бодро, постоянно всем улыбался, однако во время молитвы становился серьезен, и улыбка сходила с его лица. Обитал Макарий в тесной комнатке, находившейся в пристройке к церкви. Из этих мест он практически никуда не отлучался, особенно – в последние годы, когда стал порой чувствовать легкое недомогание. Себя самого он называл Макаркой. Человек он был настолько простодушный, что при разговоре с ним хотелось рассказать не только то, что другим бы не рассказал, но и то, что и


себе самому приказал забыть. Татьяна думала, что все, о чем вспомнит – обязательно поведает старцу. Все, о чем болеет и ноет ее сердце. Она решительно шагала через дворик церкви, и ей казалось, что у нее не хватит сил, чтобы пережить эти последние секунды перед встречей с Макарием. Было чувство, что вот сейчас она потеряет сознание и упадет. Но как только Татьяна увидела Макария, и он светло улыбнулся ей, приветствуя, слабость немедленно отступила. У Татьяны будто открылось второе дыхание. Она молча протянула Макарию свои руки. Он взял ее холодные ладони в свои и спросил: – Тебе холодно, дитя? – Да, мне очень холодно. Мне… – на глазах у Татьяны появились слезы. – Ну, что ты? Что ты, дитя? Пойдем, пойдем ко мне в комнатку, комнатка у меня маленькая, но уютная. Пойдем, там и поговорим. Ты мне все расскажешь. Я тебя выслушаю, и мы поговорим. Пойдем. Макарий слегка приобнял ее. Татьяна прильнула к нему и тихо заплакала. Но эти слезы отличались от всех ее предыдущих слез. Это были слезы раскаяния. Жил Макарий очень скромно: небольшая кровать в углу, аккуратно застеленная темно-зеленым шерстяным покрывалом, напротив нее – единственный в комнатке стул, а чуть в стороне – старый комод, на котором были разложены листы, исписанные Макарием. Видимо, комод служил ему и письменным столом. В углу комнаты висели несколько икон, горела лампадка. Но особое внимание привлекал книжный шкаф. Он, хотя и был небольшого размера, вмещал в себя столько книг, что, казалось, вот-вот развалится, не выдержав тяжести. На единственном в комнате окне висели простенькие занавески и желтоватого оттенка тюль. Дневной свет, проникая через сетчатую ткань, становился теплым и словно матовым. Макарий помог Татьяне снять шубку и повесил ее на крючок, прибитый к стене у двери.


– Ну, проходи, не стесняйся. Садись, вот так. Макарий усадил Татьяну на стул и, повернувшись к иконам, перекрестился три раза и низко поклонился. Татьяна уже не плакала, она смотрела на старика и ждала, когда он начнет ее расспрашивать. Но Макарий повернулся к Татьяне, улыбнулся ей какой-то отцовской, как ей показалось, улыбкой и жестом попросил подойти. Татьяна послушалась. Они оба стояли теперь перед иконами. Макарий вдруг стал серьезным и даже немного прикрыл глаза. Татьяна смотрела то на него, то на иконы и была так зачарована происходящим, что не могла вымолвить не слова. Тишина в комнате была такой, что Татьяна слышала свое дыхание и дыхание Макария. Через минуту он открыл глаза и, не спуская взгляда с икон, опустился на колени. Татьяна безмолвно опустилась вслед за ним. Не поворачиваясь к Татьяне, Макарий тихо и спокойно проговорил: – Не волнуйся, дитя. Только слушай внимательно, что я буду говорить, и в мыслях своих будь чиста. Татьяна вздрогнула и посмотрела на иконы. От них как будто бы стало исходить тепло, и Татьяне даже показалось, что свет окутал ее и Макария. Она перекрестилась. – Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Господи, дай мне вполне предаться Твоей святой воле, – заговорил Макарий. – Господи, на всякий час этого дня во всем наставь и поддержи меня. Господи, какие бы я ни получал известия в течение этого дня, научи принять их со спокойною душою и с твердым убеждением, что на все есть Твоя святая воля. Господи, открой мне волю Твою святую для меня и окружающих меня. Сердце Татьяны наполнялось солнцем, она уже не плакала и, вслушиваясь в тихую и спокойную речь Макария, все больше погружалась в смысл произносимых им слов. Еще полчаса назад Татьяна думала, что будет плакать и рассказывать о своей судьбе. Думала, что назовет по именам и осудит всех, кто привнес


плохое в ее жизнь. Думала, что от этого ей станет легче. Но теперь, стоя на коленях перед иконами, она вдруг поняла, как мелочны были ее намерения, как непростительно низки и, главное, пагубны для ее души были населившие ее голову мысли! Макарий читал и по-прежнему смотрел только на иконы, и во взгляде его было столько любви, что хватило бы ее на множество несчастных и потерянных душ. – Господи, благодарю Тебя за все, что со мною будет, ибо твердо верую, что любящим Тебя все содействует ко благу. Господи, благослови все мои выхождения и вхождения, деяния дел, слова и помышления, удостой меня всегда радостно прославлять, воспевать и благословлять Тебя, ибо Ты благословен еси во веки веков. Аминь. Макарий снова перекрестился и поклонился до пола. Татьяна сделала то же самое. Потом старец поднялся и помог подняться Татьяне. На его лице опять засияла улыбка. – Садись. Хочешь чаю? Горячего! – бодро спросил Макарий. Татьяна отказалась. – На каком сроке? – спросил он, указывая на ее живот. – На пятом месяце. – Ну, дай Бог. Ну, – он присел напротив Татьяны на край кровати, – легче тебе стало? – Да, мне действительно стало легче. Удивительно. – Не удивляйся. Молитва к жизни даже слепых возвращает, тех, кто потерялся и не видит уже более свет, а только тьму вокруг себя. Они рано отчаиваются, ожидая перемен к лучшему, и считают, что дьявол, который вверг их в пороки низкие, силен, но забывают, что Бог во много сильнее его. И во власти его вернуть к свету душу, и сделать ее еще блаженнее, чем прежде она была. Важно не унывать и искать сил в себе для покаяния. Ибо для покаяния дверь всегда открыта. Таково человеколюбие Божие.


Макарий замолчал. Татьяна не знала, с чего начать, но понимала, что замолчал он намеренно, чтобы она теперь сказала то, что давно собиралась сказать. Но вместо того, чтобы судить свою судьбу, с губ Татьяны сорвалось совсем другое: – Мой муж умер на днях. Он был убит. А ранее, незадолго до того, дочь умерла, – Татьяна опустила глаза. – Дочь звали Лизой, она совсем молоденькая была и такая красавица. Вы бы видели, какая красавица она была. Словно точеная. – Понимаю твое горе. И не буду убеждать тебя позабыть о своей печали. Но послушай. Лишившись своего мужа, ты теперь находишься под опекой ангелов-хранителей своих, ибо сам Бог теперь, когда ты стала вдовой, следит за тобою и будет помогать во всем добром, что ты несешь. Когда ты жила с мужем своим, то он отвечал за тебя, но теперь, после смерти его, смерти мученика – потому что убиен был – вместо него у тебя теперь Бог, который и прежде хранил тебя, а сейчас еще боле будет заботиться о тебе. Постарайся поверить, что смерть твоего мужа – не смерть, а всего лишь переселение из худшего в лучшее. С земли – на небо. От нас, смертных людей, – к высшим существам. Ангелам и к нашему Владыке. Там ему уже ничего не нужно опасаться или бояться. Там нет слез, нет боли. Потому ты должна

ровно

настолько,

насколько

плачешь

о

нем,

постараться

возрадоваться тому, как хорошо ему там, на небе, в совершенном мире. Пока боль твоя, дитя, не улеглась, тебе сложно будет понять, что вдовство – это не наказание. Это – венец. Сам Бог говорил к иудеям, что если потянете руки свои ко мне, отвращу очи мои от вас, а если умножите моления, не услышу вас, ибо руки ваши исполнены кровью. И этим человекоубийцам он обещает, что если они оправдают вдовицу, и она заступится за них, то он простит их, и грехи их багряные выбелит. Вот какую силу ты имеешь теперь перед Богом! А что с дочкой твоей случилось? – Это долгая история, и здесь я, вероятно, грешна еще сильнее. Потому что не любила я ее никогда. Мужа любила, а ее нет. Она для меня как


чужая всегда была. Вам это странно слышать, наверное. Мы с ней и не общались почти, поэтому на похоронах ее я и не плакала особенно. Зато по мужу… А дочь моя пропала. Тело так и не нашли, похоронили пустой гроб с ее любимыми вещами, – голос у Татьяны дрожал. Признаваться в своей нелюбви к дочери ей было безумно стыдно и тяжело, и наоборот – слова о любви к мужу согревали ее изнутри. – А искали ее? Возможно, она жива, дитя. Многие теряются – уходят из дому и не возвращаются, потому что не могут найти обратной дороги. Я знаю такие истории. – Поиски вели, но так ничего и не стало известно. – Почему ты, дитя, так стесняешься признаться в любви к своей дочери? И отрекаешься от этой любви? Почему ты не можешь признаться себе, что ты истинно нежная и чадолюбивая мать. Возможно, ты не уступала слабостям дочери, не давала ей лишней ласки, но была сильна, и в любой момент, обратись она к тебе за помощью, ты, как волчица щенка в зубах, вынесла бы ее из огня. А иная, опекающая своего ребенка, в сложную для него минуту испугается и отречется от него. Разве не так, как я сказал? – спросил Макарий и еще шире улыбнулся. Татьяна вспыхнула. А ведь она, действительно, часто ждала звонка дочери. И позвони ей Лиза, она бы все бросила и прилетела к ней. Татьяну сильно ранило то, что Лиза ненавидела ее, и она, словно назло себе и дочери, старалась быть именно такой, какой была в представлении Лизы. И никто не знал о том, что на шее у Татьяны всегда – и теперь тоже – висел маленький золотой медальон, внутри которого была фотография ее дочки. Татьяна зажала медальон в руке, и слезы потекли по ее щекам. – Веруй! И не бойся своих злых поступков и ошибок, которые совершила, ибо показав свою силу во зле, теперь вдвойне покажешь ее в добре, чтобы искупить грехи свои перед Богом за все плохое, что сотворила. Вот ты теперь плачешь, а ангелы улыбаются, глядя на тебя, ибо самые чистые слезы – это слезы раскаянья. А если же судьбой тебе уготовано столько


испытаний пройти, то тоже радуйся – ибо через боль свою ближе к Богу станешь. Окружающие тебя могут теперь судить, но ты прощай их и не позволяй погаснуть в душе твоей любви к Богу, ибо любовь к Богу есть самая сильная любовь у человека. Татьяна упала на колени перед Макарием и, продолжая плакать, начала целовать ему руки. – Ну что ты дитя, что ты. Поднимись, прошу тебя. Не ты должна стоять передо мной на коленях, а я перед тобой! Потому что ты столько вынесла, сколько не многим дано за всю их жизнь испытать. С этими словами он поднял Татьяну с колен. – Пойдем в церковь, помолимся вместе – за мужа твоего и за дочь, – предложил Макарий. Татьяна улыбнулась и, вытирая слезы, смущенно призналась: – Я не знаю молитв. – Своими словами можешь молиться. Главное, чтобы душа этого хотела. – А могу ли я ездить к вам и слушать вас? Могу я видеть вас чаще? Мне кажется, что когда я на вас смотрю, душа моя очищается от скверны. Мне теперь без вас никуда. Макарий кивнул: – Конечно, дитя. Приезжай, как надобность такая будет. ... От пристройки, где жил Макарий, до церкви было не больше тридцати шагов, но пока они шли, многие подходили к старику и, низко кланяясь, просили благословить их. Со всеми Макарий был ласков и приветлив. Сказал, что теперь идет молиться, а потом готов с каждым по очереди поговорить столько, сколько им нужно будет. ... Помолившись, Татьяна попрощалась с Макарием, вышла из церкви и направилась к машине. У церковного забора она увидела нищенку.


– Милая, не подашь мне немного денег, храни тебя Бог, – обратилась нищенка к Татьяне немного хриплым, но довольно мелодичным голосом. На вид ей было лет за шестьдесят. На ней была черная широкая и длинная юбка – ее края запорошило снегом; сверху на нищенке был тулуп, глядя на который, можно было сразу догадаться, что он с мужского плеча; на голове – платок, из-под него выбилось несколько седых волосков. Лицо нищенки было худым, со впалыми щеками. Татьяна остановилась, достала из сумочки кошелек, вынула сто долларов и протянула женщине. Та взяла купюру, посмотрела на нее и протянула обратно Татьяне. – Спасибо милая, храни тебя Бог, но мне столько не надо. Мне бы на хлеб да молоко, да мужу моему покойному цветов на могилку купить, а на большее я и не прошу. – А сколько тебе нужно? – смутилась Татьяна, ей отчего-то стало стыдно. – Я дам, сколько скажешь. Вот, – она снова достала кошелек и вынула все деньги, – сколько?

– Татьяна задыхалась от волнения, так

тронули ее слова нищенки. – Не обижайся на меня, мне тоже горе выпало, я сама на днях мужа хоронить буду. – Несчастная ты женщина, – проговорила нищенка. – Бедная, но Бог любит бедных, он поможет. Он успокоит сердце твое. – А твое сердце он успокоил? – спросила Татьяна и пронзительно посмотрела в глаза нищенки. И заметила, как у той, лишь на миг, блеснули слезы. – Я не этого у него прошу. Пока я прошу прощения. Вот уже четыре года я сюда хожу и прошу. А как простит он меня – так я и успокоюсь, и ходить сюда не стану. Только по праздникам, да по выходным. И милостыню просить не буду. А теперь вот прошу, потому что жить не на что. – Послушай, давай, я помогу тебе. Я могу, например, каждый месяц давать тебе денег – столько, сколько скажешь, не больше. Только не


обижайся, мне очень нужно помочь тебе теперь. Я ведь тоже прощения у него прошу. – Спасибо тебе, милая, но я сполна хочу выстрадать свою судьбу. Когда хорошо, то про Бога и забыть можно, а когда плохо – помнишь про него каждую секунду. И просишь тогда и даже молишься по-другому. Мне отсюда пока никак нельзя. Здесь мне легче дышится, и соблазнов никаких нет. Порой сложно бывает сдержаться за воротами этими, – нищенка кивнула в сторону церкви, – то злое что подумаешь, то позавидуешь кому… А тут только хорошие мысли в голову приходят, нет в них дурного. Так лучше я здесь пока буду, а потом – как Бог даст. – А дети? Есть у тебя дети? Я могла бы помогать им, если тебе помощь не нужна. – Была дочь, но я ее тоже похоронила – давно уже. Умерла от… – нищенка запнулась, видимо, решив не говорить о дочери. – Одна я совсем на земле, потому Бог меня так и любит. Татьяна вздрогнула, подумав о том, что их судьбы по странному трагическому совпадению очень схожи. И ей жутко захотелось спросить у женщины – где же, в чем проявляется любовь Бога, если она вот так сидит здесь у церковных ворот и просит милостыню. – А любила ты свою дочь? – вместо этого спросила Татьяна. – Любила, милая. И она меня любила, только не знала об этом. – Она тебя обижала? – Разное было… и обижала тоже, но только по глупости. – А от обид любовь твоя не становилась меньше? – Да ведь любят не за хлеб с маслом. – Скажи, а теперь ты счастлива? С Богом – счастлива? – Татьяна не на шутку взволновалась, даже начала задыхаться. – Да тебе не плохо ли, милая? Может, присядешь на скамеечку, посидишь немного?


– Нет, я постою. Лучше ответь, если можешь. Теперь испытываешь ты счастье? Дал тебе Бог то, что ты просила? Нищенка не сразу ответила. Она поправила платок, аккуратно уложила под него выбившиеся волосы. Затем встала, повернулась к церкви, перекрестилась и поклонилась. Повернувшись снова к Татьяне, она сказала: – Главное, чего я всегда у него просила, – так это смирения. Я всего лишь человек. Я не смогу без его руководства. Ему всегда виднее, а мне остается только довериться его выбору. – Но вокруг вас есть люди, которые могут вам помочь и подсказать, что делать и как вылезти из… – Татьяна запнулась, пытаясь подобрать не слишком обидные слова, – из всех этих сложностей, которые у вас теперь. Человек тоже может помочь другому человеку изменить судьбу в лучшую сторону. – Разве может человек сравнивать себя с Богом? Мы ответственны за чистоту души, а он – за нашу судьбу. Ни к чему хорошему не приводит, когда люди считают, что могут все изменить, потому что, якобы, имеют на это право. А я говорю – не устаньте просить у Бога любви к нему! – И даже несмотря на то, что у вас нет теперь дочери и мужа? – Бог дал, Бог взял, – нищенка снова перекрестилась. – А мне теперь большего счастья, чем знать, что скоро Бога увижу, и не надо. –лицо нищенки озарилось искренней и действительно счастливой улыбкой. – Вот, – Татьяна вложила ей в руку сто рублей. – Спасибо, милая, храни тебя Господь, – сказала нищенка, перекрестилась и низко-низко поклонилась Татьяне. Та, ни слова больше не сказав, повернулась и пошла к машине. «Неужели, чтобы легче было, нужно все время рядом с церковью находиться? Чтобы она напоминала тебе о том, что Бог стоит над всем. Неужели и меня такая участь ждет, как эту нищенку, которая меня пожалела? – думала Татьяна. – А ведь она и вправду счастлива, раз не захотела все поменять в своей жизни. Что же это? Смирение? А что такое смирение?


Уничтожение собственного «я»? А может, это означает плыть по течению и подчиняться судьбе, принимая все ее удары безропотно? Она и не ропщет, да. Что же она за человек такой? И денег не взяла… Живет впроголодь и уже четыре года приходит к церкви и милостыню просит. А как она смотрела на меня! Сколько же в ней, как Макарий говорил, человеколюбия! И даже находясь в таком поло��ении, она жалела меня. Не я ее, а она меня! Сколько же пережить надо, чтобы вот так научиться, по-настоящему искренно жалеть других? Ведь далеко не каждый так сможет. Да хотя бы один из десяти тысяч смог – и уже хорошо. А ведь она права во всем! Ведь не она стала задавать мне вопросы, а я ей. Потому что мне нужно было услышать ее мнение, а ей мое мнение не важно. Удивительная женщина! Нужно непременно, непременно расспросить о ней в следующий раз у Макария». ... Лиза и не заметила, как наступили сумерки. Она успела приготовить обед, принять душ и написать несколько строчек письма, которое решила прежде отправить отцу, а потом уже приехать самой. В письме Лиза задумала рассказать все, что случилось. Она не собиралась больше обвинять Аллу Константиновну и тем более, мать. Лиза хотела просто заслужить прощение отца, и ради этого она была готова промолчать о своей извечной ненависти к ней. Не говорить в этот раз ничего дурного в ее адрес. Сделать вид, что и не было такой женщины. Сейчас Лиза была более уверена – не то, что утром – в том, что отец простит ей все. Она даже предвкушала его объятия, слезы и бесчисленные подарки, которыми отец, наверняка, завалит ее на радостях. Неожиданный

лай,

обычно

молчаливых

и

немногочисленных

соседских собак, привлек внимание Лизы. «Может, животное какое увидели – белку, например, – вот и лают», – подумала Лиза. Но через минуту громко заскрипела калитка, и Лиза, вздрогнув, встала и подошла к окну, чтобы посмотреть во двор. Ей показалось, что она увидела что-то черное, – похожее на человека, который быстро скрылся за кустами.


Кусты были под снегом и походили на большие сугробы с торчащими из них ветками. Лиза решила, что нужно сходить и посмотреть – почудилось ей или и вправду кто-то пришел. «Может, Алла? – предположила Лиза. – Или я окончательно сошла с ума». Она наспех накинула куртку, быстро обулась и вышла во двор. Собаки больше не лаяли. На улице теперь было привычно тихо. Лиза прошла на середину двора к кустам. С каждым шагом ей становилось не по себе. Она с мучительным беспокойством вслушивалась в тишину. Вот хрустнула ветка, вот она наступила на ледышку, которая с хрустом рассыпалась, а вот порыв ветра поднял снежную пыль… Лиза остановилась напротив кустов и не могла пошевельнуться. Она боялась и страшно мучилась от своей нерешительности. Наконец она резко забежала за кусты и даже взвизгнула для смелости. За кустами никого не было. Лиза повернулась к дому, и тут только заметила нечто большое и черное, лежащее на снегу чуть в стороне. До этого взгляд Лизы был прикован к кустам, поэтому она и не увидела, что во дворе что-то лежит. «Кто-то это обронил», – подумала Лиза, и от этой мысли ей стало по-настоящему страшно. Безлюдный двор, в большинстве своем пустые, заколоченные на зиму, дома вокруг… И тем не менее кто-то здесь только что побывал. – Кто там? – вполголоса окликнула Лиза. Но никто не ответил ей. Тогда она крикнула громче, но с тем же результатом. Лиза тревожно озиралась, но ее взгляд как магнитом притягивало к темному пятну на снегу. В какой-то момент она, наконец, переборола страх и решилась подойти к предмету. Им оказался черный платок. Когда Лиза нагнулась, чтобы получше разглядеть его, она неожиданно услышала позади скрип снега под тяжелыми шагами. Лиза выпрямилась и, не поворачиваясь, скосила глаза влево. Там стояла женщина. Старая, одетая в монашеское одеяние. Страх сковал тело Лизы настолько, что она не могла


пошевельнуться. Она чувствовала себя словно заблудившийся путник в окружении стаи голодных волков. С минуту она пыталась решить, что ей делать, но мысли путались, а тело не слушалось. Наконец, Лиза подняла платок и заставила себя повернуться к монахине, которая все это время маленькими, еле заметными шажками подвигалась к ней все ближе. – Это вы обронили? – спросила Лиза и на миг подумала, что все это галлюцинация и что нет никакой монашки. Но тут старуха подала голос, и Лизе пришлось поверить в реальность происходящего. – Да, это мое, – сказала монахиня и протянула руку, чтобы забрать платок, – так близко она уже стояла. – А что вы тут делаете? – К тебе пришла, разве ты не ждала меня? – монахиня приблизилась почти вплотную к Лизе, и той даже пришлось сделать шаг назад. – Вас ко мне Алла прислала? – Нет, не она, она только показала. Я бы и раньше к тебе приехала, да только хотелось, чтобы снега побольше выпало, – голос у старухи был злым, а говорила она чуть нараспев, словно произносила заклинание. – К тому же пришлось долго водителя искать, который будет помалкивать и помогать мне следить за Аллой. А она тебя не часто навещала. – Так вы и раньше здесь были? – для чего-то спросила Лиза. – Была, и не один раз, только в дом не заходила. – А причем здесь Алла? – Она плохо поступила, что спрятала тебя здесь. Было нелегко тебя найти. А мне найти тебя очень важно было. – Да зачем я вам нужна?! – закричала Лиза, совсем обезумев от страха. – Мне тебе сказать нужно многое. Во-первых, грех на тебе большой! Сама знаешь. Столько людей себе подчинить хотела, а сама-то ничего не стоишь. Так, дура худющая! Ради такой, как ты, мужики с ума сходят и кончают жизнь в горе. Но тебе все нипочем – ты думаешь, что все можешь


изменить. Что все в твоей власти. Но ты ошиблась! Ошиблась!!! – громовым голосом прокричала монахиня и достала нож. Лиза развернулась и побежала, но не успела сделать и двух шагов, как, споткнувшись, упала. Старуха настигла ее и всадила нож в спину. Снег обжег щеку Лизы, она не могла пошевельнуться и пока не поняла даже, что произошло. Старуха потянулась было, чтобы вынуть нож из тела Лизы, но застыла и отдернула руку. Лиза услышала, как старуха быстро зашагала к калитке. На миг Лизе показалось, что к ней подошел отец... Он встал на колени перед дочерью – на его глазах блестели слезы – наклонился и прошептал ей на ухо: «Не бойся, доченька моя, моя маленькая принцесса, моя любимая девочка, мой ангел. Я с тобою. Возьми меня за руку, – он протянул ей ладонь, и Лиза крепко взялась за нее, – боль скоро утихнет». – И он посмотрел на нее с великой жалостью и любовью. – Прости меня, папа, – шептала Лиза и кашляла кровью, все сильнее сжимая ладонь отца. – Прости меня, папа… Папа, прости меня. Ты простишь меня? – она зажмурилась от боли, а когда открыла глаза, отца рядом не было. – Значит, не простил? – Лиза посмотрела на край темного, почти черного, неба. – Господи, прости… – выговорила Лиза свои последние слова. Поднявшийся ветер спешно, словно желая поскорее вернуть снежному покрову первозданную чистоту, начал заметать поземкой ее тело. ... Алла Константиновна посмотрела на почти пустую бутылку коньяка, закрыла глаза и тут же уснула. Спиртное помогло ей немного забыться. Весь следующий день Алла провела дома. Она бесцельно бродила по комнатам, иногда плакала, а иногда, прижавшись к стене, могла молча простоять минут пятнадцать, а может, и двадцать. Один раз Алла Константиновна достала из шкафа свое самое дорогое платье, которое ей сшил по заказу известный французский модельер. Она положила его на колени и гладила, точно маленькую живую зверушку;


гладила и приговаривала: «Никогда я тебя больше не надену... Там, куда меня отправят, платья не носят». Так же она говорила с мебелью – мол, никогда я уже не посижу на таком диване, нет там диванов, только матрацы с клопами. Вообще, со стороны могло показаться, что Алла Константиновна помешалась. Она могла даже позвонить охране и завести какой-нибудь странный разговор: – Ты, – говорила Алла охраннику, всхлипывая, – запомни меня такой, какой я была полгода назад. Обещаешь? Помни, что я – добрая и несчастная – погналась за всем и все потеряла. И уж лучше было с малым остаться, чем все потерять. Помни, что любовь полов – это самое страшное наказание! Такие звонки она делала несколько раз, и охранники уже начинали крутить пальцами у виска, терпеливо выслушивая весь этот бред. После подобных «бесед» Алла Константиновна ходила по комнате и громко кричала, что ненавидит, ненавидит всей душой! Но не говорила, кого. В конце концов, все это вылилось в пространный, полупьяный монолог. – Да ведь я совсем не такая, какой теперь меня все видят! Я не разрушительница! И никогда ей не была. Если признаться, так я всегда была простушкой, а моя суровость и злость мучили меня не меньше, чем других. Но ведь я так защищалась! – простонала Алла Константиновна. – Припоминаю я теперь, сколько пришлось мне вытерпеть, сколько смолчать пришлось. Скрывать любовь сложнее, чем за нее бороться. Да разве я могла что-либо изменить? Странный я человек, скажете, – и будете правы. Ведь сама знала, сама предвидела, что все может вот так именно обернуться. Так и получилось! Ненавижу ее! Ненавижу! Но я докажу всем вам! – она погрозила в пустоту пальцем. – Я покажу вам, на что я способна. Я, может быть, буду беспощадной как никогда, может, вы только этого и боитесь все! Так я это сделаю! Я прощу всех вас, и до смерти вам рабой буду. И жить с вами буду рядом, и напоминать о себе каждый день! И любить вас всех буду! А вы меня ненавидеть будете, и будете моей ненависти бояться, а у меня – только любовь будет! – торжествующе вскричала Алла Константиновна. – Д��брых и


чересчур услужливых людей всегда сложнее любить, их остается только ненавидеть. Так я и стану доброй и приветливой. Улыбаться буду! Ни слова против не скажу! И за это вы будете гнить в своей ненависти ко мне, а сказать ничего не сможете, потому что я вас буду любить! Но в любви моей будет столько горя, что ваша душа не выдержит однажды и прорвется наружу и вот тогда я и увижу вас настоящих! Выслушаю вашу ругань на меня, и в пояс! В пояс поклонюсь! И вам от этого вдвойне тошно станет! А я заплачу, упиваясь своим превосходством, – вы поначалу даже жалеть меня сможете! Но только поначалу, а потом и эта жалость перерастет в настоящее чувство ненависти. Я стану наростом на вашем теле, который вы не сможете содрать, потому что будете бояться захлебнуться своей же кровью! ... Выдохшись, Алла Константиновна выпила еще коньяка и снова заснула. Но ненадолго – ее разбудил звонок охранника. – Алла Константиновна, тут к вам, э-э... монашка... Вернее, она не совсем к вам… Она говорит, что милостыню, вроде, собирает. Она здесь уже много дней ходит. Попросила, чтобы я вам позвонил и сказал. Говорит, что… –

Пусть

проходит,

разрешила,

подумав

секунду,

Алла

Константиновна и с трудом, даже не с первого раза, поднялась, чтобы пойти встретить необычную гостью. Приход монахини оказал на нее странное влияние. Сразу, как только та вошла и закрыла за собой дверь, Алла Константиновна рухнула перед монахиней на колени и разрыдалась. – Простите меня! Неужели нет мне прощения?! Бог ведь всех любит! Пусть простит меня, пусть простит! Монахиня пристально в нее вглядывалась. Ее сильно трясло от холода, ведь ей понадобилось много времени, чтобы разговорить

охранника и

получить нужную информацию. За это время старухе некоторые прохожие даже подавали милостыню, и монахиня охотно брала...


Алла Константиновна продолжала рыдать и походила в своей истерике на сумасшедшую. –Я знаю, что много грешила, так пусть Он простит! – кричала она. – Он добрый, он должен простить! Я в церковь пойду! Я молиться буду! – Одного раза мало будет, – проговорила, наконец, монахиня, потирая замерзшие руки. – А я не один – я каждый день, каждый день буду ходить! – взмолилась Алла Константиновна. Она посмотрела на монахиню и вдруг перестала плакать. – Я тут мимо твоего дома проходила, да и захотелось мне зайти к тебе, погреться. Удивлена? – Удивлена. – Не каждый день такие гости к тебе являются? – Не каждый. – Так что же ты в дом меня не приглашаешь? Да поднимись с колен, поднимись, я хочу посмотреть в твои глаза, а спектакль мне этот ни к чему. Алла Константиновна поднялась и встала напротив старухи. – Ты пьяна! – сморщилась та брезгливо. – Да, я выпила, простите меня. Но этому есть объяснение, к тому же я не могла предвидеть, что вы придете. Постойте! Вы же вот шли, шли и решили ко мне зайти! Так это Бог вас ко мне и направил – как знамение, что простит меня! – засияла вдруг Алла Константиновна. – Так я теперь вас накормлю. А знаете, что? Вы оставайтесь у меня на ночь. А завтра мы с вами в вашу церковь поедем на целый день, я денег возьму, мы раздадим тем, кто попросит! – Тебе есть, что сказать мне? – Есть. – Так говори. – Боюсь я сильнее обычного. Душа моя не на месте. Ненависти во мне много, и избавиться от нее не могу. Может, мне тоже в монашки уйти? – Алла


Константиновна улыбнулась, а затем вдруг, покачнувшись, не удержала равновесия и мягко завалилась на пол. Старуха принялась ее поднимать. – Да разве любой может вот так сказать и сделать? Это не сиюминутная блажь. Давай-ка руку, я подняться тебе помогу. Вот так. Стой на ногах. Вот так. Я не много про тебя знаю, но и этого достаточно, чтобы пожалеть тебя и помочь душу твою спасти. Эк тебя развезло-то... Фу... Ну, чего ревешь? – Запуталась... – У-у-у, запуталась! Ты зачем Бога предаешь?! Зачем грешишь, не думая? Посмотри на себя! – Я ничего не понимаю. Вернее, я… Мне нужен совет, да? Правильно? Ваш совет? – Ступай-ка лучше спать, я провожу тебя. А то заговорилась я с тобою. Времени у меня мало, мне еще домой добраться нужно, – повелительно сказала монахиня. – А разговоры поутру продолжишь, но не со мною – с Ним. – С кем – с ним? – пьяным голосом спросила Алла Константиновна, в полусонном состоянии шагая по коридору. Монахиня, идя следом, не ответила. Когда Алла Константиновна дошла до своей комнаты и улеглась в постель, монахиня села на край кровати. – Вы – мой ангел, – промычала Алла Константиновна. Перед глазами у нее все плыло. – Устала я, ангелом быть нелегко, – вздохнула монахиня. – И я устала. Все мы устали! – с пьяным воодушевлением подхватила Алла Константиновна. – А знаете ли вы, как я вас люблю? – Сколько на земле грязи! И все проделки – от черного. О-о-о, Сатана знает слабости людей! Еще бы – ведь он сам их и придумывает! Разврат сплошной вокруг. Все гонятся за деньгами, души не жалея. Дети стали хуже взрослых, так что же из них вырастет? Нет запретов ни на что. Все дозволено! Разве об этом Бог говорил? Разве не был он против того, что


женщины делят себя с мужчинами? Против того, что подростки захватывают в рабство своих же родителей и становятся клопами на их теле? Разве не был он против того, что люди, не зная меры, брюхо свое набивают, превращая его в бочку с перебродившей отравой, разве

не был он против господства

сильных?! Монахиня посмотрела на Аллу Константиновну – та уже спала. – Сколько грязного на земле, сколько порочного! Люди, как микробы болезнями, заражают других своим грязным внутренним миром! Старуха поднялась, вышла в коридор и пошла по нему, заглядывая во все комнаты. Пару раз окликнула: «Есть кто?» Наконец она оказалась на кухне – именно ее она и искала. Осмотревшись, она увидела над столом для готовки висевшие на специальной полке ножи. Старуха подошла, взяла один. Примерилась, пару раз сделав движение сверху вниз, будто втыкает его кудато. Затем повесила нож обратно и взяла другой – поменьше, но с более тонким лезвием. – Прости меня, не для себя – для людей делаю, – прошептала монахиня и вышла из кухни… ... Когда старуха уходила, она попросила охранника не будить Аллу Константиновну, сославшись на то, что та, наконец, заснула и ей необходимо хорошо выспаться. – Матушка, – попросил охранник, – возьмите вот, поставьте свечечку за сыночка моего, Алексея, а то он у меня болеет часто, простывает, – он протянул монашке двести рублей. Та взяла и сказала: – А ты навары травяные делай. Травы от всего лечат. И иконку поставь к нему в изголовье кровати и крести на сон. – Спасибо, матушка. Ну, уж вы помолитесь... Раз уж пришли. Сам-то я редко в церковь, ну, вы понимаете, работа вот какая, так вы…


– У-у-у, – протянула осуждающе старуха. – И не стыдно тебе такое говорить? Не стыдно? – Стыдно, матушка, стыдно. Я ведь сам крещеный. Два раза на войне был, Бог меня спас. – Так иди к Нему, а не стой здесь, не прожигай жизнь свою, не то времени не останется совсем. Да не бойся, помолюсь я за тебя, – усиленно скрывая ненависть, проговорила старуха. – Спасибо, спасибо. – Ладно, пойду я. Мне домой теперь надо. Монахиня повернулась и побрела прочь. «Добрая женщина, – подумал охранник, – и так верит!» ... На исходе третьего часа ночи в номере Татьяны раздался телефонный звонок. Она вздрогнула и проснулась. Могла ли она представить или даже вообразить на секунду то, что должна была услышать сейчас! Такое происходило почти что с каждым – хотя бы один раз за всю жизнь. Когда гордость и моральные устои рушились после нескольких услышанных слов. Когда можно было немедленно впасть в состояние глубоко удивления, а следом начать захлебываться от восторга. И, безусловно, всегда найдется человек, который будет отрицать такое состояние и станет утверждать, что так случается далеко не с каждым, но в этот самый момент человек будет лгать самому себе, потому что жизнь – это самая интересная и неуправляемая материя, полная сюрпризов. – Татьяна, – раздалось в телефоне, – Это Макеев беспокоит. Извините за такой поздний звонок. Мне нужно вам сообщить очень хорошую новость. Вы слушаете меня? – Да, что за новость? – Я волнуюсь... Признаться, впервые такое сообщаю – я имею в виду такой случай, как у вас…


– Так что произошло? Не тяните! – Ваша дочь, Татьяна! Мы нашли вашу дочь! Она жива! Татьяна Николаевна, она жива, она в больнице! – Знаете, что! – закричала Татьяна, не понимая еще, что она только что услышала. – Вы надо мною издеваетесь? У вас что, так принято шутить? Тогда мне смешно, – она злобно, с горечью рассмеялась. – Постойте, Татьяна, остановитесь! Я вовсе не шучу, постойте! Мы нашли ее сегодня, ночью. Алла Константиновна во всем призналась, ваша дочь жива! Если хотите, я вышлю за вами машину. Татьяна молчала, как громом пораженная. Но недолго. Поняв, что это не шутка, она разрыдалась. – Господи, спасибо, спасибо! – плакала Татьяна. – Алло, – успокоилась она немного, – конечно, присылайте машину, я должна увидеть дочь, мне нужно это больше всего на свете! – Машина будет у вас через полчаса. – Хорошо, спасибо, спасибо, спасибо! Татьяна положила телефон, вскочила и начала собираться. Она хватала одни вещи, другие – и тут же отбрасывала их в сторону. Она не знала, что ей надеть. Хаотично бегая по номеру, она то плакала, то через мгновение почти что смеялась. Когда Татьяна пересекала в очередной раз гостиную, ей неожиданно бросился в глаза конверт с письмом от Аллы Константиновны, которое она так и не прочитала. Татьяна остановилась, взяла его в руки и развернула. Письмо оказалось небольшим. Татьяна быстро ознакомилась с его содержанием, а потом стала перечитывать более внимательно. Она немного побледнела, читая, а потом, отложив письмо в сторону, вспыхнула. – Боже мой, – проговорила Татьяна, – как же она его любила! И выходит, все это время мучилась? И эти наши вечные споры! Но теперь все наладится, и завтра же! Я завтра же ей позвоню и сама – сама скажу, что


люблю ее и прощаю! Люблю и прощаю! Ах, как мы любить начинаем тех, кто юродив! Тех, кто несчастнее нас и обижен судьбою больше! Татьяна постояла еще минуту в размышлениях, а затем продолжила собираться. Пока она одевалась, в ее голове роился миллион вопросов. Она предвкушала разговор с Лизой, их встречу. Ей было неизвестно, знает ли Лиза об отце? И как она отреагирует на его смерть. И почему она в больнице? Вот тут только, подумав об этом, Татьяна заволновалась. Ее эйфория начала спадать. Она подошла к столу, взяла письмо и еще раз перечитала. На этот раз она серьезно отнеслась к каждому написанному слову. По мере чтения, по-настоящему вдумчивого, ее руки начали дрожать. Как она могла не разглядеть раньше, – два раза прочитав письмо, – сколько ужасного в нем было написано! Она вспомнила, как Макеев сказал, что Алла Константиновна во всем призналась. Значит, вот что она имела в виду, когда писала эти строки! Совсем не то, что показалось сначала Татьяне. «Татьяна, забудем о прежних спорах, признайтесь, что вы боитесь… Я должна рассказать, а возможно, и покаяться в том, за что вы меня, наверное, никогда – нет, точно никогда, – не простите. Но может быть, поймете. А этого будет уже достаточно мне, и это будет верх вашего милосердия по отношению ко мне. Впрочем, таких как я – не прощают. Их судят, безжалостно судят. Я именно сегодня должна вам во всем признаться, потому что, скорее всего, потом может быть поздно или я передумаю. А я могу передумать, ведь страх во мне настолько же силен, как и в вас. И с каждым часом он становится все сильнее. Это уже нельзя поправить. Вы, наверняка, сначала отбросите письмо, не захотите читать его. Я это знаю. Но потом – это я тоже знаю – вас будет тянуть непреодолимо к этому письму, и тогда вы прочтете его и, вероятно, осмыслите все, что я хотела вам сказать, глядя в глаза. Вот видите, как я догадлива! Я в жизни встречала лишь нескольких людей, у которых больше всего хочешь просить прощения и меньше всего получается это сделать. Вы – одна


из них. О, вы знаете, что я нехорошая. Да, я плохая! Может быть, самая плохая из тех, что встречались вам в жизни. Вчера еще вы подавали мне руку и целовали меня в щеки, говорили, что любите меня, но завтра, когда вы поймете мою вину – вряд ли удержитесь от того, чтобы не дать мне пощечину. А я стерплю. Прежде всего, я хочу признаться: я не беременна, и все, что я наговорила про Александра Андреевича, – ложь. Он предан вам так же, как и всегда, и любит вас больше жизни. Именно эти строки я пишу с завистью и горечью. Мне показалось, что он лишь однажды посмотрел на меня как на женщину, но это был только миг. Ну вот, теперь судите, и не жалейте. Есть и еще кое-что, что я хотела бы вам сказать, – но не могу. И это кое-что давит на меня. Сжимает мое горло. Но даже если расспрашивать меня начнете об этом, то я смолчу, потому что легче пойти и броситься с крыши, чем теперь вам все объяснить. Если бы только вы могли понять мои намерения! Но это невозможно. Да, я люблю вашего мужа. Долгие годы храню ему верность души своей и преданно служу ему как уличная дворняга. Сколько раз я говорила себе в порыве гнева, что вы живете моей жизнью, что вы отняли у меня его! Что это у меня должна была родиться от него дочь! Что это я должна была быть с ним рядом и ложиться каждый вечер в нашу с ним постель! Сколько раз я клялась себе, что не выдержу и пойду на страшное преступление. И я на него пошла! И все теперь идет к тому, что скоро, совсем скоро, вы о нем узнаете. Но и тогда, когда вы меня проклянете, помните одно: я готова навечно стать рабой вашей, и вечно, до конца своих дней, испытывать на себе ненависть вашу и любить вас так, как если бы вы были им. Не стану просить вас о прощении, а наоборот – попрошу вас ненавидеть меня как можно сильнее, чтобы я всегда помнила о своем преступлении! Ваша раба, Алла». ...


Татьяна теперь поняла, что нахождение Лизы в больнице как-то связано с Аллой Константиновной. Но как? Она похолодела от ужаса и кинулась быстрее собираться. Ее материнское сердце неистово кричало, что дочь до сих пор в опасности! И нужно немедленно ехать к ней и уже не отходить от нее ни на шаг! До сегодняшнего дня Татьяна просто плыла по течению, но теперь, в эту минуту, она решила, наконец, действовать, а не сидеть на месте! Прежде всего, она сегодня же переедет из отеля к себе домой. Выгонит Аллу Константиновну. Заберет из больницы дочь и будет ухаживать за ней столько, сколько нужно. И больше никому не позволит разрушать ее семью. А главное, больше не позволит себе того, что позволяла всегда – быть свободной. Это слово теперь имело для Татьяны совсем иной смысл. Если раньше ущемление ее свободы сводилось к ущемлению ее прав, против чего Татьяна всегда восставала, то сейчас свобода стала для нее блажью себялюбивых людей, ставящих свое эго выше законов Бога. ... То, что Татьяна увидела в больнице, было ужасно. Лиза лежала пока еще без сознания. Ее тело было опутано бесчисленными проводами, тянувшимися к множеству аппаратов возле кровати. Аппараты пикали, светились экранами, мерцали индикаторами и каждую секунду давали знать, что Лиза жива и ее сердце бьется, несмотря ни на что. Сердце вопреки всему хочет жить. Сердце перегоняет кровь и не дает крыльям вечного забвения обрести силу. Жизнь препятствует первым взмахам этих крыльев. Жизнь продолжается! Когда Татьяна немного пришла в себя после увиденного, Макеев рассказал ей все, о чем узнал. Он почти пересказал Татьяне их разговор с Аллой Константиновной. Сказал, что после того как она призналась во всем и раскрыла место, где все это время находилась Лиза, было принято решение вечером туда нагрянуть. Лизу нашли, когда она была уже без сознания. Ее тут


же отвезли в больницу, и врачи сделали ей операцию. Доктор говорит, что все возможные меры были приняты, теперь остается только ждать, когда Лиза придет в себя. После этого Макеев рассказал, что в доме Мезенцева был обнаружен труп Аллы Константиновны. Просмотр записей с камер видеонаблюдения выявил предполагаемого убийцу – женщину в монашеском одеянии. При этих словах Татьяна вздрогнула. Она напомнила Макееву о своей загадочной соседке – монахине и об их разговоре. Татьяна похолодела, подумав о том, чем тот разговор мог закончиться. – Почему же она не убила вас? – спросил Макеев себе под нос. – Она сказала, что внутри меня ангел. Видимо, она имела в виду мою беременность. – Понятно... Но зачем было убивать остальных? Какие мотивы? Однако, в любом случае, нет сомнений – и вашего мужа, и одного из наших следователей, убила именно она. И покушение на вашу дочь – тоже ее рук дело. Почерк один и тот же. – А если она опять попытается убить меня или Лизу? – Мы пока оставим вам охрану. Или, если хотите, можете уехать за рубеж на некоторое время, пока мы не разыщем преступницу. – Нет, я хочу остаться в России. К тому же я решила родить здесь. – Тогда, значит, охрана. – Но все же не понятно, что за мотивы могут быть у этой извращенки? – Сложно сказать. Слишком мало информации. Сейчас главное – найти ее. Охранник дал подробное описание ее внешности, и мы сегодня же объявим ее в розыск. Татьяна вспомнила, о чем с ней говорила монахиня и как злобно она тогда набросилась на нее. Вспомнила, как та грозила ей адом и крестилась. Дикая ненависть вдруг нахлынули на Татьяну, и она представила, что если бы теперь увидела эту женщину, то сама набросилась бы на нее и вонзила нож в


ее черное сердце. Но тут же она вспомнила и то, как Макарий призывал не судить людей и прощать даже тех, кто окончательно заблудился во тьме. ... Трудно найти ответ на вопрос, в котором заложено противоречие. Монахиня, убивающая людей, якобы, ради спасения их души была, бесспорно, бесовкой, внушившей себе, что вера в Бога позволяет решать за него, кто заслуживает наказания, а кто может быть помилован! «Так как же Он позволил ей прикрываться именем своим и совершать такие преступления на земле? Где же Его кара за грехи ее? Ведь в ней, в этой старухе, бес! – крутилось в голове у Татьяны. – Да кто она такая?! Почему нас выбрала? Это сумасшедшая! Она не верит в Бога, она только внушила себе, что убивать – не грех! Да ведь она – само воплощение греха! Ведь без истинной веры в Бога – одно безумие, а как отличить истинную веру от ложной? Где же правда? В чем она? И почему это несчастье постигло именно мою семью и близких мне людей? Как же мне теперь верить? Кто же мне теперь объяснит, в чем вера?» Татьяна решила, что как только Лиза придет в себя, она тут же поедет к Макарию. Ей захотелось увидеться с ним и задать ему эти вопросы. Она подошла к дочери. Еще по дороге в больницу Татьяна знала, что все Лизе простит и никогда больше не вспомнит о былом. Она понимала, что ей дан второй шанс, и была уверена – она его использует, и все теперь в их взаимоотношениях будет по-другому. – Я стану настоящей – хорошей и любящей – мамой. И мы будем счастливы, обещаю тебе. Не может быть иначе. Верь мне, моя маленькая доченька, – Татьяна наклонилась и поцеловала Лизу в щеку. ... Лиза пришла в сознание под утро. Татьяна осталась ночевать в палате, и Лиза, как только увидела мать, сразу расплакалась. Слезы текли по ее щекам, Татьяна их вытирала и сама плакала. Она осыпала поцелуями


побелевшие руки дочери и просила поминутно, чтобы та простила ее и любила. Через две недели Лизу перевезли домой. Она понемногу начинала приходить в себя и уже сама могла передвигаться по дому. Татьяна от нее не отходила ни на шаг. Они стали лучшими подругами, и все время были рядом. Известие о смерти отца потрясло Лизу. Она несколько дней не разговаривала с Татьяной, только нежно целовала ее и отмалчивалась. А потом сказала, что теперь будет любить мать вдвойне сильнее. Розыски монахини успехом не увенчались и через несколько месяцев дело передали в Интерпол. Мезенцевы так и продолжали жить под наблюдением охраны. Правда, она сменилась: теперь это были охранники из крупного агентства, владельцем которого был близкий друг покойного Александра Андреевича. Татьяна пару раз ездила к отцу Макарию, но не застала его – как выяснилось, несмотря на проблемы со здоровьем, он на неопределенный срок уехал по монастырям. Нищенки, с которой разговаривала Татьяна, тоже больше не было возле церкви. Еще через некоторое время Татьяна родила сына и назвала его Макаром. Лиза присутствовала на родах, и когда ей дали на секунду подержать новорожденного братика, радости ее не было предела. Прошло полгода, и боль от прошлых несчастий стала постепенно утихать, а воспоминания становились все более блеклыми. Татьяна и Лиза воспитывали маленького Макара с большой любовью, заботой и нежностью. Татьяна полностью изменилась и, если бы ее теперь увидел ктонибудь из ее бывшего окружения, то не узнал бы вовсе. Теперь это была тихая, спокойная и добрая женщина. Она, правда, прилично прибавила в весе, но это только добавило ей женственности. Лиза решила стать психотерапевтом и собиралась поступать в один из университетов Англии. Татьяна не стала ее отговаривать – теперь она во всем поддерживала дочь. Однако Лиза этим не злоупотребляла.


... На этом история семьи Мезенцевых могла бы закончиться. Конечно, в ней осталось бы много вопросов, на которые хотелось бы получить вразумительные ответы. Но ведь все истории должны заканчиваться позитивно! Однако в этот раз точка не была поставлена, и однажды Татьяна все-таки узнала правду. Это случилось в тот день, когда она отправила Макара с няней в сопровождении охраны гулять в парк, а сама присела на веранде и немного задремала. Татьяне снился странный сон. Впервые за прошедшие полгода она увидела во сне Александра. Он стоял на другом берегу бушующей реки и смотрел на Татьяну с тоскою, будто живой. Она протянула к нему свои руки, но не увидела их, как если бы рук у нее не было. Татьяна попыталась посмотреть на себя и наклонилась, но не смогла ничего разглядеть, словно и тела у нее не было. Она попыталась еще раз протянуть к Александру руки, и тогда увидела, что вместо рук у нее – две горящие свечи. – Любовь моя, – прошептала она, а затем спросила: – Скажи мне, есть ли Бог? Губы Александра были неподвижны, но Татьяна расслышала его ответ. – Да, – сказал он. – А есть у него крылья? – Да. – Он любит тебя? – Да. Неожиданно река стала мельчать, и вскоре стало видно каменистое дно. Татьяна, сделав шаг, ступила в воду, но та словно огнем обожгла ее ногу. Татьяна немедленно выдернула ее из воды и закричала от боли. Этот внутренний крик и заставил Татьяну проснуться. Она позвонила водителю и сказала, чтобы он приготовился отвезти ее на кладбище, к мужу.


Пока они ехали, образ, в котором муж явился Татьяне во сне, не выходил у нее из головы. И ей вспомнилось то, о чем она запретила себе вспоминать, чтобы не терзать еще не зажившую рану. Она вспомнила, как муж целовал ее глаза, как он смотрел на нее и называл своею Богиней. Вспомнила, как он надевал ей кольцо на безымянный палец, и его руки дрожали от волнения. Татьяна бросила взгляд вниз – кольцо по-прежнему было на пальце. Татьяна не сняла его, не надела на другую руку: она поклялась, что будет носить его до конца дней своих в память об истинной любви. На кладбище почти не было людей. Солнце пробивалось сквозь ветки деревьев и рисовало на земле причудливые фигуры из теней. В последний раз Татьяна навещала могилу мужа почти два месяца назад. Могила была ухожена, и каждые три дня на ней меняли цветы. Это были всегда одни и те же цветы – орхидеи. Александр часто дарил их Татьяне. Свежий букет и теперь лежал у памятника. Охранник проводил Татьяну до могилы и встал неподалеку. Татьяна села на скамеечку и посмотрела на фотографию мужа, выгравированную на памятнике. Слезы появилась у нее на глазах, она вытерла их и улыбнулась. – Любимый, вот и я. Ты мне сегодня снился... Так она сидела и разговаривала с ним. А немного в стороне, от дерева к дереву, почти незаметно – словно тень от бегущих по небу облаков – перемещалась фигура, которую никто раньше не разглядел. Все ближе и ближе, и вот – она почти рядом... Но Татьяна молча сидела и смотрела то в небо, то на памятник. И вдруг за спиной раздалось полушепотом: – Татьяна, Татьяна... Она оглянулась. Около соседней могилы стояла пожилая женщина в простом, дешевом платье, с зачесанными седыми волосами, собранными в пучок. Стояла и смотрела на Татьяну без улыбки. У Татьяны потемнело в глазах: она молниеносно узнала «монахиню». От ужаса Татьяна онемела. Она понимала, что нужно закричать, позвать на


помощь охранника, но голоса не было. В ее горло будто вогнали невидимый кляп. Старуха приблизилась и возле ограды остановилась. – Не бойся, я пришла поговорить с тобою. Узнаешь меня? Татьяна кивнула и сжала кулаки. Она была готова напасть на старуху, если бы та приблизилась хотя бы еще на один шаг. Но старуха стояла на месте. – Я чувствую твою ненависть ко мне. Не волнуйся, я не трону тебя. –А я и не волнуюсь. – Татьяна обрела голос. – Я сейчас закричу, и тебя поймают и посадят навсегда. – Если ты это сделаешь, то никогда не узнаешь правды. А тебе ведь хочется ее узнать, признайся? Тебе ведь важна истина? Истина теперь для тебя – единственный выход, чтобы не сойти с ума. Только ты знаешь, что без истины ты теперь никто и ничто. Я вижу, как ты ломала себе пальцы по ночам, как била кулаками о стену и кричала – почему? О, если бы ты видела, если бы ты могла увидеть себя со стороны! Как ты была красива. С ангелом в утробе, полная горя. Горе делает из земной женщины женщину неба. Так разве я заслужила такую ненависть? Разве ты не переосмыслила жизнь свою? Разве не стала душа твоя чище? Она сияет теперь как алмаз! И даже то, что ты меня так ненавидишь, не чернит ее. Я много раз тебя здесь видела, но не подходила – ждала, – старуха затихла на минуту. – Почему же ты не спрашиваешь меня, чего я ждала? Хорошо, сама отвечу. Я ждала, когда ты станешь, наконец, готова к этому разговору. Теперь я вижу, что могу тебе рассказать то, что давно хотела. – Послушай, в одном ты права. Я тебя ненавижу! Я... – Не перебивай меня. Потом позовешь его, – старуха небрежно кивнула в сторону охранника, который сидел неподалеку на лавочке и безмятежно разговаривал по телефону. – Куда я убегу? Я старая совсем. И снаружи и внутри – в душе. Так что, никуда я от тебя теперь не денусь. Вот поговорю, и будете меня судить.


– Зачем ты!!! – Татьяну душили слезы, она была на грани истерики. – Я отвечу. Имей силу и терпение. Будь я на месте ангела, я бы в тебя влюбилась. Ты так красива теперь, и похожа на деву. – Заткнись! Мерзкая тварь! – Ты хочешь знать, зачем? – Да кто ты вообще такая!? Кто ты! Кто?! Как тебя земля до сих пор носит? – Я – чистильщик, – спокойно ответила «монахиня». – Ты сумасшедшая! Ты ненормальная, выжившая из ума старуха! – Я такая же мать как и ты. Но только прозревшая однажды. Он дал мне прозрение. – Да как ты можешь прикрываться Боженькой! Ты убийца, ты самая большая грешница! – Да что ты знаешь про грех? – Не лги мне, мерзкая! Ты врешь, ты не веришь в Бога! – А ты не такая глупая. Ты права, сегодня я не буду тебе лгать – ты заплатила слишком дорого, и ты должна узнать правду. В одном ты не права – я в Него верю, и осознаю свой грех. Я, может быть, в Него верую больше, чем весь мир! И намеренно беру на себя такой грех. Знаешь, кто я? Я убийца. Мне гореть в аду теперь. И мне никогда не отмолить кровь на моих руках. Я ведь не только тебе больно сделала. Я прежде себе сделала больно. Я мужа своего убила, а потом, этими же руками, сыночка моего единственного – Андрюшеньку. Видела бы ты, как он под диктовку мою записку предсмертную писал. Ручки его немели, он смотрел на меня, как будто в бездну заглядывал. Он оступился. Сильно оступился. Оттуда, куда он попал при жизни, обратной дороги не бывает. Знаешь ли ты, что я испытала, когда убила его! Выстрелила в голову, а потом обняла его всего, в кровушке жирной – ведь это моя кровь была. Обняла его и рыдала. А