Issuu on Google+

ЮРИЙ МАКУСИНСКИЙ

ЗАПИСКИ ГОРОЖАНИНА КНИГА СТИХОТВОРЕНИЙ

С АН К Т- П Е ТЕ РБУ РГ

• И З Д АТ Е Л Ь С К И Й Д О М «КО Л О » • 2012


УДК 821.161.1-1(081) ББК 84(2Рос=Рус)6-5я44 М17

Макусинский, Юрий Анатольевич. Записки горожанина: книга стихотворений / Юрий Макусинский. — Санкт-Петербург: Коло, 2012. — 224 с. — ISBN 978-5-901841-96-9 Книга стихотворений современного христианского поэта Ю.  Макусинского представляет собой не сборник стихов, а цельное произведение. Лирический герой отправляется в стихотворное путешествие длиною в 11 глав. Начавшись документальным «Дневником паломника», оно закончится философскими «Частями речи». Две трети стихотворений в книге написаны в форме сонета. © Ю. Макусинский, текст, 2012 © Ю. Макусинский, Н. Вознесенский, оформление, 2012 © А. Загоскин, рисунки, 2012 © Н. Вознесенский, предисловие, 2012

ПРОГУЛКА В САД

Сегодня поэзия — рукописная и печатная — в невыгодном положении. Даже те, кто читают бумажные книги, те, кому в принципе интересны стихи, обходят современную поэзию стороной: мол, что-то не понимаю я этого нового... Или еще безнадежнее: а есть ли сейчас какая-либо поэзия вообще? И дело тут вовсе не в количестве или качестве художественных текстов, и не в ритме нашей сумасшедшей жизни. Просто сейчас читают то, что бесспорно полезно и многократно проверено. Что же делать с этим современным искусством — не понять: хорошо ли оно, плохо ли? Да и кому оно известно? Современное искусство, тем паче — поэзию, нужно уметь любить, уметь понимать и сообщаться с ним бескорыстно, а что до практической пользы, кажущееся отсутствие которой часто вызывает отсутствие внутреннего побуждения к чтению, то следует помнить, что книги, стихи, дружеские беседы, беспрактические прогулки по ночам и всенощное литературное бдение в доме у сада или моря делают того, кто владеет всем этим, кто имеет отдельное время для всего этого — несказанно богатым человеком. И такой человек много практичнее других, с ним интересно жить. Поэзия приглашения. Книга «Записки горожанина» сделана так, чтобы ее было интересно читать. Приглашение к чтению — в самом устройстве книги, в самих стихах.

5


«Записки горожанина» — это приглашение в литературу, в поэзию, в любовь и жизнь, свободную от мусорной суеты, это приглашение к размышлению, к беседе с поэтом и/или его героем, приглашение к пониманию Священного Писания, в конце концов, и дальше, дальше... Герой книги Юрия Макусинского — паломник, и сама книга — путь. Путь в одиннадцать глав — это две тысячи лет или мгновение: начнется всё палестинским солнцем и Иерусалимом, закончится — абстрактными «Частями речи». Это — возрасты человека, времена дня и года, это — вечная история вечного Макондо, рассказы неприметного, но мудрого мещанина, страх смерти и греха, пронзительная любовь к женщине и жажда свободы, и — всё на свете. Нынешняя бумага слишком гладкая и скользкая для ясных смыслов, только рифмы-булавки гвоздят к ней слова, но их значения принадлежат уже скорее читателю, чем поэту и критику, и каждому — смысл свой. Читая «Записки горожанина», мы словно слушаем бывалого путешественника, и рассказы его зовут нас вдаль — приглашают. Приглашением к путешествию пропитано всё устройство «Записок» — композиция произведения, оформление книги. Репутация мудрых пророков, сама по себе заманчивая, осталась только старым поэтам. Сегодняшние — сами себя поют (читают), поскольку никто не читает их. Автором «Записок» приняты меры по исправлению этого крена. Ю. Макусинский утверждает, что «Записки горожанина» не сборник стихов, что эта книга — само-цельное произведение с единым героем и сюжетом. Я уточню: всё-таки это и сборник тоже, а в итоге — книга, которую можно читать либо с начала в конец, без остановок, либо с любого места и — как и куда угодно. Читатель, свободный от воли автора,

6

свободный от тяжести условной поэзии (где, говорят, каждое слово так много значит!), волен здесь непринужденно вздохнуть, и действительно — прочитать. И всё же, зачем приглашать, заинтересовывать, звать? Не похоже ли это на рекламу? Отчего же нет? Рекламировать ведь можно и то, что действительно нужно. А эстетствовать, прятать за умными словами или в стол то, что хорошо и полезно, — неправильно. Поэту, реально любящему человека — ближнего, придется смириться с реальностью практичного мира, уподобиться хитрому дельцу, снять свои шедевры со стен, и пойти нам — зрителям — навстречу, привлекая, маня, уговаривая и приглашая в путешествие. Поэзия напоминания. Всё действительно уже было. Прошли времена Данте-Бокаччо, когда мир мерился человеком, идеально витрувианским: «оставь надежду, всяк меня читающ», и т. д., прошли времена модернизма, когда мир сводился к уродству самого талантливого из талантливых, прошли времена Джакометти и Миллера: «взял с комода детскую копилку, унес в сортир и молча опорожнил ее». Вдруг всё застыло и кончилось. Давно уже никто и никого не вправе уличать в неграмотности или обвинять в ошибке, пусть даже в самой маленькой запятой — критики первыми же будут осмеяны. Попробуйте, например, меня упрекнуть в литературной некомпетентности, если я назову вдруг классицизмом всю литературу новейшего времени, но забуду о главнейшей роли Священного Писания в поэзии Ю. Макусинского. Но важна не безошибочность суждения, важен факт самой речи, живой и подразумевающей, нередактируемой. Божий мир сегодня раздробился на сотни частей, у каждого есть свой метр, свое понимание силы слова и образа,

7


свой эталон красоты и таланта, а художественная литература зачастую сводится лишь к фиксации того или иного события и к переписи видимых вещей. Так Борхес записывал всё, поражающее мысль, его младший антипод-соотечественник — поражающее чувства, Перек — переписывал вообще всё, а вещи — в первую очередь... Поэзия Юрия Макусинского — тоже перепись всего, точнее, напоминание обо всём том, что беспокоит или покоит человеческую душу. Сказать шире — это перепись русского мира, сжатого до квартиры, комнаты, изоконного вида и вида из памяти, мир здесь — Россия, а история — жизнь, они вместе трагичны, и вместе с тем — замечательны, все вместе — тонут в золоте осени. Это память об окраине Петербурга, изложенная у иллюминатора ракеты, улетающей прочь от Земли. Книга «Записки горожанина» — это постоянная игра модернизма и классицизма, даже не игра — борьба. Главный герой книги — поэт и человек. Он ошибается и сомневается, ошибается и сомневается вновь, но неизменно и в итоге склоняется к строгой правде. Это и не ошибки даже, и не сомнения вовсе — это движение между классицизмом и модернизмом, между современным изводом последнего, у которого нет названия, только понятие — «круто», это круто привлекает и героя книги, но у него хватает мудрости и смелости от него, от круто — отказываться. … нет вопроса «быть или не быть», а есть дилемма — ныть или любить.

Модернизм, кем-то дальновидно и мудро привлеченный на службу капиталистическому производству и перепроизводству, на потребу поп-культуре, давно лишился какоголибо эстетического обаяния и непринужденного трагизма,

8

свойственных ему изначально, теперь это — зацикленное «стали жить-поживать да добра наживать» на языке суровых парней, красоток и револьверов. Это круто очень привлекательное, оно сидит в глуби нашей жизни, оно — везде, оно населяет каждую зубную щетку и каждую жевательную резинку, и важность существования этой книги именно в том, что эта крутость побеждается и героем, и автором. Ю. Макусинский напоминает здесь обо всём, что круче крутого. О том, что имеет продолжение и изнанку, о том, с чем останемся мы все и куда придем. Это не новые правды, это известная истина, которую, впрочем, часто в творческом пылу забывают. Поэзия напоминания — здесь нет разбега на две минуты с гитарным аккордом в конце, это не аудиотрек и не звуковой трюк, не альбом, не рок-н-ролл, это — вечность. Воспетая в легкотканных образах родины, дома, сада и яблонь. Пусть сегодня пасмурно и сыро, но мы выйдем на прогулку в сад, где по травам, пахнущим имбирем, озорной танцует листопад.

Эти стихи писаны легкой рукой, они полны воздуха, их легкие образы не мешают мечтать и домечтывать, здесь есть место и нам — удивительное свойство. Это правда беседа, здесь не стихи про всех и каждого, здесь свой герой, но воздушность и краткость, некоторая даже сухость рисунка, где символы и детали строги, как была бы строга Дворцовая площадь без барочного Зимнего, вот эта вот воздушность — позволяет замысливать и себя внутрь стиха, существовать в поэзии и, имея собственную память и сюжет, двигаться в ритме и рифме по стихам и главам книги вслед за героем. Рядом. Вместе.

9


Поэзия цельности. Юрий Макусинский часто говорит о творчестве «схождения с покоренной вершины», когда автор делится всем, что собрал по пути наверх, и всем, что обрел там — наверху. Всегда сложно говорить о реальной ценности поэзии, тем более, если принять все же, что ее высшая ценность в отсутствии всякой практической пользы. Но истории героя этой книги действительно могут читателя чему-то поучить и даже научить, и здесь мы находим определенную философию — цельности и жизненного целомудрия. Эта книга о человеке, который живет в современном мире, распавшемся на двоичный код «траты-покупки», живет именно здесь и сейчас, и остается свободен. Слова и образы, метафоры и рифмы «Записок горожанина» — стены крепости, ограда дома, что у моря и сада, своеобразное художественное бегство в Египет, и вся жизнь героя книги — прогулка, путешествие, паломничество. Сначала вверх, потом — вниз. Никита Вознесенский

10

Глава первая

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА


ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

ПРОЛОГ

Протоиерею Константину Смирнову, моему духовному наставнику

Остаток дней, отпущенных мне Богом, я проведу в молитвенном служении. Устав любить и яростно и много, замкну уста, смирю воображение. Волнуясь перед дальнею дорогой, душа дрожит в беззвучном напряжении, и, восхищенный в райские чертоги, трепещет ум в святом недоумении. Исторгнет город из утробы гулкой мои шаги ночные по планете, и словно из таинственной шкатулки возникнет музыка, беспечная, как ветер, когда в упрек моей лукавой лире, я обращусь к божественной псалтири*.

* Древний музыкальный инструмент.

13


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

ИУДЕЙСКАЯ ПУСТЫНЯ

МЕРТВОЕ МОРЕ

Живут в хибарах шатких бедуины. Пасется скот. Жара и духота. Что обрету, пройдя через пустыню, тропой неторною Великого поста?

Здесь предки наши веселились, блудили, ссорились, женились, молились даже иногда! Теперь здесь мертвая вода.

Я из души сомнения не выну, в неверии скривив свои уста, я в раны Человеческому Сыну трепещущие не вложу перста!

Рожали, старились, глумились над целомудрием, стремились к деньгам и славе — как всегда. Теперь здесь мертвая вода.

Так думал путник, солнцем утомленный, паломник тщетный, истины истец, пустыней Иудейской упоенный: своих соблазнов и страстей творец.

Как мерзок этот запах серный: пропитан воздух злом и скверной, и моря неподвижна гладь. Что ж, морю есть кого скрывать.

Но кто заставил странника отринуть все царства мира, и идти в пустыню?

Туристам весело, наверное, тела и души здесь купать.

14

15


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

ИУДЕЯ

ГОРА МЕГИДДО

Магнолии, инжир (по-русски — смоква), сухая пыль, под солнцем — золотая, и в небе удивительно высоком и темно-синем — птицы не летают,

Зарос травою древний бастион, окрестный дол — прекрасен, но сакрален: он для войны и смерти идеален — метафизический военный полигон.

и нет собак, лишь на камнях зевают коты — подраться не с кем, одиноко бредет хасид и что-то причитает себе под нос с волнением пророка.

Ни крестоносцы, ни Наполеон, ни Салладин — его не миновали, здесь римляне и турки воевали, и с хананеями сражался фараон.

Так я постиг — неявно и впервые Святую землю: и дворцы, и храмы, и аскетичные скупые панорамы пустыни Иудейской, и живые

Солдатской кровью щедро орошен Армагеддон — конкретен и реален: из века в век здесь в битвах погибали войска — за легионом легион.

глаза арабов, грустные — евреев, и южно-русские у женщин Иудеи.

Невидимого солнца свет — печален, когда над этим местом блещет он.

16

17


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

ИОРДАН

НАЗАРЕТ

Здесь я скиф, и везде — северянин, здесь не рай, но от счастья я пьян: я смываю грехи в Иордане — выйдет из берегов Иордан!

На заре я вижу древний Назарет, здесь пророки не в чести — им чести нет: то поймают и камнями их забьют, то столкнут с обрыва в пропасть, то распнут.

Здесь родился я осенью ранней, здесь умру я весною — в нисан, и омоют меня в Иордане, и обнимет меня Иордан.

Иудеям не к лицу Фаворский свет, ни к чему беседы с Богом — тет-а-тет, а пророки — не по правилам живут: всем дерзят и к покаянию зовут.

Всё, что есть у меня за душою, в этих водах я не утаю, от проказы и грязи отмою в Иордане я душу мою.

Местный книжник в синагоге — строг и сед, доказал, что на пророков есть запрет, что немилостив к фантазиям Талмуд, и отечество пророки не спасут.

Слава Богу за боль и страдания, и за эту купель — в Иордане!

На заре я вижу пыльный Назарет, там по улицам мессию волокут.

18

19


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

КАПЕРНАУМ

КАНА ГАЛИЛЕЙСКАЯ

Над Галилейским морем ветерок порхал приветливо, едва воды касаясь. Я брел вдоль берега в толпе, и мне казалось, что я уже апостол и пророк.

Ты не привык к улыбкам светлым, ты — слеп, и слеп твой поводырь, зима в душе твоей — бесцветной, как невозделанный пустырь.

Но по водам бы я пойти не смог! Бреду по жизни, помощи чураясь, от Божиих объятий отвращаясь — куда уж по водам?! Помилуй Бог!

В пределах Ветхого Завета блуждаешь ты — и нищ, и сир, а где-то — лето, праздник где-то, друзей зовут на брачный пир.

Не омочив в воде усталых ног, покинул я с толпою желтый берег, но так и не осмелился поверить, что я бы смог, что мне бы Бог помог!

Жених и ласков и приветлив — предложит хлеб, вино и сыр. Присядешь с краю, неприметный, в пальто заношенном до дыр.

Но знаю я теперь, по крайней мере, что не апостол я и не пророк.

И вдруг прозреешь, ярким светом внезапно озарится мир.

20

21


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

КЕСАРИЯ

ГЕФСИМАНСКИЙ САД

Ликует кесарь — он непобедим: народом и богами он любим, он сеет мир огнем, мечом и словом, он — просветитель ойкумены новой.

Я — просто путник, я хмельной прохожий в Твоем саду — случайный гость извне. Никто меня не ждет, и не тревожит ничто — в ночной тревожной тишине.

Велик и славен, и развратен Рим — покоя нет ни мертвым, ни живым: с идей и с тел срываются покровы, любовь и честь караются сурово.

Кровавый пот не проступил сквозь кожу, и чаша, предназначенная мне, ничем с Твоею, Господи, несхожа: вино в ней крепкое, но вкусное вполне.

Языческий божок глотает дым от жертвы, догорающей пред ним. Вновь Колизей вопит многоголовый, и снова крови требует. И — снова!

Я словно сплю, и этот сон, похожий на жизнь чужую в призрачной стране, когда-то должен кончиться! Но кто же мне объяснит, что я живу во сне?

Сегодня кесарь весел и раскован: уверен он, что власти нет над ним.

В рассветной дымке, вынув меч из ножен, по саду римлянин промчался на коне.

22

23


СОНЕТЫ

ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

ГОЛГОФА

ВИФЛЕЕМ

Туристы в панамах мятых, паписты в пыльных сутанах, калеки, дельцы, солдаты, политики и графоманы…

Отзвук древнего армянского распева, словно ладан растворился в тишине. Я смотрю на вифлеемский образ Девы: Богоматерь улыбается ко мне.

Народ, суетой объятый, смешал языки и страны. Сбиваются, как когда-то, паломники — в караваны.

Под рукой тепло от камня или древа, на душе светло и горько, как во сне: грустно мне, что я — паломник однодневный, робкой тенью промелькнувший по стене.

Торжественно, мощно, свято, без пафоса, без обмана над миром плывет набатом молитва о христианах.

Снег и звезды. Из окна своей квартиры я увижу в небе яркий огонек: зимним вечером над Северной Пальмирой самолет летит куда-то на восток.

Голгофа. Христос распятый. Терновый венец и раны.

Там — из века в век, лобзая камень белый, шелестит людской поток у Колыбели.

24

25


СОНЕТЫ

ИЕРУСАЛИМ

Глава вторая

Мне снился сон. Я неразлучен с ним. Мне чудились прекрасные картины: я поднимался в Иерусалим под безупречным небом Палестины. Не в крестный путь солдатами гоним, оплеванный толпой, ревущей в спину: «Распни Его, распни, великий Рим, посмевшего назваться Божьим Сыном!», но добровольно выбирая крест, тропинку, спутницу и жизни направление, я поднимался в город, где воскрес Господь и Бог мой, и мое спасение. И думал я о вечности и Боге, и краткости моей земной дороги.

26

БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ


БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

ДАКИЯ

Давно я жду тепла. А за хребтом Карпатским уже вполне весна: черемухи цветут, и рдеют по церквам пасхальные лампадки, и радостных румын колокола зовут. Ах, Дакия — страна, пропитанная сладким язычества дымком, твой нрав и ныне крут: народ твой по сей день играет с Римом в прятки и верует опять не так, как в Риме ждут. И пусть Европа ты по праву, по повадкам, и даже — языку, пусть манускрипты лгут о склонности твоей к закону и порядку, но сыновья твои иной устав блюдут. Ты — Скифия Балкан, сарматская загадка, цыганская латынь и православный труд.

29


СОНЕТЫ

БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

БУДАПЕШТ

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО МАКЕДОНИИ

О Будапеште я не думал даже, каюсь, что он в ряду столиц настолько не любой, что среди них он — истинный красавец, омытый пенною дунайскою волной.

Не рос здесь Александр Македонский, но вырос муж моей подруги Саши, здесь футболисты, в точности как наши, играют в соккер северный — эстонский.

Имперский блеск, тоска и гордая усталость в глазах его людей. Подвыпившей толпой гуляют венгры — злые, им досталась лишь спесь в наследство от империи дурной.

Здесь кофе варят так же по-пижонски, как турки с греками — в песке, и очень даже недурственный, снуют по редким пляжам прелестницы из Брянска или Томска.

Кипит Дунай, зеленый, словно зависть, река-аристократ с холопскою судьбой.

Растет здесь хлопок, рис, табак, потомство, народ — непрост, но сажей лиц не мажет, по пьянке в глаз без повода не вмажут, но могут объегорить — по знакомству.

Как объяснил однажды мудрый Штраус друзьям, подшучивая тонко над собой: — Немного нужно выпить, чтоб казалось, что наш Дунай, конечно, голубой.

30

В горах ночами слышен топот конский, зимой — дождит, и на дорогах — каша.

31

���


СОНЕТЫ

БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

АФОН

ПАМЯТНИК В ПОДГОРИЦЕ

Нет, лучше в целом мире нет таких небес, с такими зорями! И гор таких, где синий свет струится, словно реки горнии.

Не слышно дроби кастаньет и с бубнами дела не спорятся, лишь плачет старенький кларнет, да флейта всхлипами позорится.

Парит над бездною аскет и пьет восход глазами скорыми, он истоптал за сотни лет Афон тропинками — узорами.

Парад ли? Похороны? Бред из гениальных снов Кустурицы: Москвой взлелеянный поэт бредет по черногорской улице.

Согбенный инок стар и сед, но ищет он пути неторные: солдатской поступью упорною уходит в небо он — в рассвет.

Он пел всю ночь. И местный свет рукоплескал ему. Но горестно он молвил: «Чтите, только — нет, не ставьте памятник в Подгорице!»

Смотрю с тоской ему я вслед, или с мечтою — иллюзорною.

Кларнет умолк — затих джаз-бэнд, и бубны с флейтою не ссорятся.

32

33


СОНЕТЫ

БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

НА СЕРБСКО-ЧЕРНОГОРСКОЙ ГРАНИЦЕ

БЕОГРАД

Дышишь медом и томной горечью мимолетной любви вне времени — как цветок над каньоном Морача, как березка в стихах Есенина.

Эмигрировать можно в Америку или, скажем, еще — в Абиссинию: эмиграция — это истерика, горы трупов, война и насилие.

Исидора, девочка скромная, улыбнись мне очами серыми! Улыбнись мне разлукой скорою со страною твоей растерянной.

Можно просто уехать — намеренно, безобидно покинув Россию: жить спокойно, как дома, размеренно, без занозы в душе — ностальгии.

В Монтенегро все горы — черные, в Монтенегро все жены — верные. Пахнет вечер белградской чорбою и — как будто весенней вербою.

Там, куда я стремлюсь, мной проверено: солнце, девы гуляют — нагие, музыканты фальшивят уверенно, распевая романсы чужие.

С неба падают звезды скорбные — бриллианты роскошной Сербии.

Над Дунаем темнеют на севере небеса грозовые — тугие.

34

35


СОНЕТЫ

БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

УБИЙСТВО В САРАЕВО

ПЕРЕД НОВОЙ ВОЙНОЙ

В эрцгерцога стрелял Гаврило Принцип. Зачем? Неважно. Он пошел на принцип: решил убить, и — нате вам! — убил, тем самым кайзеру немало пособил.

Европе весело! Комедия в ролях войной жестокой завтра обернется, вино веселое нам кровью отрыгнется, и мы крестами ляжем на полях

В Европе стало шумно, как в зверинце: визжали венгры, лаяли берлинцы, французы грозно блеяли, бузил надменный Лондон — от избытка сил.

сражений будущих, своих вождей хуля за шутовские пляски, им — зачтется, что в гавань тихую Европа не вернется, а сгинет в склочных бурях без руля.

Штыки надраены, на марше пехотинцы, готовы к бою пушки и эсминцы, горнист уже атаку протрубил.

Европа голого играет короля, партер — сияет бриллиантами жулья.

За что несчастным сербам и боснийцам больной юнец с глазами якобинца так зло и изощренно отомстил?

36

Галерка верует, что здравый смысл проснется в умах комедиантов, что прервется безумный фарс — трагедия а ля Армагеддон. А что ей остается?

37


СОНЕТЫ

СЕРБИЯ

Глава третья

Святая Сербия — душа и смысл Балкан! Лоза, цветущая назло Европе хмурой, на римском темени — роскошная цезура, отвергшая султанов и Коран. Из всех зависимых и принужденных стран, припавших к роднику чужой культуры, лишь Сербия ведет себя как дура, отвергшая и Папу и Коран. Стамбул и Рим. Акафист или сура — какая разница? Не Богом выбор дан: класть влево крест или зубрить Коран, шаг влево — смерть, шаг вправо — ятаган! Так и живет между грозой и бурей святая Сербия — душа и смысл Балкан.

38

БУДНИ ОРТОДОКСА


Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

СИМВОЛ ВЕРЫ

Илье, Ларисе и Кириллу — моим детям

Как жить во тьме смущенному уму, не просвещенному евангельскою мощью, способному лишь различать наощупь возможный путь, неведомый ему? Я не живу. Я погружен во тьму страстей кромешных, страхов полуночных. Где мой спаситель, дру мой и помощник, кому мне верить и служить кому? Стремясь покинуть скорбную тюрьму, увидеть небо, солнечную площадь, я жить готов и сдержанней и проще, но мне на свет не выйти самому. Я слышу зов сквозь каменную толщу: — Служи и верь лишь Богу одному!

41


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

НАДЕЖДА

ЛЮБОВЬ

Покоя не дает нам скорбная интрига и будоражит кровь, и душит по ночам: что наступает с тем, неотвратимым, мигом, в реальности иной, и будем ли мы там?

Мятежный ум рождает лишь химеры, слепому сердцу недоступна вера в бессмертие. Чтоб в страхе не сгореть, душа язычника не понимает смерть.

Надеемся в слезах, что меч Архистратига нас, грешных, пощадит, что уготован нам не вечный мрак, но свет, и в сокровенной Книге найдется место вдруг и нашим именам.

Любовь неведома упрямым суеверам: в губительных страстях не зная меры, не могут истинной любви они терпеть, не ищут ближнего и дальнего жалеть.

И потому я рад терпеть благое иго: на исповедь спешить, сражаясь по утрам с томлением души, и крест мой и вериги безропотно нести — ищу трудиться сам,

Бог есть Любовь. Любовь животворяща: она живет сама и всех живит, она прощает и благодарит,

чтобы не быть чужим далеким небесам, когда меня мой смертный час настигнет.

42

всё освящает, всех боготворит, всем радуется и во всем — творит, и без нее — мы лишь кимвал звенящий.

43


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

ЗАКОННИК

ВЫБОР

Законнику любовь в поступках — не указ: он страж инструкций, правил и канонов: его душе сухой — суббота в самый раз, а воскресение, конечно, вне закона.

И тьма и свет, сплетаясь непрестанно, взаимодействуют в горячем сердце странно: во мне монах соседствует с мужчиной — и каждым я живу наполовину.

Законник строгий мне докажет без прикрас, что я служу страстям и чаяньям нескромным, что вырвать следует мой похотливый глаз, что лучше быть слепым, чем бездуховным.

Мужчина требует побед — завоеваний, монах — стремится к Богу постоянно. И в этом раздвоении бесчинном моих невзгод мне видится причина.

Но кто меня спасет от смерти в смертный час: законник ли, что так суров к моим греховным поступкам и словам, или мой Бог и Спас, растерзанный распятием позорным?

Капризной славою, увы, не осиянный мужчина ходит злой и вечно пьяный, монах, сжигая сердце и лучину, в молитву погрузился как в пучину.

Вочеловечившись и став одним из нас, субботе даже Бог обязан быть покорным!

Меж ними я мечусь как окаянный, не зная, чью возглавить половину.

44

45


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

НОВЫЙ АГАСФЕР

ИСПОВЕДЬ

Ручей эмоций пересох, и я отныне уже не пастырь им, теряя власть над чувствами, бреду по Палестине своей души, стараясь не упасть.

Оставив в пыли придорожной следы, сойду с магистрали в глухую чащобу, сорву землянику лесную — на пробу, напьюсь из ручья родниковой воды.

Что мне еще в рассудочной пустыне доступно и сулит живую страсть, на чем мой зрак внимательный застынет, предмет наметив, чтоб потом украсть?

Останутся в прошлом пустые труды, любовь торопливая, зависть и злоба к врагам и друзьям, одиночество сноба — моей удивительной жизни плоды.

Во мне сломалась воля, как пружина в часах старинных, — ключевая часть! Но я, тупой инерцией гонимый, пустое время продолжаю прясть.

Разграбив свои и чужие сады, я тщетно сражаюсь с капризной утробой: на сладкую жизнь я полжизни угробил, седых блудников пополняя ряды.

Покорно жду, когда меня покинет душа усталая, тогда я высплюсь всласть.

Как тихо в лесу! Только дятел подробно кому-то строчит, что со мной нелады.

46

47


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ

БУДНИ ОРТОДОКСА

Настала тишина. Сердец не слышно стука и крика совести, и шепота молитв. В закатном небе самолет без звука вне времени по памяти летит.

Понять бы почему, зачем и как судьба мне посылает испытания: силен ли я, умен или простак, или — пустяк, и ни к чему терзания?

Меня тоска моя отпустит на поруки к воспоминаниям, и совесть мне простит, что я с друзьями добрыми в разлуке, что сердце по любимым не болит.

Быть может, не судьба, а лютый враг меня бичует — вместо врачевания? Впотьмах блуждает мой безумный зрак и меркнет воспаленное сознание.

Звезда вечерняя над городом царит и падает в протянутые руки. И чайка нервная над волнами кричит, зовет меня восстать из сонной скуки.

Молюсь и верю Богу — только так избавлюсь я от боли и страдания! Но отчего в глазах и в сердце мрак, и безуспешны слезы и старания?

Тревожный колокол ко всенощной звонит, душе бессмертной предрекая муки.

И эта ночь закончится — никак, и отойдет в глубины мироздания.

48

49


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

ДАВИДОВА ПСАЛТИРЬ

ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Трудись, душа, трудись! Тебе ли не известно, как взращивает лень унылый блуд в умах. Возделай мой удел на вотчине небесной, грехи мои губя в Давидовых псалмах.

Дотянуть бы до Пасхи — дожить, во грехах бы души не сложить, не забыться бы — не заблудить, не соврать, не украсть, не убить.

Остановись, душа! Нелепы, неуместны, неправедны твои молитвы впопыхах: ты сохнешь в мире лжи, ты тонешь в море лести, ты чахнешь в пустоте — в бессмысленных словах.

Не зарыть бы талант, не сгубить: искру Божию не погасить в бурных буднях бы — не утопить, не продать, не проспать, не пропить.

Встряхнись, душа моя! К чему тебе без чести порочную любовь стяжать в нескромных снах, к чему восторг блудниц и рев шпаны окрестной, когда почти истек песок в твоих часах?

Ум страстями бы не затравить, душу — лестью бы не искривить: не прощать бы себя, но простить тех, кого не успел полюбить.

Восстань, душа, проснись! Не погуби меня! Давидова Псалтирь — твой распорядок дня.

Сердце грубое бы не затворить от пасхального света — и быть.

50

51


СОНЕТЫ

Б УД Н И О Р Т О Д О К С А

ВЕЛИКИЙ ПОСТ

ИСЦЕЛЕНИЕ

Как стать мне чистым перед Богом, как вынуть грех из сердца вон? В душе — лишь горечь и тревога, и совести печальный звон.

Желания мои — ступени в пропасть ада, и помыслам дурным один лишь сторож — страх. Не выдержу, совру — и шумным камнепадом обрушится мой мир у мира на глазах.

Как мне найти в ночи дорогу из мрака к свету? Где же он — мой Ангел добрый и нестрогий, надолго ль с ним я разлучен?

О мертвый дым греха! Наполнив душу ядом сомнений и тревог, ты обращаешь в прах плоды моих трудов и сладостность награды за совершенство чувств и сдержанность в словах.

Одни вопросы — как их много! Словно врагами окружен грехами я, и жду подмоги — надеждою вооружен.

Коленопреклонен, стою полжизни кряду с истерзанной душой моею на руках. Ей горек, как полынь, и сладок, словно ладан, отеческий укор в Давидовых псалмах.

Спешит помочь душе убогой Андрея Критского канон!

И отступает боль — душа лекарству рада, и я встречаю день с улыбкой на устах.

52

53


СОНЕТЫ

ПРИТЧА

Глава четвертая

Иду — молодой и беспечный, привычной чужою тропой: сегодня закончится вечер обычной гульбой и пальбой. Бреду — нищетой искалеченный, пропахший вином и виной, порожний мешок мой заплечный, как совесть, висит за спиной. Когда, согрешив бесконечно на небо и пред тобой, вернусь я в родное отечество забытой, но верной тропой, я верю — ты выйдешь навстречу: твой сын возвратился домой.

54

ПЕСНИ О ЛЮБВИ


ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ПОСВЯЩЕНИЕ

Любимой моей Ирине — жене и другу

Что Судие скажу, когда преставлюсь Ему — при свете трепетных свечей, что предъявлю тогда и что представлю, не устыдившись и не скрыв очей? С чем я тебя, любимая, оставлю на суд ценителей изысканных речей, что изменю в тебе и что исправлю, каких не пожелаю мелочей? Что именно я вспоминать заставлю из канувших событий и вещей грядущего читателя, и чей нескромный взгляд от искуса избавлю? Что я в тебе перед потомками прославлю, соавтор дней моих и свет моих ночей?

57


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

СТАРИК

СВАДЕБНЫЙ ПОРТРЕТ

В тщете взыскуя истин неизбитых, я прочитал немало умных книг, и укротил Иисусовой молитвой язвительный и грешный мой язык.

В тот день шампанское лилось рекой, и юноша в потрепанной одежде свою невесту обнимал небрежно уверенной хозяйскою рукой.

Но иногда, окончив ужин сытный, люблю вздремнуть я в кресле, как старик, чтоб погрузиться в мир полузабытый веселой юности моей — на краткий миг.

Светило (словно для тебя одной!) искрилось, отражаясь в водах вешних, и в небе одинокий Ангел нежный парил над полноводною Невой.

Увижу — город, ливнями омытый, и страсть в губах твоих полуоткрытых, и нежный твой зеленоглазый лик.

И я уже не помню, в день какой тебя последний раз я видел прежней: бегущей по волнам в рассвет безбрежный с распущенной каштановой косой.

Покажется мне злым и нарочитым бумажных истин запах ядовитый, вдыхать который я давно привык.

58

И падал дождь, и веял ветер свежий, и я бежал — веселый и босой.

59


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

УТРЕННЯЯ СЕРЕНАДА

КНИЖНАЯ ЛЮБОВЬ

Коснулся солнца луч неторопливый твоих полуприкрытых нежных век, и дальше побежал — его забег прервался на груди твоей стыдливо.

Вчера не узнал я тебя в незнакомых порывистых жестах изящной руки, в чарующем взмахе ресниц твоих темных и в пальцах, сжимающих нервно виски.

Ты в полудрему прячешься лениво, но сон в глазах твоих уже померк: погас фантомов яркий фейерверк, иссяк источник образов блудливых.

Вчера я заметил в улыбке нескромной, во взгляде надменном и полном тоски, в движении губ, обнаженных и томных, что мысли твои от меня далеки.

Ты мне грозишь с улыбкой шаловливой когда-нибудь остаться там навек — в девичьих снах, где ты была счастливой, где даже время замедляет бег!

Вчера потерял я тебя в многотомных любовных романах, где мысли легки, где страсти внезапны, где толпы влюбленных веками читают друг другу стихи.

Где ждет тебя любимый человек: богатый, юный, добрый и красивый.

Искать тебя в этих вселенных бездонных пропащее дело: они — глубоки.

60

61


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

СОМНЕНИЕ

МЕЧТАТЕЛЬНИЦА

Достойна ты любви и восхищения — нежна, заботлива, красива и умна, твой взгляд лишен лукавого смущения, и речь твоя изысканно скромна!

Мне кажется, обман сквозит в твоих речах, и скрытый вызов мне — в лукавом взгляде, следы от поцелуев на твоих плечах цветут фиалками невидимого сада.

Но мне ли только, ангел мой, видна краса твоя, и в томном наслаждении один ли я, без отдыха и сна, тобой любуюсь, Божие творение?

И будто бы скромна улыбка на губах, а ты вполне мила, и мне, конечно, рада, но я ловлю порой в испуганных глазах и сполохи вины, и дерзость, и браваду.

Безмерно распалив воображение, я горькие плоды пожну сполна: и ревностью и страстным исступлением я душу вымотал, а мне она — нужна!

Но знать я не хочу о том, в каких садах встречала ты рассвет, беспечная наяда, и о ночной любви фиалковых следах я думать не хочу. А впрочем, и не надо.

Развей же мои страхи и сомнения в том, что ты мне примерная жена!

И, чтобы не писать скабрезности в стихах, я просто отключу и ревность и досаду.

62

63


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ПРЕДРАССВЕТНЫЙ НОКТЮРН

ХМЕЛЬНАЯ МОЛИТВА

Лишь стоит небесам стыдливо заалеть, твой пылкий взор умрет в немой досаде, что мы вполне в предутренней прохладе посмели и смогли друг к другу охладеть.

Хотел бы я природу изменить мою, чтобы тревоги сердце не терзали, чтоб не было в душе моей печали, и чтобы ум блаженствовал в раю.

Усталость с губ моих торопится стереть твой робкий поцелуй — без страсти и помады, но я не шевелюсь — хочу, как из засады, тебя из темноты бесстрастно рассмотреть.

Хотел бы стать тобой, которую пою в молитвах — тайно, чтобы не украли, чтоб цепь любви моей не разорвали, что так давно и страстно я кую.

Желанием любви нам губ не отогреть, но ты со мной нежна не протокола ради. Роняешь невзначай, в глаза с улыбкой глядя, что ни о чем ты днем не станешь сожалеть.

Наивен я — над пропастью стою неведомой! Ах, если бы мы знали, всю истину о тех, с кем слиться возжелали, без колебаний бы смирили страсть свою!

Ты до рассвета так пытаешься успеть неловкую любовь, словно вину, загладить.

И я остановлю поток моих желаний, увидев дно любви в пустом стакане.

64

65


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

РЕВНОСТЬ

СВИДАНИЕ

Я больше не смогу тебя любить как прежде — сухо, буднично, уныло: мне ревность болью сердце отравила, теперь его любовью не промыть.

Я протрезвею и отглажу брюки, куплю цветы, изысканную брошь, приду к тебе на сладостную муку, но ты моих мучений не поймешь.

Я не могу ни помнить, ни забыть твоей улыбки — и чужой и милой, и без тебя я не могу творить — слова пусты, невзрачны и бескрылы.

Мне скучно без тебя, но не со скуки, от одиночества — предпочитаю ложь веселой улицы, ее живые звуки, твоим признаниям, цена которым — грош.

Себя я принуждаю есть и пить против желания, без вкуса, через силу, чтоб ненароком тело не убить, которое ты нежно так любила.

Я в будуарной не силен науке, я по призванию бродяга и гаврош. Предпочитаю ложь, но не разлуку, пусть будет так, что ты меня найдешь.

А сердце гонит злую боль по жилам вместо любви. И — заставляет жить.

Идешь навстречу мне, раскинув руки, но как слепая мимо ты пройдешь.

66

67


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ВАЛЬСЫ ШОПЕНА

ЛЮБОВНАЯ ШАРАДА

Ты руки поднимешь и руки опустишь на плечи мужские — легко и послушно, и в сердце случайного друга впуская, себя ты откроешь — от края до края.

Ложь прячется за словом элегантным, и взглядом честным маскируется вина, но вздохом неуместным и пикантным ты выдаешь себя — ты влюблена.

Движение это ищу я подслушать, чтоб ласковым смехом внезапно разрушить реальность, которую не понимаю, в которой я только тебя различаю.

Во времена Шекспира или Данте, узнав, что с кем-то ты была нежна, я пригласил бы Данте в секунданты, а перед смертью выпил бы вина.

Ты к вальсам от юности неравнодушна, ты будто в пространстве плывешь безвоздушном — немая, далекая, даже — чужая, тебя я не слышу, но страстно желаю.

Я перед сном почитываю Канта, и диалектику осилил я сполна, служил актером и комедиантом — и мне твоя шарада не страшна.

И мне не унять темперамент мой южный, но против Шопена я — не возражаю.

Рукоплещу тебе и твоему таланту: ты влюблена — в меня, моя жена!

68

69


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ЗАМУЖНЯЯ АССОЛЬ

РАЗМОЛВКА

Догадкам доверять я не рискую, но слышу ясно — сердцем, а не ухом, как ты, по алым парусам тоскуя, томишься телом и страдаешь духом.

Весь вечер ты мои грехи считала — конечно, оказалось их немало, меня ты описала без прикрас: я негодяй и в профиль и анфас.

Стирая с губ своих любовь чужую, к моим губам ты припадаешь сухо. И я твои читаю поцелуи, как вслух стихи. Не занимать мне слуха.

Но что скрываешь ты в глазах усталых, о чем мечтаешь нежными устами, куда спешишь уехать в поздний час, с кем гово��ишь ты мысленно сейчас?

В них Мессалина подлая ликует, в них плачет Ева над грехами глухо, и дева целомудренно воркует, и зло ворчит беззубая старуха.

Не торопись, родная, не пристало нам сгоряча желать чего попало, и жить вчерне, не открывая глаз

Пройдут века, все принцы сгинут всуе — ведь только я люблю тебя — любую.

70

и бегать друг от друга всякий раз, когда тошнит уже от ласки вялой, и начинать сначала — не для нас.

71


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ОСЕННЕЕ ЧАЕПИТИЕ

РАЗЛУКА

И снова — осень, за окошком роща багряным светом светится опять, мне крылья ветер северный полощет: я птица южная — мне нужно улетать.

Мне без тебя и дни — как ночи, и радость горечью отравлена. Мне без тебя бездарно очень и тускло на душе оставленной.

Ты отвернулась и рукою морщишь крахмальной скатерти торжественную гладь. Мне от молчания такого много горше, чем от желания тобою обладать.

Залив, закатом отороченный, пустынен — корабли все в гавани. Лишь ветер северо-восточный упрямо ссорит волны с камнями.

Я злюсь, почти кричу, но ты не ропщешь, не возражаешь, чтобы не солгать: молчать — и безопаснее и проще о том, как ты меня устанешь ждать.

Сижу на берегу, порочными своими думами затравленный. И нервы мозгом обесточены, и тело без любви расслаблено.

Прощальный чай остыл. Погасла роща. И ты меня не стала провожать.

А чайка гребни вод всклокоченных крылом взрезает, словно саблею.

72

73


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ЖЕНСКАЯ ПРАВДА

АНГЕЛ ТИХИЙ

Ты говоришь мне, что уйти должна, что нищетою жизнь перекорячена, что моему таланту грош цена, и дни мои на глупости растрачены.

Что сказать тебе, ангел тихий? Я устал от предчувствий вздорных, дней голодных, людей безликих и друзей моих иллюзорных.

Ты говоришь, что ты мне не нужна, что векселя любви тобой оплачены, что мне в острог дорога суждена, тебе — судьба иная предназначена.

Что сказать тебе, ангел тихий? Нищета — мой удел позорный. В этом времени, злом и диком, нас с тобою берут измором.

Ты говоришь как враг, а не жена, слова бросаешь грубые и смачные: что мне как мужу всё равно хана и лучше бы я дал обет безбрачия!

Ты кивнула в ответ и сникла, только спицы в руках проворно замелькали, как в битве пики: утром будет мне свитер черный.

Ты так бываешь мной раздражена, когда пишу я песни неудачные.

Мы с тобой к нищете привыкли, но не стали мы ей покорны.

74

75


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

СКУДНЫЙ УЖИН

ЛИРИЧЕСКИЙ ЭТЮД

Уже не помню, сколько лет и зим мы ужинаем без вина и хлеба, а я служу стихи к тебе, как требы по душам нашим — до сих пор живым.

Ты погасла, сникла, притомилась, ты сидишь с потухшей сигаретой на скрипучем старом табурете, словно жить внезапно разучилась.

Твой нежный взгляд, бескрылый серафим, в тяжелой глубине ночного неба ищу с тоской любовною, но где бы ты ни мерцала, я не встречусь с ним.

В солнечном луче ты заблудилась: так нетрудно заблудиться в свете и в цветах! Сегодня мы — как дети, что впервые взяли и влюбились!

И никогда, наверное, я не был тебе так дорог и невыносим.

Ты со мной бранилась и мирилась, прочь гнала, любила на рассвете. Мы с тобой зачем, скажи на милость, столько лет играем в игры эти?

Ты куришь в темноте, табачный дым твою галактику накрыл лиловым стеблем. Скажи мне, ангел мой, зачем и с тем ли ты промолчала столько лет и зим?

76

Кто сказал, что мы за всех в ответе, у кого любить не получилось?

77


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

СТАРЫЙ АЛЬБОМ

ПРОГУЛКА

Мы сидим, касаясь головами, и сплетаем души, мысли, руки. Я творю действительность словами, составляя образы и звуки.

Пусть сегодня пасмурно и сыро, но мы выйдем на прогулку в сад, где по травам, пахнущим имбирем, озорной танцует листопад.

Вот — на этой дивной панораме мы с тобою нежимся на юге. Вот мы дома — тихо вечерами слушаем, как воет в окна вьюга.

И октябрь, ветреный задира, распылит в лицо нам сладкий яд увядания растительного мира, угасания, которому я рад.

Вот мы на тропинке — с рюкзаками, вот в автомобиле — с бывшим другом. Вот мы возвращаемся из храма: это было в день Святого Духа.

И прогулка завершится пиром, ты наденешь лучший свой наряд, я настрою, как гитару, лиру для моих осенних серенад.

Я творю прошедшее стихами, вспоминая образы и звуки.

За хмельным вином и терпким сыром мы споем, как много лет назад.

78

79


СОНЕТЫ

ПЕСНИ О ЛЮБВИ

ПРИЗНАНИЕ

ЗАПИСКА НА СТОЛЕ

Хорошему вину я знаю цену, и — женщине моей, любимой столь естественно, законно, непременно, насколько мне моя вменяет роль.

Я все-таки хочу тебя любить, по вечерам делить с тобою ужин, и до утра твой голос нежный слушать, рассвета ждать и душами дружить.

Роль демиурга — в крошечной вселенной, которую хоть иногда позволь мне покидать и жить — обыкновенно, употреблять еду и алкоголь.

Потом вздремнуть, чтоб сутки разделить, чтоб верный ход событий не нарушить, а утром — на губах и на подушке неуловимый запах твой ловить.

Позволь мне быть сегодня откровенным, с тобою, поседевшая Ассоль: прости меня за то, что часто боль тебе я причиняю вдохновенно,

Мне сны свои так хочется забыть, и новый день внезапно обнаружить, и в утреннем кафе совсем ненужный, но ароматный кофе молча пить.

за то, что стала несоленой соль моей любви, годами усмиренной.

И черкать на листках стихи. И жить. И быть тебе любовником и мужем.

80

81


СОНЕТЫ

ПЕСНЬ О ЛЮБВИ

Глава пятая

Я люблю тебя, радость моя! Я люблю твои грустные губы и стан твой подвижный, твои нежные руки, и пахнущий вишней поцелуй поутру, пока я еще сплю. Я себя не люблю, моя радость, терплю извращенную память и опыт излишний, но с восторгом забуду и дальних и ближних, потому что тебя, моя радость, люблю! Я любовью к тебе все грехи искуплю, что накоплены были беспутною жизнью, я отрекся давно от страстей моих книжных, и нисколько об этом, поверь, не скорблю! Если я оправдаюсь пред Богом Всевышним, то лишь тем, что тебя, моя радость, люблю!

82

EX LIBRIS


EX LIBRIS

БИБЛИОФИЛ

Михаилу Коновальчуку — поэту и библиофилу

Не хочу читать ни Кафку, ни Мольера, мне плевать, зачем томится Фитцджеральд, я сегодня утром томиком Флобера запустил в сердцах в окошко наугад. Проштампована реальность по размеру и подшиты буквы в книгах к ряду ряд! Я давно уже писателям не верю, и давно уже поэтам я не рад. Ты прости меня, душа моя, но Данте нам не будет в эту ночь поводырем по кругам земного рая, а Сервантес нас не встретит с андалузскою зарей. Но под вечер чей-то томик элегантный я открою вновь — невольною рукой.

85


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

УЧЕНИК ПЕТРАРКИ

БЕАТРИЧЕ И ПОЭТ

Мне снова жить твоим неясным звоном, случайная метафора! Не чаю, что впишешься изящно и резонно в какой-нибудь сонет. Я опечален.

Ты — мой творец. Ты только мой. И точка. Но я тебя не слышу много лет — с тех пор, как из одной невзрачной строчки, ты сотворил пленительный сонет.

Мне снова быть в метафору влюбленным: ночами мучаясь и дней не различая, отыскивать в сонете утомленном причину жить метафоре случайной.

И пусть с тобой не встретимся мы очно, и пусть меня в реальном мире нет, но буду ждать тебя я днем и ночью, мой господин, мой бог и мой поэт.

О как люблю я этот монотонный и томный сердца скрип, необычайный самообман ума, и вдруг — законный,

Когда в моей душе забрезжил свет, и я услышала тебя — твой голос сочный: со мной ты ласков был и нежен очень.

порой безудержный, порой почти пасхальный восторг души моей, ошеломленной находкой верной, строчкой гениальной.

Всю ночь любил — оттачивал сюжет и украшал метафорою точной. Потом — уснул. И наступил рассвет.

86

87


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

БУКЕТ ПЕЧАЛИ

ОСЕНЬ ДОН-ЖУАНА

Я — Сирано, а ты — Роксана! Про нас хотелось бы стихами, но высохло перо Ростана — мы справимся с поэмой сами.

Да, ты — мой грех! Ты — мой сладчайший грех, почти изжитый и почти безвредный: венец любви, конец мужских утех, тревожный сон предутренний, бесследный.

То очарованный, то пьяный тобою бредил я ночами. Нет в красоте твоей изъяна, в моей изысканности — хама.

Ты — моя совесть, право на успех в духовной брани, благовест к обедне. Ты — мой очаг. К тебе я изо всех остатков сил стремлюсь из жизни бледной.

Твоя любовь была как шалость, моя к тебе — букет печали. О как ты нежно восхищалась моими страстными речами!

Ты — моя песня, лучшая из тех, что были спеты сердцем моим медным, прощальный крик мой — лебединый смех, предсмертный хрип и вопль мой победный.

Но только милыми очами лицо чужое отражалось.

Да, ты — мой грех. Ты — мой последний грех. Хмельного воздуха любви глоток — последний.

88

89


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

ЧИТАТЕЛЬНИЦА БОДЛЕРА

ПРОЩАНИЕ ЭКЗЮПЕРИ

Прилегла на диван и открыла Бодлера соблазнительный томик. Тебе ли не знать, как изящны бывают пустые химеры, как беспомощно души умеют страдать?

Не держи меня, прочь улететь разреши, отпусти меня в ночь, разлюбить поспеши! Не развеешь ты ласковым словом кручину, всё равно я тебя этой ночью покину.

Прилегла на диван — без надежды и веры в неизбежное чудо. Устала ли ждать, или вечер сегодняшний, тусклый и серый, заставляет тебя над стихами рыдать?

Ты мой берег, ты — гавань для блудной души, ты мой город ночной во враждебной глуши, ты — оазис среди бесконечной пустыни, ты мой смысл и цель, результат и причина.

Город опиум курит — лица не видать в желтоватом тумане: бензиновом, серном. Зло цветут фонари над рекою вечерней, только некого им для тебя освещать.

Как мне жить без тебя — я еще не решил, но уже отлюбил, отсмеял, засушил. Я твой самый бессмысленный в мире мужчина, я твой ветреный самый и самый любимый!

Прилегла на диван — без вина и без света, чтоб остаться вдвоем с одиноким поэтом.

Я когда-то состарюсь, устану, остыну и пойму, что предательство я совершил.

90

91


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

ПОЛКОВНИК

МАКОНДО

Полковнику никто не пишет, полковником никто не движет — пустое сердце очерствело, полковник мертв, живет лишь тело.

Поселок пустынен и тих — сиеста, полуденный отдых. А к вечеру — топот и крик: то цирк, то цыганские орды!

И Маркесу никто не пишет, и Маркеса никто не слышит. Шевелит Маркес омертвелым мизинцем — как же постарел он.

Седой колумбиец-старик ведет нас по улочкам гордо, искрится испанский язык, пропитанный воздухом горным.

Полковника не пишет Маркес — он не облизывает марку, чтобы приклеить на конверт.

Когда-то ты жил среди них — веселый и нищий, и горний. Когда-то ты жил среди книг в раю рукотворном и спорном.

И он молчит определенно: не ждет он больше почтальона — ни писем, ни романов нет.

92

Сто лет одиночества — миг в Макондо твоем иллюзорном.

93


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

СТЕПНОЙ ВОЛК

ИГРА В БИСЕР

Мне холодно, но страха нет. Капризный мой дух уснул. Он ныне слеп и глух к вопросам смерти и любви, и жизни. Нет ничего. Есть только спящий дух.

Твоя игра, с которой началось мое взросление — ума образование, пленила душу мне, но не нашлось в твоих мирах мне места и признания.

Живу в стране, покрытой снегом сизым, где от морозов воздух мертв и сух, где снами об утраченной отчизне не беспокоится давно мой спящий дух.

В моем дебюте что-то не сошлось: во мне таланта нет и нет призвания играть с тобой. Я не способен ложь воспринимать как истинное знание.

Из памяти моей остывшей изгнан веселый праздник запахов, и слух отвык от песен — в мире неподвижном нет ничего. Есть только спящий дух.

Достаточно с меня самопознания! Мне горе от ума — везде и сплошь бесправное влачу существование: я тварь дрожащая, я платяная вошь.

Я в небо темное смотрю без укоризны, в ответ мне падает оттуда снежный пух.

Я бесполезен. И в твоих исканиях во мне соратника ты не приобретешь.

94

95


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

СТАРЫЙ ГАНТЕНБАЙН

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ

В глазах твоих — сердечная мечта, азартного кокетства суета, в них мудрость Евы, страстность Магдалины, в них святость матери и жажда быть любимой.

Изгиб души и женственность руки очерчены изысканно и тонко в моих стихах. А что — мои стихи? Любви моей красивые обломки.

Твои глаза — зовут, но неспроста от поцелуев не горят уста, и я ищу предлог или причину, чтоб другом быть тебе, но не мужчиной.

Что мне любовь! Когда мой ум в тиски реальности зажат, душа — в пеленки ума укутана, а сердце от тоски уже не бьется радостно и звонко.

Я жизнь мою как книгу пролистал, от этой книги я давно устал, мои глаза — лишь глупостей витрина, в них нет твоей любви неповторимой.

Что мне стихи! Когда мои виски седыми стали у почти ребенка, когда, разорванная мною на куски, остановилась жизнь, как кинопленка.

Я глух и холоден к тебе, я слеп и стар, и одиночество мое непобедимо.

Нет ничего. Лишь вечные пески. И ночь с одной отчаянной девчонкой.

96

97


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

ПОДРАЖАНИЕ БЛОКУ

В. Я. БРЮСОВУ

Я обреку тебя на будничность и верность, и праздникам к нам в дом являться запрещу, и, проявляя свой характер скверный, тебя я в синем платье к другу не пущу.

Ночь. Кромешный ноябрь. Нева. Город, спящий в тоске суицидной. На бумажную плоскость слова вывожу из пустыни безвидной.

Свои желания и похоти, наверное, без колебаний и привычно укрощу: останусь я с тобой — уныло нервным, уныло милым, но измену не прощу.

Я наброшу на них покрова лжи изысканной и благовидной. Моя блудная страсть не нова, и не скрыть мне порок очевидный.

Я отомщу тебе за ложь, я отомщу за то, что у тебя я был не первым, за то, что ты не дура и не стерва, за то, что по тебе я не грущу.

На слова я имею права первой ночи, и — опыт солидный. Только утром болит голова от моих развлечений постыдных.

И, оставаясь строгим и примерным, я в робком взгляде ненависть ищу.

И молчит, ни жива ни мертва, моя совесть. Но совесть — не видно.

98

99


СОНЕТЫ

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ

EX LIBRIS

ВЕРСИФИКАТОР Памяти Михаила Булгакова

Татьяне Калашниковой

Вот — мой роман. Оттиснут и оплачен. Теперь я сам по векселям плачу: я страстью лихорадочной охвачен — мне бы молчать, а я писать хочу!

Я расчетлив в эпитетах и кропотлив, изощрен и галантен в метафорах емких. Я с тобою, почти незнакомой девчонкой, как с возлюбленной нежен. И даже игрив.

Весь мой азарт на пошлости растрачен, мне собственный талант — не по плечу, душа молчит — не ропщет и не плачет, а я ее — бездарную — топчу.

Но бесцелен мой труд! Не Шекспир я — Сизиф, укрощенный разбойник с глазами ягненка, всё катящий куда-то над пропастью звонкой мертвый камень. И — падающий в обрыв.

Я был в аду — цветном, веселом, злачном, где мишура, где пустота в парчу облачена, где в смокингах судачат за кофе бесы. Был — я не шучу.

Обреченный на рабство, о боли забыв, собирая себя из кусков и обломков, удивляюсь и плачу о том, что я жив, что способен услышать твой голос негромкий.

Вот — мой талант: оттиснут и оплачен. Я поминальную зажег над ним свечу.

Он так нежен и чист, словно голос ребенка. Я настойчив по-прежнему, и — кропотлив.

100

101


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

ИЗ ЗАПИСОК ЛИЦЕИСТА

ЧИТАЕМ ГОГОЛЯ

Всё, что доступно мне, простому смертному поэту, баловню прелестниц и искусств, — свобода действия, богатство слов несметное, сокровища изысканные чувств —

Горит свеча неугасимая, по строчкам двигается перст — читаем Гоголя. Трусливая душа трепещет — ад отверст.

неведомо монархам, я поэтому царям сочувствую. Не разомкнуть им уст вне строгих норм и правил этикета: дворец царя и холоден и пуст.

Когда-то о любви просила ты, звала меня из скорбных мест, где спит, гордыней обессиленный, мой блудный ум — и душу ест.

Поэт и царь — антонимы. Но пусть докажет кто-нибудь, что справедливо это, что им обоим не присуща грусть и отвращение к бессмысленным запретам.

Открой же веки мои виевы и за меня взгляни окрест! Увижу я тебя — красивую: манящий взгляд, зовущий жест.

Царь не свободен петь на троне и в порфире, а я — царить в его холодном мире.

Еще — в окошке небо синее, еще — Псалтырь, икону, крест.

102

103


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

ЕСЕНИН

МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ

Листая дни до воскресения в календаре великопостном, я бормочу под нос Есенина стихи, поэмы, строчки просто.

Поэт всегда один. И быть ему на инока похожим отпущено по воле Божией: страдать, юродствовать — творить.

Есенин — журавли осенние, пылающая страсть подростка, околица души, томление, кабак, и мать на перекрестке.

Поэта — много. Не вместить его ни смерду, ни вельможе: поэта можно не любить, но разлюбить его возможно

Есенин — синь Руси безбрежная, Есенин — это горечь нежная!

и так легко. Поэт не ждет ни понимания, ни славы, не ищет ни любви, ни права любимым быть. Поэт бредет

В устах, казалось бы, бродяги, провинциала и стиляги, и пьяницы, и скандалиста звенело слово — серебристо.

104

по жизни, словно по пустыне, совсем один — пока не сгинет.

105


СОНЕТЫ

КОКТЕБЕЛЬ

EX LIBRIS

ПРИГОВОР Максу Потарину

Памяти Николая Гумилева

Я был в гостях у мертвого поэта: он мне поведал, что проходит лето, слова давно и мрачны и бесцветны, и песни все написаны и спеты.

Тускнеет серебро Серебряного века: из слов незолотых, поступков непрямых был соткан этот век. Закройте ему веки: он умер от войны, безбожия, чумы!

Мы наслаждаемся теплом, вином, рассветом, под солнцем щуримся и предлагаем свету когда-то бывшие примером для атлетов тела — не сибаритов, но эстетов.

И кончилась война. И началась потеха: чужбина или — смерть во дворике тюрьмы. Расстреливать легко. Во имя человека. Нас убедили в том не худшие умы.

О бабье лето! Море, пляж, штиблеты, бикини юных, но чужих нимфеток, с которыми я старчески кокетлив, и Коктебель — забытый и отпетый.

Расстрельный приговор, припорошенный снегом, случайным палачом зачитан со смешком. Взлетела в небеса, подхваченная эхом от выстрела, душа — сентябрьским листком.

Слова всё реже шелестят под ветром, и больше нет вопросов без ответов.

А на сырой земле Серебряного века еще один поэт в грязи лежит ничком.

106

107


СОНЕТЫ

СОЦРЕАЛИЗМ

EX LIBRIS

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА Н. Ф. Жуковской

О. Э. Мандельштаму

Мы живем, за собою не чуя вины, наши лица от стойкого горя красны: без страны и истории — из пустоты мы бредем, за собою сжигая мосты.

Смехом Гоголя, грустью Тютчева, русской песни живыми звуками и есенинской страстью жгучею ты меня по ночам баюкала.

Нам неведом восторг от тепла и весны, нам не снятся давно безмятежные сны, наши страхи привычны, банальны мечты, наши страсти обычны, а песни просты.

Болью лермонтовской измучила, извела тургеневской скукою, ты была мне за друга лучшего, ты судьей была и порукою.

По тюремным погостам чернеют кресты, мы не ропщем, когда нам ломают хребты. Поневоле мы праведны, словно скоты: нам неведомы праздники — только посты.

Ты читала мне сказки Пушкина, ты молилась перед разлукою, во вселенной моей игрушечной ты и верой была и наукою.

О несчастная родина, ты нас прости и покорную праведность нам отпусти!

Ты молчишь. И давно не слушает князь Болконский Пьера Безухова.

108

109


СОНЕТЫ

EX LIBRIS

Глава шестая

Литература мне источник вдохновения — в ней всё: и свет, и ложь, любовь и приключения, и горести души, и сердца откровения, и радость творчества, и смерть, и воскресение. Но нет в ней главного — к лицу прикосновения ласкающей руки, дрожащей от волнения, и — глаз твоих, наполненных сомнением, слезами радости и болью просветления. Литература мне — лишь справочник томления сердец и душ, взыскующих решения неразрешаемой дилеммы бытия: быть иль не быть, искать ли наслаждения иль иноком остаться от рождения? Всё так, всё обо мне! Но где же жизнь моя?

110

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ


СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

НЕПРОЩЕННОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

Простил ли ты мать, коротающий время бездельник за чтением книг и стремлением вкусно поесть, за то, что она умерла невзначай — в понедельник великой эпохи? А будет ли вторник — Бог весть… Простил ли отца за когда-то подаренный тельник, за жизнь в нищете, за тоску и тоскливую честь, за то, что он пил, кочегарил ночами в котельной, за то, что ты ел каждый день, и за то, что ты есть? Простил ли ты Бога, безбожник и миру подельник, за мирную жизнь, за беспечность пейзажей и мест, за тихую гавань твою и за то, что бесцельно куда-то летишь налегке, а не тащишь свой крест? Простил ли сегодня себе этот страх неподдельный: измученной совести жалобный, тихий протест?

113


СОНЕТЫ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ПИСЬМО К МАТЕРИ

СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ

Здравствуй, моя бедная, дорогая мама! Что тебе там ангелы о сыне говорят? Вылетел из детства — вырос твой подранок, только мои раны до сих пор болят.

Я восхищен — вот стол под абажуром, вот венский стул, плетеный словно «ять», вот книжный шкаф и барская кровать, и ходики, идущие пунктиром

По чужим скитался я городам и странам, на губах обветренных — искушений яд, голодал и пьянствовал, шарил по карманам, битым был — затрещины в памяти горят.

по Времени. Вот недопитый Ирой индийский чай — задумалась опять она над книгою, а вот отец и мать читают вслух мне Данте и Шекспира.

Я ношу по-прежнему пиджачишко рваный, не слетал я в космос и не стал богат, в старость скорым поездом, но без ресторана, прибыл я из детства, и — нельзя назад.

А вот и я — за письменным столом, безусый, молодой, позавчерашний, в руке моей — огрызок карандашный.

Я гляжу в окошко взглядом полупьяным, в хмуром небе северном ангелы летят.

114

Январь искрится под моим окном, морозом разрисованным изящно, и тень грядущего трепещет за стеклом.

115


СОНЕТЫ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ДЕД

МИХ. КОНОВАЛЬЧУКУ

Суровый дед мой, гвардии полковник, что сорок с лишком лет уже покойник, заядлый коммунист, лихой казак, хохол — прошел Гражданскую войну и Халхин-Гол.

Как скор мой ум на суд или презрение к чужим грехам, как ставлю высоко сочувствие к друзьям в их заблуждениях, как лихо славлю, как казню легко!

Мой дед Иван — безбожия невольник, крестясь тайком, он строго, но не больно субботним вечером ремнем меня порол, потом рассказывал, как до Берлина шел.

Как сладко расточать мне снисхождение и милость к падшему, как скверно от того случается, что брат после падения вдруг возвращается из плена своего!

И — как дошел. Сиял пятиугольник тяжелым золотом: я жмурился невольно, когда парадный надевал он китель.

И, словно мне в упрек и в осуждение, он одобрения не ищет моего в молитве, в покаянии, в служении:

Спустя полвека — я и нищ и гол, непроизвольно и бессильно зол, что я — никто, а дед мой — Победитель.

уже не раб страстей и наслаждения, но как свидетель Божьего терпения и ретранслятор Промысла Его!

116

117


СОНЕТЫ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ИЗ ПИСЕМ К ИРИНЕ

Т. В. КОРОЛЕВОЙ

С тобой как юноша я весел и раним, тебе как муж — желанен и любим, как друг — тобою от невзгод храним, мой светлый ангел с нимбом золотым.

Чуткая, славная, нежная, грустная, честная, мудрая, верная, русская тихая женщина, добрая мать — трудно без слез мне тебя поминать.

Какое время было не лихим, когда нам не был горек сладкий дым отечества? Но стал бы я иным служить отечествам? И, если да, каким?

Вот и седмица пришла сыропустная — снова вкушаю блины я невкусные, в светлую Пасху придется опять нам не твои куличи освящать.

Каких мы не изведали стихий, какие нам неведомы грехи, зачем ты столько лет ко мне нежна?

Вечная Марфа, хозяйка искусная, в доме твоем неуютно и пусто нам, некому беды свои рассказать, некому теплый мне свитер связать.

Тебе не посвятил я ни строки — ты мне диктуешь песни и стихи! Ты ангел мой — хранитель. И жена.

118

Ты нас покинула, чтобы изустно всё Господу Богу о нас рассказать.

119


СОНЕТЫ

ГАЛИНА-ХАЛИМА

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ПРОТОИЕРЕЙ Сестре Галине

Протоиерею Константину Смирнову

Ракушечник — совсем некрепкий камень: надгробия надежней, чем дома. Когда-то между этими домами ходила девушка Галина-Халима.

Ты — пастырь добрый! Ты — светильник робким и хрупким душам в темноте страстей. Ты — поводырь, ведущий нас по тропкам среди ущелий, терний и камней.

По улочкам, чудным, как вязь Корана, в славянском платьице, что вышила сама, под шум и гам ночных кафешантанов гуляла девушка Галина-Халима.

Ты словом ласковым, а иногда и крепким, нас делаешь и строже и мудрей: в тяжелом споре с сумасшедшим веком духовной грамоте ты учишь дикарей.

Подруга нежная лихого уркагана, что ждет тебя — тюрьма или сума, во что ты веруешь, несчастная путана, сестра моя — Галина-Халима?

Мы — нищие, убогие, калеки — смердим проказами и требуем елей, а ты нас пестуешь, наш терпеливый лекарь, и молишься за нас Царю царей.

Ты промолчишь, я — повторять не стану: надгробия надежней, чем дома.

Ты — ткач молитвы, сеятель и пекарь хлебов небесных — протоиерей!

120

121


СОНЕТЫ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

АНТОНУ ВОЗНЕСЕНСКОМУ

АЛЕКСАНДРУ БОРИСЕНКО

Я бы назвал тебя эстетом или аскетом — чистый тон твоих вопросов и советов мне отменяют камертон.

Я столько лет, мой друг, скучал без наших вечеров и споров, а ты на зов мой отвечал издалека немым укором.

В луче оранжевого света, не то Вольтер, не то Ньютон, скользишь ты плавно по паркету и льется тихий баритон.

Мне горько знать, что потерял я друга из-за глупой ссоры, на Север серый променял родные крымские просторы!

Он мне вменяет терпеливо терпение к тебе, пока в пространстве движется рука и речь плывет неторопливо.

Рисует память Крымский вал, воздушный город, степь, озера, Днепром наполненный канал и рисовых полей узоры.

В улыбке прячется стыдливо едва заметная тоска.

Еще — твой дом, где я бывал в гостях, и снова буду скоро!

122

123


СОНЕТЫ

ТОСТ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ДЕКАБРЬ Петру Солдатенкову

Андрею Черных

С восторгом юноши я воспеваю дружбу, ищу сочувствия, но презираю лесть: хочу быть другом искренним и нужным не после смерти, а сейчас и здесь.

Едва забрезжит за окном рассвет, едва к тебе душа твоя вернется, как совесть обнаженная проснется и совершит привычный туалет:

Хмельной и трезвый, бодрый и недужный — друзьям моим, которых и не счесть, хочу всегда любезным быть и нужным не после смерти, а сейчас и здесь.

она сотрет следы вчерашних бед, обид и слез. И новый день начнется! И ты забудешь, что тебе живется так тяжело под грузом грузных лет.

Я иногда кажусь нескромным вчуже, бываю вспыльчивым порой — что есть, то есть!

Не грустно — нет, но больше не дается нам громкий смех и безупречный свет в глазах и душах. Замолчал поэт, которому лишь в тишине поется.

Простите же мне темперамент южный, друзья мои, и окажите честь: позвольте быть полезным вам и нужным не после смерти, а сейчас и здесь.

124

И больше ничего не остается: снег, тишина. В снегу — неровный след.

125


СОНЕТЫ

ПОДПОЛЬЩИК

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ЕЖОВАЯ ПОДРУГА Александру Еременко

Наталье Лясковской

Я ухожу в глубокое подполье, где исподлобья смотрят партизаны, склонившись над фонариком карманным, и морщат лбы от тяжких дум о воле.

И ты, подруга юности моей безумной, но по-своему прекрасной, прошла свой путь нелегкий не напрасно, ежей считая у своих дверей.

Я ухожу. И нет меня здесь боле. И пустота, как боевая рана, зияет прямо в сердце партизана еще живого, но уже не более.

Ежам — ежовое: постелью им репей колючий служит, ежевика в чаще полезнее и несравненно слаще, чем кофе с гренками на завтрак у людей.

Не отрекаюсь от долгов и роли, что я сыграл, пусть сдуру или спьяну, но всё для вас — не для киноэкрана: я партизан, я дегустатор боли!

С тобой когда-то были мы смелей в ежовом деле — и смеялись чаще, и гнезда строили в местах неподходящих.

Я ухожу в безликую нирвану. Я ухожу в глубокое подполье.

126

Теперь, наверное, ты проще и мудрей, растишь детей, но утром у дверей встречаешь ты ежей — ненастоящих.

127


СОНЕТЫ

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ЭПИГРАММА

ПАМЯТИ КОНСТАНТИНА СУСЛОВА

Над древним Бугом — южным или северным, куда с Батыем не дошли татары, ютится робко городишко серенький, в котором жил поэт — Максим Потарин.

Уже который день подряд в моем окне пейзаж постылый: багровый траурный закат и сад — пустынный и немилый.

Судьбой забытый в Питере намеренно или случайно, или просто — даром, шлифует он талант свой, не измеренный ни юным гением, ни графоманом старым.

Как будто бы не кровь, но яд струится по усталым жилам, и губы воздух шевелят безрезультатно и уныло.

Друзья сидят по городам, рассеянным рукой Господней щедро в мире северном: кто пьян, кто слеп, кто барин, кто на нарах, кто просто умер, кто-то в кочегарах.

И — самому себе не рад, хотя друзья меня простили, припоминаю в сотый раз, что ели мы вчера и пили.

А он — волнует рифмою размеренной мой серый мир, словно крылом Икара.

О чем, который век подряд, мы так и не договорили.

128

129


СОНЕТЫ

МАЙСКАЯ РАДУГА

Глава седьмая Александру Карпушеву

Я прикрою веки: сквозь ресницы радуга как в детстве засияет, поплывут неспешной вереницей лица — в семицветном свете рая. Наяву пригрезится, приснится, как в особый день — восьмого мая, за столом пасхальным веселится до утра компания хмельная. И пока мираж мой чудный длится, я сижу, ресниц не размыкая, чтоб со счета скорбного не сбиться, всех друзей усопших поминая. Над землей парят они, как птицы, в золотом пасхальном свете рая.

130

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ


ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

ПЕЙЗАЖ

Порою ярким майским днем, чудной от воздуха хмельного, я вижу ясно за окном картины рая неземного. Над лесом, речкой и холмом, в разливе неба голубого парит, увенчанный крестом, дворец из света золотого. Устал я печься о своем земном пристанище, и много теперь я думаю о том небесно-золотом чертоге. Таким ли будет вечный дом, что уготован мне у Бога?

133


СОНЕТЫ

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

ОЖИДАНИЕ

ВЕЩИЙ СОН

Я всё жду, когда вернется сын. Мне о нем цветные снятся сны: словно птицы, мы летаем с ним над землей — под небом голубым.

Я словно умер. Или это бес похитил мои чувства, и — исчез? И я живу в обрывках смутных снов, в обрывках слов, разорванных слогов.

Я всё жду: сойдет дурман весны, и домой вернется блудный сын. Я проснусь, и буду ласков с ним, как отец с наследником своим.

Слова — на вкус, понятия — на вес уже не чувствую. Достаточно словес я перепробовал, переизмерил вновь — одно и то же: вечность, смерть, любовь!

Я всё жду. Прошло немало зим, я устал быть старым и седым!

Я всё забыл, я умер и воскрес. Над головой шумит весенний лес. Слов больше нет. Есть только запах слов. Есть только свет: основа всех основ.

В пыльный горизонт так больно мне всматриваться пристально и не видеть снов, как мы летаем с ним над землей — под небом голубым.

134

Я всё забыл, я умер и воскрес, оставив детям вечность и любовь.

135


СОНЕТЫ

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

АРТЕФАКТ

ПРИЧУДЫ ПАМЯТИ

Я — книга, забытая в библиотеке, я — голос, утраченный, неповторимый, я — мысль, что словами невыразима, и — необъяснима. Для человека.

Считаю дни, перебирая четки, — каюсь, познав нечаянно какой-нибудь порок, и сам себе внезапно удивляюсь, и сам себя читаю между строк.

Вот я — плоть от плоти двадцатого века, я слепок — эпохи, эрзац, растворимый в инаковом мире, шагающем мимо, сметающем прежние смыслы и вехи.

Я не живу, а от чего-то маюсь — лежу, упершись взглядом в потолок, и слову неудачному ругаюсь за то, что укротить его не смог.

Стою я назойливо, даже бестактно на пыльной и узкой обочине тракта.

Я не пишу — я с памятью сражаюсь, я беспощаден с нею и жесток: я донага публично обнажаюсь, руками срам скрывая между ног.

Чему современен я духом и фактом наличия духа? Лишь творческим актом любви, совершаемой с кем-то и как-то на скорую руку — в буфете. В антракте.

136

Потом с друзьями тихо напиваюсь, и радуюсь или страдаю — впрок.

137


СОНЕТЫ

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

АПРЕЛЬ

ТОРОПЛИВЫЕ ДНИ

Холодный ветер сжалился над теми, кто жив еще. Апрельская капель запела свою звонкую поэму, жена мне завтрак подает в постель.

Закончить день торопится прохожий, на робота бездушного похожий, ему навстречу с безразличным рылом спешит такой же — шумный и бескрылый.

Пришла весна — предвестница Эдема. В весеннем воздухе распространился хмель, и от него в мозгу замкнуло клеммы, забилось сердце: хочется в постель.

Использован и в прошлое отброшен прожитый день. И нас ничто не гложет, ничто не радует — ведь мы его прожили, пересекли, промчались, проскочили.

Но жизнь бурлит: в ее потоке пенном барахтаюсь, чтобы не сесть на мель! А я хочу влюбиться вдохновенно, зарыться с милой в теплую постель.

Не останавливаясь, лезем вон из кожи, чтоб день грядущий незаметно тоже проплыл перед глазами, как проплыли былые дни, и в памяти остыли.

Но я плыву — я догоняю время. Цель — неясна, да и была ли цель?

Не жжет нас совесть, думы не тревожат, мы жить торопимся, а для чего — забыли.

138

139


СОНЕТЫ

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

ПОНЕДЕЛЬНИК

ОСЕНЬ В ГОРОДЕ

За окном просыпается город и мир, забурлил понедельник — привычно и пресно, и на улицу вышвырнул хлам бесполезный из распахнутых душ и вонючих квартир.

Давно не вижу неба голубого над Петербургом. В сером мраке вязнут дома и люди, и мосты, и грязный, но медный всадник, скучный до смешного.

Ночь прошла и воскресный закончился пир, лишь в ушах остывают вчерашние песни, и беседа с друзьями, и спор интересный о стихах покаянных из книги Псалтирь.

Не вижу никого я, что не ново, кроме себя — во сне, и то неясно, пытаюсь петь, но звуки тут же гаснут, молиться пробую — выходит бестолково.

У вокзала Финляндского мертвый кумир топчет свой броневик. Не дай Бог, он воскреснет! Но следит за ним строго посланник небесный, и ведет словно вора в Кресты конвоир.

Нет сил проснуться и влюбиться снова: молчит мой ум, обычно безотказный на глупости. И закоснел мой праздный сухой язык без радостного слова.

Из сырых подворотен ползет, как из дыр, деловой понедельник в коробках железных.

Меня измучил этот безобразный и мрачный климат города родного.

140

141


СОНЕТЫ

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

АВТОПОРТРЕТ

АРЛЕКИНО

Я жив еще — стареющий повеса, мой блудный ум в душе моей царит: любовь моя — любительская пьеса, а я, по Дарвину, и сам вполне реликт.

Для кого смеется Арлекино, отчего в лесу хохочет филин, почему мне плачется ночами грустными духовными очами?

Я прочь гоню и ангела и беса — в словах нет желчи, нет и слез молитв. Я за деревьями давно не вижу леса, и не любовь — кимвал во мне звенит.

Арлекино умер на чужбине, лес на бревна распилили финны. Лишь березки на ветру прощальном золотыми хвалятся плащами.

Когда я — царь, то кто же мой Авесса, когда — слуга, то где же мой Давид?

Я лежу, а в небе темно-синем самолеты клином журавлиным верещат над облаком курчавым, покидая родину — печально.

Сличив слова по смыслу и по весу, я выношу торжественный вердикт: что мне сама война, сам ритм процесса дороже смысла всех победных битв.

142

Так и я когда-нибудь покину милый Север ради Палестины.

143


СОНЕТЫ

ПОЛУНОЧНИК

ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ Екатерине Мондок-Виноградовой

Татьяне Губановой

Вот и ночь на моих петербургских часах: ты с экрана молчишь, как в окладе икона, — легкий трепет в твоих электронных глазах, неподвижно живых и беспечно влюбленных.

Ах, память — темный мой дворец, где дни нарядами блистают. Жизнь, словно детский леденец, неспешно тянется и тает.

Чтоб ни сердце во блуд, чтоб душа не впотьмах, чтоб не бился мой разум в истерике томной, и бесплотный мой дух чтоб не сковывал страх — оставайся далекой, чужой, незнакомой.

Но вдруг биение сердец, мной соблазненных как попало, в тиши услышу наконец и отвернусь от них устало.

Я сижу в темноте, в тишине и в слезах, продлевая дыхание ночи бессонной, пресекая попытку любви незаконной, принимая решенное на небесах.

Старик ли я или юнец — кому молиться мне пристало? Что в Еве? Личности конец. Что в Деве? Вечности начало.

Оставайся одна в моей памяти темной, и со мною вдвоем — в этих грустных стихах.

Дней золотых моих венец замкнулся. Как их было мало!

144

145


СОНЕТЫ

ГОРОД МАСТЕРОВ

Глава восьмая Александру Загоскину

Сотворите мне дворец из облаков, буду править я над Балтикой закатами, чтоб в глазах и мудрецов и чудаков луч закатный отражался адекватно. Я хочу ветрами править. Для ветров прочерчу я карту мира аккуратного, и омоется дождями град Петров и восстанет из бессилия опрятного. Я давно уже обучен и готов сочинять миры разумные и внятные, ткать тончайшие орнаменты из слов, отливать стихи из золота закатного. Отпустите меня в город мастеров, умертвите во мне карлика горбатого.

146

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ


НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

ГОРОД АНГЕЛОВ

Это не город — это метафора Божия: над мостовыми порхают в тумане прохожие, лица как лики — на ангелов люди похожи, мы с тобой — тоже. Словно в сочельник рождественский чудо возможно: белая ночь обнимает тебя осторожно, западный ветер ласкает прохладную кожу, крылья тревожит. Только полетов сегодня не будет — отложим чудо на время, и крылья почистим и сложим: нам покидать этот город пока не положено — нет подорожной. Время настанет, замрет Петербург замороженный в серых снегах — неопрятный и неухоженный, грустные птицы потянутся к югу истошно, и мы с тобой — тоже.

149


С ТИХОТВОРЕНИЯ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

ПРОГУЛКА

СЛУЧАЙНЫЙ РОМАНС

Как в юности меня ты позови гулять с тобой по городу ночному, мы встретимся у Спаса-на-Крови или у пристани трамвайчика речного.

Когда и если ты не веришь в чудо, которое приходит ниоткуда, тогда открой окно в осенний сад, где весело резвится листопад и плещется загадочный и зыбкий, словно кота чеширского улыбка, над яблонями золотой закат.

По площади пустынной мы пройдем, но гулкие шаги не потревожат атлантов, спящих крепко даже днем, и лошадей на Штабе — спящих тоже. Всю ночь, как часовые на посту, от чужаков храня свои секреты, мы простоим на Троицком мосту в молчании — до самого рассвета.

Оставь усталость и смени наряд на праздничный, и откупорь бутылку любимого вина, румянец пылкий твой нежный лик окрасит пусть, и яд бесчувствия бесследно растворится в улыбке радостной, и снова заискрится надеждою твой утомленный взгляд.

С Петром Великим выпьем мы вина под окнами Михайловского замка, нас опьянят вино и тишина, ты улыбнешься — призрачно нежна, и страстным взглядом юной куртизанки ты мне без слов признаешься в любви, и я откликнусь. Только позови. —

150

151


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ПЕТРОГРАДСКАЯ СТОРОНА

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

ПЛАСТМАССОВЫЙ СЕНТЯБРЬ

За рекой — на Петроградской стороне кто-то с берега платочком машет мне, за Невой я не влюблялся никогда, а в Неве — уже осенняя вода. Холода. Теперь настали холода. От тоски звенят мосты и провода. И зовет меня влюбиться поскорей желтый свет твоих заневских фонарей. Быть весне на Петроградской стороне без меня — курю тихонько в стороне. Молодым я позавидую вполне: проще им в меня влюбиться, но — не мне. За Неву меня, признаюсь, не зовут. За Невой — другие любят и живут. Я как будто сплю и вижу в этом сне, как бреду по Петроградской стороне.

Никите Вознесенскому

Ну вот и сентябрь — пронзительный и скоротечный, плетет по рябинам паук полимер бесконечный, и плавится воздух — продукт технологии нано, и социум жаждет нирваны в пластмассе обмана. Лицо — этикетка на пластике плоского мира, в глазах трафаретных лишь легкая вязкость эфира, дисплейная правда ума красоту упрощает, пластмассовый палец упорно на next нажимает. Пластмассовый город живет по сценарию квеста: налево пойдешь — опоздает на свадьбу невеста, направо — ограбят, но это не страшно — играем! С улыбкой стреляем, целуемся и умираем. Ликует душа в безвоздушном пространстве игрушек: беспечно возводит миры, безнаказанно рушит. Серийный закат истекает пластмассовой кровью, тиражная всходит луна над пластмассовой кровлей. Пластмассовый ангел, послушный и даже покорный, уныло сияет в искусственной мгле над собором.

152

153


С ТИХОТВОРЕНИЯ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

беспечным надеждам и стильным химерам, хипповым не в меру. Прости мне свободу, что впрок мне не стала, что ждать и любить ты меня перестала, прости мне безумие юности пошлой — всё в прошлом.

В СТИЛЕ БЛЮЗ

Тяжелая ночь опустилась на город, в квартире и в сердце — сиреневый холод, тоскует со мною виниловый Гершвин — он в нотах безгрешен. Балтийская морось за окнами. Взвесью колышется в воздухе серая плесень, от чахлых эмоций в душе раздражение, к себе отвращение. На мокром стекле не твое отражение, чужие глаза и чужие движения: отчаянный Порги влюбляется в Бесс — то с плачем, то без. Не хуже когда-то, наверное, спела бы небритая юность моя — черно-белая, в залатанных джинсах и кедах худых, в мечтах золотых. Не плачь, если не суждено воскресение забытым мелодиям и ощущениям, —

154

Пусть Гершвин грустит, от любви умирая, и тянется нота — от рая до края, и ежится память, забившись котенком в потемки, пусть сводит с ума твой мерцающий запах в незрелых стихах и мелодиях слабых, которые пел я когда-то девчонке изящной и тонкой, пусть в окна швыряет мне северный ветер соленые слезы твои на рассвете — я молча налью себе крепкого чаю, разбавив печалью. Когда допоет колыбельную Элла и память ее повторит а cappella, и сердце забьется так, словно я молод, и ветер разгонит сиреневый холод — осядет за окнами морось и мрак, и хмурое солнце отверзнет свой зрак. —

155


С ТИХОТВОРЕНИЯ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

МОНОЛОГ ЛИЦЕДЕЯ

СНЫ ЭМИГРАНТА

Мой Петербург! Не склонен я теперь о красоте витийствовать часами, отвык сорить бездумно словесами, привык к молитве. Только ты не верь заученным поклонам лицедея! Но — верь, когда, от страха леденея, в родной театр открываю дверь и не вхожу — нет образа в идее, нет света в слове, нет слезы в молитве, нет главного — цветов в моей палитре и нот в октаве. Я пою безгласно, и силы трачу на слова напрасно.

Из ночи в ночь мне снится Петербург, в саду Никольском — полковой оркестр, и бравый мичман, мой старинный друг, ведет к венцу тебя — мою невесту.

Мой Петербург! Тобою лишь дышу, пока по улицам торжественным брожу, пока в моих глазах сияют звезды твоих ночей, пока еще не поздно в последней пьесе соло мне сыграть, чтобы загубленные роли оправдать — пред Судиею оправдаться грозным в том, что творил и мыслил несерьезно, и что посмел талант свой закопать. —

156

На вас глазеет весело окрестный нарядный люд. Звонят колокола. И в этот день весенний и воскресный мучительно прекрасна ты была. В остывшей памяти лишь пепел и зола, и детской сказки грустные сюжеты, о том, как рыцаря красавица ждала, пока с врагами воевал он где-то. Была война. Играли в бридж эстеты, бомонд тонул в серебряных стихах, курили опиум с блудницами поэты и развлекали хамов в кабаках. Но грянул гром! В отравленных мозгах померкло небо и не стало света — —

157


С ТИХОТВОРЕНИЯ

настала ночь: костры, толпа и страх, бандиты, воры, финки и кастеты, броневики, Керенский и советы, и генерал Духонин — на штыках. Из ночи в ночь кадеты и корнеты бредут по снегу — босы и раздеты, а пьяные матросы в них палят, не целясь, из наганов. Наугад. Мне снится мрачный зимний Петроград, зарезанный шпаною бравый мичман, твой новый дом, наряд твой неприличный и твой манящий и голодный взгляд. Разруха, голод, смерти трупный смрад, чеканит шаг ночной отряд солдат, их — ровно дюжина, их лица не видны — безлик патруль апостолов войны. В порту Констанца корабли гудят, снуют торговцы, беженцы галдят, пестрят цыгане, и за полцены торгуют марафетом пацаны. В Париже — холодно от звонкой тишины на Сент-Женевьев*. Слезами не омыта,

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

от холода цветами не укрыта могила женщины моей, чужой жены. Из ночи в ночь ко мне приходят сны из прежней жизни, из страны забытой, где молоды мы были и пьяны, и беспробудно счастливы и сыты. Я — эмигрант, но нет на мне вины предательства, и до конца испита мной чаша горькая, и нервы сожжены, и вера в Господа параличом разбита. Проснусь в слезах. За окнами видны чужого праздника постылые картины, чужие города чужой страны, чужие дети, женщины, мужчины. Я — эмигрант, забывший на чужбине родной язык, молюсь по вечерам чужим иконам на чужой латыни, хожу в чужой — неправославный храм. И пусть свой путь я выбираю сам, но неизвестны мне пути Господни, подняв глаза к далеким небесам, я постигаю бездны преисподней.

* Русское кладбище в Париже.

158

159


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ Памяти А. Сидельникова

Стерлись в памяти красные строки над хаосом ночных баррикад, лишь убитые дни на дороге, словно мертвые дети, лежат. Стерлись в памяти черные лица сумасшедшей и пьяной страны, мы успели уже похмелиться, научились за мертвых молиться, избавляясь от чувства вины. Стерлись в памяти горькие речи и проклятия лютым врагам, совесть больше уму не перечит, и не нужно платить по долгам. Притаюсь под крылом серафима, чтоб не помнить, не видеть, не знать, как умеет в ночи серо-синей одержимая бесом Россия нелюбимых детей убивать. —

160

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

БЕЗОТЦОВЩИНА

Под барабанный бой, под рев фанфар шагали мы — и юные, и злые, мелькали дни беспечно золотые, и мир отцов был безнадежно стар. Под барабанный ритм, под рев гитар скитались мы по городам и весям, и был наш бунт и праведен, и весел, а мир отцов был бесконечно стар. Под барабанный стон, под плач литавр мы погибали на полях сражений, и пожинали горечь поражений вместо любви и почестей, и лавр. Не лагерей или тюремных нар мы удостоились, бунтуя без причины, а юности бессмысленной кончины — наш мир устал, он бесконечно стар. И мы идем теперь под трубный зов по выжженному миру — без отцов. —

161


С ТИХОТВОРЕНИЯ

БУРЯ В ГОРОДЕ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

ЧУЖАЯ ВОЙНА Владиславу Дорофееву

Евгению Литвинову

Перепуганный люд осаждает трамваи, птицы мечутся в темных густых небесах, разрывается с треском от края до края беспросветная бездна — у всех на глазах.

Нас чужая война разлучает с иллюзией боли, пережитой не нами. Мы спим на чужом языке — смотрим сладкие сны и мечтаем о правде и воле, продолжая любить натощак и бежать налегке.

И несет по проспектам безжалостный ветер вековечную пыль наших пылких надежд, бесполезных идей и речей многоцветье изощренных лжецов и спесивых невежд.

Ты устал от погони — тебя не волнуют вопросы толерантности речи и речи высоких чинов, ты бесстрашно отстал от ватаги веселых, раскосых, ненасытных волков, одуревших от праздничных снов.

Надвигается буря на город столичный, полыхая мертвящим лиловым огнем, малахитовый всадник, к ветрам безразличный, правит строго на запад взбешенным конем.

Ты устал подвывать и плясать под шаблонные песни, и молиться ��ез проку за добрых, но бывших друзей, ты устал воевать со страной за свои интересы, научился не думать со злобной тоскою о ней.

А навстречу ему — только ветер и волны, только рваное небо, да хлипкая хмарь, но стремится, упрямой решимости полный, из России в Европу державный дикарь.

Ты построил свой дом на шершавом отроге вулкана и любуешься молча свинцовой охотской волной, и приходят дожди, словно сны — из глубин океана, проливаясь слезами над спящей больною страной.

162

163


С ТИХОТВОРЕНИЯ

СТЕП НА ВОКЗАЛЕ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

НОЧНОЙ ДОЗОР Николаю Селянину

Филиппу Урбану, соседу

Ночью вокзал как всегда многолюден, воздух осенний, скользкий, как студень, мерно колышется над головами и поездами.

Я привык различать шаги, пистолетом владеть и телом, и чужие держать мозги на учете и под прицелом.

А на перроне из публики — бублик, в дырке — старик, он «цыганочку» рубит! Бубен — по кругу, жалобный рубль падает в бубен.

В мире ночь — не видать ни зги, от азарта отвисла челюсть: хорошо, когда есть враги, когда можно стрелять не целясь.

Долго бубнили мы истины — всуе! Девушка робко монетку мне сунет, взмахом ресниц зачеркнет наши судьбы, словно осудит.

Хорошо, когда есть мечта и патроны не отсырели. Хорошо, когда темнота загоняет людей в постели.

Денег и времени нет и не будет! Девушкам — деньги, а дедушкам — бубен, чтобы плясали ночами в печали степ на вокзале.

Наступает мой звездный час: я крадусь по ночам безлюдным, от врагов охраняя вас — неподкупный и неподсудный.

164

165


С ТИХОТВОРЕНИЯ

НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

и устали замки и стены наш ленивый покой беречь. Темноокие дремлют инсулы*, Медный всадник во сне скрипит, от усталости сводит скулы у задумчивых кариатид.

ПОЛНОЧЬ В ГОРОДЕ

Полночь. Хронос на колокольне оборвал свой кандальный звон, выпускает химер на волю равнодушный ночной Вавилон. На Московском вокзале людно — скорый прибыл, спешит скорей по перрону барбос приблудный из столицы встречать гостей. По проспектам снуют туристы, шлюхи, нищие, богачи, ловят ласковые таксисты пассажиров в сырой ночи. Горожане грешат умело до утра в ночных кабаках, где качаются лебеди белые на высоких косых каблуках. В подворотнях мелькают тени и нерусская льется речь, —

166

К арматуре болтом прикрученный, испуская ехидный писк, в небесах, ко всему приученным, бесполезный кривится диск. Миражей распадается стронций в недрах города, словно в печи, под лучами рекламного солнца замерзает бродяга в ночи. Бывший старший библиотекарь или бывший штабной стратег, или спившийся старый лекарь — одноразовый ищет ночлег. И с подругой нетрезвою ужин безвозмездный он делит с тоской, а наутро уходит по лужам навсегда — в тишину и покой. * Многоэтажный доходный дом в Древнем Риме.

167


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ПИРЫ ВАЛТАСАРА

Глава девятая

Я крепко на ночь запираю дверь, без слез рыдаю и от страха млею. В каких богов ты веруешь теперь, страна моя — безумная Халдея? Плетешь хитро языческую ложь устами лживыми волхвов и чародеев, и жертвенный оттачиваешь нож, пугая им растерянных плебеев. Я от бессилия и ужаса немею, когда пирует новый Валтасар, а в осажденном городе звереют разбойники, и буйствует пожар. Уже на небе звезды леденеют — исчислены и взвешены дела, но веселятся новые халдеи, пока их город не сгорит до тла.

168

ЗАПИСКИ ГОРОЖАНИНА


З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

СОФИЗМЫ

Максиму Потарину — поэту и горожанину

Газетный ум добьется оправдания страстям и воплям, страхам и страданиям абстрактных ближних. Бодрые мессии любую глупость сделают красивой, и совесть ее примет на ура, и в ложном свете правда растворится, чтобы никто не смог определиться, куда идти, и что идти — пора. И чем пошлее древняя игра в добропорядочность лукавого пера, тем больше клякс на складках одеяний слепой Астреи*. От благих желаний в итоге толку — ноль, и не спасут от «томагавков» пошлые заботы ума о внешности. Тяжелый, впрочем, труд для тех, кто занят внутренней работой.

* Богиня справедливости в древнегреческой мифологии.

171


С ТИХОТВОРЕНИЯ

З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

ГИМН МЕЩАНИНУ

УТРО В ГОРОДЕ

О томный плен — служение комфорту: в отелях, в поездах, в аэропортах, в унылых офисах, в борделях, в кабаках, в метро, в гробу и на семи ветрах всегда улыбчиво хитер и безупречен великий флюгер — мудрый мещанин: скупой любовник, щедрый семьянин, сердечный друг и филантроп беспечный.

Ночные гаснут фонари — светает в осеннем городе. Душа еще летает в иных мирах — отдельно от ума, но всё отчетливей кургузые дома в серебряном тумане проступают, на окнах изморось — суровая весьма в Санкт-Петербург торопится зима, хотя ее никто не приглашает.

Но вряд ли скуку прелестью излечит гламурный бес — душа моя перечит влечениям изнеженных телес, и я молюсь — и отступает бес, и сладкий ужас сердце покидает, и я ликую, что как будто жив, что город утренний привычно суетлив, что новый день недели наступает.

Подземка сонных горожан глотает — они в вагонах душных постигают вчерашний день — все тайны налицо в глазах сограждан, но они страдают с невозмутимостью восточных мудрецов, чужие запахи безропотно вдыхают, синхронно в такт движению кивают и сдержанно молчат — лицо в лицо.

172

173


С ТИХОТВОРЕНИЯ

З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

САРКАЗМЫ

ЗАВТРАК МЕЛАНХОЛИКА

Во смраде хижин и в тиши дворцов, и в сером свете офисных плафонов, и в золоте абстрактных миллионов, и в жадных взглядах женщин и дельцов — во всем сквозит тщеславная потуга хоть кем-то быть, хоть чем-то обладать, хоть в чем-то превзойти врага и — друга, и чаще брать, и не всегда давать.

За скудным завтраком я тих и незлобив, по заповеди ближних полюбив, я кофе пью, но опыт наслаждения меланхолическим отравлен настроением и ощущением, что истекает срок тепла и неги в темноте постели, что дети слишком рано повзрослели, познав нужду и бедность, и порок.

Устав завидовать, я стану раздавать врагам пощечины — налево и направо, и утверждать, что я имею право друзьям ехидные вопросы задавать с утра — пока я не успел устать, и вредный ум особенно пытлив. Я так привык — судить и осуждать, над рукомойником лица не омочив.

Вот и сегодня, глядя на восток, искал я в небе черный лоскуток — мертвящий росчерк журавлиной стаи. Душа сопротивляется устало грядущим холодам и неизбежной кончине года — худо без добра! Всё меньше золота и больше серебра в холодном лике осени безбрежной.

174

175


С ТИХОТВОРЕНИЯ

З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

ЭКОНОМИКА ЛЮБВИ

РЕФЛЕКСИЯ

Я узнаю в твоей улыбке нежной отважный ум, рискующий как прежде мне доверять без страха и причин, и без вопросов. Женщин и мужчин теперь уже немногое сближает, когда любить опасней, чем стяжать любовь к себе. Зачать, но — не рожать вселенная теперь предпочитает.

Годами умудренный — я вполне доволен скудным бытом, но вдвойне собой доволен. Напитавшись светом, душа мерцает ультрафиолетом, но мертв мой зрак, и в поднятой брови иронии не больше удивления. Как нет свободы в ложном покаянии, так нет любви в свободе от любви.

Так и со мной, когда ношу в душе плоды, зачатые законно, но уже по срокам непригодные к рождению, и я выбрасываю их без сожаления. Не жаждет перемен мой дух и не стремится сердце чувствами делиться, и до беспамятства нет повода напиться, чтоб обнаружить истину в вине.

Хоть чем-нибудь меня ты удиви, на шалость или дерзость вдохнови, мой Петербург! Сюжетами пресыщен капризный ум — и нужных слов не ищет, мозги запудрены житейской суетой, глаза замылены твоею красотой и верной ноты не берет мой голос, и небо над Невою — раскололось.

176

177


С ТИХОТВОРЕНИЯ

З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

ДОКАЗАННАЯ ТЕОРЕМА

ЭКЗИСТЕНЦИЯ ЛЕНИ

Я доказал, что сердце — это полюс существования и непременной боли, что нет вопроса «быть или не быть», а есть дилемма — ныть или любить. Врагу такой не пожелаю доли, когда не властно сердце над умом, когда желания рассудочно крамольны и ожидаемы в развитии своем.

В уме набор банальных слов и схем, печальный ряд безжизненных систем, в которых истина опровергает смысл самой себя, и безупречна мысль перед эмоцией. Я взращиваю лень — она во мне вполне национальна, но я надеюсь — экзистенциально, что гаснет за окном не Судный день.

Устал я от бессмысленных теорий и от доказанных не мною теорем, но я давно с реальностью не спорю и уклоняюсь от высоких тем. По вечерам смакую между тем пороки старости уныло неизбежной, и отыскав грехи в душе прилежной, в слезах прощаюсь с ними насовсем.

Под сенью девушек в цвету* трепещет тень неверной музы — у нее сегодня с тем соавторство, кто раньше похмелил, кто меньше бил и щедро заплатил. В саду октябрь золотит листву, кого-то грабят, как в плохом кино, узбек задумчиво под кленом пьет вино, и мчится с воем поезд на Москву.

* Название романа Марселя Пруста.

178

179


С ТИХОТВОРЕНИЯ

З А П И С К И ГО Р ОЖ А Н И Н А

ОКТЯБРЬ

ПРЕДЧУВСТВИЕ ВОЙНЫ

Холодный ветер тормошит Неву, несет по улицам недобрую молву и прочий мусор, транспаранты рвет, свистит в щелях и рвется в дымоход. «Аврора» стала мирным кораблем — брелком безвременно распавшейся страны, а в колыбелях теплых смотрят сны праправнуки рожденных Октябрем.

Мой ��ород спит, его тревожный сон всегда о детях — и печален он: его мальчишек убивают где-то на том краю бессмысленного света. Мой город спит. Сопит его гранит и щелкает душа, как кастаньета. И полуночный выстрел пистолета в осеннем воздухе пронзительно висит.

Ночь. Улица. Фонарь. И мы вдвоем с когда-то грозным мертвым кораблем молчим, пришпиленные к невским берегам, нам холодно и одиноко нам. Мои друзья, мой славный компаньон, мне льстят, но пить предпочитают врозь. Я словно камень в мостовую врос, стою как памятник — никчемен и смешон.

Боюсь, что Клио* выкинет кульбит, что скоро рыжий всадник протрубит мелодию войны. Лукавый демон начнет игру: отчаявшийся демос пойдет крушить еврейские дома, но грабить будет русские квартиры. Полковники пропьют свои мундиры, и в бункерах от карт сойдут с ума.

* Муза истории в древнегреческой мифологии.

180

181


С ТИХОТВОРЕНИЯ

САМОСУД

Глава десятая

Но, несомненно, есть моя вина, в том, что не жажду получить сполна за безответственность и трусость поколения, за совершенные не мною преступления, за жадность, скупость, мотовство и блуд, за мертворожденность идей, неоткровенность сердец, за неприкаянность и леность умов и душ, за наш безумный труд по разрушению эвклидовой вселенной: царит разруха в воздухе осеннем, и тянет гарью — запахом войны, и запахи иные — неважны. Исчезли звуки. Детских голосов не слышно за окном и за стеною. И тишина повисла над страною, в ней тает цокот башенных часов.

182

БАЛТИЙСКАЯ РАПСОДИЯ


Б А Л Т И Й С К А Я РА П С О Д И Я

ФАНТАЗЕР

Антону Вознесенскому — книгоиздателю

Над Балтикой зима — неоновые зори в морозной полумгле горят по вечерам. Лютуют холода. Студеный ветер с моря прохожих и собак торопит по домам. И я включаю свет, задергиваю шторы, завариваю чай, тот самый — «три слона», кладу на стол тетрадь, чернильные приборы, для долгого письма чернильница полна. Истертое перо скрипит в перстах, привычных к усердному труду, и с первой же строки усатый генерал, ругаясь неприлично, бросает в жаркий бой отборные полки. В портовом кабаке веселые корсары пируют до утра, добычу поделив. И скачут по степи казанские татары, московского царя привычно разорив. Чухонец наизусть читает Калевалу безбровым малышам, сидящим у костра. —

185


С ТИХОТВОРЕНИЯ

Струится свет луны над Балтикой усталой, над сонною Невой и городом Петра. И в комнате моей, по всяким меркам скромной, вдруг скрипки запоют, и выйдут на паркет вельможные мужи, на дам взирая томно, и ловко, как в кино, станцуют менуэт. И выплывут на свет прелестницы и стервы, прошествует поэт — гордец, бретер и сноб, хихикнет скоморох, играющий на нервах уставших от острот блистательных особ.

Б А Л Т И Й С К А Я РА П С О Д И Я

Украдкой хлопоча о скудном пропитании, сокровища таю за внешней нищетой и обхожусь в быту серебряным молчанием, чтоб уберечь от лжи мой голос золотой. И в келью превратив свой дом воображением, как инок одинок — у Бога на виду, особый счет делам, поступкам и свершениям героев грез моих, как летопись веду.

Торопятся в сюжет интриги, сплетни, слухи, герои и рабы, шпионы и плуты, развратные цари и царственные шлюхи, опальные попы и мудрые шуты. Усердное стило* скрипит о славных битвах, о древних городах, купцах и моряках, о праведных женах и воинах убитых, о мертвых и живых, о ближних и врагах. Я растворяюсь в них — изысканных и грубых, заботливых и злых, нескромных и святых. Сквозь сжатые до слез и от восторга зубы молюсь о них в ночи, как о друзьях своих. * Палочка для письма на глиняных или деревянных табличках.

186

187


С ТИХОТВОРЕНИЯ

Б А Л Т И Й С К А Я РА П С О Д И Я

в поступках и словах был строг и безупречен, почти как мы, но — и не так, как мы. Ты ближнего любил, ты верил непременно торжественным речам, благословлял врагов, по вотчинам чужим скитался вдохновенно и бег свой завершил у наших берегов.

ЗИМА НАД БАЛТИКОЙ

Ты пишешь мне, мой друг, что времена лихие настали для тебя: бесчинствуют враги и прячутся друзья, их голоса глухие едва слышны тебе сквозь пелену пурги. Ты пишешь мне, что слаб и духом и душою, что веры больше нет ни в Бога, ни в людей, что кажется тебе нелепой и смешною стареющая плоть, и ты враждуешь с ней. Над Балтикой — зима. Меж белыми холмами бумажною ладьей, закованной во льдах, скрипит твоя душа, отцветшими словами трепещет выдох твой на высохших устах. Снега не растопить горючими слезами, тем паче, что в глазах ни слез, ни боли нет, и голову твою седыми волосами, как тернием сухим, украсил пустоцвет. Когда-то ты владел проникновенной речью, глаголом жег сердца, наречием — умы, —

188

Ты город основал, задумал порт и верфи, измученным друзьям устроил теплый дом, и в гавань тихую ты верных и неверных манил в глухой ночи надежным маяком. В одежде и в быту ты обходился малым, лишения сносил с улыбкой — c’est la vie*, сочувствие блудниц в потоке лжи усталой нередко принимал за клятву на крови. Но искушенный мир, в который ты сорвался с небес задумчивых — наивен и крылат, в твоей любви к нему и в жертве не нуждался, и ты теперь — забыт, и даже не распят. Ты не смотри в окно, где строит бастионы святая детвора из снега и мечты, твоя мечта — мертва, и в городе — шпионы, и пуст твой арсенал, и взорваны мосты. * Такова жизнь (франц.).

189


С ТИХОТВОРЕНИЯ

Б А Л Т И Й С К А Я РА П С О Д И Я

Давно погас маяк и гавань опустела, разграблены дворцы и храмы сожжены, слоняется шпана по улицам без дела и губит всех подряд — раздолье для шпаны! И пеплом занесло развалины столицы империи любви. Увы, проигран бой. Полночная луна ехидно серебрится над городом — она смеется над тобой. Горит, горит твоя разрушенная крепость, защитники бегут, не чуя ног своих, любому вожаку они поверят слепо под плетью и за то, что он накормит их. Мы жаждали не слов, мы ждали изобилия: ты был обязан камни в брашно превращать, ты прозябал в любви, а мы любили силу, ты жертвовал собой, а мы — хотели жрать. Теперь же ты изгой, и голос твой бесплоден, и мечется народ — свободой обуян, и пусть ему не впрок желанная свобода, зато теперь он сыт и беспробудно пьян. Ты пишешь, что метут над Балтикой метели, что ты давно отвык от хлеба и вина, что суток только шесть теперь в твоей неделе, и все они — среда, и что тебе — хана. —

190

ВЗМОРЬЕ

У моря — на краю ливонского пространства, где плачут корабли в порту, а воздух — сер, где шпили и кресты соборов христианских и строги и стройны — на западный манер, где трудно быть собой, где снятся как впервые заученные сны, где хочется любить — у моря, где всегда молчат сторожевые рефлексы и легко невежею прослыть, где русские слова и русский дух — вне строя чужого языка и чуждых нам химер, где дамы и дома заморского покроя — иного бытия мучительный пример для скифа-степняка, для варвара, мужлана в штанах и с бородой, и — голодом в очах; у моря — где звенят граненые стаканы, и старые друзья пируют при свечах: там томная волна камням щекочет нервы, и берег янтарем сияет по утру, —

191


С ТИХОТВОРЕНИЯ

там — то ли рыбаки, то ли жрецы Минервы, неспешно чинят сеть у моря — на ветру, там чайки спор ведут, волнам и ветру вторя, их спор замысловат, но главный смысл в том, что постоянства нет, не может быть — у моря и в лучшем из миров, в котором мы живем, что невозможно здесь сердец соединение, что души, словно две заблудшие строки, сольются лишь на миг, когда душебиение внезапно совпадет с движением руки у моря под луной — дай Бог его окончить, опередив скупой и будничный рассвет! Прибрежная страна становится всё тоньше, а там, где горизонт, ее уж вовсе нет.

192

Глава одиннадцатая

ЧАСТИ РЕЧИ


ЧАС ТИ РЕЧИ

ПРОЕКЦИЯ

Светлой памяти Игоря Панова

Безмолвие. Пространство без движения. Во тьме из ничего — да будет свет! И тотчас — яркий всплеск изображения, словно проекция извне, отображение иной реальности, включая звук и цвет. Конфликт, событие, развитие, сюжет, история, герой, грехопадение — кинематограф. Или — сновидение. Для тех, кто чудом приобрел билет на этот фильм, и тени нет сомнения, что безупречен он — как уравнение, которое не требует решения, а без вопроса ни к чему ответ.

195


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ЧАС ТИ РЕЧИ

МОРФОЛОГИЯ

ДЕННИЦА

Нетварна мысль — реальности основа, и плоть и кровь ее. В безвидной черноте небытия животворит лишь Слово: вначале — свет торжественно-бордовый, затем — сияние в хрустальной чистоте небесной тверди, следом — в пустоте первоматерия резвится бестолково, но, повинуясь царственному зову, спешит оформиться, и в полной красоте уже предстать перед Творцом готова. Как драгоценности, мерцают в темноте метафоры галактик — бирюзовых, жемчужных, яхонтовых, в чудной пестроте слепят гиперболы алмазами сверхновых, горят эпитеты рубинами суровых и мрачных карликов. В ритмичной суете танцуют в рифму спаренные фразы — двойные звезды: золотую фазу сменить торопится янтарная, затем настанет изумрудная… И — снова сквозь решето вселенского покрова польется золото божественных морфем.

В глубинах горестных, от злобы глух и нем, сопит денница — гордый и капризный: завистливый, холодный, мрачный призрак, творец вражды, несчастий и проблем.

196

К словам примерив маски эвфемизмов и в суть вещей вторгаясь беспардонно, он опошляет свет первичной жизни, и — сеет ложь. Скучна и монотонна его вселенная — мертвящая харизма ничтожит сущности. Как линза или призма, он пропускает сквозь себя фотоны Первоисточника, но — искажает тоны и отравляет гордым пессимизмом. Владыка тьмы кромешной и бездонной своих клевретов строит легионы, плетет интриги, духов совращает с путей небесных, души обольщает фальшивой лестью, щедростью фантомной, иллюзиями сладкими — и томной изысканною ложью убивает. —

197


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ЧАС ТИ РЕЧИ

ЧАСТЬ РЕЧИ

ПУСТЫНЯ

Вот — человек: часть речи, часть планеты, от праха — прах, трепещущая тварь, не свет, но соткан из живого света — дух во плоти, финальный смысл сюжета, венец творения, творений господарь.

Равнина. Плоскость. Тусклый и инертный клубится воздух, словно прогорев до самых атомов. В тумане предрассветном мелькнула тень в движении балетном, клыки оскалила и рыкнула как лев.

Школяр прилежный! Тайны и секреты устройства духов, тварей и предметов он по слогам читает, как букварь. Имен и смыслов собственный словарь творит с усердием. Отеческое вето однажды с легкостью, по подлому совету, нарушит любознательный дикарь.

Как пассажир — хмельной и безбилетный, в худом пальто и стоптанных штиблетах, отстав от поезда, рыдаю — озверев от безысходности, но мой тоскливый рев немедля гаснет в сумраке бесцветном.

Когда из любопытства плод запретный вкушал Адам, сомнения презрев, к чему стремился он, на что конкретно растратил Вечность — смертью умерев? Еще живой, но неизбежно смертный, он скрылся от стыда в тени дерев, и зов отеческий растаял, отзвенев в прозрачном воздухе Эдема — безответный. —

198

Равнина. Плоскость. Серый, трафаретный, скупой ландшафт — пустынная страна. Я — заблудился. Я пытаюсь тщетно судить и мыслить здраво и предметно, но мне предметов сущность не ясна. Равнина, плоскость, сумрак, тишина, желания — невнятны и дискретны, попутчики — лукаво неприметны, и цель движения в тумане не видна. —

199


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ЧАС ТИ РЕЧИ

СРЕДА ОБИТАНИЯ

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

Так и живу: отверженный, бездетный, не помнящий родства и не согретый любовью ближнего — горячей и живой! Но где же он и кто он — ближний мой?

Почти угас субботний день — седьмой: в делах, заботах, склоках растворился. Без сил в ночи беззвездной притаился безмолвный мир, охваченный зимой. Глаголы кончились, словарь мой истощился, нет денег в принципе, и магазин закрылся, и я — голодный, но пока живой — едва до пыльного дивана дотащился. В мозгу усталом бьется пульс тупой, источник образов и генератор мысли заглох без надобности, в тишине повисла молитва, недочитанная мной.

В потоках слов безжизненных — газетных, под слоем краски — в образах офсетных, в колонках цифр статистики сухой, в хаосе радио, во чреве голубой теле-вселенной, в дебрях интернета на мой вопрос я не найду ответа. Равнина. Пошлость. Серая планета. Все одинаковы. И, стало быть, любой одномоментно мне и ближний и чужой: любовь отмерена, спрессована в брикеты, и продается — дело за ценой. Я опьянен тоской ветхозаветной: мне нестерпимо хочется домой — в моем отечестве весна и много света, и ждет меня к себе Спаситель мой! —

200

Продукт реальности порочной и больной, я — среднестатистический больной, объект и потребитель лжи тактильной, холоп рекламы броской и дебильной, баран электоральный — заводной, налоговая вошь в архиве пыльном, я просто миф, казенный штамп чернильный. Я оприходован и сдан по накладной в утиль — на склад истории земной. —

201


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ЧАС ТИ РЕЧИ

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

БЕСЕДА С ДРУГОМ

Равнина плоская уныло бесконечна, плывут года над ней угрюмым цугом, пустые дни сгорают скоротечно, минуты торопливо — друг за другом — сползают в Лету местную. За речкой скрипучий поезд движется по кругу.

Равнина. Плоскость. Ночь. На окнах лед. Тревожит сердце ветер в дымоходе, и вьюга северная царствует в природе, и время медленно, но верно вспять течет.

Вернет сполна нам, грешным, по заслугам ограбленный, отравленный, отечный и дряхлый мир, когда-то — безупречный. И свежий ветер, образуя угол между двумя событиями речи — глаголом «жили» и наречием «беспечно», ворвется в наши души и лачуги и огненным по нам пройдется плугом. Настанет утро, и наступит вечный воскресный день. И будет тихий вечер. В хмельной прохладе над цветущим лугом я полечу в восторженном испуге, в саду весеннем предвкушая встречу с моей любимою и юною подругой. —

202

Мой лучший друг с улыбкою зовет с ним разделить прогулку на восходе, но он давно в иных мирах живет, а я пока лишь грежу о свободе. Иди, мой друг! Тебя зовет восход, и поутру тепло в уютном доме, и ты сбегаешь тропкою знакомой к седому морю. И который год возделываешь сердцем и мотыгой удел свой, обходя за рядом ряд, ты пробуешь незрелый виноград, или сидишь задумчиво над книгой в тени смоковницы — в глазах полузакрытых нет ни греха, ни страсти, ни стыда. Струится чистая холодная вода в твоих ручьях, тобою же прорытых. —

203


С ТИХОТВОРЕНИЯ

ЭПИЛОГ

В холодном вакууме оставляя след, струится время между «да» и «нет». Взрываясь электрическим разрядом, трепещет «может быть» в полураспаде. Цветет галактик сказочный букет, туманности клубятся, словно ладан. Из бесконечной вереницы лет плывут стада задумчивых планет, и выступают, словно на параде, из тьмы полки воинственных комет. Я — не ахти какой искусствовед и не дерзну, красивой фразы ради, глаголить о художественной правде и видеть то, чего в картине нет. Я лишь надеждой робкою согрет, лобзая образ в золотом окладе, что места много у Творца в тетрадях, что не исчерпан до конца сюжет, и что внезапно не погаснет свет. —

204

МЕСТА И ЛИЦА Пояснения и комментарии


В моей книге упоминается немало исторических и литературных имен и реалий, которые не требуют какого-то особого комментария или пояснений. Однако наряду с этими местами, событиями и именами, известными всякому образованному читателю, в книге нередко встречаются имена близких мне людей — родственников, друзей или просто знакомых, которым я посвятил то или иное стихотворение, или даже целую главу книги, а также описываются конкретные события, места и обстоятельства, имеющие значение для меня и моих близких, но не всегда известные широкому кругу читателей. Я посчитал своим долгом составить поглавный комментарий, в котором постарался максимально кратко изложить обстоятельства написания каждой главы и познакомить читателя с адресатами моих посвящений, если таковые обозначены в тексте. ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДНЕВНИК ПАЛОМНИКА

В мае 2008 года мне исполнилось пятьдесят лет, а в августе мы с моей супругой Ириной праздновали 25-летие венчания. Своеобразным духовным подарком к этим праздникам стало для нас паломничество на Святую землю, которое мы совершили чуть позже — в сентябре. В результате этого незабываемого путешествия появился «Дневник паломника»,

207


с которого, собственно, и началась в прямом и переносном смысле эта книга. Глава посвящена моему духовному наставнику — протоиерею Константину Смирнову. Протоиерей Константин Смирнов родился в 1945 году в Ленинграде. До рукоположения в священнослужители был актером Александринского театра, снимался в кино. Закончил Духовную семинарию и Духовную академию. В 1977 году рукоположен в сан диакона. С 1985 по 1991 год служил священником в церкви Св. Серафима Саровского на Серафимовском кладбище. С декабря 1991 года отец Константин — настоятель церкви Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади в Санкт-Петербурге, в той самой, где в феврале 1837 года отпевали А. С. Пушкина. ГЛАВА ВТОРАЯ. БАЛКАНСКИЕ ЭТЮДЫ

Эта глава — своеобразный литературный отчет о путешествии по балканским странам в августе 2011 года. В сонете «Будапешт» в произвольной форме цитируется легендарная фраза венского композитора Иоганна Штрауса, который на вопрос о том, почему его вальс называется «Голубой Дунай», если Дунай вовсе даже не голубой, но довольно грязный, иронично ответил, что после пары бутылок хорошего вина Дунай любому покажется голубым. В сонете «Памятник в Подгорице» речь идет о памятнике Владимиру Высоцкому. Владимир Семенович бывал в столице современной Черногории и произвел неизгладимое впечатление на местную публику. В сонете «На сербско-черногорской границе» упоминается каньон реки Морача — одно из красивейших мест этой удивительной страны. Имя героини сонета реально — девушку действительно звали Исидора. Я был немало удив-

208

лен, когда в нашей беседе она упомянула о трагической судьбе своей знаменитой тезки Айседоры Дункан. ГЛАВА ТРЕТЬЯ. БУДНИ ОРТОДОКСА

Сонеты этой главы писались с конкретной целью — показать глубину и многообразность религиозно-нравственных, этических и эстетических переживаний современного православного человека. Несколько ироничное звучание слова «ортодокс» в названии этой главы не должно вводить читателя в заблуждение — в данном случае подразумевается именно человек ортодоксальных (православных, церковных) взглядов и убеждений, мыслящий и активно действующий в реальном мире. В известной степени стихи в этой главе звучат в назидательном тоне и ключе, потому что они адресов��ны и посвящены моим детям: Илья Юрьевич Макусинский — мой старший сын. Родился 2 апреля 1978 года в Крыму — в городе Армянске. Пианист, закончил музыкальную школу, музыкальное училище и Московскую консерваторию. Лариса Юрьевна Макусинская — моя дочь. Родилась в Ленинграде 16 января 1986 года. Работает в кино, ассистент режиссера по актерам. Кирилл Юрьевич Макусинский — мой младший сын. Родился в Ленинграде 26 февраля 1991 года. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПЕСНИ О ЛЮБВИ

Персонажей этой главы не следует слепо идентифицировать с конкретными лицами. И хотя подразумевается, что сюжет поэмы имеет реальную подоплеку, но первичны здесь именно художественные, собирательные образы.

209


«Песни о любви» адресованы и посвящены моей супруге Ирине, матери моих детей — Ларисы и Кирилла. Ирина Анатольевна Макусинская родилась в Ленинграде 13 марта 1961 года, по окончании школы поступила в сварочно-машиностроительный техникум, после работала мастером смены на машиностроительном заводе. Закончила Ленинградский институт киноинженеров, работает в кино. Воцерковленная, верующая русская женщина, первый ценитель и читатель моих произведений. ГЛАВА ПЯТАЯ. EX LIBRIS

Сонет «Версификатор» адресован поэтессе и писательнице Татьяне Ильиничне Калашниковой, которая родилась 2 декабря 1965 года на Полтавщине. В 1989 году она окончила Киевский государственный университет им. Т. Г. Шевченко. В настоящее время живет и работает в Оттаве (Канада). Сонет «Русская литература» посвящен моей замечательной учительнице Надежде Филипповне Жуковской, которая в 1973–1974 годах преподавала мне русский язык и литературу в 9–10 классах школы №4 города Умань Черкасской области. В 1986 году Н. Ф. Жуковской присвоено звание заслуженного учителя УССР.

Эта глава представляет собой фрагменты моей читательской биографии. Многие сонеты посвящены известным писателям, поэтам, произведениям и литературным героям. В целом же эта глава посвящена моему родному дяде по матери — Михаилу Коновальчуку, другу и наставнику, который еще в ранней юности привил мне вкус к чтению книг и рифмованию строк. Михаил Иванович Коновальчук — кинодраматург, режиссер, писатель, поэт. Родился 19 ноября 1949 года в селе Журавлинка на Украине. Служил на флоте. Работал литейщиком, грузчиком, геологом, военным журналистом. В 1980 году окончил ВГИК. В 1990–1995 годах — главный редактор киностудии «Ленфильм». Автор книги рассказов и множества сценариев, как экранизированных, так и опубликованных в сборниках и журналах. Отдельно замечу, что сонет «Коктебель» посвящен моему другу и коллеге Максиму Николаевичу Потарину — поэту и кинематографисту, который родился 15 ноября 1970 года в городе Первомайске Николаевской области. Максим Потарин живет и творит в Санкт-Петербурге.

Все без исключения сонеты в этой главе прямо или косвенно посвящены моим близким, родным или друзьям, что непосредственно отражается в ее названии. Разумеется, далеко не все мои друзья и близкие стали героями стихов этой главы: иначе книга моя писалась бы бесконечно долго. Лариса Ивановна Макусинская — моя мать. Девичья фамилия — Коновальчук. Ей адресован сонет «Письмо к матери». Родилась на Украине 24 апреля 1939 года — в селе Журавлинка Черкасской области. Умерла от тяжелой и продолжительной болезни в 1975 году в городе Шостке. Образ отца в моих сонетах и стихотворениях собирательный, поскольку я рос полусиротой. Сонет «Дед» адресован моему родному деду по матери Ивану Ивановичу Коновальчуку, который прошел четыре войны, партизанил, служил в регулярной армии, осваивал алтайскую целину, и умер в 1966 году на Алтае. Образ деда в этом сонете также собирательный, под ним я подразумеваю целое поколение.

210

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

211


Халима Эгамбердиевна Джуманьязова — это имя подразумевается в сонете «Сестра». Халима (в крещении Галина) — моя сводная сестра по матери. Родилась в 1961 году в Узбекистане. Трагически погибла в Евпатории в 1993 году. Тамара Васильевна Королева — моя любимая теща, мать Ирины. Родилась 24 июля 1938 года в Ленинграде. Всю жизнь проработала на ткацкой фабрике, состояла в компартии, но в зрелом возрасте воцерковилась. Умерла от инсульта 1 апреля 2003 года в Кингисеппе. Далее привожу имена других лиц, которым адресованы стихотворения в этой главе: Антон Викторович Вознесенский — мой близкий друг, литератор, книгоиздатель. Родился 20 июля 1966 года в Ленинграде. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. В ноябре 2000 года учредил издательский дом «Коло». Издает книги по истории и архитектуре Санкт-Петербурга. Петр Яковлевич Солдатенков — мой близкий друг, наставник и коллега, кинодокументалист. Родился 27 апреля 1951 года в Челябинске. Окончил ВГИК, снял несколько десятков замечательных документальных кинокартин. Живет в Санкт-Петербурге, преподает в СПбГУКиТ. Александр Анатольевич Борисенко — мой друг и соратник в интеллектуальных поисках. Эстет, эрудит, внимательный читатель и тонкий ценитель художественного творчества. Родился 13 июля 1959 года в Крыму, в селе Вишневка Красноперекопского района. Живет в Москве. Александр Васильевич Карпушев — мой близкий друг и задушевный собеседник. Православный кинодокументалист. Родился в Ленинграде 21 сентября 1950 года, умер 24 июля 1993 года в Санкт-Петербурге.

212

Андрей Васильевич Черных — кинорежиссер, сценарист, музыкант, эрудит и библиофил. Родился 13 января 1960 года в Лейпциге (ГДР). Автор и режиссер художественных фильмов «Фа-минор», «Австрийское поле», «Секрет виноделия» и многих других кинокартин и телесериалов. Константин Геннадьевич Суслов — мой друг, кинематографист. Родился в Ленинграде 11 июня 1968 года, скоропостижно скончался 26 июля 2009 года в Санкт-Петербурге. Александр Викторович Еременко — московский поэт, одноклассник и близкий друг моего дяди М. Коновальчука. Родился 25 октября 1950 года в деревне Гоношиха Алтайского края. Был женат на Наталье Лясковской. Наталья Викторовна Лясковская — моя школьная подруга и возлюбленная. Родилась в 1958 году в городе Умани. Закончила Литературный институт. Автор нескольких поэтических сборников, книг и сценариев, переводчик с английского. Пишет стихи для детей. Супруга русского прозаика Александра Сегеня. Живет в Москве. ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДВОРЕЦ ИЗ ОБЛАКОВ

Этой главой завершается сонетная часть книги. Во «Дворце из облаков» собраны сонеты разных лет, написанные мною в разных городах и странах, но объединенные одной темой — стремлением моего героя подняться над будничной суетой, увидеть ясное голубое небо, вдохнуть полной грудью свежий весенний воздух. Сонет «Ожидание» эмоционально и метафорически обращен к моему сыну Кириллу. Сонет «Полуночник» посвящен Екатерине Виноградовой (Мондок), моей подруге. Екатерина родилась 30 сентября 1980 года в городе Рыбинске. Живет и работает в Германии.

213


Сонет «Золотой венец» адресован Татьяне Владимировне Губановой, матери моего старшего сына Ильи (см. комментарии к главе «Будни ортодокса»). Родилась в Донецке в 1955 году, закончила музыкальное училище в городе Березники. Преподаватель музыки, пианистка. Живет в США. Сонет «Город мастеров» посвящен петербургскому художнику Александру Анатольевичу Загоскину — моему близкому другу, который родился в 1954 году в городке Вожгалы, что под Вяткой. Александр Загоскин закончил ВГИК, работал художником-постановщиком и художником-мультипликатором на киностудии «Леннаучфильм», а с 1985 года — на «Ленфильме». Постановщик более 17 полнометражных фильмов. За фильм «Бедный, бедный Павел» удостоен премии «Золотой Орел». ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НОЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ

Основная драматургическая идея этой главы — сопоставление или даже столкновение романтических настроений, картин и героев Санкт-Петербурга белых ночей с жесткими реалиями ночей черных — осенних и зимних. Стихотворение «Похмельный синдром» посвящено моему другу Александру Васильевичу Сидельникову, кинодокументалисту, который родился 7 апреля 1955 года на станции Волхов Мост, в Новгородской области. В 1982 году А. Сидельников закончил ВГИК и некоторое время работал на киностудии «Леннаучфильм». Погиб во время съемок штурма Белого дома в Москве 4 октября 1993 года. Стихотворение «Пластмассовый сентябрь» адресовано Никите Антоновичу Вознесенскому, писателю и метранпажу, интеллектуалу и искусствоиспытателю, сыну Антона Вознесенского. Никита Вознесенский родился в

214

Ленинграде 27 мая 1989 года. Закончил СПбГУ, факультет журналистики. Трудится в издательском доме «Коло». Стихотворение «Буря в городе» адресовано моему другу Владиславу Юрьевичу Дорофееву, поэту, писателю и журналисту, который родился в 1957 году в Тирасполе, среднюю школу закончил в Тюмени, после школы трудился токарем, почтальоном, сторожем, артистом, грузчиком, дворником, продавцом, инженером, репортером в газете и на телевидении, на радио и в информационных агентствах, снимал любительские фильмы, был главным редактором и директором ряда СМИ. Закончил Тульский политехнический институт и Московский государственный университет. В настоящее время работает в издательском доме «Коммерсантъ». Отец пятерых дочерей и сына. Евгений Геннадьевич Литвинов — адресат стихотворения «Чужая война», мой друг и коллега, кинематографист. Родился 21 июля 1965 года на Сахалине. Прототип героя стихотворения «Степ на вокзале» Николай Васильевич Селянин — мой друг, автор-исполнитель, поэт и писатель. Родился в городе Златоусте Челябинской области. Большую часть своей жизни провел в местах заключения. Прекрасно танцует степ. Филипп Адольфович Урбан — журналист, мой близкий друг и сосед. Сын известного советского критика и литературоведа Адольфа Урбана. Родился 8 марта 1965 года в Ленинграде, закончил факультет журналистики ЛГУ. Ему посвящено стихотворение «Ночной дозор». ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗАПИСКИ ГОРОЖАНИНА

Глава адресована моему другу Максиму Потарину, поэту и горожанину (см. комментарии к главе Ex libris).

215


Стихи этой главы написаны по мотивам моего стихотворения «Шовинистический этюд», опубликованного в книге «Сочинения», которая увидела свет в 1996 году в издательстве «Журнал ,,Нева‘‘». На первый взгляд, в главе «Записки горожанина» присутствует автоплагиат, поскольку я использовал несколько фраз и даже строф из «Шовинистического этюда», но фразы и строфы эти мне были необходимы для построения совершенно нового сюжета и совершенно иного метафорического пространства. Именно поэтому «Записки горожанина» следует рассматривать как полностью самостоятельное произведение.

кантам и художникам как Василич. Игорь Панов родился в 1950 году, почти всю жизнь прожил в подмосковном поселке Внуково, умер в Москве в 2008 году. В заключение необходимо пояснить, почему в книге нет указаний на то, когда именно написано то или иное стихотворение. Причина этого проста, но принципиальна: я намеренно не ставил дат, подразумевая дату выхода книги в свет общей датой окончания работы над всеми ее отдельными частями. Книга «Записки горожанина» писалась четыре года — к работе над ней я приступил 14 февраля 2008 года, закончил писать 20 марта 2012 года. Юрий Макусинский, автор

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. БАЛТИЙСКАЯ РАПСОДИЯ

Триптих, посвященный Антону Вознесенскому (см. комментарии к главе «Семейный альбом»), написан как реминисценция к поэме «Мертвая зона», опубликованной в книге «Сочинения», о которой я уже упоминал выше. Географически действия триптиха происходят в Санкт-Петербурге и Литве. Портовый город, описанный в последней части триптиха, — Клайпеда. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ЧАСТИ РЕЧИ

Эта глава была задумана и написана как антифон к моей поэме «Немая стая», опубликованной в книге «Сочинения». Основной смысл этого противостояния — качественное переосмысление некоторых прежних идей в свете нового художественного и религиозного опыта. Глава посвящена моему другу и единомышленнику Игорю Васильевичу Панову, музыканту, композитору, эрудиту, известному многим московским поэтам, эстетам, музы-

216

217


Убийство в Сараево . . . . . . . . . . . . . 36 Перед новой войной . . . . . . . . . . . . 37 Сербия . . . . . . . . . . . . . . . . . 38

ОГЛАВЛЕНИЕ Н. Вознесенский. Прогулка в сад . . . . . . . . . . 5 Глава первая. Дневник паломника Пролог . . . . . . . . . Иудейская пустыня . . . . . Мертвое море . . . . . . . Иудея . . . . . . . . . . Гора Мегиддо . . . . . . . Иордан . . . . . . . . . Назарет . . . . . . . . . Капернаум . . . . . . . . Кана Галилейская . . . . . Кесария . . . . . . . . . Гефсиманский сад . . . . . Голгофа . . . . . . . . . Вифлеем . . . . . . . . . Иерусалим . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Глава вторая. Балканские этюды Дакия . . . . . . . . . . . Будапешт . . . . . . . . . Путеводитель по Македонии . . Афон . . . . . . . . . . . Памятник в Подгорице. . . . . На сербско-черногорской границе Београд . . . . . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

. . . . . . .

29 30 31 32 33 34 35

218

Глава третья. Будни ортодокса Символ веры . . . . . . Надежда . . . . . . . . Любовь . . . . . . . . Законник . . . . . . . Выбор. . . . . . . . . Новый Агасфер . . . . . Исповедь . . . . . . . Жертва вечерняя . . . . . Будни ортодокса . . . . . Давидова Псалтирь . . . . Чистый понедельник . . . Великий пост . . . . . . Исцеление . . . . . . . Притча . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Глава четвертая. Песни о любви Посвящение . . . . . . . Старик . . . . . . . . . Свадебный портрет . . . . . Утренняя серенада . . . . . Книжная любовь . . . . . . Сомнение . . . . . . . . Мечтательница . . . . . . Предрассветный ноктюрн . . Хмельная молитва . . . . . Ревность . . . . . . . . . Свидание . . . . . . . . Вальсы Шопена . . . . . . Любовная шарада . . . . . Замужняя Ассоль . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .

57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

219


Размолвка . . . Осеннее чаепитие Разлука . . . . Женская правда . Ангел тихий . . Скудный ужин . . Лирический этюд Старый альбом . Прогулка. . . . Признание . . . Записка на столе . Песнь о любви. .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82

Глава пятая. Ex libris Библиофил . . . . . Ученик Петрарки . . . Беатриче и поэт . . . Букет печали . . . . Осень Дон-Жуана . . Читательница Бодлера. Прощание Экзюпери . Полковник . . . . . Макондо . . . . . . Степной волк . . . . Игра в бисер . . . . Старый Гантенбайн . . Экзистенциализм . . Подражание Блоку . . В. Я. Брюсову . . . . Рукописи не горят . . Версификатор. . . . Из записок лицеиста . Читаем Гоголя . . . . Есенин . . . . . . Марине Цветаевой . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105

220

Коктебель . . . . Приговор . . . . Соцреализм . . . Русская литература . Ex libris . . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

106 107 108 109 110

Глава шестая. Семейный альбом Непрощенное воскресение . . Письмо к матери . . . . . . Семейный портрет . . . . . Дед . . . . . . . . . . . Мих. Коновальчуку . . . . . Из писем к Ирине . . . . . Т. В. Королевой . . . . . . Галина-Халима . . . . . . Протоиерей. . . . . . . . Антону Вознесенскому . . . Александру Борисенко . . . Тост . . . . . . . . . . Декабрь . . . . . . . . . Подпольщик . . . . . . . Ежовая подруга . . . . . . Эпиграмма . . . . . . . . Памяти Константина Суслова . Майская радуга . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130

Глава седьмая. Дворец из облаков Пейзаж . . . . . . . . . Ожидание . . . . . . . . Вещий сон . . . . . . . . Артефакт . . . . . . . . Причуды памяти . . . . . . Апрель . . . . . . . . . Торопливые дни . . . . . . Понедельник . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

. . . . . . . .

133 134 135 136 137 138 139 140

. . . . .

. . . . .

. . . . .

221


Осень в городе Автопортрет . Арлекино . . Полуночник . Золотой венец. Город мастеров

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

141 142 143 144 145 146

Глава восьмая. Ночи белые и черные Город ангелов . . . . . . . . . Прогулка. . . . . . . . . . . Случайный романс . . . . . . . Петроградская сторона . . . . . Пластмассовый сентябрь . . . . . В стиле блюз . . . . . . . . . Монолог лицедея . . . . . . . Сны эмигранта . . . . . . . . Похмельный синдром . . . . . . Безотцовщина . . . . . . . . . Буря в городе . . . . . . . . . Чужая война . . . . . . . . . Степ на вокзале . . . . . . . . Ночной дозор . . . . . . . . . Полночь в городе . . . . . . . Пиры Валтасара . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

149 150 151 152 153 154 156 157 160 161 162 163 164 165 166 168

Глава девятая. Записки горожанина Софизмы . . . . . . . . . Гимн мещанину . . . . . . . Утро в городе . . . . . . . . Сарказмы . . . . . . . . . Завтрак меланхолика . . . . . Экономика любви . . . . . . Рефлексия . . . . . . . . . Доказанная теорема . . . . . Экзистенция лени . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

171 172 173 174 175 176 177 178 179

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . .

222

. . . . . .

. . . . . .

. . . . . . . . .

Октябрь . . . . . . . . . . . . . . . . . 180 Предчувствие войны . . . . . . . . . . . . 181 Самосуд . . . . . . . . . . . . . . . . . 182 Глава десятая. Балтийская рапсодия Фантазер. . . . . . . . . . . . . . . . . 185 Зима над Балтикой . . . . . . . . . . . . . 188 Взморье . . . . . . . . . . . . . . . . . 191 Глава одиннадцатая. Части речи Проекция . . . . . . . . Морфология . . . . . . . Денница . . . . . . . . . Часть речи . . . . . . . . Пустыня . . . . . . . . . Среда обитания . . . . . . Субботний вечер . . . . . . День восьмой . . . . . . . Беседа с другом . . . . . . Эпилог . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

Места и лица. Пояснения и комментарии

223

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

195 196 197 198 199 200 201 202 203 204

. . . . . 205


Юрий Анатольевич Макусинский ЗАПИСКИ ГОРОЖАНИНА Книга стихотворений • Ответственный редактор Антон Вознесенский • Дизайнеры Юрий Макусинский, Никита Вознесенский • Корректор Софья Бабинская •  Подписано в печать 12.05.2012 • Формат 75×90/32 • Печ. л. 7 • Уч.-изд. л. 4,9 • Тираж 1000 • Заказ 691 • Подготовлено в издательском доме «Коло», ООО • 197198, СанктПетербург, Добролюбова ул., д. 1/79, оф. 207 • www.kolohouse.ru • Отпечатано в ОАО «Издательско-полиграфическое предприят��е „Икусство России“» • 198099, СанктПетербург, Промышленная ул., д. 38, к. 2


Юрий Макусинский