Page 1

Виктор Каган ПЕТЛИ ВРЕМЕНИ 2008–2011


ББК 84(2Рос=Рус)6 УДК 821.161.1 К12

Оформление М. и Л. Орлушиных Рисунок на обложке N. Manson Фотография И. Шаца

ISBN 978–5–91763–100–4 © В. Каган, 2012 © Е. Витковский, послесловие, 2012 © N. Manson, рисунок, 1995 © И. Шац, фотография, 2012 © М. и Л. Орлушины, оформление, 2012 © Издательство «Водолей», оформление, 2012


Петли времени на спице, зайчик солнечный в руке, вечность молча серебрится в ненаписанной строке. Зим хрустящие пробелы, улетевших лет просвет. Семь цветов в осколке мела, оставляющего след дня на чёрном своде ночи, ночи – в шарике росы. Жизнь заботливо хлопочет, смерти заводя часы. Половицы скрип... не спится... выпадают из руки петли времени на спице недописанной строки.


***

История не в том, что мы носили, А в том, как нас пускали нагишом. Борис Пастернак

В сетчатке памяти двоятся и троятся названья улиц, лица, имена, тарелка радио, базарные паяцы, земшар в цепях, Кремлёвская стена, страшилки детские, таинственность развалин, и слёзы мамы, когда умер Сталин, и вечное Ах, только б не война, бесслёзье в ожидании напрасном, пустых надежд густая пелена, и ржавый бронепоезд на запасном пути, где торжествует белена, и вера в чёрт-те что, и дух бравады, и на костях торжественны парады, и молодость, сама собой пьяна. ................................... Шагал в строю и, сквозь него шагая, на нечет ставил, выбирая чёт, и, вот, пришёл... Душа стоит нагая и Бога ждёт. А он всё не идёт.

9


ПСАЛМЫ ДАВИДА (на полях) вступление – О чём мы, Господи, о чём? Куда идём, не зная брода, и в ступе болтовни толчём досужих размышлений воду? – Я показал бы тебе брод, довёл бы за руку до рая, но я лишь Бог – не кукловод. Я не даю – благословляю.   – Зачем же, Господи, тогда Тебя молю? В Твоей ведь власти, чтоб минула меня беда и стороной прошли напасти.   – Приму молитву – не мольбу. Оступишься – пошлю прощенье. Благословляю на судьбу – в тебе самом твоё спасенье.   – Но, Господи, я мал и слаб, растерян, мне мой путь неведом. Я – тварь Твоя, Твой верный раб. Я – тень Твоя, шагаю следом.  

10


– Но ты несёшь в себе меня и не бросаешь эту ношу. Не загаси в душе огня. Иди. И я тебя не брошу.

1 – Сидел в совете нечестивых? – Да, сидел. – Вставал на грешный путь? – Бывало, Боже. – Делил стакан с подонком? – Это тоже. Какой теперь назначишь мне удел? Сижу под деревом, что при потоках вод, но сам – не дерево. Плоды мои убоги. В четыре стороны лежат мои дороги, но ни одна из них к Тебе не приведёт. Дыхание Твоё пожухшие листы прошедших дней разносит по кладбищам, в костры бросает и под ноги нищим, и лыка волчьего топорщатся кусты. Я знаю, Господи, Ты всё рассудишь сам. Удел земной – гордыни злая прелесть, проклятие греха, заносчивая ересь, потуги твари вторить небесам. Но Твоего я искорка огня И голос Твой моих касался песен. Не будь собой, я был бы пуст и пресен, и Ты бы отвернулся от меня.

11


2 Зачем мятутся помыслы тщеты? Зачем сверженье рядится в свершенье? Зачем гремит победно пораженье, вступая на сожжённые мосты? Какой-нибудь плюгавый кесарёк пытается Творца одеть в ливрею, сумняшеся ничтоже ахинею несёт. Но будет краток его срок. Он так и не поймёт, под чьей стопой величие его осядет прахом, и, обливаясь липким смертным страхом, уставит в небеса свой взгляд слепой. Шагай идущий и пловец греби – Бог не поможет, коль душа без Бога. И столько, сколько суждена дорога, служи со страхом, с трепетом люби.

6 Да не поддайся, Боже, злобе дневи, вглядись в сухой ручей моей души – не в ярости Твоей и не во гневе суди меня и приговор верши. Я немощен и слаб, стенают кости, душа потрясена, и плачет плоть. Согрей меня в небесной тёплой горсти, спаси меня – прошу Тебя, Господь.  

12


Ты милостив – мы знаем это оба. А смерть уносит память, не скорбя. Кто может славить Господа из гроба? Спаси меня – я сохраню Тебя. От происков врагов ослепло око. Закон затоптан в грязь и лебеду. Врагов моих Ты покарай жестоко, предай неутолимому стыду.   Услышь меня. Прими мои моленья. На беззаконных гнев Твой обрати. Спаси меня – Твоей руки творенье, чтобы я мог в душе Тебя нести.  

18 Прислушаться и в памяти сберечь слова небес и недр земных звучанье. День дню передаёт живую речь, ночь открывает ночи тайны знанья. Их голос слышен в каждом языке, их звук несёт с собою откровенье. Лежат миры у Бога на руке, высокому послушны повеленью.   Звезда летящая и падающий лист, и первый снег шуршит над колыбелью,

13


и страх Господень праведен и чист, как вслед за ним идущее веселье. Меж помыслом и умыслом держась, до замысла поднимешься едва ли, пока себя не обнаружит связь всего со всем, что в слово заключали.   И Божий суд не надо мной – во мне, не в будущем, а в этом долгом миге, где, как росток, таящийся в зерне, в себя вбираешь тайный смысл Книги...  

69 Орёл повис над пропастью времён. Застыло время на пределе страсти. Моей молитвой воздух напоён, но множатся несчастья и напасти. Не медли, поспеши ко мне, Господь! Не принимай за дурня иль кликушу! Я не о том, что изнывает плоть – спаси от поношений мою душу.   Вспять обрати желающих мне зла, останови их низкие деянья. Дай, Боже, сил, чтобы душа могла дожить до их стыда и осмеянья,  

14


чтоб вместе с теми, кто идёт к Тебе, Тебя воспеть и петь Твоё спасенье не в жалкой и униженной мольбе, а в радости одной – Тебе служенья. Так поспеши, Господь, на помощь мне – я нищ и беден без Твоей заботы. Ты жизни свет, мерцающий в окне души, когда за ней идёт охота.   Не медли, поспеши, Тебя прошу! Ты знаешь – я прошу не слишком много. Три тыщи лет молитву возношу. Три тыщи лет... Мгновение для Бога.  

81 Доколе суд неправедный продлится? Я спрашиваю вас – в ответ ни слова. Повисла тишина. Гляжу я в ваши лица, понять пытаясь лжи первооснову. Перебираю ваши приговоры: безвинные гниют в грязи острогов, зато в чести разбойники и воры и нечестивость правит на дорогах   судимой вами жизни. И не святы ни бедности голодные мученья,

15


ни ангелы, забритые в солдаты, ни честность у бесчестья в услуженьи.

Потомки ваши выстроят гулаги и возведут освенцимские печи, Набьют телами детскими овраги... Вы ни при чём?! Нет, вам ответить нечем.

Меня не чтущих возвели в пророки. Моим законом вертите, как дышлом. Вас много. Но вы страшно одиноки Передо мной – единственно Всевышним.

Отбросьте словоблудий украшенья. Судите так, чтоб обогреть сиротство, чтоб диктовали каждое решенье мои законы, а не блажь и скотство.

Но бродите во тьме, Меня не зная И Слова моего не разумея, и корчится от боли твердь земная, за вас, стыда не знающих, краснея.  

Сыны Всевышнего, вершители и боги, вы верите – я защищу навеки. Отвергнутые мной, вы будете убоги и смертны, как простые человеки.  

Но вас принять земля не распахнётся, и ворон чёрный спустится на рану,

16


и канет взгляд в слепую сушь колодца, когда восстану. А когда восстану?

90 Живущий под сенью Твоей ладони, уповающий на Тебя, ничего у Тебя не просящий, озарённый Страхом Твоим, говорю Тебe... Господи, Ты дал мне время и путь моей непутёвой жизни и в любое время на любом из моих путей отведёшь от меня всё, что не Время и Путь, данные от Тебя. Ты не заплатишь золотом за то, что я возлюбил Тебя, но проведёшь меня через всё, что я должен пройти, чтобы моё упование на Тебя стало мною. Oгонь будет жечь – и не сожжёт. Bода будет топить – и прибьёт к берегy. Bетер будет валить с ног – и вынесет в нужное место. Если я перестану быть упованием на Тебя, ангелы Твои охранят меня от меня, мои молитвы от суесловия

17


и мой храм от роскоши. Xрамом моим будет любое место, с которого Ты слышишь меня, и мои упования на Тебя помогают Тебе быть Всевидящим, Всезнающим, Всемогущим. Мой Бог, на которого я уповаю, которого ни о чём не прошу, ибо Ты знаешь мой Путь, а пути я выбираю сам из тех, что составляют Путь, который назначил Ты, Ты ведь слышишь меня, Господи?

102 Скользит по небу облачная вата журавликом на сломанном крыле. Я стану прахом – тем, чем был когда-то, и лягу в прах, прильнув щекой к земле. Живу травою в поле и травою вновь прорасту. А больше – ничего. И ветер пронесётся надо мною и не узнает места моего.   Бог милостив не тем, что от могилы избавит навсегда, а тем, что путь

18


собой наметит и поддержит силы в могилу раньше срока не свернуть. Он точно знает меру наказанья, как ни страшна вина и ни горька, неспешен в гневе и негодованье не бесконечно, милость велика.   Он милостив не к тем, кто не был грешен и кнут лизал в руках у пастуха, а к тем, чей страх на чистоте замешен и на прозреньи своего греха.   Могущество Его не в утоленьи нелепой блажи сказки во плоти, а в мудром и спокойном позволеньи Его в себе сквозь время пронести   и в прах вернуться, как пришёл из праха, и душу отпустить, как Он – твои грехи. И стынет на ветру моя рубаха. И шелесты её слагаются в стихи.  

119–133 Что даст Тебе, Господь, лукавство языка? Лишь подчеркнёт умышленность обмана. И я пою Тебя, хоть жизнь моя горька в кровавом мельтешеньи балагана.

19


О мире говорю – в ответ несётся брань. О мёртвых плачу – множатся погромы. Так – с первых дней моих. Но душу мне не рань молчанием своим. Дай жизнь живому. Когда б не власть Твоя, мы сгинули б в огне, в сетях пропали, захлебнулись в водах. В чужой благослови не сгинуть стороне, не раствориться в весях и народах.   Слезами в землю нашу лягут семена и прорастут, и полю быть зелёным и дать нам урожай – пусть наши имена уйдут в зерно и небо над Сионом. Когда моей рукой Ты мой не строишь дом, не охраняешь город от напастей, напрасно тяжким изводить себя трудом, на стены ставить стражу от несчастий.   Из глубины души зову Тебя и жду, молюсь, надеюсь, верю, уповаю. Пошли Израилю счастливую звезду, как я Тебе – любовь, себя смиряя.   Сбивая сердце в кровь, к Тебе я восхожу. Тысячелетья лишь Тебе я внемлю. Тебе – моя душа. А тело положу в Твоею волей созданную землю.

20


послесловие Богу по-разному молимся. Но преклоняю колени я перед псалмами твоими, где в рудниках искупления бьётся твоё исступление, славя Единого имя. Птицы гордыни взвиваются атомными колесницами, рвут небесное ложе. Тысячелетия канули, скользнув над твоими страницами. Оглянешься, а всё то же – та же на сцене трагедия, сменились лишь декорации. Кесари ходят по девкам, молятся по мобильникам и Его призывают по рации, пашня сдаётся обсевкам. Место и время не сходятся. Разные имя и отчество. Но побратала дорога от твоего одиночества до моего одиночества под одиночеством Бога. 2008–2010

21


***

И чем-то ранний вечер мил и осень поздняя прекрасна. Не разлюбил, но отлюбил своё. А не своё – напрасно. И у камина vis-à-vis с собой самим и старой трубкой я не печалюсь о любви – обманной, нежной, глупой, хрупкой, но отпускаю тень её по строчкам, словно хлеб по водам. И всё со мною, что моё – остаток дней, покой, свобода.

***

Две вороны за окном гоняют белку. Голос памяти то чёток, то невнятен. Скоро снег начнёт усердную побелку, чтобы к ночи не осталось чёрных пятен, чтобы утром ослепить, как озаренье, тишиною оглушить прозрачно-звонкой и повесить над землёю сновиденье зимней радуги с серебряной бахромкой. Расправляются души затёкшей фибры. Алый лист на белоснежном блюде. И играют в свои гибельные игры воробьи, вороны, белки, люди.

22


Памяти Михаила Дидусенко Мело, мело по всей земле Во все пределы. Борис Пастернак Как тяжела душе её работа — одушевлять беспомощную плоть! Михаил Дидусенко

Чадила зябкая свеча, дрожало пламя, неслышно небесам шепча: «Что будет с нами?» Строка тянулась за строкой, как век за веком. Зрачок, затянутый тоской, темнел под веком. Из-под руки текли стихи и птицы – к югу, роняя перья и грехи в ночную вьюгу. Смертельной белизной листа светилось время и наполняла высота паденья бремя.

23


Душа, отравою леча бессилье тела, изнемогала. Но свеча, чадя, горела. И набухала хрупкость жил пространством душным. И Бог заброшенный бродил бомжом синюшным.

Андрею Анпилову Разогрею в ладонях вино – В декабре у нас тоже темно. Андрей Анпилов

1 Губами вечность тянется к кувшину. Сегодня утекает во вчера. Короче дни. Чернее вечера. Ноябрь перевалил за половину. ­­­ И пятипалость красного листа лежит на жизни стынущем остатке. И белизна грядёт, как простота и вечность. И остатки сладки.

24


2 В скворечниках ночуют холода. Слетая с губ, вмерзает выдох в небо. Стоит в ведре стеклянная вода. Хрупка под солью плоть земли и хлеба. Всё это было. Было и прошло. Прошло и никогда не возвратится. Декабрь бел. Четвёртое число. Зима. Пух одуванчиков кружится.

3 Какая блажь – ждать в декабре весны. Какая ересь – верить в продолженье, угадывать, о чём толкуют сны и что сулит бессонницы броженье. Здесь и теперь бормочет божество, а что – не разобрать. Да и не надо. Здесь и теперь. А больше ничего, да памяти о вечности отрада.

25


ХАСИДИМ 1. Баал Шем Будь бесстрашен, как лев. Живи тихонько, как мышь. Говори, что думаешь. Думай, что говоришь. На словах все правы. На деле – наоборот. Каждый твердит о том, как сам никогда не живёт. Каждый учит тебя тому, чего не умеет сам. Не разевай рот – пускай течёт по усам. Баал Шем говорил, что на высшей ступени познания ему открывается, что он не усвоил ни буквы Писания, и ещё, что лучше быть в бане, чем умерщвлять плоть, ибо ждёт от тебя служения, а не смерти твоей Господь, и ещё, что, когда к Богу его возносится дух, он позволяет своим устам произносить вслух всё, что угодно, сомнений и выбора без, потому что в такие моменты любые слова – с небес. Вот эти слова и исполнены истинного значения. Но их заглушают проповеди, советы и поучения.

2. Нахман из Брацлава Для психиатра его жизнь – история болезни, написанная самой жизнью простыми словами без многомудрой латыни. Для стремящегося к постижению Бoга –

26


путь постижения со всеми его испытаниями. С самого детства он был необычным ребёнком. Одни покручивали пальцем у виска – мол, мишугинер, что с него взять... Другие видели в нём отмеченность святости. Два века назад точно так же, как сотни веков до того, как есть сегодня и как будет всегда, он соединял в себе то и другое, не будучи ни тем, ни другим, но будучи тем и другим вместе. Он мыслил парадоксами, наполняя ими здравый смысл и придавая ему смысл откровения, играющего в прятки со здравым смыслом. Он слышал, как растёт трава, его голос тонкой тишины разлетался по миру, оставаясь неслышным для рядом стоящих, его танец оставался невидимым для держащих его за руку. Вы можете прокрутить пальцем дырку в виске, отвергая всю эту чушь, но опровергнуть, если бы захотел, смог бы лишь Бог. Однако...

27


3. Менахем-Мендл из Коцка «Почему, – говорил он, – написано: положите Мои слова на сердце ваше, – почему не в сердце? Истина должна быть, как мезуза на дверном косяке, как повязанный на руку тфилин, как положенный на сердце камень, ибо лишь в редкие моменты открывается сердце, и если слова Истины лежат на нём, она в этот миг может проникнуть в сердце и раствориться в бытии человека, изменяя его. Эмес. Собираясь молиться, подумай: ты молишься по привычке, потому, что так надо, чтобы выглядеть лучше в чьих-то глазах, и кто знает, почему ещё, или ты хочешь молиться потому, что ты действительно душой и сердцем хочешь молиться? Неважно, в какое время прочтёшь ты молитву и сколько будешь готовиться к ней: ты можешь готовиться к ней всю субботу и прочитать её за пять минут – это правильнее, чем вовремя

28


целый час бросать в небо пустые скорлупки слов». Его любили, но дрожали перед ним, как перед Истиной, как Моисей перед Богом, когда Бог показал ему силу Истины... К нему тянулись, но и лучшие из лучших его учеников не могли дотянуться до той высоты, которой он требовал от себя, как от других, и от других, как от себя. Он понял, что задача оказалась выше него, и заперся от людей. А жизнь продолжалась. И в ней белое исчезало во тьме черноты, перетекающей в белизну. Всё превращалось в ничто, рождающее всё, и, чтобы выбраться из леса, приходилось углубляться в чащу... Прямой дороги к Истине не было тогда, нет её и сегодня. Дороги тела пропитаны кровью, дороги души извилисты и запутанны, но путь духа остаётся прямым. И чем больше блуждаешь, тем больше понимаешь,

29


что Истина не может вместиться в чьё-то одно сердце. И голос Менахема-Мендла напоминает тебе об этом: «Не заносись, не сори именем Бога, но положи слова Его на сердце и не давай сердцу окаменеть, чтобы оно могло открываться Истине, потому что это и делает жизнь Жизнью».

6 декабря Тени снимают нагар со свечи. Мечется пламя печальное встречи. Не говори – посиди, помолчи. Глупости все поминальные речи. Стопка под хлебом. Шуршащая тишь. Как ни забрасывай памяти сети в прошлое, прошлого не возвратишь, если на этом ты всё ещё свете. Ну, а догонишь на свете на том: «Батя, привет!», «Застегнул бы рубашку», – он проворчит, помолчит, а потом: «Не молодеешь. Хочешь рюмашку?» «Что ж не хотеть? – ты ответишь: – Давай». Он захлопочет, на стол собирая. А где-то внизу простирается рай. Да не сбежишь из небесного рая.

30


Рождество Ошалевшего мира метанья, грех безгрешья, безгрешность греха, первый крик и конца бормотанье, откровение и чепуха, голубь мира на трубке кассама, чёрной кровью – искусственность роз, и Ису посылает Осама разрешить с Иисусом вопрос. Ты стоишь, улыбаясь устало, в толкотне копошащихся лет, и звезда Вифлеемская встала над Бейт-Лехемом, скоро рассвет, но во сне ещё нежится кочет, и кружится над яслями снег, крылья пó снегу птица волочит, тащит крест жития человек, шелестенья снежинок волжбою разговор о душе и судьбе, и Мария с обложки «Плэйбоя» улыбается молча тебе.

31


***

От ёлки пахнет детством и тоской игрушек, пролежавших год в коробке, и маминой усталою рукой, и ожиданьем Дед-Мороза знобким, и той любовью, где я был нелюб, и той, где люб, да женщина нелюба... Смолой сочится времени разруб, и соль во сне обмётывает губы. И умирает год, как дай бог мне – под праздничные радостные речи, и дождь серебряный качается в окне, тьме заоконной ёлочно переча. Младенец, чуть причмокивая, спит. Шершавый крест – ещё подножье ёлки. И точкою над i звезда горит, и опадают первые иголки.

32


***

И кудесник уже ничего не подскажет. Надежда Мальцева

На пергамент лица оседает пыльца золотистым последним загаром, и читает волшебную сказку с конца злой волшебник, дыша перегаром. То ли быль, то ли бред, то ли сон наяву, то ль слепого наитья прозренье. Опускается ночь, приминая траву, принимая конец за спасенье. Заливает загар непроглядная тушь, над мышиной вознёй ухнул филин, и вжимается в тьму неприкаянность душ, и рассудок в стараньи бессилен. Под бурлацкую песню бессонных цикад время тянется против теченья, и небесный, сияющий звёздами град жмётся к дну у мечты в заточеньи. Мотылёк на огонь и в огонь Колобок, Горбунок в поводу и Сезам на запоре. А кудесники что? Им платок на роток – тоже мне петухи на заборе.

35


***

36

Пальцем в воздухе, карандашом на бумаге, углем на белой стене, мелом на чёрной соедини Северный полюс и Южный и точку восхода с точкой заката. Получилось окно, в котором четыре времени года плывут по экрану неба пока продолжается жизнь во влажной глазной плёнке. Получилась прицельная рамка, в которой ты выберешь место, чтобы поставить точку на выдохе или вдохе не твоего дыханья. Получился крест, с которого Бог смотрит глазами распятого Сына с другой стороны рамки в окошко твоей души и окликает тебя, a ты не слышишь, играя со cмертью в крестики-нолики.


***

Я ускакал бы в дальние края, где весел рай и не пугают адом, и беды расступаются под взглядом... Но я не я и лошадь не моя.

***

Сухая ветка тычется в лицо, как пёс, истосковавшийся по ласке. Дорожка упирается в крыльцо, а дверь забита. Окна без замазки рассохлись. Нос к стеклу, ладонь ко лбу. Вглядишься и услышишь – кто-то дышит. Прислушайся – увидишь свет в гробу: шального светлячка не съели мыши летучие. От страха не дрожи и всуе не шепчи: «О Боже, Боже!». Смотри, как нарезают виражи ежи по дому, на богов похожи. Ползёт по стенам плесенная сыпь. Чахоточная ночь в крови заката. «А ну-ка, мать, нам щец ещё подсыпь», – чей голос через время глуховато

37


доносится? Ничей. Здесь нет живых – их только память в полубреде нежит, а здесь минувшей жизни жухлый жмых забвения дожёвывает нежить. Но снова голос: «Уходи. Скорей. Иди. Не стой. Да что ж это такое?!». И ты шагнёшь, проснувшись, от дверей. И мать с отцом с крыльца махнут рукою.

***

Всё было так, как не было, когда на самом деле было. В непонятки играла память. Мысль играла в прятки сама с собою. Пузырясь, вода с земли лилась слезами в небеса. Со щёк мы собирали соль горстями. Мы были здесь случайными гостями до окончанья дней за полчаса. Ночная мошкара в огонь плыла и вспыхивала искорками звука. В дрожащей глуби звёздного тузлука двух рыб висели смутные тела. Гудели на ветру колокола, роняя с нервов сорванные била,

38


и холод жёг, и от огня знобило, и тени рвались к свету из угла. Жизнь ставила сама себя на кон. Смерть сальную колоду тасовала. Немая тьма беззвучно танцевала в пустых глазницах выбитых окон. Стекали стрелки со стенных часов, металось время в поисках начала, звук музыка плела, но не звучала, лишь на ветру позвякивал засов. Душа слетала ласточкой с лица испуганно и снова жалась к телу. А жалость отзываться не хотела. И ночи этой не было конца.

***

на то и ноги чтобы бежать туда не знаю куда ................................ на то и круг чтобы не выбраться или угол чтобы впритык Борис Херсонский

на то и смерти дыхание чтоб от неё не убежать и убегаешь в неё как в ночь не надев пальто

39


свет там ещё тот попробуешь руку разжать глаза проглядишь а в ладони не разглядишь что на то и стихи чтобы пёрышками тихо шурша в ночи над океаном встретились две бродячих души там где в ладони бога поблескивают ключи жизни и смерти что вместе только и хороши

***

Три к носу и не порти борозды, не бойся, верь, и постучатся в двери три женщины – три боли, три беды, три счастья, три любви и три потери. Они тебя проводят к той реке, в которой сны о вечности струятся, и в ней – рука в руке, щека к щеке с тобой в её теченье растворятся. Три женщины, три жизни, три вины тебя простят. Но сам себя простишь ли? И двери скрипнут – не затворены, как будто возвратятся те, что вышли.

40


***

сколько лет в твоём году без конца и без начала жизнь отчаянно кричала райскою птицею в аду от небесного причала в занебесную гряду провожала ночь звезду пока ты дитя качала три кита держали шарик а над ним горел фонарик отражала свет вода в тишине звенел комарик плавали туда-сюда китобойные суда

***

нож блеснёт в руках у месяца встрепенётся в небe лестница перемнётся перемесится перебьётся перебесится перепьётся перекурится перетрётся пережмурится жизнь моя дурилка умница ночь фонарь аптека улица

41


Колыбельная у мудрого и mood как mood и утро мудро бокрят не куздрят дрянь не пьют ну камасутра и кама катится с утра в закат под вечер а тут ни пуха ни пера занюхать нечем не посылать же твою мать к чертям собачьим грибки с селёдкой собирать под свистом рачьим уже ни сердцу ни уму ни болт ни гайка я твой герасим ты муму спи засыпай-ка пускай тебе приснится в снах как в рай счастливо папашка приплывает нах рекой из пива

42


***

Стынет точка, что сказке и книжке конец, в белизне без конца и без края, и обложка, и крышка, и делу венец, и на веки ложится, не тая, эта боль, эта блажь, этот жизни каприз, эта соль на губах – привкус слова, эта оторопь неба, глядящего вниз, где слепой – поводырь у слепого.

***

время секундами колется бреда сырец на развес бес тебе старая сонница что ли под юбку залез ночи хмельное молозиво марево тающих снов гладь лебединого озера белые танцы слонов глядь досчитаешь до сколько там плачет истошных ку-ку месяц в окне перечёркнутом с ножиком в левом боку

43


пиковой дамы с мазуриком тур без дурацких турус щёки подведены суриком тройка семёрка вантуз мыслей безвкусная кашица тускло стекает с лица тянутся годы и кажется ночи не будет конца

Колыбельная ГУЛАГа В поисках рифмы к грядущей беде, в гонке за ритмом охрипшего мира плавает небо в слоистой воде под неусыпным зрачком конвоира. Чёрной дырою зияет зрачок, стынет на мушке чудной светлячок. Спи, моя радость, ложись на бочок. Лучшая песня в мире – молчок. Сеткой дождей огороженный рай. Кладкой кирпичной – умные книжки. Стрелкой по кругу часов – вертухай на циферблате повешенной вышки. Крутится шарик – конвойный волчок, ковшик небесный похож на крючок.

44


Спи, моя радость, ложись на бочок. Лучшая песня в мире – молчок. Спи, моя радость, да будет покой в снах твоих тёпл, словно слёзная влага, словно тебя я касаюсь рукой сквозь государственный гимн ГУЛАГа.

***

ах откуда ах откуда что ли насверчал сверчок это маленькое чудо этот беленький бычок то ли бабка нагадала то ли дедка наворчал то ли поезд от вокзала отходящий настучал тает дня скороговорка стукнул ночи каблучок апельсиновая корка тупогубенький бычок ворожит на сон зевóта месяца в окне бочок только спать не хочет что-то разгоняет сон бычок

45


пляшут белые овечки пляшут белые слоны веселятся человечки и не засыпают сны

***

46

улицы города глупова забиты пробками машин как бутылки ростовского шампанского которое не открыть без клещей солнце садится на свалке в поисках чего б пожевать голова соседа в метро падает мне на плечо хочу стряхнуть но не удержать свою кризис дошёл до дна и пускает пузыри они разрываются в небе трескучим шуршанием праздничных фейерверков в честь величия города на которое всем наплевать но весело и красиво внешний враг окружает глупов снаружи внутренний изнутри наполняя патриотизмом политиков речи пренья застолий и во всемирной сети потасовки


пирожок бронепоезда начинён стрип-баром дырка от бублика кажется шаром из шара выходит деловитый герасим в костюме с бабочкой и кроссовках деловито тащит скулящий мешок к пруду оглядываясь в поисках камня садится на берегу закуривает сигаретку и наблюдает за каким-то гоголем который путаясь в длинном плаще топит кошку отгоняя её палкой от берега и колотя по башке чтоб сократить мученья всё-таки божья тварь чуть поодаль под дубом кто-то копает яму что-то в неё опускает засыпает землёй утаптывает орошая слезами прилаживает табличку долго стоит перед ней на коленях встаёт отряхивает колени уходит потерянно семеня то и дело оглядываясь и наконец растворяясь в мельканьи огней и мельтешеньи фигур подходишь к табличке читаешь

47


у попа была собака он её любил она съела кусок мяса он её убил в землю закопал и надпись написал у попа была собака и думаешь не завести ли собаку что скажете михаил евграфович он поднимает глаза нифигасе какой я тебе евграфыч очень приятно будем знакомы герасим пинает мешок в воду и мы отправляемся в поисках третьего по улицам глупова забитым пробками будто уши бога

48


Перелицовка В белом венчике из роз... А. Блок

«С марксиськой точки зрения, – говорил он и поднимал палец, – с марксиськой точки единственно верной» и нёс заученный бред, безбожно перевирая фразы и буквы, втравливая противоположности в классовую борьбу, клеймя оппортунизм единства и утверждая отрицание отрицания как высшую форму согласия с колебаниями руководящей линии, а жизнь как форму существования тел с революционным сверканьем белков, рвущихся из орбит в светлое будущее. Он, как пришелец из этого будущего, знал его наизусть до мельчайших деталей. И оно наступило с точностью до наоборот, чуть позже, чем должен был наступить во взятой отдельно стране коммунизм, но много раньше, чем ожидалось, и приказало: «Вперёд назад». «Я?» – спросил растерянно он. «Ты, ты», – сказало оно, и он устремился назад вперёд. Библия, которую он не читал, как до того не читал «Капитал»,

49


стала настольной книгой и прижимает бумаги. Он отпустил бороду, седина её даже красит. Маркс, Энгельс и Ленин висят теперь в красном углу, где пахнет лампадным маслом, а над его головой в кабинете единый в трёх лицах из строгой дубовой рамы напоминает входящим о бренности жизни и верности мать её диалектики. Он стал действительным членом академии нравственной безопасности, читает лекции, пишет книги и сладострастно ставит ставших своими продажных девок империализма, имена которых даются ему с трудом, раком на службу великому делу возрождения славы и мощи прежде великой империи, навещает мощи в центре её столицы и окрестных монастырях, счастлив как прежде и говорит, опрокинув стаканчик, поднимая палец и воздымая очи: «Он всё видит, всё знает, всё по Его воле, иначе как бы так выходило, что люди хотят как лучше, а получается как всегда?», держит глубокомысленно паузу и заключает: «Его учение верно, потому что оно вечно», хрустит огурцом и наливает по новой.

50


«Ну ты и фрукт», – говорю восхищённо. Он отвечает: «Неверно ты понимаешь момент. Дьявол искушает душу твою. Но ты пей, не тушуйся, может, поймёшь, что фрукт это ты, созреешь и опадёшь, мягкой тебе посадки, а мы, вечные овощи, вечны».

***

От жажды умираю над ручьём. Франсуа Вийон

верлибр говорят это просто проза неровно нарезанная на ломтики строк неловкий изыск не умеющих рифмовать и паковать слова в пакетики метрик и ритмов так что каждый журден лишь вчера открывший что он говорит прозой и наугад тычущий в клавишу Enter начинает казаться себе поэтом ладно я же не спорю я открываю библию где воля рифмуется с жизнью

51


молитва с дыханьем дыхание с пульсом мысли где волны смиренной страсти стремятся к берегу гнева и лижут песок золотой прощенья ласковыми языками где песнь возникает из песни где чистота стиха белее любой белизны которая не разлагается на семь цветов радуги где птица скользит по тайне между крылом и каплей земного шара в усталой ладони бога в начале была не словесность а слово рождённое из косноязычных вибраций верлибра между створками связок как жемчуг между невзрачных створок моллюска как дух между сложенных вместе ладоней а вы говорите проза ну что ж говорите рифмуйте под стук метронома кайфуйте в дыму филологий но не пропустите не прозевайте не упустите свободы мающейся в клетках классификаций как муза на ложе прокруста

52


уста не сводимы к губам потрескавшимся от жажды над родником верлибра а вы говорите проза

***

этот камень даже в жару омыт залетейской прохладой три жизни под ним превратились в траву каждый год она пробивает корку земли и тянется к небу и каждый год возвращается в землю становится новой травой и снова тянется к небу словно пробиться хочет сквозь небеса в занебесье и шепчет ушедшим душам совсем простые слова помню люблю я их слышу и слышу ответное ждём любим и помним

53


но не спеши солёно щекочет в горле дожди поднимаются в небо душа по шуршащим струйкам торопится ввысь а тело скулит одинокой собакой свою окликающей душу в изножьи зелёной кровати где спят и уже не проснутся те кто стали травою

молитва прости меня господи но я не умею молиться сколько ни гляжу в бездонные воды небес а не могу представить тебя скорой помощью мчс джинном в бутылке колесом фортуны в поле чудес посреди страны дураков клоуном или певцом в концерте по заявкам твоих творений

54


я сам исполнитель своих желаний хозяин своих стремлений жертва своих грехов промашек ошибок благоглупостей мостящих дорогу в ад и победитель в своих сраженьях ибо ты дал мне свободу выбирать мой собственный путь и отвечать за него а ты создавший весь этот мир и позволивший мне появиться в нём ты наблюдатель глядящий снаружи на дело воли и рук твоих и ждущий что я внутренний наблюдатель откликнусь прежде чем сброшу одежды земного тела чтобы предстать пред тобой давай же просто побудем вместе поговорим помолчим расскажем ты мне как тебе там живётся

55


в пространствах моей души а я тебе что происходит снаружи ты соглашаешься наши дыханья одним дыханьем колышут шёпот листвы и свет оплывающей свечки и это и есть молитва

***

56

лениво лениться под шорох дождей перемывающих кости годам и погодам и смотреть как по водам потопа тобой отпущенный хлеб жадно клюют буревестники взлетая с борта ковчега сея следы насыщения под видом разумного доброго вечного и посылая подальше ноя титаник ковчега не утонув доплывёт до вершин зияющих в будущем третьем риме


где ноя поставят к стенке ковчег подлатают скрестят с паровой машиной пароход загудит философски отдаст концы и понесёт не отдавших концы пингвинов в непроглядность туманов а родину пустившую тебя как царицу с сыном по морю в сельдью пропахшей бочке будут клевать убивая друг друга разжиревшие буревестники бесы на крыльях кожанок драконы против которых ты выйдешь не ланселотом с мечом и в доспехах а дон-кихотом с пёрышком хрупким в руке и хрупким щитом из листа белой бумаги и победишь но сгоришь как бумажный солдатик и не увидишь победы

57


***

58

Балагурим, балаболим, а Слово солнечным золотым закатилось в какую-то щель между слов и словечек. Раздвигаем слова, как половицы, ищем, глаза проглядев, как Диоген с фонарём человека. Кончается день. Закат опускает веко. На свечке трещит мошкара суесловья. Пикейны жилеты, лавровы венки. Терновый венец висит на гвозде, ожидая того, кто примет его как награду, как знак и знаменье, и поднимет глаза от пола, от поля, от пыли, от боли к небу, где дышит, звучит, сияет то самое Слово.


Терновый венец в каплях засохшей крови. Зеваки глазеют, осторожно трогают пальцем, некоторые мысленно примеряют... Третья тысяча лет. Никто не надел ни разу.

***

Пророчь, гадалка. Гадай, пророчица. Пусть ложь ложится тузом, как быль. Но я-то знаю – всё скоро кончится и ляжет битой шестёркой в пыль. Щемяще-сладко твоё гадание, как песня птахи в окне тюрьмы, как сквозь решётку напоминание о том, что живы покуда мы. А в бочке яблочной тоска мочёная, а сердце ласточкой к сухой земле, и ручка с кольцами позолочённая – как божий ангел на помеле.

59


***

И какой бы октябрь ни пылал на дворе в заплутавшей навеки отчизне, эта муха во льду и жучок в янтаре – как в слезе отражение жизни, словно я по господней небритой щеке вместе с шаром земным утекаю, в нём лежу без забот, без сует, налегке, душу в небе свою окликая. Собирает пыльцу ледяную пчела. И не надо уже ни двора, ни кола, чтобы в них хлопоча раствориться, лишь гудят растревоженно колокола и бездонная сфера кромешно светла, и заплакать, и снова родиться.

***

На шальном человечьем веку годы, словно на пальцах заеды. С контрабандною болью в боку от себя за три моря уеду. Но себя от себя не спасти. И однажды являются боги

60


из небесной разжатой горсти на забытом гостями пороге. Чиркнет время крылом по виску, закукует над смертью победу, жар мангала остудит тоску, холод водки согреет беседу, и бузиновой дудкой струна под рукой запоёт и заплачет, и покажется счастьем вина, и окажется – жизнь что-то значит.

***

задача была столь грандиозна что решить её по одному не хватило бы жизни поэтому нас пулями сталкивали во рвы сжигали в домах и печах или просто закапывали живьём педантично ведя бухгалтерию окончательного решения бухгалтерия так бухгалтерия если бы все убитые встали друг друг на плечи то голова последнего торчала бы на этом колу

61


выше спутников а если бы их тела сложить в ряд ноги к голове получилось бы четыре раза лондон москва туда и обратно или немного больше чем москва вашингтон или немного меньше чем рио-де-жанейро москва тридцать миллионов литров крови железнодорожный состав длиной в четыре с лишним сотни цистерн не получилось сегодня мечтающие повторить этот опыт но уже довести его до конца говорят что этого не было что всё это козни мирового кагала который должен быть уничтожен включая половинок четвертушек восьмушек продавшихся примкнувших и просто сомнительных и похожих на всякий случай с запасом великой идеи ради и надёжности для чтобы взметнувшись ввысь стрела из тел дотянулась до бога и крови хватило на тысячи лет красить закаты побелевшего от ужаса неба

62


а над хрупкими крышами этого мира с его стальными и атомными потрохами взявшись за руки и не отрывая глаз друг от друга летят ева с адамом суламифь с соломоном мойша с хавой и в плацентарных водах любви под плач зачарованной скрипки плещется новая жизнь маленькая и неистребимая еврейская жизнь

Наталье Горбаневской застой взбухал лиловыми венами на ногах молоденькой парикмахерши клокотал в груди пучил глаза оловянностью пуговиц в галереях дряхлеющих членов украшенных орденами как новогодние ёлки достоявшие до бабьего лета заболоченность речи рождала развесистость клюквы маразм неуклонно крепчал назло империализму на зияющих вершинах двенадцать раз в сутки сменялся караул

63


но как замечали станиславы ежи лецы под палочками даже в барабанах просыпалась муза диктуя искусство писать и читать между строк понимать сказанное с точностью до наоборот делиться этим заполночь в кухнях ценить анекдоты в терминах приговора этот на пять тот на десять а тот и на все пятнадцать четыре копии эрики перевешивали тома ПСС и потому за свободой заботливо ухаживали в психушке на кружку пены приходился глоток пива но жили весело ездили к морю ходили в походы а с клееной переклееной плёнки спрашивал чуть сипловатый голос можешь выйти на площадь смеешь выйти на площадь и маленькая хрупкая женщина с ребёнком мадонна с младенцем в коляске вышла на площадь а я не вышел сорок лет пролетело с тех пор давно на той самой площади выступают поп-звёзды а я не вышел не вышел

64


***

мне говорят не делай из мухи слона а я говорю не пошли бы вы на всё-то вы знаете где котлеты где мухи где слон но обо мне вы не знаете ни-че-го мне говорят от головы помогает то-то и то-то а я вас спрашиваю от чьей головы если от вашей то я пожалуй приму а моя подождёт от неё не убудет белый слон моей головы расправит усталые уши оттолкнётся от глупых слов и полетит я не знаю куда но полетит крылья ушей понесут его в дальние выси и высокие дали а зелёная жирная муха тревожно дрожа желе живота

65


над вожделенной котлетой будет брюзжать что больно слоны разлетались

***

Там вечной тайны серебрится нить на выдохе нескáзанного слова. Меня туда уже не заманить ни калачом, ни дудкой крысолова. Мне в мире этом славно и легко, светло, спокойно, радостно и грустно. А в тот, что несказáнно далеко, не добрести ни письменно, ни устно. За тридевять с тех пор прожитых лет с прожилками набухших вен былого нет ничего, а выпадет билет начать сначала – потеряешь снова. Перебираешь память, как слова немой перебирает в смертном крике, но ни жива душа и ни мертва во вьющихся объятьях повилики. Быльё былого ею поросло. Белым-белы снега бессрочной ночи. Шагнёшь – провалишься в забытое число календаря, что кончиться не хочет.

66


Там вечной тайны серебрится нить, глаза в глаза и влажный трепет речи. Сесть между звёзд, от свечки прикурить и говорить, себе противореча.

***

мы пьём водку не спеша основательно как подобает настоящим мужчинам нейтрализуя её никакое качество каким-никаким количеством слово за слово и пока ещё мордой не по столу он говорит что любит евреев это приятно говорю ему я значит и меня тоже обижаешь говорит он как я могу тебя не любить на самом деле как он может меня не любить если любит евреев как я мог даже подумать такое ладно ты прав прости давай лучше о птичках хочешь я подарю тебе птицу кугочку откликается он

67


ну да говорю курочку-рябу чтобы несла она справно яички если не золотые то хоть детишкам на завтрак хорошо говорит он если детишкам дари и собак ты наверно любишь выпьем откликается он за собак собака друг человека если конечно она не болонка курчава плюгава картава тут я его посылаю он удивлён и обижен вот и люби этих евреев

***

а не сбудется стало быть станется стансы к дурочке танцы без ног и душа на тебя не оглянется когда в небо синицей потянется у журавлика взявшей урок перекатною голью глагольною пьяный стих отпоёт упокой телу выдав последнюю вольную

68


чтобы не было больше так больно и обернуться травой и рекой а пока что с оттягом кручёные как ни кинь то шестёрка то клин то дурак на дороге то чёрная тень маруси как кошка учёная ходит по кругу сжав карабин на ладони синица сутулится и захлопнуть ладонь не даёт пахнет йодом дрожащая улица и во сне то кричит а то хмурится фармацевт что в витрине живёт

***

Стихи мои уже не дети мне, а внуки .................................... Живи без зеркала, без этой светлой ямы!                                        Сергей Петров

То на ветру ветла заламывает руки, то врут озёр стоячих зеркала. Стихи стихают, словно к ночи внуки, и тени будущего смотрят из угла. В небесной яме звёзды копошатся, земная высь крошится под стопой,

69


в душе ушедшие хлопочут домочадцы и память вьётся млечною тропой. Плешивый леший плутоват и прыток, кудрявый ангел мил и неуклюж. Прошедшей жизни тающий избыток дрожит в ладонях придорожных луж, а правда в зеркалах кривых двоится, как очевидец, врёт и верит, что права. Подходишь к зеркалу – в нём лица, лица, лица, что в травы опадают, как листва.

Бабий Яр В середине 1950-х Бабий Яр был частично засыпан и на этом месте построены жилмассив, спорткомплекс, гаражи, разбиты скверы.

Багровый лист на мокрой мостовой. Антоновка желтеет кисло-сладко. Пустующая детская площадка. Фонарь искрится в дымке дождевой. Спортивный комплекс. Гаражи и сквер. В окне незанавешенном торшер. Гул подземельный сквозь асфальт невнятен. И дым отечества нам сладок и приятен.

70


Старая песенка ... Так идут державным шагом.                                    Александр Блок

Вот так-то, мой хороший человек, не любящий в строю или оравой – командует чиновный чебурек, лоснится на два такта левой-правой. Читать от сих до сих и понимать, как велено! А ну бегом по строчке! Глазами влево-вправо не стрелять! От сих до сих! От точки и до точки! Вот так-то, мой хороший, мысли прочь – тогда последним сможешь посмеяться. Аптека. Улица. Фонарь. Глухая ночь. Ещё фонарь, ещё, ещё... Двенадцать апостолов качаются. Венец луны над ними. На колу мочало. Ты думал, мой хороший, что конец, а это старой песенки начало.

71


***

А если я тебе и подпою, то разве что по дружеской по пьянке. Играй, музы/ ка, мýзыку свою на старенькой раздолбанной шарманке. Играй, музы/ ка, в питерском дворе на дне колодца меж немытых окон в забытом богом рыжем сентябре, где жизнь укрылась в подзамочный кокон. Играй «Разлуку» и под звон монет пускай твоя тоска навзрыд ликует, как будто счастью окончанья нет, когда уже кукушка не кукует. Играй с похмелья словно во хмелю, входи в окно, коль не пускают в двери, подранком, выдыхающим: «Люблю, надеюсь и люблю, люблю и верю». В квадрате неба стынут облака. Закат в стекле краснеет виновато. И мýзыка твоя, как жизнь – горька, как смерть – сладка, как нищета – богата.

72


Cон 1 пропади растворись развались и не снись эта башня неведомой кладки где по стенам в обнимку зелёная слизь с паутиной роняющей прядки на истоптанный стон проседающих плит на седые лучи сквозь прорехи в черепицах где ветер надрывно гудит и слова растворяются в эхе ультразвука мелькнувших летучих мышей сквозь бойницы взлетающих в небо где запрятал в межзвёздном пространстве кощей дух бесплотный домашнего хлеба

2 прихожу и стою у скрипучих ворот на закате в безлюдном проулке и никто мне не даст от ворот поворот и вхожу и шаги мои гулки я здесь не был всё ново но всё назубок знаю словно в родительском доме по дорожке налево колодец глубок а направо два дерева в коме семь ступенек у пятой отбит уголок а седьмая низка и горбата

73


чёрный брус подпирает глухой потолок и стена у припечка щербата пахнет пылью и прелью и плесень в углах на столешнице корка граната и слова на моих помертвевших губах оживают что знал я когда-то а потом позабыл и не помню когда мне забило гортань немотою чтобы снова мотив и слова как вода искушали своей простотою

3 откликаются песне глазницы окон ставней веки распахнуты настежь ветер годы бросает азартно на кон сам себя от прозрения застишь никого ты один в этом замке пустом только память о бывшем небывшем да в гортани опять прорастающий ком рыком времени в голосе мышьем кто ты где ты когда ты никто никогда и нигде и не надо об этом поперхнулась в полёте сквозь время звезда угасающим собственным светом

4 и по дереву стелется шалая мысь в прятки с мыслью играя что снится

74


пропади растворись развались и не снись быль твоя и твоя небылица отражение жизни за десять колен до твоей слишком умной и грешной той в которой пожизнен твой плен в негасимости мира кромешной

5 петухи разрывают рассветную тишь дятел сонный в тоске выбивает зорю спросишь с кем это ты говоришь и спросонок ответишь с собой говорю

Из наркоза возвращаясь из небытия в бытие повисаешь как бабочка на острие почему-то игла на запястье называется это так нежно ай-ви и молекулы бродят в остывшей крови сикось-накось качаясь от счастья в голове ещё бредит наркозная пьянь матеря поминутно то инь а то ян что пройти не дают так надрались и сестрица бедром задевает рыжа и в гортани взбухает шершавая ржа словно слова кипящая завязь

75


и ледышку катая во рту языком понимаешь что ты не хароном влеком не шаром в занебесную лузу а туда где у капли янтарно брюшкó как верблюд пролезаешь сквозь жизни ушкó и мурашки танцуют по пузу просыпаешься так никуда не спеша что и доли мгновенья смакует душа даже боль только лишь подтвержденье что минувшее в будущем отражено и в тебя ещё толком не превращено чуть смущённо глядит отраженье

Дюймовочка железный тюльпан раздвигается жужжит посмотришь на дюймовочку на душе легко          Борис  Херсонский

если честно он не любил эту игрушку какой-то дурацкий тюльпан нужно было давить на поршень рука быстро уставала тюльпан раскрывался и в центре с тупым скрежетом крутилась на месте механическая дюймовочка жалкая копия той из книжки

76


но родители подарили и он крутил а они как павловская собачка заходились восторгом и он крутил ему нравилось когда они улыбались теперь их давно уже нет потом когда из многих дюймовочек он выбрал одну весёлую плотно сбитую хохотушку из тех что коня на скаку и в горящую избу и у них подрастал замечательный мелкий он иногда доставал эту игрушку рассказывая сыну о бабке с дедом или объясняя наглядно центробежность раскрывающую лепестки и центростремительность которая удерживала бы дюймовочку в центре вращающегося тюльпана даже если бы её не приклепали намертво сын снисходительно слушал жена улыбалась он любил когда она улыбалась теперь её тоже давно уже нет сын вырос красивым парнем похожим на мать и таким же весёлым он любил когда отец улыбался но это случалось не часто

77


последний раз у военкомата где он провожал сына отдавать долг родине а газеты кричали что салажат срочников не посылают в горячие точки они обнялись сын по дороге к машине оглянулся ну улыбнись батя на счастье солдату и он улыбнулся через полгода сын вернулся домой грузом двести в чёрном тюльпане сегодня что-то его потянуло на дачный чердак среди зарослей паутины поверх слежавшейся пыли в груде ненужного хлама он нашёл этот тюльпан игрушка в хлам проржавела пружина поршня сломалась под облупившейся краской тюльпан оказался чёрным время и влага сплавили лепестки в монолит он давит на неподдающийся поршень руке больно но чёртов тюльпан раскрываться не хочет и дюймовочка не появляется не появляется не...

78


***

сними очки и ты увидишь как мир изменился фонари в дождях висят летающими тарелками углы домов изгибаются в танце кривых зеркал неэвклидовых геометрий над головами прохожих светятся нимбы мир без знаков препинания только переливающиеся друг в друга смыслы завихренья значений тени того чего нет то что есть без теней тающие окончанья начал тянутся к началам окончаний и чистые пространства между словами как проблески слабого света в прорехах шинельного неба ну ты говорят даёшь тоже нахватался вируса постмодернизма ты бы ещё по-олбански с полным преведом ну аффтар жжошь ржунимагу внутренний голос трогает тебя за плечо и говорит на ухо вот тебе дурак и валяй его сколько влезет пока время тебя не догнало

79


не вразумило не окоротило не укоротило на жизнь и ты не предстал перед богом и вот стоишь перед ним немножечко зябко руки сами тянутся прикрыть то что осталось с телом и ты не знаешь куда их девать он глядит на тебя с интересом будто не сам сотворил и говорит стихи значит пишешь без препинательных знаков а что хорохоришься ты нельзя что ли да не препирайся говорит он я ж тебе не училка да говоришь пишу не юли говорит он знаю что пишешь а знаки мне что ли расставлять за тебя запятые точки тире двоеточия и прочие мелкие штучки думаешь больше заняться нечем трёт устало глаза и куда задевались мои очки смотрит на тебя щурится близоруко трогает пальцем верхнее веко долго молчит глядя сквозь тебя потом говорит ладно казнить нельзя помиловать и точка катись

80


***

шарик вертится негромко шарфик выгнулся дугой и потрескивает кромка льда под хрупкою ногой и смыкается со всхлипом синева над головой глобус вертится со скрипом в небе шарфик голубой

***

Я тебя, в огонь летя, обнимаю, как дитя. Обними меня, война, как когда-то мать родна. Боль утихнет под рукой. Я прижмусь к тебе щекой. Обними меня, война, как обняла бы жена. Ты, родная сторона, обними меня, страна, дай собою накормить, чтоб потом не хоронить.

81


***

Время вертится волчком. В лёгких мира воздух спёрло. Немота стоит торчком в бесполезной язве горла. Водка царская, так пей пересохшим гулким сердцем – боль покажется тупей. Заходи. Смотри. Освенцим. Крошит спину тяжесть плеч. Ты сливаешься с потоком. Слева печь и справа печь, прямо провода под током. Музыканты на плацу – льётся музыка из фото. Хрусткой льдинкой по лицу стелется кипенье пота. Вдоль хранилищ для волос, кожи, золота, одежды по волнам свинцовым слёз без просвета, без надежды. Твой сосед по группе мил. Из карманчика платочек. «Жаль, вас Гитлер не добил, – говорит, – ведь  так, жидочек?»

82


***

В то самое время, когда капитан вермахта, член NSDAP, сказавшись в сосиску пьяным, в дальней пустой землянке молится еврейскому богу, как учил его еврейский папа, в такой же сырой землянке десять офицеров, членов ВКП(б), хоронясь от глаз особиста и стукачей, собирают миньян.

В то самое время, когда рядового Раскина доволакивают по снегу под Сталинградом в госпиталь, где ражий санитар пялится в его солдатскую книжку: «Раскин?! Жид?!», рядовой вермахта навещает папу в Освенциме, где начальник лагеря говорит ему: «Если б не твой Железный Крест, быть бы тебе рядом с твоим жидовским папашей». В варшавском дворике неподалёку от вокзала, откуда Януш Корчак со своими Йоськами, Юзками и Яськами

83


отправлялся в скотском вагоне не на лето в Михалувку, а в вечность с пересадкой в Треблинке, красивая полька с красивым кувшином воды в красивых руках протягивает красивое мыло красивому офицеру с красивой «Золотой Звездой» на красивой груди, чьи оба деда и обе бабки канули в той же Треблинке: «Мойтесь, пан офицер, это хорошее натуральное мыло – из жирных жидов». – Господи, – не выдерживаю я, – иже еси на небеси, как Ты мог, чем думал, где был?! – Не спрашивай, где я был. я был со всеми, но не все были со мной, как и сейчас, когда я со всеми, но многие ли со мной? А если всё-таки хочешь спросить с меня – спроси с себя самого, ибо жизнь продолжается.

84


***

лежать сутками напролёт мордой к стене и ничего не хотеть кроме того чтобы тебя оставили наконец в покое но они ходят и ходят тормошат и хлопают по плечу да это у тебя просто депрессия возьми себя в руки они улыбаются и смеются размахивая руками и тыча пальцами в какие-то серые и чёрные дали ты посмотри как жизнь хороша чтоб не сказать прекрасна они так убеждают тебя что сами начинают в это верить а ты лежишь мордой к стенке и терпишь потому что понимаешь что таким нехитрым способом они лечатся от своих депрессий и если б не ты как бы они лечились пусть себе лечатся покричат и уйдут а то ведь завалятся рядом ототрут от стенки и ты на колючем свету окажешься перед толпой

85


орущей что жизнь хороша и жить хорошо а будет ещё лучше и лица синие зелёные фиолетовые и тоннель за ними забило ослепительным сгустком тьмы нет уж лучше мордой в свою стенку покричат и оставят в покое

***

И снова дух смятен и потревожен ................................. Умирая, томлюсь о бессмертьи.                                     Анна Ахматова

Скупой строкой, где слово к слову точной и царственной подогнано  рукой и лето серебрит пыльцой цветочной наполненный  стремлением покой. Скупой строкой по белизне кромешной земного ада в дьявольском раю, сквозь грех любви блудницею безгрешной туда, где слово стынет на краю

86


лизнуть стопу пытающейся Леты – единственной бессмертной на пиру чумы, закаты наливающей в рассветы цикутой для цикад, стихающих к утру. Строка скупа и выдох невозможен на перехвате вдоха немотой. И снова дух смятён и потревожен до стона запредельной простотой.

***

отпущенный на волю голос прислушивается к ритму тишины к мелодии одышки времени уставшего от вечного стремленья к совершенству отраженья света в звуке взрывающего душный воздух грома к блику слова в заброшенном колодце немоты к стуку падающих в лоток ладоней звёзд к плачу окаменевших глаз к полёту рук во сне у дирижёра к морзянке мошкары стучащейся в стекло к разрыву сердца отпускающего душу к биению синицы в клетке пальцев и журавля в сыром и вязком небе к свеченью тьмы в слепящем мраке тела

87


к белизне стиха впадающей в последнюю свободу теченья речи голос вторит слуху слух вторит зренью зренье вторит жизни жизнь плещется в гортани вынашивая слово чтобы оно с ладони языка вспорхнуло прислушиваясь к голосу который был свободен его не отпускать но отпустил смирив свою свободу

***

Разве я говорю о том, что на завтрак был суп с котом в светлом будущем в царстве тьмы, где ютились-крутились мы? Чёрт бы с ним – дело не в колбасе. Белкой бегали в колесе и, накручивая виражи, отжимали правду из лжи, и училась по-волчьи выть травоядная волчья сыть.

88


А теперь, когда вволю воль – хоть на то, хоть на это –  боль водкой времени не залить, не избыть и не заговорить – живота не щадя и сил, сам неволю в себе носил, сам себе вертухай и сексот. Я об этом. Такой компот. Под ногами мячик Земли. С горизонта машет Ассоль. Посолить бы земную соль. На свободе свободен ли?

***

Двадцать кирпичный дом от угла. Та же скамейка – старушки другие. Дверь с той же надписью, что и была. Те же три буквы мёрзнут нагие. Так же котёнок сидит на окне. Так же ругаются в пятой квартире. Тот же гараж на другой стороне. То же ружьё в пневматическом тире.   Так же от лифта мочой за версту. По понедельникам то же похмелье. Тянется тот же репей в высоту. В третьем подъезде опять новоселье.  

89


Девочка так же глядит из окна, прячась лукаво за тюлевой сетью. Так же от счастья стынет спина, будто не умер я в прошлом столетье.

10 июля свистнет чокнутый зяблик нечет встроится в чёт и душа как кораблик в небеса поплывёт поплывёт как хотела но не смела мечтать и останется тело без неё остывать и немеющим слухом ей тянуться вослед пусть земля будет пухом той кого уже нет заострённое сходство неживого с живой пресный привкус сиротства у воды дождевой

90


***

За окном – то война, то разруха, То стихии небесной бои... Леонид Латынин

За окном начинается вечность в суете ошалевших сует, и снуёт между ними беспечность – отражённый от вечности свет. Стынет стрелка часов на вокзале, курит в тамбуре сонный стрелец – беспечальный  кудесник печали, невесёлый веселья гонец.   Стонут плечи под тяжестью свода, прорезаются крылья из плеч, и отходят небесные воды, первым криком заходится речь.   За окном то разрухи, то войны, круговерть или круговорот, но перо летописца спокойно слово к слову по букве кладёт. И неспешно вершится движенье от рожденья к рожденью, пока мир глядится в своё отраженье, словно в замысел божий – строка.

91


Когда смерть Дмитрию Леонтьеву

1 Когда смерть приходит в мою жизнь – пока не за мной, не говорите: «Не плачь!», не утешайте меня сказками о жизни после жизни и времени, которое лечит. Не заставляйте меня говорить: «Я любил» – я люблю. Не лечите меня от любви. Радость моей любви сменилась болью, но счастье любви со мной. Не входите без стука, не колотите в бубны пустых слов, разгоняя свои страхи. Не мешайте мне – я учусь ходить по этой земле, по этому городу, по этой улице, зная, что дверь уже не откроется, навстречу мне не распахнутся глаза и не протянутся руки. Не мешайте, прошу вас, не мешайте – я учусь говорить заново,

92


без отражения слов в глазах напротив, слыша только их копошение в осипшем горле, откуда они выходят беспомощные и слепые. Пока беспомощные и слепые. Они тычутся в жизнь растерянно и неловко, словно котята, которым не в кого ткнуться носом. Я научусь говорить. Но сейчас я начинаюсь с нуля, ещё не позволяя себе знать, что буду ходить, говорить, смеяться, как было вчера и позавчера, и всегда, а зная лишь, что завтра будет иным. Оставьте меня... Но, если вы можете просто посидеть рядом и послушать, как растёт трава, как скользит по щеке слеза, как моя тень отмеряет время, как я прорастаю сам из себя, – просто помолчать и послушать, – пожалуйста, не уходите.

2 Время из череды рождений становится чередой смертей. Никто не становится в эту очередь, но она непрерывно движется. На твоей ладони записан номер, который ты прочитать не можешь,

93


и это, что ни говори, хорошо, хотя дело вовсе не в этом. Прежде чем прийти за тобой, смерть снова и снова возводит тебя в степень одиночества, из которого ты вышел и в которое снова уйдёшь. Под колоколом небес c каждым ударом воздуха меньше и меньше. Ты сам и колокол, и звонарь. Колокол звонит по тебе, и под последним ударом он с рассыпчатым звоном разлетится на множество колокольчиков.

***

94

Ноша своя – не чужая сума, плечи не тянет. И дом не тюрьма. Всё хорошо, чин по чину. Мир потихоньку сходит с ума в белого света пучину. Слово слетает вслепую с листа. Лето как лето да осень не та – ранним присолена снегом. И под ногой застывает верста не совершённым побегом.  


Что ни ворота – от них поворот. Всё по усам, а иссохшийся рот стонет в тоске по свирели, и бесконечный длится исход из безразмерной шинели. Ветер колючий врастает в висок, пóд ноги стелет тяжёлый песок, потом набрякший и кровью. Вечность, как высохший жёлтый листок, память кладёт в изголовье.

Памяти Натальи Хаткиной Август-сад! Твои дни налиты желтым соком – как спелые дыни. ............................. Далеко до изгнанья из рая. Наталья Хаткина

Август  за бесконечность закатится, как монетка с ладони в рассвет. Аз исчезнет, как детское платьице в есмь, где платья, как времени, нет.   Смерть приходит нежданно-негаданно, даже если предсказан конец, и сменяются запахом ладана счастье, дыни, душица, чабрец.  

95


Не прощай говорю – до свидания. Перед смертью я гол как сокол. Жизнь – предсмертное слова старание: Буки, Веди, бессонный Глагол ..

***

Чёрная кошка перебежит воровато дорогу. Белая цапля склони/ тся над серебристой рекой. Всё – как всегда, как водится. Маемся понемногу дурью, любовью... И время вздрагивает под рукой. Всё будет так, как дóлжно, даже если – иначе. Будем хотеть как лучше – получится как всегда. Сами себя похороним и сами себя оплачем, а ворох счетов не оплаченных – уже не наша беда. На жёрдочке между датами птица Сирин зальётся, и ей вместо Синей ответит синица, что билась в руке. Взовьётся воронья стая. И в глубине колодца будет метаться эхо, как мир в опустевшем зрачке. Лето уходит в осень. Пора подводить итоги. Сальдо и бульдо не сходятся, как не сходились всегда. Рябина краснеет. Жёлтые звёзды на мокрой дороге. Заброшенным нотным станом – голые проводá. Влёт подстреленный вечер летит, на ветру дрожа, и ложится в ладони времени и приникает к земле. Год начинается с осени – с праздника урожая. Паданцы дней под ногами. Хлеб и вино на столе.

96


***

Проснуться заполночь – и в душ в тиши ночной глуши незрячей, и романтическую чушь смывать с души струёй горячей. Ведь, господи, пора взрослеть уж сколько жизни той осталось? Уже морщинистую сеть меж дней натягивает старость, три жизни стынут за спиной, в трёх соснах время заплутало, а день шальной и сон смурной, и времени осталось мало, а ты всё сказки говоришь и днём и ночью, кот учёный, и цепь гремит, и рыба фиш чешуйкой мáнит золочёной, закопан в землю золотой, полит, а всё не прорастает спасительною красотой, и позже с каждым днём светает, темнеет раньше, в руку сон ложиться ни за что не хочет, сверчок стрекочет в унисон цикадам, дрыхнет старый кочет, чёт с нечетом ведут свой счёт, бог с чёртом в карамболь играет, и меж лопаток жизнь течёт, и струйкой в смерть перетекает.

97


***

Жизнь заварена, как чай. Дней набухшие чаинки чуть горчат и невзначай cобираются в картинки. Звякнет ложка о стекло. Дрогнет времени лекало. То, что было, то прошло. То, что будет, не настало.   То, что есть, растворено, будто сахар, без остатка в чае, что остыл давно, как старинная загадка.   Знаешь наизусть ответ. Что с ним делать – непонятно. Оседает в чае свет, cловно солнечные пятна.   Подстаканник – мельхиор. Вмятинок случайных метки. Мошкары звенящий хор. Пальцы жмутся к сигаретке.   И становится она всё короче и короче. А за ней судьба темна.

98


К ночи дело. Дело к ночи.

2 сентября 1 тени на дороге ночи благодать подводить итоги бабки подбивать был ты или не был если был то как быль была иль небыль канула во мрак   жил ты или нé жил вычел иль сложил что в желаньях нежил что текло из жил   кровь или водица капала в стихи ягода кислица травы лопухи   родина разруха твёрдость пустоты

99


впитывает ухо эхо немоты красота невзрачна вся в работе лень темнота прозрачна и кромешен день   и распят на пяльцах холст ещё живой время между пальцев осени привой   прирастает к лету прорастёт зимой дух бредёт по свету мой или не мой   дудочка играет девочка поёт год перетекает в следующий год

2 Отмирает год неслышно, словно ящерицын хвост. Жизнь – закон. Закон – как дышло: повернёшь – и выйдет тост.

100


День стихает. Ночь стекает тенью в травы со стрехи строчка к строчке – сочиняет глупая душа стихи.

Пересмешник дразнит кошку. И под светом вечных звёзд прорастают понемножку новый день и новый хвост.

***

сума сумой суме тюрьме тюрьмой тюрьма ты сам себе карман и грош в кармане труба трубой трубе судьба судьбе судьбой и рана раной застарелой ране и что ни день то снова бой с собой и тень отца быть иль не быть подскажет бой бою преподаст последний бой и карту будней час последний смажет и кровь расплатой за свободу слов где бог умрёт с тобой и рядом тихо ляжет

101


***

прозелень в зелени в белом пробел истовость времени дела удел

слова немотство крик немоты странное сходство ты и не ты

зеркало мутно туп карандаш сиюминутна маятна блажь нищий не купит бог не продаст курице в супе чёрт не подаст  

ибо кто в óщип тот и распят гвозди на ощупь в теле гудят спит на сионе снулая стынь липнет к ладони всхлип милостынь

до вознесения жизнь повтори до воскресения прежде умри

нет иудея и эллина нет господи где я слепнущий свет

тьмой постучится в душу ко мне всё повторится въявь ли во сне

сходство несходства чушь суета ражее скотство вагон для скота

102


ёлки иголки начало конец смирные волки клок шерсти с овец дальше ли ближе в топь в высоту ну так прильни же спиною к кресту 

***

На питерских промозглых сквозняках, где за прохожим крался в штатском страх или прохожий крался мимо страха, пытаясь ускользнуть от сглаза глаз, в лопатки влипших, словно в диабаз дождём с окна снесённая рубаха, шатаюсь, натянув кепарь на нос и задавая сам себе вопрос: «Неужто всё на самом деле было?» А сбоку голос говорит: «Дурак! Ах, если б это было только так, как знаешь ты... И небо здесь – могила».   И просыпаюсь, господи, в поту: когда мы заступили за черту, из-за которой не найти возврата, где брат на брата, сам против себя, где убиваешь, истово любя, и где вина ни в чём не виновата?  

103


А сверху голос: «Не кричи во сне». И медный Пётр на бронзовом коне везёт меня к Неве, и там с размаху лицом пробью свинцовую волну и уплыву к зиящему дну башку без страха положить на плаху и спать без снов до самого утра, когда наступит на глаза вчера и свистнет рак, и замолчит кукушка, и колокол замечется в тиши, витающей в четвёртом сне души, что телу ещё верная подружка.

***

Любовь болеет мной. Обмётанные губы, изодранный наждак сухого языка, колокола в башке, в груди прорвало трубы, бессонных роговиц кровавая тоска. Любовь  болеет мной. Случайно подхватила нелепого меня, непрошеную хворь. Я свет в её окне. Всё без меня немило. Но я потом пройду, как свинка или корь.   Она посмотрит вслед и позабудет скоро, прикусит стебелёк, тряхнёт волос копной,

104


отликнется на зов другого разговора и больше никогда не заболеет мной.

***

Время бьётся осеннею мухой в засыпающей бездне зрачка. Жили-были старик со старухой под напевы печного сверчка. Жили-были... А море мелело, словно люди, лысели леса. И, как жили, бочком и несмело две души унеслись в небеса.   Жили-были... Два тела в суглинке. Даты выцвели в календаре, где в корыте на жухлой картинке рыбка плавает. Год на дворе   прорастает из плесени плёнок неизвестно какой и к чему. Одичавший сверчок, как ребёнок, теребит тишины бахрому.

105


***

На фоне облаков косяк. В руке продрогшая синица. Прямая наперекосяк. Кривая зá угол стремится. Окно – Малевича квадрат. Луны овал в углу квадрата дрожит, как бомж у божьих врат – cветло, блаженно, виновато.   Слова – ни сердцу, ни уму в немотстве светопреставленья. И жизнь, что катится во тьму, несёт с собою просветленье.

***

Не по нашей, брат, части, не для наших утех эти страсти-мордасти, этот с вывихом смех посреди беспредела и пиров средь чумы. Помнишь – дудочка пела, свет рождался из тьмы, перед ним расступалась тишина, как трава,

106


и смертельная жалость наполняла слова, и в стаканах светилась немудрёность вина, как прощенье и милость без конца и без дна? Бездна тверди небесной. Нежность тверди земной. Луч полудня отвесный. Дождик лёгкий грибной. Рóсы легче озноба. Сладкий Яблочный Спас. Злоба дневи. А злоба не для нас, не про нас.

***

Спрячусь в тело от бога – не заметит авось. Постоит у порога, скажет: «Да, не пришлось...». Постоит, помозгует: «Повезло дурачку». Огонёчек раздует – покурить табачку.  

107


Я подумаю: «Ладно, испугался чего? Как-то вышло нескладно ни с того ни с сего». Выпьем в память о теле. Помолчим о своём. Посидим – в самом деле, всё же лучше вдвоём.   Пусть усталое тело спит в объятьях земли. Мы уйдём – что за дело? Как пришли, так ушли.   Время в вечности тает и душа – босиком. И следы присыпает занебесным снежком.

***

Говорю: «Подожди! Подожди! – говорю: – Не спеши, не оставь, не пора ещё». Жмётся дождичком мелким июль к декабрю, осень в марте – листвой догорающей. Наливала с мениском, насыпала с лихвой мне судьба. Столько напорастеряно,

108


утекло, промелькнуло кукушьей молвой. И не мне обещает теперь она бесконечную жизнь, словно ум дураку и уму – от беды избавление, и берёт не меня на фу-фу, на ку-ку, на звезды умирающей тление.   «Подожди», – говорю. Говорю: «Не спеши». День дымится на времени вертеле. Тают искры неспешно в ладонях души. А кому говорю – жизни, смерти ли?

***

щипач проворный хмурый тать в нощи святой под нимбом доброта простая казнить нельзя помиловать ищи куда запропастилась запятая казнить нельзя помиловать ты сам палач и жертва красота и мерзость течёт река цикуты по усам и птичьим молоком впадает в дерзость смертельного похмелья на пиру себя под ноль обчистившего вора дыханья на оплавленном ветру поэзии меж строчек приговора и в наготе стоишь перед собой верёвочкой одной с собой повязан

109


казнить нельзя помиловать судьбой ты запятой потерянной обязан

***

Вернёшься в никуда, где ты бывал когда-то, где время хвойно ластилoсь к рукам, с ума сходили в сумраки закаты и струйками стекали по щекам. Вернёшься в никогда, что хоть и не бывало, a ждёт тебя, как раньше мать ждалá, как ждёт разлука в духоте вокзала и звонаря – в ночи/ колокола.   Вернёшься наизусть, вслепую, по наитью, уткнёшься носом в вечность, как щенок, и старый ангел, как всегда в подпитье, подвинется: «Зачем пришёл, сынок?»   И щёлкнет уголёк и в темноту отскочит. Прикуришь от костра и скажешь: «За собой». Нахохлится старик, как полинявший кочет, и два смурных сурка присвистнут вразнобой.   Oткликнется в ночи/ проснувшаяся птица. C небес, о тьму шурша, покатится звезда. Желанье загадай, пускай ему не сбыться нигде и никогда. Нигде и никогда.

110


***

Всё это нас, остающихся для – сказки, что будет пухом земля, что им подстелит стареющий бог пух, а не сенник, пронзающий бок, и не дощатый тюремный настил. Что же при жизни он их не простил, складывал заживо в прах, а не в пух, вместе с дыханьем вытряхивал дух, на колесе календарном пытал, Молоху скармливал, бил наповал? Вышли из праха, в прах возвратясь – в глину, в суглинок, в осеннюю грязь. Тихо, спокойно, без лишних затей мать переварит останки детей. Будем всё реже сюда приходить, красить оградки, слова говорить, припоминая, в меру скорбя, скорбью своей утешая себя, и, поминая их стопкой до дна, слушать, как в сердце стихает вина. И, понимая, что ляжем не в пух, сказкой о пухе баюкаем слух.

111


***

Послать хандру к туману, к бесу, к ляду, Взять за руку кого-нибудь: «Будь ласков, – Сказать ему, – нам по пути с тобой...» О. Мандельштам

Простая мысль расхожего покроя, как «Москвошвея» серое пальто: Ну, кто нас понимает? Двое-трое от силы, а сказать точней – никто. Затёртая банальность пустословья? Гордыни голос? Глупости игра? Стоит, как Фрейд, звезда у изголовья, стучит в стекло слепая мошкара. Слова с ладони склёвывает полночь. Луны меж туч мелькает колобок. Давным-давно забытый стих припомнишь. Но что в нём между слов и между строк? Разложены по жизням, словно Троя в рассказах про исчезнувшие дни. Нас понимают разве двое-трое, и то уж много... да и где они? Кто нас поймёт – какого беса, ляда мы ищем, жизнь на поиски губя, чужого понимания отраду, не понимая и самих себя?

112


Разговор над стаканом А нам-то чо?! А нам ничо – ни холодно, ни горячо, ни лево и ни право. А нам что водка, что первач, что повитуха, что палач. Налей стакан отравы. Да мы-то чо? Мы шваль и голь, а ты гляди какой король! Налей ещё стаканчик. Не жмись – мы как-никак народ. Кто не работает – не пьёт. Айда, король, в шалманчик – не всё ж топтать парадняки. В тепле развяжем языки, натрепем на пятнашку, ещё нальём, потом споём, заплачет каждый о своём, рванув навзрыд рубашку. Да ты мозги-то нам не парь, король он типа тот же царь. К народу надо ближе. А кто народу блин не рад, народу нужен в аккурат, как балерине лыжи. Так что давай не ссы, браток, побудь с народом хоть чуток, а королева – хрен с ней,

113


успеешь под её каблук. Ты друг народу иль не друг?! Сегодня пей, хоть тресни. Куда он денется, твой трон? Расслабься. Выпить ты должон. Ну, ты даёшь – не хоцца. Ты царь – так пей за свой народ, а то гляди он не пойдёт за твой престол бороться. Мы? Пьянь?! Да ни в одном глазу. Ты наверху, а мы внизу – основа вертикали, тот самый грёбаный бетон, на коем держится закон, чтоб мы не выступали. Давай на посошок ерша a больше – ни, a больше – ша. Держи мозги/ в прохладе. И нам пора – уже зовут на ратный подвиг и на труд страны родимой ради. Дай пять! Уж больше не судьба нам вместе пить. Зовёт труба. Смотри нам – правь, как надо! А ежли мы чего не так, ты не смущайся, бей в пятак, нам царский гнев – отрада,

114


поскольку мы... А мы-то чо? А мы ничо через плечо с кудрявым эпилогом. Махнём, не глядя, шиш на грош? Как, на похмелку-то даёшь? Ну молоток! И с богом!

***

мы сидели на патриарших прудах да да именно там говорили о всякой всячине и вдруг он сказал я слышал что если я говорю с богом это молитва а если бог говорит со мной это шизофрения ты это к чему спросил я его да так ответил он и замолчал я раскурил трубку он катал в пальцах потухшую сигарету губы его беззвучно шевелились выговаривая тишину вместе с ним замолчал мир и превратился в немое кино как будто кто-то выключил звук и включил вместо него ощущения трубочный дым обернулся запахом дикой вишни трепет крыльев бабочки пробежал по щеке движение влаги в дереве отзывалось в крови

115


солнечный свет прижимал веки к глазам невидимый переводчик переводил с языков шести чувств на язык седьмого и несказáнная тайна мира отражалась в зеркале жизни чётко светло и чисто а он всё катал в пальцах сигаретку его молчанье было музыкой музык устремлявшейся в небо вопросом ты слышишь меня боже боже ты слышишь меня ты слышишь слышу раздался голос

***

И время не промах и сам не простак – дурацкий колпак не заслужен, а коли менял золотой на пятак, то был мне пятак этот нужен. Под пятку положен, он мне помогал. Истёрся, но служит доселе. А тот золотой, что тогда поменял, пропил бы, как пить дать, в неделю. Сочувственно скажут: «Дурак ты, дурак, и сдуру поверил в приметы».

116


А я положу под подушку пятак и так поумнею к рассвету, что, если подвалит ещё золотой, а он ведь подвалит – я знаю, его с непростою своей простотой опять на пятак поменяю.

***

Облаков летучих тени проплывают по песку и ложатся на колени, и стекают по виску. Так скажи, какого чёрта тени ухают в лесах, тучи чёрная реторта закипает в небесах, бог во гневе шельму метит, стрелки путая в часах? Громовой раскат ответит: «Ежели писах, писах. А ты, малый человечек, возомнил, что ты большой – палка, палка, огуречик с неприкаянной душой».

117


***

Борису Херсонскому

Будет утро вечера мудреней – спи себе на печи и не дёргайся зря, тем более, ночи намного длинней бессонниц в преддверии декабря. Только нынче спать совсем не с руки. Ритм с себя сбивается в лабиринтах тьмы. Над котлом человечьим кесарят кесарьки. Пир горой посреди развесёлой чумы. Свет кристаллизуется из темноты и исчезает в чёрной дыре зрачка. Слово выговаривается из немоты, из ничего, из мычания дурачка, словно цыплёнок проклёвывается из яйца и становится с миром лицом к лицу, словно бог с небесного сходит крыльца и снимает с век золотую пыльцу, добавляет крови, пота, любви quantum satis, скрепляя слова в строку, чтобы стих не стихал – боже, благослови – на твоём, на моём, на нашем веку.

118


Четыре блюза 1 Слушай, друг, не пора ли напиться? Мы в этом мире – как пятая спица в колесе заржавевшей судьбы. Выпить бы. Ну что ты пялишься на меня? Cерая кошка уходящего дня скоро растает в ночи. Не молчи. Постели газетку... вождь? да плевать – третьим будет. Пора разливать. Выпить – что помолиться. Елей. Да ты пей. Помнишь, как пили в оные времена – праздник в душе, за душой ни хрена. Теперь всего до хрена, а в душе хворь. И не спорь. Хорошо сидим. Ты пожуй-поешь. Ночь редеет, как жизнь, прорезается плешь, в стакан заползает синюшный рассвет, а тебя нет. Я не знаю, где ты – в аду, в раю? Я остатки поровну разолью. A кукушка в часах поломалась вдруг. Выпьем, друг.

119


2 Вчера за каким-то дьяволом меня занесло в сквер – ну, ты помнишь, где гипсовый стоял пионер и мы целовались морозу назло. Да, занесло. Сидя на той самой скамье, я вспоминал слова, что говорил тогда. Догорала листва вдоль аллей, где когда-то росли цветы. И вдруг – ты. Что за бред?! Нет, тут что-то не то. Но ты была в том же самом пальто, только шарфик не розовый, а голубой. Бог с тобой. Этого быть не может, потому что не может быть. Обрывки воспоминаний скручивались в нить – я пошёл за ней, в пальцах её теребя, и окликнул тебя. Чужая женщина оглянулась, мол, что ещё за дурак, и – от беды подальше – резко ускорила шаг. Она от меня уходила, а мне уже всё равно. Такое кино. Когда ты уходила, я чуть не сошёл с ума. Но спасибо, что ты уходила сама, чтобы меня от неизбежного упасти – первым уйти.

120


3 Я не то чтобы трезв, и не то чтобы пьян, пью серебряный инь с антрацитовым ян, и ответ – как вопрос и вопрос – как ответ, и со мною мой бог, которого нет. Он сидит с другой стороны стекла и глядит на меня: ну, как, мол, дела? По стеклу стекает прозрачная мгла, и душа в стекле – как сажа бела. Сам себе я не друг сейчас и не враг. Жизнь в руке лежит, как затёртый пятак. А подбросишь его – упадёт на стол, и не решка сверху и не орёл. Наливаю стакан – до мениска чутóк. За стеклом то же самое делает бог, говорит, мол, ладно, хоть я не пью, а тебя уважу, тудыть твою. Растудыть в качель, утоли печаль, только жалостью душу, прошу, не жаль. Лучше, боже, отсыпь щепоть табачка – подымим, помолчим под молитву сверчка. И ещё попьём, чтоб мудрей с утра, и проводим свой грешный день во вчера, и простимся до завтра. И да в руку нам сон. Выпьем на посошок, сидя между времён.

121


4 Слушай, друг, пока не вспорото дрожащее желе холодца и не выбиты пробки из зашибись каких вин, давай с тобой выпьем под хрустящий вид огурца. Ты на свете один и я на свете один. Просто выпьем водки, в которой зелёный змей дурака не валяет,  не косит под божий нектар. Я налью тебе, а после ты мне налей. Водка всяко лучше, чем грёбаный «Солнцедар».   Мы не верим в праздники. Эта тупая туфта, песни, пляски, чтоб утрясти жратву, не для нас, но мы отдежурим, нам ни черта, когда наша черта не во сне уже – наяву.   И пока мы не в хлам, порадуем, что ли, детей, позвони/ м, поздравим – кого ж нам ещё любить? Голова – неплохо. Две – хорошо. Но они уже – сам-третей. За себя – вперекос. А за них вместо них не прожить.   Бьют куранты двенадцать, как молотом по башке. А зачем двенадцать? Достаточно и одного. Выпьем, друг, и закатимся в новый год налегке. Что таможня, если с собой ничего?   Ангелок кучерявый шлёпнет в паспорт печать – проходи, мол, дед, покантуйся ещё годок.

122


Нам к утру оклематься и снова начать. Наливай – там остался вроде ещё глоток. А по чёрной земле заметает белым-бело. А по белому небу туча черным-черна. И от сладости жизни скулы оскомой свело, и своё с тобой мы пока не допили до дна.   А допьём своё – и займём места за столом, чтобы святу месту да не пустовать без нас. И поднимем тост – нам с тобой ведь не влом, коли бог от жизни этой не спас.

***

До чего же, господи, всё надоело – эта блажь без блаженства и сует суета, это слово, в котором ни слова дела, это дело, удел которого пустота. И когда дожди выпадают градом по твоей команде: «Батарея, огонь!», ничего не прошу, ничего не надо, хочешь тело – на, только душу не тронь.   Посиди со мной под камланье ночи. Не суди, не спрашивай, помолчи. Посмотри, как падучей звездой хлопочет уголёк в догорающей к ночи печи.  

123


Волхвовать волхвам. Cнегопаду длиться. Тосковать волам по кнуту и ярму. И ложатся тени на наши лица, cловно небо сыну на лоб твоему. Жизнь короче смерти, а счастье – боли. Через край с небес течёт немота пополам со слезами и – кажется, что ли? – поливает дерево для креста.

***

И то прошло, и это всё пройдёт. Рябины капли на морозе сладки. Не торопясь, листает старый год календаря шуршащие остатки. Ночные тени пляшут в тишине, бессонниц сыпь обмётывает веки. Как ни старайся, всё равно ты не oтыщешь, где моря впадают в реки.   Теперь уже не дни – часы на счёт до встречи лет в объятиях разлуки, и время между пальцами течёт, пока над чаем зябко греешь руки   в остывшем доме и огонь в печи ещё не óбнял серые поленья.

124


Хохочут и кугыкают сычи. Но день уже длинней на полмгновенья. Мороз сажает на стекле цветы, и проступает в лунном свете йота. Не год  проходит, а проходишь ты сквозь времени прозрачные ворота.

***

На счётах дней осталось две костяшки, и, старый год, прощай, и здравствуй, новый год. И в белоснежной куст топырится рубашке и тянет шею в темь – его прихода ждёт. Напротив дом седой раскуривает трубку и дым восходит ввысь неспешно, как душа. С ладони сыпет вниз серебряную крупку Луна и в тень Земли уходит не спеша.   Младенец спит светло и безмятежно. В ковш молока небес на добрый путь налей. Протяжно скрипнет дверь. Сверчок ответит нежно. Осталась пара дней, как вздох протяжных дней.

125


Чулпан Хаматовой – Представ перед Богом, что вы скажете ему? – Береги себя... Из интервью Ч. Хаматовой

Угасают, Господи, Твои светлячки, опадают головы неповинные с плеч, а Ты смотришь, Господи, с небес сквозь очки, перед тем как поспать ненадолго лечь. И в глазах Твоих тоски круговерть – завтра белкой опять колесо крутить. Задувают свечи рожденье и смерть. Зажигают свечи, чтоб помнить и жить, всё на те же грабли и круги спеша, в те же дудки дуя и трубы трубя. А душа, на морозе в ладони дыша, глядя Богу в глаза: «Береги себя».

126


Ушедший год Припадая на левую ногу и сутулясь, он тает вдали, и снежком заметает дорогу, по которой столетья ушли. Что ж, прощай, а верней – до свиданья там, куда устремляется свет в день, когда под часов кукованье кто-то так же посмотрит мне вслед.

***

было словно не бывало не бывало словно было будущее миновало прошлое не наступило уступает день рассвету ночь склоняется к закату реки лет впадают в лету расползаются заплаты   упырей белеют крылья ангелов чернеют лица небыль обернётся былью быль бессоннице приснится  

129


горбунок и сивка-бурка смесь кентавра и пегаса зеброй вещая каурка полосатее матраса след козлиного копытца из пролога в эпилоге не мешай сестра напиться грабли дураки дороги

***

Над сорока сорокáми сóрок сорóк, у всех язык без костей и все как одна воровки. Воробей с неба звёзд не хватает, а то бы все уволок, пока сороки не спёрли, да не хватает сноровки. Весёлый ударник дятел клювом колотит в ствол – сотрясение мозга ему не грозит, голодная смерть тоже. Глупая птица мира неуклюже садится на стол и жадно сжирает всё, что хоть чуть на еду похоже. Сокол сидит в клетке живым назиданьем для птиц – чтобы не вздумали выше царственного петуха. Ворóны чернее ночи играют без правил блиц, выхватывая из дохлой собаки вкусные потроха. Точкой в начале фразы на голубом орёл стоит без движенья, Богом поставлен во время óно. А Бог сел поудобнее, пальцы задумчиво сплёл и читает послание красок на крылышках махаона.

130


***

Мир спасает, да всё не спасёт красота. На ать-два распеваются песни. То ли стопка мала, то ли водка не та – не берёт хоть ты плачь, хоть ты тресни. Вечно молод Кощей, не стареет Яга, в кулаке околела синица, по небритой щеке оплывают снега, в жилах плещется злая водица и журавлик-кораблик плывёт в никуда, и звезда исчезает без звука. Матерком с ветерком – продувная беда, ей навстречу – шальная разлука. На газетке селёдка под водку сладка – золотая, как луковка, рыбка. Жизнь, как тост на поминках, кратка и горька и печальна, как нищая скрипка.

Порядок Порядок, – говорил мой старшина, – когда все в ряд, и не моги из ряду, и чтобы грудь четвёртого видна была напра направленному взгляду. Порядок, – продолжал мой старшина, – не баба, чтоб любить и забавляться,

131


порядок – то, на чем стоит страна, и ты его должон бояться. А про порядочных, – добавил старшина, – молчать в строю! Они не любят строя, им, мать их пять, война не мать родна, им горе от ума и думы про былое. На кой нам куй, – закончил старшина, – их мы/ шленье и умственные блядки?! Башка солдату не затем дана, чтоб мысли в ней толкались в беспорядке. И завершил приказом старшина: «А-правиться! Что значит блин не надо?! И жопа чтоб четвертого видна! Эй, Иванов, не вылезай из ряда!»

***

... праздную я не день рождения, а 21 января (1945) – день моего последнего ранения, когда я был убит. Вот это день моего рождения. Ион Деген

132

Солнце тлело вполнакала. Смерть шептала: «Не дыши!». Жизнь по капле вытекала из простреленной души.


Без конца минута длилась. Жизни бился бледный блик. Бог войны дарил, как милость, прерывающийся миг. Вдоху не хватало тела, выдох воздух ртом хватал. Долго звёздочка летела на алеющий протал.   Облака тянулись к раю. Адом чёрный снег пропах. Проступала соль земная на искусанных губах.   Отражались в роговице пух земли и неба твердь. Умирал, чтобы родиться, в жизнь переплавляя смерть.   И душа, изнемогая, oтлистнула календарь. Начиналась жизнь другая. Двадцать первое. Январь.

133


***

И прежде, чем по горсти бросим на гроб, давай друг друга спросим... А впрочем, что теперь слова? Он жил, как жил, как мог, как вышло, как повернулось жизни дышло, права она иль не права. Шуршит земля, грохочут комья. Последний дом... Он знал бездомье, носил в себе войны металл, хлебал баланду где-то в Коми и по ночам мечтал о доме – не дай вам знать, что он узнал.   Он выжил нáзло вертухаям – смешной еврей, картавый Хаим – и жизнь любил, и счастье знал, закусывая водку салом, смеялся, что берёт он налом, но чтоб, как водка, чист был нал.   Он срок отбыл, что был отмерен, не трусил, не просил, не верил. На крышке жёлтая звезда. Открыта дверь в небесном своде, и Бог встаёт, когда он входит под сень последнего суда.

134


***

Почему-то приснится вдруг Ницца – узких улочек тёплая тишь, пять минут – у воды очутиться, не поняв, наяву или спишь. И стоишь на песке долго-долго, пока время листается вспять до страницы, где небо и  Волга и с откоса зовёт тебя мать.

***

Не случайно, мой друг, не случайно в злобе дневи, пальбе и гульбе слово было легко и печально, словно плач о себе и судьбе. Но услышать его не сумели и понять не смогли. И оно затерялось в земной канители и найти его не суждено. А приснится, проснёшься – и нету. Только отзвук, сходящий на нет. Только тьма, устремлённая к свету, и во тьме исчезающий свет.

135


День сурка 3емля кругла. Могла бы быть круглее. В колючках нежность скрыл чертополох. И если я о жизни пожалею, прости меня, усталый старый Бог. Быль небылиц и небылицы были. Сурок проснулся. С добрым утром, Фил. Нам Бог простит, что мы его забыли за просьбами, чтоб он нас не забыл.   В кристалл души птенцом стучится слово. Расставил сети строчек птицелов. Ну что, мой Фил, ты напророчишь снова, перебивая бой колоколов?   Пророчь, мой Фил, своей не видя тени. Подсвистнет Чак и Вилли подпоёт. В молитве о стихе к земле прильнут колени, пока мелодия слагается из йот.   А по щеке земли слеза стекает. Судьба в неправоте своей права. Усталый Бог стихи мои читает и тихо говорит: «Слова, слова, слова...»

136


***

Держат Землю на весу дождевые цепи неба. Лес небесный мáнит. Мне бы затеряться в том лесу.

Но пока что лес земной и разбитая дорога. Далеко до эпилога. Дождь проходит стороной.

Семь печалей, семь забот, сень закатов, стынь ночная, волокита сволочная и копытца приворот.

Семь любовей позади, а восьмой уже не сбыться. Но напиться из копытца ты успеешь – погоди.

Чем бесхитростней слова, тем ясней и чище мысли. Два ведра на коромысле. Жизни ветхая канва.  

А по ней судьбы мотив. Допоёт, как захотела, и земле оставит тело, душу в небо отпустив.

137


***

Бог жив, пока я жив, Его в душе храня.                     Ангелус Силезиус

Ясно до мелочи, капли, штриха, словно вчера или третьего дня – главное, так себе и чепуха... Господи, ты ещё помнишь меня? Стынет мороз на февральском снегу. Дух забивается в тёплую плоть. Если не помнишь, я помогу. Что же ты не отвечаешь, Господь?   И откуда-то слышу: «Не плачь, не проси и о слове Моём по ночам не канючь, потому что помню – на то и еси – и во тьме для тебя зажигаю луч. А не слышишь – пыль отряхни с ушей. А не видишь – ну, так промой глаза. Что ты хочешь сказать – не ловлю мышей? А о ком мне щёку щекочет слеза? Так что, парень, давай-ка ты не дури. Без тебя я так же, как ты без меня, невозможен. В душу свою посмотри и смотри не задуй Моего огня».   Показалось, что ли? Ну и дела... Замирает роза ветров в тишине.

138


Шорох снега ложится на колокола. Тёмен день, как ночь. Ночь, как день, светла. Что ж, покуда жизнь не сгорела дотла, вспоминай иногда, Господь, обо мне.

***

Вечер, пропахший дождями и трубкой. Воздух, висящий набрякшею губкой. Голос, пропавший раньше, чем смог с губ отпустить невесомое слово отзвуком тающим стона глухого с неба дождями свисающих строк. Плачет дурак на раскисшей дороге. Солнце в прологе. Тьма в эпилоге. Перебирает слова немота. Памятью лета горчит можжевельник. Бросить всё к чёрту. Начать в понедельник с tabula rasa, с пустого листа   жизнь и стихи – всё не так, всё иначе, душу отдать и не требовать сдачи, лишь бы свеча да бумажная десть... То-то наступит сердцу отрада – Vita Nuova будет, что надо. Всё остальное будет, как есть.

139


***

Годъ на/ годъ, вѣкъ на/ вѣкъ не подходятъ. Всякому времени довлѣетъ злоба его.

Разноцветье на крови/ . Храм на месте лужи крóви. Жизнь со смертью vis-à-vis. Чёрных туч седые брови.  

Солью съедены следы. Две васильевские свечки. Городской белиберды отраженье в Чёрной речке.

Не походит год на год, век на век. Но в век из века та же речка, тот же брод, тот же рак и тот же грека.

То парад, то фейерверк, непогода сквозь ненастье, после дождичка в четверг ожидающее счастье.

И довлеет злоба дня, и оглянешься во гневе: «Господи, прости меня!» и отдашься злобе дневи.

На дороге дурачок совершает путь небесный, телевышки, светлячок, горизонта обруч тесный.

Наугад бредёт судьба, cбыча мечт и vita nova. В небо воткнута труба, в торт окурок, в душу слово. Всё, что не было и было, всё, что будет и не будет, что душа не позабыла и уже не позабудет – между выдохом и вдохом затаившимся мгновеньем, cловно новая эпоха между смертью и рожденьем.

140


Время плакать и смеяться, время быть, как будто не был, словно песенка паяца под обрушившимся небом, словно киновари пятна на исписанных страницах, где значение невнятно, как растерянная птица, словно ударенье в слоге безударном и бездомном, словно помысел о Боге в устремлении греховном. Неустанная усталость, неразменная отрада... Что осталось – то осталось, а иного и не надо.

***

зимней капелью с озябшей души жизнь бесконечна светла быстротечна хватит о вечности не мельтеши и у неё ведь терпенье не вечно даст распроститься с земной суетой зеркало светом укроет и веки скажет входи на пороге не стой располагайся на вечные веки здесь тебе ни дураков ни дорог ни суеты и ни ока за око а по субботам с амброзией бог чтоб тебе не было так одиноко

141


***

... близко-близко –                    коснуться можно, но никак не поднять руки.                   Наум Басовский

Зарубки, метки, времени приметы, из прошлого  случайные приветы, нечаянность находок меж страниц невесть зачем вдруг взятой с полки книги, вины неизбываемой вериги, неосязаемые выпуклости лиц в зеркальной мути прошлого столетья, что гладило не топором, так плетью, где смерть на раз за здóрово живёшь, где золотуха детства золотого и из старья пошитая обнова, и над страной белее снега вошь. А ты живёшь размеренно, привычно, хоть жить так долго просто неприлично – все лучшие давно уж в небесах. – То – лучшие. А ты какого беса, средь тварей – тварь? – Но Божьего замеса. Пиши. Еже  писах, писах. Забыть нельзя, а память застят слёзы, и, добывая стих из мёрзлой прозы, утри слезу, но не бросай пера. Пускай былое станет настоящим и вспыхнет в пальцах холодом горящим, пока навек не канет во вчера.

142


Пусть все придут, за кем идёшь вдогонку, и в этот час не рвётся там, где тонко, чтоб всё сбылóсь, что не успело быть. Сквозь мать с отцом протянешь руки в вечность, кляня себя за глупую беспечность, за суеты сует слепую прыть. Будь с ними и не торопись проснуться, пока душой к ним можешь прикоснуться, прильнуть, обнять, погладить по руке. А там и сам отправишься за ними, и место, где твоё застынет имя, затянется, как пауза в строке.

***

Пока ещё живёшь в своём уме (на самом деле, господи, в своём ли?), как белый пароход в кромешной тьме, как чёрный пароход в небес проёме, пока ещё не пó миру – в миру, пока живёшь и смерть тебя не нычит, играй свою весёлую игру, в которой, что ни выдох, жизни вычет.   В ней смысла ни на ломаный на грош. В ней карт своих, как ни крапи, не знаешь. И всё-таки играй, пока живёшь. Потом уже в неё не поиграешь.

143


***

Тучи ходят, куролеся. Луч срывается с ладони. Растревоженные веси. Растреноженные кони. Кровь венозная заката. Слёзы росные рассвета. Дятла дробное стаккато – рой приветов без ответа.   Дураки мостят дороги. Умники у них рабами. В небесах буянят боги, гулко сталкиваясь лбами.   Площадь мокрая пунцова, как гулящая девица. Двери взяты на засовы. Окон пялятся глазницы.   Палка, палка, огуречик отразились в блёклых звёздах. Это вышел человечек погулять на свежий воздух.

144


***

Воронёная чернь – в серебро. С жизни прóжитой мелкая сдача. Бес придёт, постучится в ребро, а хозяина нет... незадача.

***

Курочка-ряба уже не снесёт золотое яичко. Бог не накажет злодея, и свет не рассеет тьму. Крышу снесёт грохотом мёртвая электричка, несущаяся туда, где ни сердцу и ни уму. К Бермудскому треугольнику мои корабли причалены. Дешёвая шлюшка портовая сведёт капитана с ума. Во время чумы пируется весело и отчаянно, и там, где сума кончается, берёт начало тюрьма. И холодок вечности смертной касается шеи. Рассвет – серебристой плахой, закат – кровавой петлёй. Сядем в подъезде, Господи, или на старой аллее, выпьем со встречей первую и тут же нальём по второй, чтобы душа не остыла и не успела скукожиться под заунывное пение выцветшего соловья. Плюс погашается минусом, минусы приумножатся, и как судьба ни придурочна, а всё же она своя. Время и место растрёпаны, будто пьяная дурочка. Ветер по миру разносит глупых иллюзий хлам. По городу N скитается щербатой шалавой улочка, выходит к лобному месту и упирается в храм.

145


***

... Не до дна прожиты дни...                        Леонид Латынин

Словно всё ещё в жизни начале, словно прóжитых лет кутерьма не прошла, и печаль без печали, и безумье не сводит с ума, и не тянет прожи/ тое плечи, и коса не поёт у виска, не рифмуется с вечностью вечер и заката полоска легка, и душа не откликнется страху, и не перебродило вино... Но уже утыкаешься с маху головою в небесное дно.

Памяти Дмитрия Горчева

146

этот год и весной утопал в снегу так что хрен разберёшь где холм где овраг и в сугробах по самое не могу на гармошке наяривал песни дурак колобок катился наперекосяк и зане его на коне не догнать и цыганка-звезда подавала знак ошалевшей стране не желавшей знать  


и пока мудрецы чесали яйцо и с пикейных жилетов перхоть трясли наши мальчики утром лицом в крыльцо посреди миров на краю земли хлопья снега слетают с лысых осин дрыхнет поп что с воскресной обедни пьян и ещё не проснулись жена и сын и не просит пожрать собака степан   а душа уже в гости к богу бредёт по снежку босиком свободно дыша а по делу-то мой не его черёд да не слышит бог меня ни шиша

***

что может быть мерзей чем кофе на вокзале в глуши куда раз в день заходят поезда и то из-за почтового вагона буфетчица сквозь сон из старого бачка ворча надоит в зашмыганный стакан зелёной жижи с запахом разлуки и постучит по грязной стойке засохшим бутербродом не хотите ль и ты подумаешь бог мой каким гриппозным ветром

147


и какого чёрта меня сюда надуло дождёшься поезда и поминай как звали и время запорóшит названье станции и год и месяц и зачем там был и не припомнишь если и напомнит слежавшийся между страниц билет а жизнь спустя nutmeg добавишь в doppio espresso смешаешь запах кофе с дымом трубки и на пустом раздолбанном перроне замрёт душа под бесконечным небом и наберёшь в окошечке айфона плацкартный затудань один конец

***

И то не то, и так не этак, хоть сбоку бантиков нашей. Сбиваешь снег с продрогших веток и пыль с потрёпанных ушей. Лёд жизни под ногами тонок. Пророчествами полнишь сны. И тешишь душу, как ребёнок, пасхальной нежностью весны.

148


Ольге Балла день устало вздыхая неторопливо опускает красные шторы заката тени расплываются понемножку теряя очертания вещей старый хрен редьки не слаще оба убеждённые материалисты до последнего гена в последней хромосоме так что в пищу их употребляют понемножку и изредка и даже самые злые родители из самой страшной сказки никогда не заставляют детей целыми днями хрустеть хреном или редькой старый хрен прячет узловатое тело поглубже в землю и сворачивает на ночь листья на один из листьев садится махаон раскинув всё ещё прекрасные но уже совершенно бессильные крылья и замирает ну что ворчит старый хрен красота спасёт мир да никого она не спасёт и утренний ветер сдувая с моих листьев росу смахнёт твоё глупое тело в траву

149


красота никого не спасает как не спасла и придумавшего этот бред насчёт того что она спасёт мир ты понял меня дурашка если бы не она шепчет махаон мира давно бы уже не было утомившийся день засыпает на плече ночи

***

Пляшет пламя на полене, бесконечность коротка, до своей дрожащей тени не дотянется рука. Немудрёная картинка, акварельная река. Жизнь, как мартовская льдинка, исчезающе хрупка.   Рассыпается от взгляда в шорох ржавчина замка. Там ни рая и ни ада – белизна черновика.

150


***

То ли солнечные бури, то ли чёрных дыр игра, но башка трещит от дури с вечера и до утра

и с утра опять до ночи. День за днём круговорот. Год от года одиноче небо переходишь вброд.

Вьётся бабочка ночная под полуденным лучом, мысли искорка шальная обо всём и ни о чём.

Перепутаны начала, перерезаны концы, бьётся на ветру мочало, памяти зудят рубцы.

Наклоняешься у края и кружи/ тся голова, и душа, с судьбой играя, ни жива и ни мертва.

Встанет на ребро монета, на траву прольётся дым, и, открыв, что Бога нету, ты предстанешь перед ним.

151


Катынь-2 1 насвистал весну сурок то да сё весёлый гам вам пирог и нам пирог на добавку по рогам

кому бог кому порог вечно целовать пробой и ложатся семь дорог разойдёшься сам с собой

хвост обрублен но трубой тень слепая по пятам сам с собой наперебой платишь по судьбы счетам

ищешь здесь находишь там смех сквозь слёзы дурь ума дань бесчисленным тщетам злобы дневи кутерьма

не сума и не тюрьма среди лета стынь-постынь вспыхнет взгляд из-под бельма встанет во весь рост Катынь

зеркалам снега простынь горечь с болью пополам

152


семь дорог как семь пустынь камни острые ногам

2 Упал самолёт. Около ста человек даже не умерли, а мгновенно стали кровавым крошевом под вопли эфирных подонков: «Так им и надо, собакам собачья смерть!» Из этого крошева руки в хирургических перчатках будут выбирать ошмётки для генетической экспертизы, чтобы сравнить списки вылетевших из Варшавы и поглощённых Катынью-2. Их души ещё не отправились к Богу. Онеметь? Молиться? Рыдать? Нет, мы не той закваски, не из того теста. Их уже нет, их души доберутся до Бога без нашей помощи, а мы, жители двадцать первого всё-таки века, третьего как-никак тысячелетия – умные, озабоченные судьбами человечества, подкованные политически, поставим вопрос ребром – Qui prodest?

153


Кто виноват – этот... тот... или бери выше? Делайте ваши ставки, господа! Не медлите, господа, и не смущайтесь – думать некогда! Делайте ставки, пока не закрыт кровавый тотализатор, делайте ваши ставки – кто больше?! ............. а из начала прошлого века из-под Феодосии на всё это глядит сквозь слёзы волошинская старушка: «Разве я плачу о тех, кто умер? Плачу о тех, кому долгая жизнь».

***

от заботы до печали от начала до конца словом жизнь обозначали словно пили боль с лица сон не в руку прямо в руку как галерное весло испытанье на разлуку на разрыв на повезло ляжет пепел сединою хрустнет мира позвонок боже боже что со мною всё в порядке спи сынок

154


***

Что же душу ложью нежить, вяло делать бодрый вид? Заправляет балом нежить, жизнь у стеночки стоит. Врозь носочки, блещут очи в угол, на нос, на предмет. Приглашать никто не хочет. Кавалера нет как нет.   Бантик сбоку, сбилась прядка, давит платьишка крючок. Золушка... утёнок гадкий... в хруст хрустальный башмачок.   И слегка дрожат коленки, отражая ча-ча-ча. Жизнь стоит у жёлтой стенки. Смерть витает у плеча.

***

Уже и лето на подходе, а только что была зима. Круговорот души в природе. Схожденье пó кругу с ума.

155


И что за ближним поворотом – не проболтают небеса. И, ледяным облившись потом, ты всё же веришь в чудеса. Зажечь свечу простым глаголом... Но свечка гаснет на ветру. На голом шарике быть голым, похмельным – на чужом пиру.   Росток строки сквозь корку тлена, стремленье вверх и наконец – стиха шершавое полено, извивы годовых колец.   В колоде времени гадальной ты карту угадать бы рад, за жизни радостью печальной брести сквозь годы наугад,   сбиваться с колеи торёной во имя своего пути и с песенкою немудрёной за дудочкой души брести   из прошлого туда, где не был, до вспышки белого огня, где канут в смерти быль и небыль... Но там, где смерть, там нет меня.

156


Слово ... протяну тебе горсть янтаря солон он от начала времён. Ольга Кольцова

1 Вопреки или благодаря? Ось земная, скрипящая болью. Золотистая сень янтаря с серебром проступающей солью. Век серебрян под ржавчиной дня, и довлеет над всем злоба дневи. Сколько раз убивали меня, сколько раз проклинали во гневе.   От начала времён до конца и потом от конца до начала, не размениваясь на словца, я из вскрытого горла звучало.   И, меня согревая в горсти, когда тучи над жизнью косматы, надо мною заплачь и прости, что со мною пойдёшь до конца ты.  

157


2 Не лепо ли ны бя.... Куда уж как нелепо свет прозревать, в потёмки тычась слепо, нащупывать слова, выстраивать в строку, платя построчно дань черновику. Зола в печи. Колокола в ночи. Молчи навзрыд и немотой кричи. Бери слова, как Бог в ладони глину, чтобы высказать себя до дна – не вполовину. На выдохе строка растает в небесах. Печальный Бог её едва-едва расслышит. И всё-таки пиши. Еже писах, писах. Ты не напишешь – кто ещё напишет?

***

С мира крыша съезжает, телами шурша. Души тают в нездешнем бездоньи – до озноба напьются из тайны ковша и дождями вернутся в ладони.   И, ладони к лицу поднося не спеша, чтобы памяти терпкой напиться, остановишься вдруг – и зайдётся душа, глядя в полупрозрачные лица.   На Земле ставят бога на кон кесарьки. Богу – богово. Кесарю – крови.

158


И на вышках маячат земные божки, нахлобучив закаты по брови. Дело наше табак. Но табак под рукой. Закурив, долго смотришь на спичку – догорает у пальцев. И приходит покой, постепенно входящий в привычку. Жизни формула – чёткою чернью скопской на серебряной дедовской стопке: счастье быть, оттенённое смертной тоской. Остальное выносишь за скобки.

***

там где медленно сходятся инь и ян образуется остров посреди реки ты прости меня я сегодня пьян и поэтому врать мне тебе не с руки так на плахе даже иуды не врут потому что не к чему и западло не зелёный змий а глаз изумруд и не страхом а счастьем душу свело   по росе босиком под ногами сныть мы вдвоём под деревом и поодаль бог никаким потопам следы не смыть я хотел забыть но забыть не смог  

159


и неровен час как неровен путь дураком по дороге бреду в никуда я не смог забыть так хоть ты забудь этот остров и не приходи сюда

на него попадёшь и выхода нет так становится книга в старинный шкаф а в шкафу костями стучит скелет и прижатый дверцей твой помнишь шарф

не ходи сюда под ногами зыбь на болоте топко и змей полно лучше кофе свари только сахар не сыпь сядь с ногами в кресло чтобы рядом окно

посмотри на закатный разлив огня и на память покой узелком завяжи и за то что тебя сберегла от меня ты судьбе улыбнувшись спасибо скажи

а душа моя посидит с тобой не заметишь её не прогонишь прочь за окошком неба шарф голубой сквозь закат улетает в прохладную ночь

***

Параллельные сами себе всё твердим о какой-то борьбе, о достоинстве и о свободе,

160


а водица темна в облацех, в тихих заводях бесится грех, лезем в воду, не зная о броде.

От заката до самой зари завывают в ночи упыри, а потом от зари до заката раз, два, три, отомри и замри, чёрный, белый не говори и, соврав, не гляди виновато.

Где твой брат? Что за глупый вопрос! Крест корнями в планету пророс и верхушкой вгрызается в небо. Как ни узко иголки ушкó, но верблюд пролезает легко: «Без души – как-нибудь, а без хлеба...»

Злоба дневи довлеет – беги, а не хочешь – изволь в батоги, не в строю – так сквозь строй иль на дыбу. И, очнувшись во тьме ледяной, спросишь: «Боже, что это со мной?!» и добавишь: «Живу – и спасибо».

И наладишь старинный фонарь, чтобы снова, как некогда встарь, вновь искать, что сберечь не сумели, что забыть в злобе дневи смогли – эту точку души и Земли, где сойдутся в одно параллели.

161


***

Напишешь так или напишешь этак – небесному плевать истопнику. Снег с шелестом спадает с мёрзлых веток на птичьих иероглифов строку.

Снег с шелестом я написал, а что там в конце строки мелькнуло – чьё лицо – и скрылось за тропинки поворотом, где побледнело красное словцо?

Снег с шелестом летит сквозь четверть века, зовёт с собой в забытое число, а шаг шагнёшь – дремучая засéка, одним быльём другое поросло.

И в снега шелесте угадываешь звуки, а гóлоса уже не узнаёшь, кричишь во сне, протягиваешь руки, поставленный на памяти правёж.

И что перед нарушенным обетом пустые, неуклюжие слова? И что с того, как написать об этом? Была вода живая, да мертва.

Снег растопить в руках и пить, как плакать – взахлёб, до смертной ломоты в зубах. Снег с шелестом ложится в злую слякоть и хохлятся вороны на дубах.

162


Месяц Нисан Наглотаешься боли, словно ворон мглы – на твой век достанет и ещё на века. А за чёрным окошком снега белы и прозрачно течёт подо льдом река.

А за белым окошком – глазок продыши – тишина, только шорох огня в печи, хотя в доме давно уже ни души, так что некому даже сказать: «Молчи».

Тает в воздухе непрозвучавшая речь. Руки тянешь к огню, а огонь без тепла, потому что давно нарисована печь, и огонь догорел, как закат, дотла.

В мире стынь, ей в душе откликается стон, покрывается инеем нотный стан. На небесный колокол-камертон отзывается спящий под снегом Нисан.

И Земля щекочет спины китам, подставляя весеннему солнцу бока, и весной веселей платить по счетам, даже если жизнь пустить с молотка.

И гадай не гадай, а судьба права – будет так, как будет. А будет не так – прежде чем из тебя прорастёт трава, отогреет веки солнца пятак.

163


***

Вся исчёркана страница, а не выполнен урок – смысл томится и таится между слов и между строк, словно в грохоте парада не видна и не слышна – смертной немоты отрада, откровенья тишина. Одуревшая эпоха. Очумевшая страна. Шалый цвет чертополоха. Кровь на красном не красна. Дождь солёный. Слёзы прéсны. Блажью пенятся века. Смыслу холодно и тесно жить в бреду черновика.

***

До победы сто бед и ещё полбеды, и победной головушке долго болеть. Ах, не пить бы, не пить из копытца воды, ах, не плакать о мире войны посередь. Ах, подайте вина, чтоб утихла вина. Да вину не утопишь в горючем вине.

164


Ты прости меня, мама, война – мать родна, не отпустит домой – не рыдайте мене. А вернусь, рассказать о войне не проси – она слов не простит. Посидим в тишине. И прости мне, пожалуйста, мама, прости – я теперь навсегда на войне.

***

Сколько света набилось в осколок звезды... Иосиф Бродский

Путь от Северной Венеции в Венецию просто длиной в двадцать тысяч дробящихся на секунды дней, когда под пятою времени хрустят височные кости и липнут к саднящей коже жужжащие жала слепней. За это время империя успела сыграть в ящик, мир перевернулся и на четыре точки привстал, ещё не бывшее время спуталось с настоящим, ягодки все впереди, а караул устал. Впрочем, тебе до этого теперь никакого дела. Васильевский остров качается в дырявой авоське Невы. Судьба тебя выводила из душного беспредела руганью и пинками безликой имперской ботвы, будто сквозь строй бесконечный выморочной безъязыкости в языческое пространство свободного языка. Северная Венеция, милая, накося-выкуси с той стороны цензурного лязгающего глазка.

165


В нью-йоркской ночи мерцает свет полутора комнат. Слово устремляется в небо искристое, как слюда, чтобы спуститься в улицы, которые тебя помнят, но сам уже не отыщешь собственного следа. В день первого крика друзья на поминках пьяны и паруса расправляет белых ночей корвет. Звёзды бьются на счастье, как в молодости стаканы, и в каждом осколке трепещет неумирающий свет.

***

Наталье Горбаневской

В полёте остановится рука, когда меж слов проступит в разговоре, как времени печальная река впадает в море, чёрное от горя. А нам зажать в кулак глухую боль вчерашнего и свежего розлива, чтоб сил своих не потеряла соль, и долго жить, и даже жить счастли/ во,   и улыбаться тем, кого не спас Бог всемогущий, подарив отвагу наотмашь жить и умереть за нас, и в нас остаться тихим светом блага.

166


***

В густой тиши полуденного зноя слепящий глаз на синем лбу циклопа. Сухие губы сбрендившего Ноя зовут в бреду спасение потопа. Да брось, старик, не думай, не проси и не надейся – дождь земли не тронет. Жди ночи, когда тихий плач мессии падёт росой в раскрытые ладони. Пей по росинке жадно и неспешно наощупь, как спасительную манну. Хоть выколи глаза – так ночь кромешна. Зато, по крайней мере, без обмана –   ни миражей, ни лжи, ни пустословья державных од тупых оксюморонов. Дрожащая звезда у изголовья, шуршанье змей и шорох скорпионов.   Закроется последняя страница, петух потёртый прокудахчет дважды, и снова наяву пустыня снится, где жить в сухих объятьях смертной жажды.

167


***

Слушая дождь, талдычащий о любви ошалевшей крыше, глядя на вымокшую белку, спешащую через дорогу, думаешь, что никогда не услышишь вранья над своей могилой, голоса Бога, дрожания капель в радуге, пения Синей птицы, маминого: «Сынок, не кури так много», глухого стука упавшей наземь ресницы, стона, когда о него споткнёшься, порога. Тебе подарят слуховой аппарат, какой и во сне не приснится, на глазные яблоки налепят линзы, каких никогда не бывало, но не услышишь скрипа осей перуновой колесницы, да и саму колесницу будто корова слизала. Заваришь чаю покрепче, чтобы тоска замолчала, закуришь... тем временем голос дождя становится тише и замолкает. От солнечного причала отправляется первый луч... кошка дремлет на крыше...

***

168

голод не тётка когда нечего есть поневоле довольствуешься тем что есть на первое варганишь щи из крапивы на второе стейк из корней лопуха


на третье компот тоже из подножного корма это если сезон и живёшь не в каменных джунглях зимой те же щи но уже из топора с корешками старинных книг они на клею получается понаваристей можно ловить воробьёв на паштет думать о вкусе любимой кошки жевать вываренные ботинки вместо свиных ушей гнать от себя мысль что человек сделан из свежего мяса и с тоской вспоминать о времени когда было всего вдоволь изобилие искушает склоняет к обжорству и ожирению ведущим к гипертонии диабету и куче других болезней помогающих  поскорей умереть освобождая место за столом поминающим тебя скорбящим о твоей ранней кончине запивающим скорбь стаканом водки подо что-нибудь пожирней чтобы не слишком пьянеть украшающим салат оливье и торт свечами окурков под скучную музыку навязших в зубах анекдотов вперемежку c рассказами о замудрённых диетах и с тоской вспоминающим удивительный вкус сметаемых со стола в бережно подставленную ладонь крошек чёрного хлеба какого теперь уже не пекут

169


***

Опять в башку впадают реки лжи и в облацех речей темна водица. О Господи, прости и удержи от искушенья в голос материться.

Подставь стакан, а водку я найду – Твои ж волхвы меня тренировали! – и выпьем за счастливую звезду, что мне увидеть выпадет едва ли.

А после третьего «Гори, моя звезда» споём и тихо выпадем в осадок. Да обойдёт нас стороной беда и будет сон наш безмятежно сладок.

Проснёмся этак через сотню лет – счастливые и с кукишем в кармане. И ангел Твой нам выпишет билет до станции в глухой тьмутаракани.

Мы будем лес валить и строить рай земной на зависть брошенному небу, а вечерами добрый вертухай дарить нас будет мокрой пайкой хлеба.

170

Нам будет объявлять подъём-отбой Руслана верного надсадное хрипенье. Вот тут и пригодится нам с Тобой, как Иову, смиренное терпенье.


А когда телу время в перегной, как старому бесплодному каштану, Ты посиди, пожалуйста, со мной и уходи. Я сам Тебе предстану.

***

смерть сказал дон хуан всегда у тебя за левым плечом советуйся с ней как жить ну ты даёшь дядя ваня выдумал тоже советоваться со смертью рассмеялся я и на всякий случай оглянулся старухи с косой там не было но чем чёрт не шутит трижды сплюнул через левое плечо когда я пришёл в себя дон хуан сидел рядом и набивал косячок что случилось спросил я его ничего улыбнулся он ты просто попытался войти в закрытую дверь и она раскололась я и подумать не мог что ты такой твердолобый

171


***

Шум и гомон. Столбом веселье. Сладкой ваты тающий ком. Белкой пó кругу карусели. Столб фонарный – и тот под хмельком.   Музыканты лабают лихо. Сколько девок, столько невест. За шутихой летит шутиха. Бог не выдаст, свинья не съест. А посмотришь в глаза паяца, на морщин под шпаклёвкой сеть – и не знаешь, плакать, смеяться, волком выть или песни петь.

***

172

Служенье муз не терпит суеты, но, напрокат сдаваясь в услуженье сложенью од и торжеству тщеты, прошедшего житья подлейшие черты приводят в раж отечеству служенья. Круженье слов в орбитах пустоты, пустого звона головокруженье и воровство святее простоты, дурная ложь в костюме правоты, опивков блажи душное броженье.  


Черным-черна во облацех вода. Попутный ветер с лиц срывает кожу. В ладони чёрта катится звезда. Стихает жизнь в последней смертной дрожи. И из всего из этого, о боже, растут стихи, не ведая стыда.

Иону Дегену Завершает июнь превращенье года прошлого в будущий год. Против ветра и против теченья твой кораблик упрямый плывёт. За кормой остаются буруны, сединой серебрятся борта. Ты такой же, ты всё ещё юный, только жёсткие складки у рта,   только память прошита войною, как любовью кисет с табаком. Кровь твоя шелестит под страною и гудит по ночам под виском.   Ты убит и восставлен из смерти, чтобы жить, как живёшь – за троих. В тополиных снегов круговерти круг рождений вершится твоих.  

173


И спускается с неба журавлик, и с ладони синица клюёт, и по синему морю кораблик против времени ветра плывёт.

***

Небесных струн невидимая сеть. Кузнечики пиликают на скрипке. Как счастье между жить и умереть, слеза таится в радуге улыбки. В полдневном зное хрупко леденеть, дрожать снежинкой на арбузной скибке, над прошлыми ошибками корпеть и новые вынашивать ошибки.   Пока в часах дней ход не отзвучал, искать концы в сплетении начал, без устали сводить концы с концами   и вспоминать, какими мы глупцами смеялись над волшебными ларцами, когда петух ещё не прокричал.

174


***

... подлость и честность были другими теперь-то нам все известно никому на всем черно-белом свете не нужно не интересно Борис Херсонский

листая старые письма перебирая пожелтевшие фото просыпаясь ночью оттого что щеке холодно на мокрой подушке не можешь не верить и поверить не можешь тому что всё это было и теперь мало кому интересны честная подлость и подлая честность на которых держался кружил на танцплощадках летом и на коньках зимой ждал свидания на углу под часами маршировал на парадах бежал в атаку волокся по этапам стоял у стенки глядя в глаза последнему пли пугал мир железной поступью громыхающий костями колосс великой империи кому это сегодня может быть интересно да и зачем это же не париж чтобы увидеть и умереть от счастья

175


это медуза горгона от взгляда в зрачки которой глаза разрывает болью а когда отведёшь глаза и посмотришь на глянец гламура в нём отразятся весело шагающие по миру в обнимку честная подлость и подлая честность всё как всегда как было как есть и как будет но кому это интересно

***

Куда меня ветром времён и за что занесло. Евгений Витковский

Облаков шальные кони топчут синие луга. У июня на ладони тополиные снега. Время терпко, словно слово, и влажны от слов глаза. В зонтиках болиголова заплутала стрекоза.   Семя тыквы. Чай зелёный. Книжный рай до потолка.

176


День томительно продлённый. Не окончена строка. Многоточья наважденье. Шепоток календаря. Сень раздумья. День рожденья. Вопреки? Благодаря?   Тёплый рай земного ада. Новая зовёт тетрадь. И отрава, и отрада – смысл по слову собирать.   Это сладостное бремя – ставить жизнь свою на кон. И в судьбу глядится время, как в росиночку дракон.  

***

Всё ложится один к одному – буква к букве, к эпохе эпоха, сон к руке, половицы в дому, выдох к вкусу последнего вдоха, плач к улыбке и к миру война, к сердцу нож, тишина к разговору, и безвременье, и времена... Мне, как доброму вору – всё впору.

177


***

Страницу книги наугад открой, ещё не зная, что там за герой, что за сюжет, чем кончится в итоге, и выхватит из сетки строчек взгляд – на кой, ещё не понимаешь, ляд – иголку, что искал полжизни в стоге. Зачем она? Перешивать житьё, как ношеное старое рваньё, вранья узлы распутывая с болью, на лампе штопать откровенья дыр, прилаживать нашивки на мундир, потраченый пустых стремлений молью?   Всё это глупо, господи прости. Окстись. Ну, посчитай до десяти или включи забытую киношку, а книгу брось – разбередит вчера, а это не доводит до добра, сведёт с ума не враз, так понемножку.   Но поздно. Ты уже, как муха, влип. Уже в груди ворочается всхлип и крылья режутся, и небо нараспашку, и мысли набирают высоту, и разбиваешься о воздух на лету, и весь в поту, хоть выжимай рубашку,  

178


и удивляешься с самим собою встрече. А повод-то? – Чужой частица речи, чужое лыко, а в свою строку. Я не скажу, что истина открыта, что склеено разбитое корыто, но пью чужое слово по глотку.

Ностальгия Просыпаются утром не с той ноги, крутят квадратной со вчера башкой, жалобно повторяют, мол, господи-помоги, волокутся за пивом с пупочной тоской... Первую заглатывают одним глотком, вторую пьют уже не спеша, третью провожают в пузо довольным смешком, потому что всё-таки жизнь хороша. На радостях примеряют к морде соседа кулак, потом рукавом утирают кровь со своей, потом рассуждают степенно, что всё не так, но жить стало лучше и всё-таки веселей. А семьдесят лет назад или вчера – поди разгляди, если в глазах темно. Правда, пива, коль деньги есть, до хера, но в ларьке было пиво, а это – говно.

179


***

... и вспоминается всякая блажь вроде хрустящей слюды керогаза, вставочка-ручка, гигант-карандаш, лобзик, коробочка из плексигласа,

выварка с чистой водой дождевой, дерево вечером – вылитый Пушкин, рыжий котёнок полуживой, вата на ёлке и звуки хлопушки,

буквы из спичек, хлебный талон, вкус газировки, гранёная стопка, грязь по колено, общий вагон, перелицовка, на лампочке штопка,

масляный блин на капустном листе в синем ведре на испёкшемся рынке, стиснутость жизней в углов тесноте, пенка молочная в глиняной крынке,

тысячи меток былой нищеты, бедной тщеты дотянуть до получки, в дни демонстраций на палках щиты, холод рубахи из ржавой колючки,

180

солнечный зайчик гаснет в броне, Санчо гоняет в строю Дон-Кихота... Глянешь назад и мороз по спине смертным расплавом свинцового пота.


Было, минуло, быльём поросло – что вспоминать, бередить? Не накликай прошлое снова. Пиши набелó, в ритм пританцовывай, в рифму чирикай. Только нельзя. Не простишь сам себе, дав повилике беспамятства виться. ... в клетку тетрадь, стрекоза на грибе, чайник на плитке, родителей лица...

***

о чём кричит ночная птица зачем молчит слепая мгла кому читает сказку чтица кто сбросил чашку со стола когда закончится начало где прячутся концы концов чьё мокнет на колу мочало где дураки берут отцов и что их носит по дорогам зачем дороги вдрабадан кто хочет упираться рогом куда девался лабардан что параллельно вертикали с чего народ так много пьёт куда пегасы ускакали с кем муза беглая живёт

181


когда появится мессия как поделить на всех двучлен зачем так медленно россия встаёт с мозолистых колен откуда в голове вопросов такая бешеная тьма кипит мой разум стоеросов и воет горе от ума

***

А подлинник молчит, а толмачи токуют...                          Лариса Миллер

пожелтевших страниц скрижали смыслов полные кошели/ толкователи толковали как хотели и как могли копошились в словесном завале задыхались в душной пыли/ собирались и токовали толмачи пророки врали/   трепетали в руках синицы рассыпались в руках страницы отправлялись на дно корабли  

182


улетали на юг журавли пот стекал по щекам Земли билось время в ока зенице

слов пески Слова суть замели

***

Земная память, в общем, пустяки... Давид Самойлов

Трепещет слово бабочкой в руке, стряхнёшь пыльцу – и больше не летать ей, а суесловье вечно налегке с походочкой развинченною татьей.

Наобещает почестей вагон, кисельны берега, молочны реки, VIP-шоу на арене похорон, кутью с амброзией и памятник навеки.

Наврёт с три короба, насвищет, напоёт, заму­тит душу, застит дурью очи, и слова неначавшийся полёт умрёт в силках бесплодных многоточий.

Земная память, в общем, пустяки, а неземная... что о ней я знаю? И вьётся нить нехоженой строки по времени мерцающему краю.

183


***

                                          Judith Brown

Замечательная Джудит Браун встала в стойку боцмана посреди шторма: «Смотри, моя левая нога в прошлом, правая в будущем. Как по-твоему, что я могу подарить своему настоящему?» Повисла недоумённая тишина. Джудит выдержала паузу: «Да только попи/ сать на него. Ты не мог бы встать иначе?» И встала пятка к пятке, носок к носку. Да, конечно, жить надо здесь-и-теперь, сегодня. Вчера уже миновало, завтра ещё не наступило. Но сколько ни тверди себе об этом, а память берёт своё, бередит душу, вышибает слезу посреди веселья, вгоняет в холодный пот сновидений, сжигает виной, согревает в смертельный мороз, сводит с ума, излечивает от безумия,

184


пропитывает собой сегодня и прорастает в завтра. Вычти её из себя – и не будет ни здесь, ни теперь, ни вчера, ни завтра. К счастью, вычесть её невозможно. Привет, Джуди! Ну как ты там?

***

Времена года тогда не сменяли друг друга, а назначались. В последний вечер каждого третьего месяца вся империя от мала до велика, включая вдрабадан пьяных, грудных младенцев и потерявших слух в битве с гидрой мировой закулисы, молитвенно высаживалась на табуретах перед чёрной тарелкой в красном углу, чтобы услышать, какое завтра наступит время года, и за ночь успеть приготовить сани или телеги. Или торчали перед столбом с единственной на округу тарелкой. Или на плацу в местах не столь отдалённых слушали, как гражданин начальник, сдабривая сообщение матом, пересказывает высочайшее повеление, только что выслушанное из такой же чёрной тарелки

185


в пропахшем сивухой кабинете. И жизнь исправно шла своим чередом: назначали весну в декабре – приступали к севу, в февральское воскресенье посреди июля отправлялись с парой бутылок на подлёдный лов, вечнозелёная ёлка всегда была наготове – оставалось только Деда Мороза со Снегуркой вытащить из нафталина или извлечь из койки. А теперь жизнь слетела с катушек, у всех поехала крыша, времена года приходят и уходят когда и как захотят, нигде никакого порядка, никто не знает своего места в строю, хотя все очень умные, особенно – яйцеголовые всмятку. ........................... Он бормочет, бухтит, шелестит, как затяжной дождь, а засыпающая на руках внучка уже сквозь сон: «Деда, я тебя очень люблю».

186


Михаилу Кукулевичу Настроить звук и подкрутить колки, на ощупь голос ощутить гортанью и отпустить свободу из руки на трепет струн, подстроенных к дыханью. Льнёт слово к музыке и музыка к стиху, и голос тянется к тоске немого слуха, отбросив чепуху, труху и шелуху, не глядя, что вокруг разлука и разруха. Записочка судьбы под жизни валуном, а что там в ней – то домыслы, то враки. Гитара к сердцу льнёт, и старый добрый гном читает нараспев таинственные знаки.

***

Стихли шорох и дым листопада, к горлу дней подступала осада, улетели последние птицы, время осенью осиротело, собирая себя по частице, снегопада садилась омела на скелет оголённого сада, сипло пела слепая надсада, на перроне пустого вокзала кошка банкой консервной гремела... ... оставалось ни много ни мало – жизнь прожить, как умел неумело.

187


***

Остывала водка на пороге, в северном сиянии светилась. Мы тогда не думали о боге, дембель ближе нá день – вот и милость. Пили перед печкой на овчине временем побитого тулупа, прозревали следствие в причине, спорили задиристо и глупо.   Дохторя сопливые, мальчишки, караси для щучьего улова, спёрли мы у замполита книжку – вся бодяга наша слово в слово.   Кто был дятлом, так и не узнали. Кондуит сожгли – коптил, поганка. И с тех пор мы с другом выпивали – на двоих верней. Такая пьянка.

Между нами «Господи, – говорю, – Господи, иже еси Ты там на небеси, что Ты думаешь, глядя на нас?

188


Как по-твоему, мы посходили с ума или ещё не дошли до него?» Он чешет бороду и говорит: «А какая, собственно, разница? Разве не ты сказал, что, когда ты говоришь со мной, это молитва, а когда я говорю с тобой, это шизофрения? Ладно – не верь в меня, меня от этого не убудет, не бойся меня... Но хватит канючить! Можешь ты просто поговорить со мной, просто поговорить?»

***

пока говоришь о времени оно пролетает пока говоришь о боге его не слышишь пока рассуждаешь о любви не любишь пока собираешься сделать не делаешь

189


пока боишься смерти не живёшь пока живёшь всем этим не занимаешься просто живёшь золото бытия намывая из породы существования по крупинке по минуте сколько намыл увидишь за миг до того как сквозь разжавшиеся пальцы оно утечёт туда откуда пришло и ты растворишься в бесконечном потоке свободы

Восход солнце вставало так не спеша что целых полчаса не могло вырваться из объятий горизонта отражаясь в серебряной поверхности реки как будто рождалось в покое воды и уходило в небо

190


Ночь 1 На скрещеньи веков и эпох жизнь в прицельной качается рамке. Мир как мир – не хорош и не плох. Что ж прижаться так хочется к мамке? Мир как мир – на любви, на крови/ (что, когда-то бывало иначе?), то тихоня, то брось-оторви. Так во сне отчего же я плачу?

2 Дураки вдоль дороги поют, подставляют ладони под грошик. Этой жизни смертельный уют. Этой драки азарт из-за крошек. Эта правда, что лжёт на глазу голубом, словно небо весною. Это счастье свободы в грозу. Это солнце сквозь тучи блесною.

3 Брода нет. Но пускаешься вброд. Крыльев нет. Но летишь, если надо. А оглянешься – седобород. Жив ещё – вот тебе и отрада.

191


Всё проходит, и это пройдёт, хоровод разбредётся, растает. А пока – от ворот поворот от небесных. И всё не светает.

Леониду Латынину Тянется пряжа, свивается в нить...          Леонид Латынин

192

Старый дом. Провис забор. Двор свободен от забот. Время – сторож или вор? Птица ягоды клюёт.   Тишина шуршит, как мышь. Точит дерево жучок. Бормотанье Бога, лишь откликается сверчок.   Жизнь сама собой полна. Отопьёшь глоток и пьян – без вина да вполпьянá. Скрипнет пол. Цветёт тимьян.   Утро – в полдень. Полдень – в ночь. Ночь – в предутренний покой. Сутки не уходят прочь – прорастают в лист строкой.  


Время пó миру с сумой, шелестят в суме слова. Сквозь души распев немой слышно, как растёт трава. Мойры, парки, роженицы. Нить судьбы не вьётся вспять. Что ни год, на свет родиться – узелочек завязать.

***

Остывает закат. Застывает на миг солнце, прежде чем в ночь закатиться. Птичья песня срывается в жалобный крик, и в тоске растворяется птица. А когда на рассвете тумана дымок повисает над влажной дорогой, тусклых перьев немой несуразный комок – Синей птицей, судьбой-недотрогой.

***

живёшь себе понемножку ни шатко ни валко а если и выпрыгиваешь из шкуры то чёрт с ней со шкурой

193


шкуры в общем не жалко новая нарастёт сидишь у реки вавилонской но почему к твоему берегу вечно прибьёт не дерьмо так палку хотя ты сам из себя вполне красивый такой впрочем один дурак не напрягаясь производит столько вопросов что тысяча умников не ответив ни на один от дурака как дельфин в прохладную сень моря ныряет в вечный покой а берег песчан и светел куриный бог оберёгом и ты береги его море нехотя хочет что-то сказать такое что не было сказано раньше но сказано было всё ищешь последнее слово вдруг оно не прозвучало и ты возьмёшь его в руки как грешник берёт из грязи втоптанного в неё бога отмоешь его согреешь в ладонях накормишь и отпустишь а потом счастливый

194


будешь сидеть на берегу моря впадающего в лету и глядеть как к твоему берегу волны времени прибивают то дерьмо тo палку

Температура в паспорте за шестьдесят на уличном термометре за сорок в душе немного за тридцать женщины при таком стечении цифр все на подбор красивы даже те что не очень птицы с разинутыми до желудка клювами прячутся в тени всего что способно отбрасывать тень распластанная жарой собака дышит как паровоз высунутый язык рвётся пламенем из раскалённой пасти ветер новостей доносится через океан едким дымом уличные столики кафе пусты на них можно бы жарить яичницу с салом но под тёплую водку она не пойдёт да и сама водка тоже чаю зелёного чаю но в этом городе нет ни одной чайханы а то что в презервативах из промокашки какой это к чёрту чай добираешься наконец до дома берёшь кондиционер на ручку

195


завариваешь зелёный чай настоящий зелёный чай и потягивая его из пиалы думаешь как женщинам удаётся цвести в таком пекле

Подстаканник Дед, которого я никогда не видел живым – рассказывала бабушка – любил чай, налитый из кипящего чайника по самый край стакана чуть не с мениском. В детстве я представлял этот кипяток с мениском и мне казалось, что у меня с языка слезает шкура. Но дед так любил... Его мельхиоровый подстаканник стоит у меня на письменном столе ёжиком с карандашами и ручками вместо иголок, а деда забрали в день парижской коммуны в тридцать восьмом и шлёпнули как врага народа шестого ноября в жертву усатому молоху великой революции, которому от этого жить стало лучше и веселее. В дедовском деле зла в записях нет – выморочный язык массового делопроизводства

196


и только однажды в синих чернилах проступило что-то человеческое, когда следователь написал старый и больной человек. Старый и больной? Ему шёл пятьдесят второй, этому старому и больному. Великий менеджер с отеческим взглядом глыбится камнем у кремлёвской стены. В московском метро снова красуется нас вырастил cталин  на верность народу на труд и на подвиги нас вдохновил, а у деда ни могилы, ни памятника – только слегка помятый мельхиоровый подстаканник с овальным клеймом на донышке SCHIFFERS & Co. GALW WARSZAWA да несколько фотографий, да копия дела... Вот и всё, что осталось от деда, которого я никогда не видел. Я счастливый. У других и этого не осталось.

197


Своим чередом Мы приспособлены кошмары поглощать... Юнна Мориц

вот слава богу и зима наступила уходящий год заметает позёмками памяти машины одеваются в шипованую резину люди кто во что может по субботам из пересушенных батареями парового отопления квартир городской народ тянется за город отводя глаза от замёрзших бомжей продышаться разжечь печурку и протянуть руки к живому огню снежные бабы улыбаются алыми ртами весёлым снеговикам ёлочные базары топорщатся зелёной синтетикой густо политой искусственным запахом хвои где ж её нынче взять живую-то ёлку рождественский снег горько пахнет дымом пожаров прошедшего лета в горле першит от слов но с губ они не слетают потому что страшно сказать что мы все погорельцы

198


даже те чьи дома в целости и сохранности снежинки нежно ложатся в ладони дети ждут деда-мороза взрослые загадывают желания не знаю чего но всё много и сразу старики улыбаются мол молодо-зелено всё идёт своим чередом

***

начинаешь сомневаться куда впадает волга где умер когда родишься и вообще кто ты видимо этот мир помешался всерьёз и надолго на сумасшествие пока не установлены квоты вот и сходим с ума даже те у кого его сроду и не бывало как белых ангельских крыльев у чёрта не зная брода весело лезем в воду пока на берегу остывает чужого тела реторта жара оплавляет душу мороз выстужает мозги вступаем в кружок рыболовов чтоб надоить икорки в горшочках на подоконниках прилежно растим розги и тренируемся на ать-два штаны скидавать для порки так и живём-можем в общем живём неплохо мордами об заклад бьёмся что будет не хуже если только не подведёт нас под монастырь эпоха или шагая с широко закрытыми глазами не сядем в лужу так и живём но часто живём ли мне непонятно то ли я дурью маюсь то ли такая простуда

199


то ли разбушевались на солнце пьяные пятна то ли бог к нам собрался да не дошёл досюда но я люблю этот город хотя и любовью странной выпить бы снова вместе но не приезжай не надо город в окошко смотрит любимый и окаянный что-то сказать хочет и не отводит взгляда вот налеплю марку а адрес писать не буду брошу в ящик и стану ждать твоего ответа куплю закусить-выпить и в дачную халабуду помозговать на природе пока не сгорело лето

Памяти Бориса Рыжего 1 В дом заходя, где нет ни стен, ни крыши – один шесток для грустного сверчка да звёзды в тишине, – споткнувшись на пороге, хозяев окликаешь, но ни звука тебе в ответ. Печаль колышется, как на окошке штора. Сверчок, ночной росы набравши в рот, молчит. Лишь бродят неприкаянные тени растаявших теней коротких лет. Протянешь руку – тень её пропустит сквозь бестелесность тела, будто нож по рукоять – в распахнутое горло, и пальцами упрёшься в яркий свет, строкой стиха плеснёшь на боль ожога,

200


прильнёшь к шестку спины тугой струной, раскинешь рук томящиеся крылья и отразишься в темноте прозрачной звенящим на семи стихах крестом.

2 Тот с крестом, да безбожник. Этот свят без креста, как счастливый острожник, как небес чистота. Жизни боль неземная – от неё не уйти, разве только благая встанет Cмерть на пути, словно Летнего сада белый мрамор весной за решеткой ограды повстречался с Невой – – и не наговориться, и темнеет слюда, и возносятся лица, что слизнула вода.

201


3 Спасибо за... За всё благодарю – за малое, великое и просто за привкус жизни в вечере погоста, за привкус смерти, вылитый в зарю, за свет любви в растерянном грехе, за тень греха в любви высокой муке, за встречу с жизнью в алтаре разлуки. ...Осколок льда качается в стихе.

4 А жизни больше, может быть, на дне, где истина растворена в вине и на просвет стакана не видна, как миру моя смертная вина за эту жизнь с её глухой тоской и домовинной струганой доской в конце, и неизбежностью конца, записанной на бересте лица, и где без экивоков говорит распивший с нами на троих Аид о жизни, о любви, о Боговой душе, ко мне щекой прильнувшем малыше – он на меня восторженно глядит, и я его люблю, он мне простит, какого был, такого и любя, что я его оставил без себя.

202


5 Не торопись, постой. А в судьи призови поэзию – настой на смерти и любви. Кому тебя судить? Она одна – судья. Натянутая нить, две чаши бытия. Любовь глядит в глаза, воркует ни о чём. А шёпот Смерти – за расправленным плечом. И жизнь летит строкой, и миг вмещает век, и тает под рукой дыхание, как снег.

6 Во время, что наутро – oно, он уже небо обнимал. Не знаю, знал ли он Вийона, но, если и не знал, то знал.

203


Метафора на землю встала и красно слово ни при чём. Поэт, как строчка нагадала, от жажды умер над ручьём.

7 Чёрной бабочкой – к шее петля. Дух отбросил ненужное тело: духу – вечность, а телу – земля. Время треснуло. Жизнь отлетела. Дождь по карнизу – майская гроза смывает накипь с дымного Урала. Таращатся в окно берёз глаза, а листьев губы шепчут: «Мало, мало...» Белой бабочкой вьётся душа над оборванной трещиной строчкой, словно облаки слов вороша, чтобы строчка закончилась точкой. Посмертных книг живые голоса. Он сделал всё, что жизнь ему сказала. Ушла душа в небесные леса. И всё-таки, как мало... мало... мало...

204


8 Жизнь в смерти – превращенья божество из смерти в жизнь. Чем дальше, тем нежнее. и воздуха глоток – как воровство у тех, кому он может быть нужнее.

9 На каких-то полшaга, полшагa, полшажка задержался бродяга поглядеть вполглазка на всё то, что казалось и что яви явней, что от жизни осталось, что осталось за ней. И вздохнул виновато сквозняком из зрачков: «Я любил вас, ребята. Всех. И без дураков». 2010–2011

205


***

Дальше больше, но дальше не надо.                     Михаил Дынкин

Заглянешь в будущее – оторопь берёт, хотя его всё меньше и всё жиже, и тело по ночам не просится в полёт, а льнёт к земле иссохшейся поближе. Чем дальше в лес, тем меньше годных дров, а хоть и нет – смеяться, а не плакать, и без тебя похнычут будь здоров, ну, так не множь бессмысленную слякоть.   Запей глоток глотком и раствори надежду в безнадёжности стакане, и пей, покуда спят нетопыри башкою вниз на неба рваной ране.   И улыбнись минувшему, пока хоть в памяти оно не миновало. Что за беда, что сладость чуть горька? И что за счастье, что её так мало.   Что будет, будет. Так тому и быть. А что не будет – тишины отрада. И времени подрагивает нить меж да и нет, меж надо и не надо.

206


***

бесцветная звезда на небе снулом мешала спать но всё-таки уснул он и мать во сне звала сынок сынок а он не мог ответить рвался голос и осыпался как засохший колос и пылью оседал на потолок она звалá звалá и улетела и вслед за нею потянулось тело пока в гробу ворочалась душа заснуть пытаясь под звездой бесцветной и маясь дурью злой и несусветной но спать не получалось ни шиша   а я смотрел как мается бедняга и думал что за странная бодяга с какого бы такого бодуна не спится встань нырни на дно стакана и разомкнув объятия капкана плыви отсюда ночь пока темна   а мать вернулась я тебя искала и не нашла а времени так мало начнёт светать и всё и не найду он к ней тянул растерянные руки но руки утыкались в плача звуки впадающие в мутную звезду  

207


гундосил ветер муторные песни и глотку не заткнуть ему хоть тресни и сон не шёл но и не уходил висел паук как НЛО в проёме душа и тело плакали вдвоём и соединиться не хватало сил проснись вставай я тряс его за плечи стучаться в вечность незачем и нечем сама откроется без отворись сезам а он взглянул из зеркала рассвета отстань мешаешь спать да брось ты это и первый луч как бритва по глазам

***

Как устоишь? А ты ведь устоишь. Галина Гампер

208

Ах, боже мой, да разве дело в том, что лад не в лад и счастье несчастли/ во, что на потом остался суп с котом и канул парус в мареве залива? Всё дело в том, что дело-то ни в чём и никому до дела нету дела – мы заняты, мы воду слов толчём в разбитой ступе злого беспредела.  


Ревёт пожар, срывая свет с небес, бадьи пожарных туч трещат от суши, огонь с земного – на небесный лес, где отсидеться собирались души. Ну, а когда всё выгорит дотла, от головни прикуришь сигарету, затянешься – такие блин дела, подумаешь – за что мне счастье это?   За что мне рай в аду, на что слова, о чём кричит растерянная птица и кто она – полночница-сова, журавлик в небе, в кулаке синица?   Осядет пепел, выпадут дожди и чёрным снегом заметёт могилы. Не верь, не бойся, не проси, не жди. Но, боже, где найти на это силы?

***

От земли до неба рукой подать, а пока доберёшься – собьёшься с ног. Там на небе – небесная благодать, да какая туда из семи дорог? По любой иди – вот бог, вот порог. Поцелуй пробой и шагай домой.

209


А от зла и сглаза соль – оберёг, да и хлеб посолишь, пока живой. Блудный сын домой – дорогой сынок. Только дом твой пуст – где отец, где мать? На столе устал каменеть пирог, и сломаешь зубы его кусать.   Накатался пó свету колобок и лицом в половицу, и уж не встать. Не боись, сынок, – окликает бог, – от земли до неба рукой подать.

***

Застряло солнце в голубой резьбе, недвижен день, как памятник себе – цветы засохли и пожухли речи, склевали птицы без остатка тень, которую бросали на плетень летящих облаков тугие плечи. На солнечных часах ноль-ноль минут, того гляди, и вовсе умыкнут машинку времени из божьего кармана, а жаль, ведь не хухры-мухры брегет, таких уже не делают, а свет без тени – блажь самообмана.

210


Дамоклов луч висит над головой. Стоишь, не шелохнёшься, сам не свой, ненужною свечой полуоплывшей и думаешь в немом полубреду, на кон поставив счастье, как беду, ты настоящий, будущий иль бывший? И повисает в воздухе вопрос... Недвижны крылья дремлющих стрекоз. Небытия замедленная съёмка. Но из сознания натужен и гундос вчерашний испаряется наркоз – и горизонта вздрогнула каёмка, и стрелки шевельнулись на часах, и воздух свежим ветерком запáх, и зáпах был как новой жизни манна, куда-то плыли тихо облака, душа была прозрачна и легка, а тело чуть покачивалось пьяно, и тень его показывала шесть на солнечных часах, и солнце сесть клонилось медленно в предчувствие заката...

211


Дед Доктору Лизе

Дело к рассвету. Тихо бледнеет ночная звезда. Вспыхивают вопросами белок хвосты в траве: Вместо большого огня придёт большая вода? Вместо знакомой беды придут незнакомых две? А когда дотлевает надежды последняя головня и кажется, что ни мира, ни Бога над миром уже нет, Бог приносит свои рубашки, мыло, чай: – Извините меня. – Как вас зовут? – Меня? – Да, вас. Он говорит: – Дед.

***

212

что хочет боль зачем она пришла и не уходит мычит бубнит бормочет бьётся в крике а слов не разобрать ты достаёшь бутылку два стакана и говоришь ну вздрогнем что ли


да ты садись в ногах ведь правды нет мне некуда деваться от тебя так хоть поговорим как люди смешно но не могу себе представить что жил ещё вчера тебя не зная она стихает смотрит исподлобья не верит да не кури ты столько говорит и хватит врать ещё скажи что любишь и выбрось эти чёртовы таблетки они ведь всё одно не помогают к чему травиться тоже верно тогда по новой вот это говорит другое дело так я зачем пришла сказать хотела да ладно говоришь давай не будем о грустном ведь хорошо сидим она вздыхает и правда хорошо жаль уходить и засыпает ты на руках её качаешь до утра боясь спугнуть дыханием неловким она проснётся утром ну я пошла ты только не скучай не буду отвечаешь ты не буду

213


***

день не горек и не сладок не сума и не тюрьма лето катится в осадок горе пухнет от ума

соловей-разбойник свищет в догорающем лесу спит судьба на пепелище словно лучик на весу

словно птица цвета си/ ни залетевшая в закат словно страшный суд в картине где никто не виноват

дым отечества над миром дом затерянный в дыму за небесным конвоиром шагом марш по одному

тонкой струйкой вереница душ бредущих бечевой ока смертного зеница над повинной головой

август в осень осень в вечность стынет голос немотой жизни грустная беспечность на бессмертии настой

214


2 сентября время уходит на запад и наступает с востока потоки дождя разрывают хрипящую щель водостока крышу уже не держит истлевшая в клочья балка пчела между стёкол топорщит беспомощно жалко между вчера и завтра дня закатилaсь монета вот и ещё одно лето камнем кануло в лету рвёт из ржавых уключин теченье вёсла харона значит не перевезёт нынче во время óно значит ещё попьём поплачем споём попляшем в этом больном шальном сбрендившем мире нашем выпьем на посошок выкурим сигаретку солнце встаёт за окном боком задев о ветку

Россия Артуру Кальмейеру

И лет пройдёт сто или двести, продрогший, вымокший насквозь – с тобой посмертно буду вместе и в жизни этой смертной – врозь. Так семью восемь – сорок восемь всему на свете вопреки. Так у того о жизни просим, кто наши сдал в утиль коньки. Все эти корневые связи, галдящие сквозь боль души,

215


как князи, прорастут из грязи – кошмарны, чем и хороши.

Поэт спрашиваешь ты кто отвечает я поэт проникаешься трепетом ещё не священным но всё же оглядываешься в поисках пегаса и музы нагибаешься чтобы поднять оброненное гусиное перо которое он обмакнёт в кровь и напишет тебе автограф на только что вышедшей книжке которую будешь хранить пуще зеницы ока и завещаешь детям но чуть повернёшь картинку кем ты работаешь я работаю поэтом смешно

216


госпитальное 1 заварим что ли по чашке чёрного кофе чтобы он был такой же чёрный и такой же обжигающе-сладкий когда к нему прикоснёшься губами как твоя кожа она улыбается в ответ ярко вспыхивает снег вокруг пламени языка если закрыть глаза понимаешь что летишь но не понимаешь на кой и куда тем временем прилетаешь чёрт подери кто повернул средний слой кубика рубика кровать стоит вертикально на спинке изножья внизу далеко под ногами в ослепительно-белом свете лежит экран телевизора и картина с цветами которые вообще-то должны быть на стене но теперь вместо неё потолок а ты как будто прибит к кровати больно же вскрикиваешь ты и пытаешься вернуться в прежнюю геометрию цепляясь взглядом за окно справа пока середина крутилась оно висело себе на месте как ни в чём не бывало так в метре от границы проливного дождя висит белое солнце великой суши и наконец оказываешься лежащим на кровати

217


а девушка цвета горького шоколада 85% привычным жестом сканирует браслет у тебя на руке и бодро проверяет ты ли имя фамилия год рождения ты говоришь нарушая рутину что день рожденья сегодня когда до неё наконец доходит она радостно вскрикивает happy birthday get well soon я пришла взять кровь вы из какого пальца хотите все для вас говоришь ты ей она улыбается скажете тоже столько мне мама не велит и проваливаясь снова в какую-то другую геометрию слышишь собственный голос а потом когда крови напьётесь могу я попросить у вас чашечку кофе а то мне что-то сегодня очень не очень может быть потому что уже окончательно осень она дурочка зачем-то вызывает кардиолога здесь когда-нибудь дадут спокойно поспать он прибегает весь в мыле бедная толстая сороконожка а вы пили сегодня кофе наконец-то думаешь хоть один сказал что-то по делу

218


2 ... как всадник без головы – что делать, если крышу давно снесло? – прячась в чёрной ночи от липкой людской молвы, не зная ни что за день, ни какое нынче число в этом царстве иссиня-мёртвой лунной травы, пробиваешься к чёрной дыре – дай хоть разок загляну, глазок с лязгом отодвигается и хриплый голос говорит, ну, ты же хотел – смотри, да глаза ото сна протри и что не предупреждали после не говори.  

... вжимаешь зрачок в очко, с этого света таращишься, что-то будет на том – куда там котится яблочко, беременное червячком, что случится с дошедшим до ручки потом, когда на Суде Последнем прикинется он дурачком, и с тем, у кого на плече сума с горюшком от ума, и вон с тем, по которому где-то плачет тюрьма, и с тобой, влипшим глазом в щёлку небесных ворот в ожиданьи, когда Бог тебя позовёт.  

... отойди, дай другим, дурное дело нехитрое, всем охота – не только тебе, посмотрел – хватит, дай поглазеть и им, сидящим, пока не грохнулись, А и Б на трубе, с биноклем на всякий случай простеньким, недорогим, а ты в своём сне таблеточном сказкам всяким не верь, потом ничего не будет, а сейчас откроется дверь, выскользнешь украдкой в неё и, не разнимая рук, вдвоём поплывёшь над городом, как бабьего лета глюк.

219


***

Тело может истомиться...        Арсений Тарковский

Семь шагов до края света, долгих, как последний вдох. То прошло, пройдёт и это. Кромка рваная эпох   прошуршит  раскрытой жилой и закатится во тьму. Тело век тебе служило – послужи теперь ему.   Послужи ему. Из праха вышло и в него уйдёт. В мясо вросшая рубаха распроститься не даёт.   Ничего, что истрепалось каплей правды в море лжи, не разменивай на жалость службу – просто послужи.   Тут прореха, там заплата. Там скривило, тут свело. Но оно не виновато в том, что выжить повезло,  

220


что скукожено и сиро – свет стыдливо не туши, как забытая квартира неприкаянной души. Ей в отчаяньи несмелом молча голову склонить на коленях перед телом – ноги мыть и воду пить.

***

Перемелется, перекурится, перетрётся и снова приснится. Будет всё. Только Чёрная курица никогда уже не возвратится. Понимаешь, а всё-таки чается – улыбнётся, во сне отразится... Тучи клок на осине качается – точка невозвращенья, граница.   Просто мальчик и курица чёрная. Просто небо в закате сгорело. Ходит пó кругу кошка учёная и орёт о любви ошалело.   Хвост трубой, одинокая, нервная, но никто на призыв не ответит,

221


разве что нехорошие дети присобачат ей банку консервную.

***

Маше

Всё кончилось, когда ещё не начиналось. Упавшая звезда в окошке отражалась и жалась к тишине, как девочка к берёзке, как к голосу во сне былого отголоски.   Июньская метель. Январское цветенье. Свободы канитель. Пропавшее спасенье.   А что потом? О том в забытой детской книжке, в которой суп с котом и конь в цветном пальтишке.   А может быть, и нет, и книжка показалась,

222


и догорает свет той жизни, что осталась, а догорит когда, проклюнется сквозь тучки падучая звезда и ляжет в руки внучке.

***

Так о чём мы с тобой говорили? Ни о чём, дорогой, ни о чём, пили кофе, молчали, курили, и стояла судьба за плечом. Стыли тени мелькнувших мгновений, растворялась в закате тоска и светились растерянно тени под горящим разливом желтка.   Мы курили, молчали и пили, тишина больше речи была. Жили-были... тогда ещё были. Были-сплыли... такие дела.   И качаются в воздухе тени, дух кофейный, табачный душок, откровенье прозренья и лени, стопка вечности на посошок.

223


***

... вечность кончилась, новую жду...                  Александр Кабанов

Между двух фонарей беспросветная тьма. Между двух голосов тишина безголоса. Сам себя сводит ум, забавляясь, с ума, вычитая ответ из немого вопроса.   Сколько вечностей кончилось – не перечесть. Сколько новых в кармане у Бога осталось? Сколько есть, всё твоё, только сколько – невесть, только сколько бы ни было – малость.   И стоишь – сам с собой почему-то на «ты», но ведь, чёрт подери, не на «вы» же... Вечность кончилась и догорели мосты, и дыхание вечности ближе –   то коснётся щеки, то уронит в ладонь отголосок протяжный грядущего звука. До огня дотянуться не может огонь. Осень щурится в ночь близоруко.

224


***

господи говоришь сам себе неслышно и не колышется воздух если он есть то слышит и так а нет нечего и надрываться   господи который еси на небеси окружённый разными иже   а небеса в моей маленькой как песчинка душе потому что если не в ней то где же   господи говоришь я же не прошу у тебя ничего только свободу оставаться самим собой   так долго как ты отпустишь мне быть даже если отпустишь совсем немного  я знаю ты слышишь слышу слышу раздаётся с седьмого неба а что кто-то мешает

225


***

Прежде, чем соберёшься заглянуть на шашлык сюда оттуда, где ты уже обходишься без шашлыков, выучи новый язык без слов никогда и всегда и прочей словесной пурги для дурочек и дурачков.   Выучи новый язык. Пусть будет он вовсе без слов – из них можно до бесконечности городить огород, обманывая самих себя, сотрясая основы основ, упиваясь речью, что вся по усам и ни капли в рот.   Выучи новый язык... а впрочем, ну его, не учи, не слушай всю эту блажь, рвущуюся из меня. Просто садись напротив, кури свою трубку, молчи, глядя, как пляшут звёзды, выпрыгивая из огня.   Всё-таки очень кстати сварганил я этот навес – будем сидеть у мангала среди проливного дождя, слушать неторопливый шорох протёкших небес и говорить, словами истину не сердя.   Жизнь, как любовь, несказуема. Лучше о ней без слов. В ней нет никогда и всегда – есть только то, что есть. Молчанье – малиновым звоном невидимых колоколов, в котором от слов свободна смертная жизни весть.

226


***

И ничего не исправишь – но зато напоследок столько можно сказать.                                          Виктор Куллэ

Дым отечества горек и едок. В нём родиться, прожить и пропасть, не успев рассказать напоследок, как пронзительна жизни напасть среди морока, мрака, мороки, где к щеке примерзала слеза,  миру мор возвещали сороки, и выклёвывал ворон глаза позабытому богом поэту с вертухаевой харей в зрачках.   Пока свет пробивается к свету, демиургам гулять в дурачках, чтобы век свой закончить до века на колу, на кресте, на костре – и пятак не положат на веко, крышке гроба не стыть во дворе. Ничего не исправишь – мы живы, монитора мерцает тетрадь и слова – как живцы для наживы смертной жажде себя досказать.

227


***

Память бедная, прости!              Михаил Айзенберг

А память не простит. Всё вспомнит – не забудет, на боль благословит и дó света разбудит.   Натянутая нить струны на старой скрипке. Быть нáзло всем не быть, как истина в ошибке,   как муха в янтаре прозрачного былого, как лето в январе и вскрик немого слова. И памяти рука, как на весы в аптеке, кладёт два пятака на сомкнутые веки.

228


***

когда уже ничему не быть даже беде когда тень моя в темноте потеряется без меня и в потоке света луч не найдёт просвета будет ждать меня этот дом неизвестно где до него рукой подать в нём шуршит возня шустрых шариков крови в шепотке горицвета когда уже ничему не быть только дом что придумал неизвестно где себе самому чтоб не вселяться в казённую домовину хотя почему бы и нет понимаю с трудом ну на кой мне потом дом да ни к чему но всю жизнь возвожу не разгибая спину   этот дом будто бы отмываю в окошке свет а войти попробую ни его ни меня нет

***

пару веков назад старый художник долго выбирал холст рассматривая его на свет пробуя на разрыв и чуть ли не на вкус потом грунтовал потом растирал краски

229


потом выбирал кисти гоняя жуликов-торговцев так и норовивших вдуть облезлую кошку за белку или колонка он делал всё это торопясь последняя любовь и времени почти уже нет но не спеша кто спешит тот делает курам на смех а переделывать уже некогда и когда перед ним садилась она кисти летали как будто в мастерской поселилась синяя птица а он сдерживал их пытаясь если не остановить то продлить мгновение счастья но всё когда-то кончается он клал последний мазок и она больше не сидела перед ним в кресле он пил перед портретом в одиночку вино и разговаривал с ней но время покрыть портрет лаком и подобрать достойную раму всё-таки наступало и он оставался один только наброски углем да угли в камине  какой-нибудь век назад старый фотограф

230


заботливо прикидывая каждый лучик и каждый угол под которым свет коснётся её лица устанавливал камеру на треноге проверял крышку и чёрное покрывало готовил стопку стеклянных пластинок в тяжёлых кассетах он делал всё это торопясь последняя любовь и времени почти уже нет но не спеша кто спешит тот делает курам на смех а переделывать уже некогда и когда перед ним садилась она он прятался под чёрное покрывало и рассматривал её не боясь выглядеть старым влюблённым идиотом потом с шумом отодвигал шторку кассеты потом говорил дежурную глупость про птичку протяжно взмахивал крышкой и возвращал её на место добавив что надо сделать ещё несколько снимков на всякий случай лукавил конечно тянул время но в конце концов она уходила а он оставался и послав к чёртовой матери весь этот мир закрывался в чуланчике с тусклым красным светом и колдовал над пластинками потом над бумагой в ванночкax замирая при виде проступающих черт а назавтра высохшие листы прилаживая на толстые паспарту из лучшего картона

231


и наконец попрощавшись с самым удачным портретом оставался с остальными всё-таки лучше чем совсем без неё  каких-то полвека назад старый фотограф-любитель всю жизнь щёлкавший своим ровесником-ФЭДом пейзажи компании и вечеринки торопясь ловил в объектив её последняя любовь и времени почти уже нет делая вид что снимает всех или дом напротив а потом крутил в нетерпеньи ручку бачка гадая получилось не получилось и колдовал в ванной комнате с увеличителем и растворами а утром выуживал чёрно-белые фото из воды сушил их одни на стекле для глянца  другие так просто и при случае как бы невзначай отдавал ей у него оставался целый альбом    нынче старый дурак строчи/ т цифровой мыльницей как в детстве маминой швейной машинкой или на военных сборах холостыми из автомата пока она перекусывает в кафешке или ресторанчике последняя любовь времени ни черта не осталось надо спешить а что не так отфотошопим он отдал бы их все в печать крупным портретом но не станет же она жить среди своих огромных портретов и он заказывает обычные чуть покрупнее

232


отдаёт бурча что мол парочка ничего себе вышла и остаётся с целой портретной галереей в компьютере обычная история всем четверым то ли достало то ли наоборот не достало то ли смелости то ли ума то ли того и другого просто сказать то что они старые дураки так и не сказали

***

И страшно... и хорошо...                       Из письма

просто подставь ладони под эту тьму что стекает светом с чёрной ночной свечи с моих губ слова cлетают по одному растворяясь белыми птицами в непроглядно-белой ночи/ и поминай как звали да были ли имена я окликаю нас в ответ молчанье небес господи боже мой ты допустил на хренá чтобы я вдруг ни с того ни с сего взял да воскрес

233


чтоб на глаза мои снова легла роса чтобы слеза прочертила солью путь по щеке страшно же господи времени час или полчаса выдержит ли не разорвавшись жилка любви в виске жил бы себе как прежде дуть забывая в ус и запивая водкой от всех забот порошок а вот воскрес и снова жизнь потерять боюсь страшно господи страшно страшно и хорошо

***

время тянется медленно глухо кандалами на стрелках звеня льнёт к пространству затихшее ухо будто ты окликаешь меня занебесного ветра порывы чёрт-те что происходит со мной льнёт к щеке засыпая счастли/ во тишина к тишине тишиной

*** 234

давай говорит отправимся никуда просто сядем в машину включим негромко музыку которую ты любишь


и не разнимая рук поедем сквозь ночные огни и тени пока не выйдем на краю света где небо отражается в самом себе как в воде и я обниму тебя за плечи вдыхая дрожащий запах твоих волос и старый бог будет глядеть на нас как будто мы ещё и рук не протягивали ни за фигой запретной ни за фиговыми листками первой одежды она улыбается и говорит давай и они едут они едут долго-долго целую жизнь какой не бывает в жизни едут не торопясь чтобы сонные ангелы не отстали и не потерялись едут пока не наступает рассвет и они не оказываются у входа в никуда и она вступает в никуда чтобы перенестись куда-то а он поглядев ей вслед возвращается в пустую машину включает музыку которую она любит и не найдя её руки держится за баранку как за спасательный круг и плывёт плывёт никуда

235


***

Протяжный заполночный след судьбы на стынущем причале. Прозрачный свет, дрожащий бред дыханья, тающий в печали.   Всё так, как быть должно, и так, как быть не может, не бывает. Луны серебряный пятак на миг из тучи выплывает   и снова уплывает в ночь, свеча в ладонях оплывает. Не может даже Бог помочь тому, что есть, да не бывает.   И на губах прощанья след ложится в след, что был в начале, где отражался взгляда свет в любви настое на печали, где ангелы летели вслед и нас в ночи обозначали...

236


***

забить на всё забыть про календарь с его колючим двадцать первым веком дурацким словарём венерой в стрингах политиков с харизмой распальцовки фонтаны течки глянцевых журналов шалеющий от достижений ум и горе от несчастного ума без запаха клубнику и пахнущий бензином полдень бессолевую соль контроль холестерола распятые на перекрёстках тайны тоску стихов по знакам препинанья

дом подмести разжечь камин убрать цветы подальше от огня поставить свечи, но не зажигать на кухне колдовать. и у камина накрывая стол поставить в холодильник Pinot Grigio а когда всё готово затеплить свечи музыку включить почти не слышно выйти на крыльцо и ждать, пока наступит миг сказать мой ангел это ты

237


а миг меж ноябрём и декабрём впадает в год и год впадает в жизнь и жизнь впадает в вечность... задуй свечу, чтобы свеча не гасла

***

238

господи ну что тебе до того что эти двое сошли с ума жалко что ли мир не перевернётся планеты не замедлят свой ход звёзды не подожгут землю и даже убежавшая из леса огненная лисичка не подожжёт синее море чтобы жарить на нём шашлыки из дельфинов подумаешь господи пара сумасшедших не они первые не они последние ты что не видел таких они смотрятся друг в друга не замечая никого вокруг в карканье ворон слышат соловьиные трели и если нельзя вместе жить готовы умереть вместе ну сумасшедшие что с них возьмёшь ты ведь простишь их господи


правда простишь ведь потому что пока они есть мир не перевернётся планеты не замедлят свой ход звёзды не подожгут землю убежавшая из леса огненная лисичка не подожжёт синее море и дельфинью кожу не изведут на туфли и кошельки да ради одного этого стоило подсунуть им и древо с созревшим плодом и искусителя змея между нами говоря ты это сделал и правильно сделал господи потому что без этой пары сумасшедших зачем было бы всё остальное что ты сотворил и кто бы высекал искры здравого смысла из камней твоих никаким умом не постижимых идей я серьёзно господи я никому не скажу но это лучшее из всего созданного тобой не веришь спроси у них самих ибо это они носят тебя в душе а иначе где бы ты жил господи и кому был бы нужен

239


***

Господи Боже, что тебе надо? Что за отрада аукаться с тенью? Всполохи музыки. Шёпоты взгляда. Тёплая матовость прикосновенья.

Господи Боже, ты есть или нету, что тебе стоит сберечь это чудо? Тянется тень к серебристому свету, льющемуся в никуда ниоткуда.

Господи Боже, вино ли в бокале или гранатовость отзвука крови? Что мы за краем заката искали, путаясь в тесном небесном покрове?

Господи Боже, оставь нас в покое ну не на том, так на этом хоть свете. Обереги. А уж всё остальное как-нибудь сами сделают дети.

***

Мне стало все равно, Что будет с нами здесь. Леонид Латынин

Тянется май пятипалой кислицей к первого снега тихому свету.

240


Что с нами будет, богу не снится, а и приснится – не скажет про это. Что с нами будет в этой печали? Так ли уж важно? Не всё ли равно нам, если в конце мы стоим, как в начале, под звездопада малиновым звоном?   Что с нами будет ныне и присно? Есть то, что есть, а иного не надо. Вечности тень над свеченьем повисла. Тянется к небу таинство взгляда.  

***

...и начнется жизнь другая (если есть другая жизнь). Ольга Кольцова

Изморозь, мóрось, искристая краска жизни и времени, счастья и грусти, первого снега чуть колкая ласка, словно кислинка клюквы в капусте.   В жизни другой мне другого не надо, кроме того, что дарила мне эта – леса отрада, заброшенность сада, слова беззвучность, шуршание света.  

241


В жизни иной... не нужна мне иная. Схвачена инеем, эта со мною – непредсказуемая и блажная, плачет от счастья последней струною.

***

Тьма опадает хлопьями с плеч. Свет пропадает в чернеющей тьме. Что предназначено – только не плачь! – тайнописью проступает в письме. Сам себе вор и судья, и палач – не под топор, так к суме и тюрьме. Голову дурню не уберечь – зубы на полке, счастье в уме.

***

И пока башка не покатится с плеч, чтобы ухом на корни травы лечь, по которой кони времени вскачь, говорю тебе – слушай и не перечь, но захочешь – вспять поверну речь по траве босиком. Ты только не плачь.

242


***

Говорю и опять, как когда-то, горю, словно снова слова не напрасны. Говорю – подожди, говорю – докурю, говорю – догорю и погасну. Помолись за меня, помолись в тишине, чтобы даже сверчок не нарушил невесомость дрожанья в пролитом вине нити света, скрепляющей души.   Говорю – помолись, о молитве моля за меня, чтоб я мог помолиться за тебя, пока с круга не сходит Земля и в янтарь не застыла живица.   Сколько жить остаётся – у Бога спрошу. Улыбнётся: «Откуда я знаю». И дышу, как молюсь, и молюсь, как дышу, в такт молитве твоей попадая.

***

Не всякий камень во главу угла, не всякий день, не всякий час во благо. И до заката выгорит дотла исчёрканная строчками бумага.

243


Ещё тепла шуршащая зола. Ещё слова от смысла не остыли. И мы ещё не память, а дела. И мы ещё аз есмь – не жили-были. И, спичку поднося к черновику, следя за бегом пламени по стрóкам, читать судьбу на конченном веку, как на ветру слепом и одиноком,   и говорить: «Со мною посиди, не уходи, останься до заката...». Но утро мудреней. Дожди, дожди льнут к шее, словно в чём-то виноваты.   «Всё будет хорошо», – ты говоришь. «Всё будет так, как дóлжно», – отвечаю. Какая тишина... лишь ночь, как мышь, крадётся к остывающему чаю.   Всё будет хорошо, как быть должнó, как предназначено, хотя бы и иначе – недавно, никогда, всегда, давно в улыбке грустной и счастливом плаче.   «Со мною посиди», – я говорю. Ты говоришь: «Не бойся, что ты, что ты?» ...cтекает время в руки январю и между пальцев – в вечности пролёты.

244


***

Год уходит сухо и светло, как дрова, горящие в камине. Память удивлением свело – было, сплыло, не было в помине?   Вслед смотрю, но тает его след, окликаю – он не обернётся. Вроде был, а вроде бы и нет, но уж точно больше не вернётся.   Столько не вернулось их, что слёз наберёшься ли, чтоб всех подряд оплакать? Приобнял рождественский мороз городскую ветреную слякоть.   Господи, но ты меня простишь за мечты, за глупые надежды? Залетейская неслышимая тишь – холодком нездешним сквозь одежды.

***

всё кончается просто как сутки незаметно мгновенно легко повисают беспомощно шутки близкий голос звучит далеко

247


водка греется стынет картошка полнолуние сходит на ноль запотевшее болью окошко мимо хлеба летящая соль всё кончается словно начало продолженьем не смевшее стать на колу треплет ветер мочало ночь нема непечатна печать   беспечальна печаль грусть беспечна немотой осенило сверчка вечность как tbc скоротечна рвётся прочь из слепого зрачка   бьётся в долгом периоде строчка и душа пропадает над ней лишь была бы да где эта ночка потемней потемней потемней

***

Ни шатко и ни валко. Ни хорошо ни плохо. Остра в стогу иголка. Бела, как снег, рубаха. Наркозное похмелье. Опохмелиться вдохом.

248


Поставить к стенке крылья, чтоб не дразнили взмахом. Взгрустнуть – мол, жили-были... Вздохнуть – мол, чем мы стали... Скукожиться от боли, сползая в жизнь с постели.   Прислушиваясь к воску свечи, дрожащей слева, прочесть  чудну/ ю сказку и позабыть до слова.

***

Однажды сказав: «Господи», ты уже никогда не перестанешь обращаться к нему. Не умея молиться, будешь окликать его по поводу и без повода. Не умея верить, будешь поминать его имя всуе. Будешь благодарить его за то, чего он не делал, просить его спасти сделавшего для тебя какую-то мелочь и принимать дарованное им чудо, как будто он твой должник. Будешь пользоваться данной им жизнью глупее некуда и думать, что ты умнее всех. Будешь кричать, что Бога нет,

249


звать, чтобы он покарал тебя за твои слова, если он есть, смеяться над тем, что он не приходит, впадать в ярость из-за того, что он молчит, когда ты сам оглушил себя криком, и ждать, как ребёнок, что он защитит тебя от твоей собственной ярости. И не увидишь его, когда он придёт. И воскликнешь: «Я же говорил, что тебя нет!». А он вздохнёт: «Говорил, говорил...»

***

250

ломоть голубого с белыми прожилками неба залить холодным пожаром заката накрыть полуночной тьмой и дать настояться часов пять после чего с ладоней рассвета маленькими глотками пить наступающий день пока в джезве начинает дышать закипающий кофе


***

какие снятся стихи боже какие стихи снятся думаешь надо бы записать вот проснусь и сразу но они всё снятся и снятся так что проснуться жаль а когда наконец открываешь глаза уже ничего не помнишь ни слов ни мелодии ни даже о чём помнишь только какие были стихи боже какие были стихи но если им не суждено стать и остаться стало быть тебе ещё расти и расти до стихов которые снятся указывая путь только успевай записывать а не успеешь запишет кто-то другой

251


***

... младенец растворён В ночи, как сахара кусочек, Но он воскреснет вновь, да, выплывет он вновь До новой тьмы и ночи.                                      Елена Шварц

И день пройдёт, и девять дней, сороковины мелькнут слезой и обернутся годом, трава впитает трепетность гортани, и немота под камнем затаится.   Ночь без остатка растворится в полдне затем, чтоб в ночи растворился полдень. И капля красоты – настой любви на смерти и слова на молчанье до и после –   спасает день за днём наш несказанный мир от самого себя и нашего участья в его благой и глупой переделке,   от злобы растворённой в злобе дневи, от остановки времени в пространстве... Иначе где он был бы, этот мир?

252


***

жизнь ничуть не виновата что как будто бы прошла догорел камин заката ночь-полнóчь темным-бела на одной ноге как цапля тянется фонарь к луне света розовая капля в засыпающем окне   в гулкой тишине колодца отражается луна время вышло не вернётся а вернётся ни хрена   не отыщет нас на свете не обнимет в темноте скажет где вы мои дети в этой вечной маете

***

И, от бессонницы шалея в тоске по наважденью снов, лежишь, как Ленин в мавзолее, считая розовых слонов.

253


И жизнь заложишь слова ради, перед которым всё мура. Как ни крутись, а жопа сзади и водки мало до утра. А если б даже и хватило пить до рассвета, как до дна, нет слов сказать, какою силой звезда в ночи вознесена.

***

Жизнь в смерти – превращенья божество из смерти в жизнь. Чем дальше, тем нежнее. и воздуха глоток – как воровство у тех, кому он может быть нужнее.

***

Инне Кулишовой

в день рождения даже случайный шорох исполнен смыслa что произошло собственно что случилось в чём собственно смысл

254


год прошуршал меж пальцев водой ли песком новый лёг на ладони словно младенец

***

жизнь открывалась как бесконечность у которой не было даже горизонта так была она бесконечна затем появился горизонт отдалявшийся по мере того как приближался к нему   теперь в тумане будущего постепено прорисовывается граница и становится всё ближе и ближе   потом прежде чем заступить за неё оглянешься назад где у прошлого нет горизонта   а потом не будет ни прошлого ни будущего

255


только настоящее небытия бытие и всё это в общем-то грустно но как ни крути лучше чем небытие бытия

***

Прозрачным ангельским плечом летучий мыш распорет полночь и я спрошу тебя: «Ты помнишь?», а ты ответишь мне: «О чём?». «О чём? Ну как же – вот тогда промокшей улицы в начале...» ... В ладони катится звезда судьбы, забвения, печали.

***

В огороде кол, на колу мочало от зимы до лета и вновь до зимы, а с чего начнётся – с конца, с начала – новый день, о том знать не можем мы.

256


Знать не можем мы ни конца, ни края. А придёт конец – и шагнём за край, встанем точно у входа, но ада иль рая – не дано нам знать. Господь, выбирай. Выбирай, Господь, коли время вышло, не тяни, не морочь, не косись хитрó, мол, закон... Что закон? В твоей длани дышло. Ну, крути рулетку! Я встал на зеро.

***

... и не лень стояла – плыла ленца и касалась прозрачным крылом лица. Ни начала не было, ни конца, и струилась тишь золотым лучом на слова, что были тут ни при чём. Ни писать, ни петь, ни шептать, ни в крик. Не силён, не слаб, не мал, не велик, не дитя давно, ещё не старик. Есть как есть, а иного ни дать, ни взять. Не молчать, не спорить и не дышать.   И то сахар горчит, то приторна соль, и играет с собою сама в карамболь то ли ночь, то ли стынь,  то ли боль. По бессоннице – памяти сонной круги. Ни проснуться не смей, ни уснуть не моги.

257


***

Как ни кромчи, а жизнь всего одна – не больше и не меньше, чем дана, и ни прибавить, ни убавить. Так живи с отпущенной судьбою визави – шаг в шаг, глаза в глаза, лицо к лицу, рассветный луч к заката багрецу, а разглядишь ли? Опадёт апрель, июль сгорит, дымком растает прель осенняя, и ночь на Покровá... Судьба молчит, хоть знает. И права...

***

258

Из декабря, где снег по всей земле, вернусь в декабрь, где жирные стрекозы, где жизни сон на пыточном столе в объятьях не Морфея, так наркоза досматривать уже в который раз и вновь не досмотреть, и вновь проснуться, пробормотать, что спасший Бог не спас, закрыть глаза и к стенке отвернуться.   Звени, немая фильма о судьбе. Стучи, тапёр, в козла на пианино. Труби трубач – всё кануло в трубе. Прильни к веселью потесней, кручина.  


Гортань сорвав, не докричится гром до истины, держа её за руку. Харон неспешно ладит свой паром, меж берегов натягивaя мýку.

***

отопьём отпоём отгуляем отшумим посошок разольём не мани меня господи раем посидим и покурим вдвоём ты один я один одиноко стынет в пламени вечная стынь и глядит твоё господи око как мы курим сухую полынь нет ни рая ни ада чинарик я тебе передам а ты мне чтобы жизни шуршащий фонарик не сгорел в твоём вечном огне чтобы господи пелось и пилось и грешилось за боль и за страх и твоя бесконечная милость прах светло возвращала во прах  

259


***

Скульптурен маршал. Нервный конь дрожит ноздрёй, как зэк на вохру. В сухую катится ладонь страна, как день в заката охру. А две берёзы над рекой глядят, укрывшись чёрной шалью, с такой библейскою тоской, с такой отчаянной печалью.

***

Отступить, закопаться по брови, не глотать, не кричать, не молить, слушать голос запёкшейся крови, разрывающий мёртвую нить

между прошлым и будущим, между берегами безбрежного, где затаить и любовь, и надежду вместе с верой в стоячей воде

неподвижного серого неба на плечах постаревшей Земли, где возносят беззвучные требы к дну прижавшиеся корабли,

где мосты догорели в закате и золой разлетелся закат...

260


В остывающей ночи набате: где твой брат, где твой брат, где твой брат?

***

Снег, прошитый птичьими стежками, чистый лист, исчёрканный стишками, песенка простая, как прости... Выпадает то орёл, то решка, по судьбе продёрнутой мережка, нить пути в распахнутой горсти. Красная закатная рубаха, рукава в застывшем миге взмаха, слово на искусанных губах. Наконец свободен страх от страха. Тает в прахе вышедший из праха. Прячется дыханье в облаках.

Иону Дегену 1 На земле обетованной просыпаешься в поту – память жмётся рваной раной к подорожника листу.

261


И, восставленный из смерти, улыбаешься себе, жизни смертной круговерти, взявшей за руку судьбе.

И ведёшь судьбу по бритве. День другому дню пролог. Дань труду, любви, молитве. Остальное знает Бог.

2 Мальчик, бредящий о любови и не знавший ещё любви, шёл сквозь чад обугленной крóви, омываясь в своей крови/ .

Небеса оплывали мóроком, он от них уплывал в забытьё, с того света доставленный волоком в эту жизнь, чтобы делать её.

А она обернулась не сказкой, не журавликом с неба в горсти/ . И судьба то лаской, то таской не давала сойти с пути.

Годы страшные и прекрасные. Силу не растеряла соль. На снегу проталины красные и второго рождения боль.

262


***

Чем меньше остаётся времени, тем его больше. Eго начинает хватать на то, на что раньше не было и минуты. Oказывается, до сих пор ты ни разу не посмотрел потрясающую мистерию заката от начала до конца. Оказывается, еда может быть не завтраком-обедом-ужином или перекусоном на бегу, а неспешной трапезой, даже когда ты один за столом. Оказывается, фотоаппарат, который не брал в руки с детства, годится не только для иллюстрирования памяти, которая едва ли будет заглядывать в фотографии, а может открывать поэзию обыденности, всегда казавшейся скучной рутиной. Оказывается, – говорит тебе с другого полушария друг, которого знаешь больше, чем полвека – жизнь пролетела так незаметно. А помнишь? – говорит он. А помнишь? – говоришь ты. Спохватываешься через час – только войдя во вкус.

263


Оказывается, как много мы заметили в этой незаметно прошедшей жизни. И какое мне дело до того, время проходит через меня или я через время, пока оно со мной и я с ним? Сквозь пальцы беззвучно течёт серебро лунного света. Приветик, говорит вечность, я так рада, что у тебя наконец есть на меня время.

***

Мы здесь отчасти, Павел писал, и знание наше лишено полноты. ...но ты и думать об этом не смеешь: просто смотришь в окно. Борис Херсонский

Просто смотришь в окно, не заворачиваясь в кашне, не заморачиваясь вопросом о том, какое у нас тысячелетье во дворе. Просто смотришь в окно из своего времени во время своё. Павел был прав – знание наше не полно. Но полнота знания так далека от прозрения, что вряд ли об этом стоит кручиниться и сожалеть. Просто смотримся в мир, вглядываясь в себя, просто в себя глядимся, чтобы понять этот мир,

264


о котором, Павел сказал, знание наше замутнено. И мы выходим в него, чтобы в себя заглянуть через светящееся окно.

***

Возьми да и нарушь условия игры. Евгений Витковский

И неба июньского мякоть, и марево свежей листвы, и вздох меж смеяться и плакать в тиши заполошной Москвы. То густо, то пусто – до хруста, до тонкого звона в ушах. И что ему ложе Прокруста, когда до небес только шаг – лишь руку протянет, и слово откроется в той простоте, c которой глубины былого прильнули к живой высоте. Oн трепет почувствует лески, и – еже писах, то писах – светло улыбнётся по-детски с недетской тоскою в глазах.

265


***

Все мы вышли из гоголевской шинели Эжен де Вогюэ

Шуми, камыш, мели, Емеля, пой соловьё и вороньё, о том, как вышли из шинели, так и не выйдя из неё.

***

Тень дерева уснула на пороге. Растаял день в мерцаньи фонаря. Налить стакан и подвести итоги, себе внушая, что живёшь не зря. Не зря! Не зря ни знака, ни закона, ни тропки,  ни дороги, ни пути. Гнёт на капусте – старая икона. Гнёт карту шулер, господи прости.   Да что сводить с самим собою счёты или судьбе их сдуру предъявлять? Налей стакан, скажи себе: «Ну, что ты?» – как мама, помнишь? Растакую мать,  

266


безмерность боли утопи в стакане, обмой, как обмывают ордена в горящем синем пламенем обмане. Итоги догорают, ну их на...   Какие сальдо, бульдо?! Бог с тобою, налей стакан, ты делал то, что мог. Поёт комар над сивой головою – дурною, сирой... Вот и весь итог.

***

И стоит голубая часовня у красных врат. Борис Херсонский

За окном палаты отсюда не видно что, а в палате боль топорщится по углам, тянет руки: «Меня полюби за то, что уснуть я сегодня тебе не дам».   Знать бы, где упадёшь, подстелил бы соломки, да где набраться столько соломы и как в ней иголкой не кануть? Ночная звезда подмигивает морзянкой сквозь заоконный мрак,   входит в хрупкую вену с тонкой струйкой ай-ви, даруя душе прозрение и промывая взгляд. И на руке рука сидящей рядом любви, и стоит голубая часовня у красных врат.

267


***

Взгляда взмах переломит обух нависающей пустоты. Лебедь белая, странный облак, отраженье земной маяты. Дурью маяться в просветленьи, суток маятник отпустив. Опускается на колени перед музыкой неба мотив   вечной песенки немудрёной, как жалейки ломкая жаль. Над тоской травяной зелёной облак, лебедь, небесная шаль.   Шалый полдень. Жара шалава. Опрокинутый шарик Земли. Смертной жизни сладость-отрава. Гуси-лебеди, журавли...

***

Снова сюда приду – всё, как тогда, лишь в голубом пруду зазеленела вода,

268


лишь прошуршала мышь, прошелестела змея, и не нарушит тишь шумная жизнь моя. Гнёзда пусты без птиц. Холодно в мире уму. Время играет блиц. Уходим по одному.   И, в небеса восходя, выдохом от Земли: «Господи, дай дождя, чтобы грибы пошли».

***

голос духа в прореху слуха закатился навек откосив и жужжит будто в банке муха прорываясь на волю мотив сипнет слух горло плачет немо под ногой покачнётся доска аксиомою теорема прикорнёт к утру у виска   вдох неслышен выдох беззвучен речь укуталась в немоту

269


в глубине мозговых излучин бьётся слово о пустоту пустоты прогибается плёнка виснут радугой семь полос сон порвётся где бьётся тонко потерявший дорогу вопрос

***

От воркованья голубиного я просыпался в это лето... Игорь Меламед

Июнь к июлю жмётся, как в горсти/ у Бога жмутся камушки столетий, пытаясь между пальцев прорасти, расправить душу в тёплом летнем свете. Соль так сладка – горчит на языке, привычна боли терпкая отрада, и облако печали вдалеке, а тень его на расстояньи взгляда.   Полвека. Вот и лето пополам. Вчерашний дождь ушёл в земную воду. Скрипеть повозкам и кричать волам, и жизни продолжаться, как исходу  

270


к себе, где слово нежно под рукой щекочет душу и счастли/ во плачет, и вспыхнувшей под пальцами строкой прозренья несказáнность обозначит. Минует ночь. И голуби с утра гулят, воркуют в середине лета о том, что жизнь, как ни крути, добра и дай ей бог не забывать про это.

***

Господи, – говорит, – Божечко, так, – говорит, – и так, дай мне совсем немножечко на слов моих гнутый пятак. Дай, чтоб в окно на рассвете заглядывала тишина, чтоб не болели дети, чтобы опять не война.   А ещё прошу, Господь, смертью смерть свою поправший, не терзай Ты мою плоть болью душеньки уставшей.   Призови, когда придёт с жизнью время распроститься,

271


сбей, как птицу пуля, влёт, чтобы не страдала птица. Бог молчал. Катал в руке глину, желваки по скулам, и слезою по щеке, ливнем по плечам сутулым   проливалась грусть-печаль, разливалась «Аллилуйя», шевелись губы: «Жаль... Что могу я? Что могу я?»

***

Возьми печаль, сверни ее в трубу, И посмотри, как выглядит свобода. Увидишь кровь и пленную судьбу, За прялицей, сидящую у входа. Леонид Латынин

На закате две птицы кричали и молчал исчезающий день. Жить и жить бы, не зная печали, чтоб от счастья мозги набекрень,   чтобы радостью крышу сносило и без нас бедовала беда.

272


Но судьба удила закусила, зацвела на обед лебеда. Сохнет глина в господней ладони, между пальцев струится песком, и мечтают крылатые кони – по траве без подков, босиком.   И шуршит одинокая прялка, а прядильщица на небеси. Жаль мгновений, а жизни не жалко и не бойся, не верь, не проси –   всё равно ничего не вернётся, а вернётся – так разве на миг, и растает в закате, где льётся в небо птичий невидимый крик,   разобьётся о край небосвода и осколок застрянет в душе, где печально вздыхает свобода, словно полночь в небесном ковше.

***

Всё проходит, и это пройдёт. Что останется? Ведомо Богу. Тень Луны прислонилась к порогу и уснула. Не скоро восход.

273


И такая беззвёздная тишь омывает натруженность слуха, что откроется в небе проруха и в неё от Земли полетишь. Птицы будут внизу хлопотать, а на небе седьмом, как когда-то, позовёт тебя к завтраку мать... и отца: «Чай остынет», и брата...   Позовёт и растает в тиши. В семь сторон убегает дорога. И летишь. И вокруг ни души, ни руки, ни крыла и ни Бога.

***

На закате, на восходе, ныне, присно и всегда жизнь щекою на колоде, подколодная беда. И по серебру рассвета чернью северной грачи, и в песочной куче лета дети лепят куличи.

274


***

Жизнь – как жизнь, то так, то этак, боль до слёз и смех до колик. Кто кого в авоське клеток одолеет – крестик, нолик? Жизни будущей толи/ ка. Жизни прошлой след простывший. Настоящего улика завтра тоже станет бывшей.   Пред Его  предстанешь  очи на последнем судном месте, Он над листиком хлопочет – крестик, нолик, нолик, крестик...

***

Рассыпалась ртуть. Серебро почернело – пора бы почистить, но стоит ли дело оплывших до чёрной столешницы свеч? Уж лето проходит и жизнь пролетела, и зелень пожухла, хоть не поредела, и время с прощаньями горестных встреч.   Всё кажется,  дело вполне поправимо, печаль – стороной, бедование – мимо, но шире держи весь в прорехах карман.

275


Слетают чешуйки июльского грима, и август ложится на листья незримо, и воздух предчувствием осени пьян.  

Науки умеют немеряно гитик, но что нам, скажи, до наук и политик, что нам до Гекубы, Гекубе до нас, когда облака холодком на ладони и солнечный зайчик, как лик на иконе, и пахнет антоновкой Яблочный Спас?

Минувшее если вернётся когда-то, то памяти бликом сквозь пламя заката, молчанием ночи, рассветной слезой, шуршанием сока под шкуркой граната, виной, что виновна и не виновата, случайного взгляда живой бирюзой.

А впрочем, о чём я? Ничто не вернётся. Поманит, окликнет, но не отзовётся на крик ли, на шёпот, на плач ли, на стон. Звезда не взлетит из проёма колодца, ручей не проснётся под ряской болотца, и то, чего нет, не поставишь на кон.

276

А всё же играй, не сдавайся, не надо, играй без расчёта, играй без огляда на смертную жизнь, просто так интерес сидеть на закате и слушать рулады, что в такт светлячкам распевают цикады, покуда небесный не взял тебя лес.


Там птицы для гнёзд приспособили вечность, таскают по веточке в гнёзда беспечность и вечных птенцов обучают летать. Всех тех, кто отсюда ушёл в бесконечность, догонишь – дорогу мостит уже млечность. Но не было знака ещё догонять.

***

Видимо, вовсе сбрендило лето от теплового удара. Жара, и на капоте кабриолета можно яичницу жарить с утра. В сауне черепа дёрнется вяло, вякнет мыслишка и снова замрёт. Солнце садится на крыши устало, вечеру свой уступая черёд.   В воздухе зуд комариного пенья, топот ежей и цикадный прибой. Время разбавлено терпкою ленью, танец фонарных теней вразнобой.   Сна ни в глазу. Ошалевшая белка с ветки свисает. Лунный пятак к небу прилип. На будильнике стрелка не шелохнётся. Огромен пустяк  

277


ночи, что мудрость сулит простофиле, да ведь надует, как ни крути. День отшумели, отжили, отбыли. В небе журавлик. Синица в горсти.

***

То, чему не быть, не сбыться, не случилось, не сбылóсь, как нахохленная птица, вся промокшая насквозь. От пролога к эпилогу пишет по листу воды сослагательность залога птичьи ломкие следы. Кажется, такая малость – отчего бы ей не быть? Мало ли, что показалось? Воздух в рюмку не налить. Есть как есть, а не иначе, а иначе – тоже так. И кассир небесный сдачу выдаст – на, держи пятак. Воробьям покрошишь хлеба и в иную жизнь пешком

278


по закатной кромке неба, как по углям босиком.

***

Прошу, не опрокидывайте шарик. Николай Панченко

Уходит день за стынущие тени, и лунный диск над шариком Земли, и светятся, как женские колени, две звёздочки в немыслимой дали/ . В мальчишечьих руках мигнёт фонарик опоры точкой. Сонный Архимед, покуда спит, не опрокинет шарик, а там, глядишь, накликает рассвет петух на покосившемся заборе, роняя перья в руки тишине, и загорится шапкою на воре шар солнца в просыпающемся дне, и пара белок – рыжих попрошаек – с протянутыми лапами сидит. Прошу, не опрокидывайте шарик. А шарик в вечность кубарем летит.

279


памяти Александра Солодовникова Здесь одно спасенье – молиться.... Александр Солодовников (1893-1974)

пошумим и по квартирам потому что спать пора а по тесным чёрным дырам шконки стонут до утра словно люди стонут шконки словно шконка жизнь жестка и нательные иконки на убогости шнурка заключённая свобода рук скрещенье за спиной свет заката и восхода за бесстрастною стеной кровью краплена колода чёрт рябой мусолит крап жизни смертная невзгода смерти медленной нахрап и казённая квартира несвободы лития точно посредине мира точно в центре бытия

280


где босой ступнёй по бритве разрывая окоём бог спускается к молитве и вы мóлитесь вдвоём

***

Живу неспешно, понемногу, всё меньше суетность любя, всё реже обращаюсь к Богу, надеюсь больше на себя. Лимона золотая цедра, луча серебряная нить... И Он дари/ т легко и щедро, о чём не смел и попросить.

Памяти Вениамина Блаженного Вечный мальчик седеет душой — И бредет сквозь страданье и сон... Вениамин Блаженный

Душны года, смурны, восьмидесяты... У бога нет других, и не проси. Да только сумасшествие и свято на болью измочаленной Руси.

281


Да только сумасшествию и надо, молитвой грешной оглашая ночь, брести по нитке трепетного взгляда туда, откуда все другие прочь. Да только сумасшествию и трепет, меся календарей густую грязь, туда всходить, где вечно вечность лепит бессонный бог, устало матерясь. Да только сумасшествию и крохи даются хлебом испокон и днесь в закутьях окровавленной эпохи, где правит бал бессмысленная спесь. Да только сумасшествию и Слово открыть в душе и отыскать слова, чтоб через них тянулись к богу снова собаки, люди, птицы и трава. Да только сумасшествию слезами умыться, жизни омывая лик. И вечный мальчик стих под образами, и в вечном сне покой нашёл старик. И на ветру о том поёт могила, как тяжела тюрьма или сума, и только сумасшествию по силам пройти всё это, не сойдя с ума.

282


***

Стыд не дым – не выест очи. Oтчего ж душа болит? Бог рассеянно хлопочет, вечность пальцами рыхлит.

А она не поддаётся – ей бы здесь, теперь, сейчас. И звезда на дне колодца шёпотом: который час?

Друг о дружку обожгутся две звезды, любви, вины. Две дороги разбегутся на четыре стороны.

Памяти Марка Азова 1 Вот и время итогов и точки, деревянной обложки тоска. Были ягодки – стали цветочки, было дерево – стала доска. Смех до слёз, смех сквозь слёзы – утеха испытания жизнью навзрыд. Белый ангел снежнейшего смеха в изголовьe у смерти сидит.

283


2 И дерево в июле облетело. Ушла с него растерянная мысь. Стал неземным. Земле оставив тело, летит душа в заоблачную высь. Летит душа... Вернётся, не вернётся – ни ей, ни нам предвидеть не дано. И там на дне небесного колодца – свободной птицей в вечности окно. От дня рожденья и до дня ухода на девять дней глухое забытьё. И неземная терпкая свобода земное окликает бытиё.

3 От мира до войны лишь миг и вечность от войны до мира. Июльский птичий переклик, постели тесная квартира. Жизнь внутривенна и горька, и cмерть уже целует в губы, и ночь, как богова рука – на хрупкость крыш, печные трубы.

284


4 Оставив земле обветшалое тело, журавликом в небо душа улетела и там ей спокойно, легко и счастливо... A стих кровотóчит на месте обрыва. А крыши... а крыши, как раньше черны. А небо... а небо, как прежде, лилово. А он – где ни мира уже, ни войны и слово беззвучно вливается в Слово.

5 Листает память книгу лет в нездешней тишине, ступая бережно след в след то миру, то войне. А на душе уже покой и свет впадает в тень, и недописанной строкой последний тает день.

6 Столько раз шёл по самому краю, где земля разверзалась у ног... А теперь время вышло проститься. Хлеб на стопке. Погасла звезда,

285


и души невесомая птица улетела неслышно туда, где всевидящий Бог Адонаи говорит: «Будь со мною, сынок».

***

Птицы, опадающие с неба, горевая на разрыв надежды треба, на стакане водки ломоть хлеба. Повесть кончена. Прибита тчк. Ни пролога в ней, ни эпилога, к выдоху от выдоха дорога, сострадательность бытийного залога, диафрагма мёртвого зрачка. Жил. Жила. Осталось жили-были. Замершие даты на могиле – мол, от сих до сих, мол, были-сплыли все от мудреца до дурачка, мол, мотай на ус, пока живущий, любящий, прощающийся, пьющий, третьим бога скинуться зовущий: vita эта очень коротка. Коротка смесь горечи и сласти, соль во рту бессилия и власти, спор ума холодного и страсти. Пересохнет к вечеру река.

286


А на берегу в простой рубашке с дудочкой из бузины в кармашке обрывает лепестки ромашки и на жизнь взирает вполглазка дурочка-душа, как сон, легка.

***

И жизнь к закату, а всё то же, что было жизнь тому назад – сугроб, на облако похожий, войны и мира перегляд, рябиновые капли крови, народом павшая листва, надежды, веры и любови наивно-мудрые слова,   оплывшая свеча и тени, снующие по потолку, посмертность пота на полене и струйка пота по виску,   и в вечность млечная дорога, и дождь с грозой или грибной, и трётся мир о ногу Бога блохастый, вшивый, шебутной.

287


***

Надежда отгорит, обледенеет вера, любовь сойдёт с ума и выпрыгнет в окно, и догорит листва в глухой аллее сквера, и глупым будет день, хоть утро мудрено. За кругом круг, ни валко и ни шатко, ни так ни сяк, ни эдак и ни так бредёт по кругу в небеса лошадка, и ей цена в базарный день – пятак. Бредёт по кругу, что уходит в небо, невидимой травой неслышимо шурша. Искрится соль на сладком теле хлеба и к ним губами тянется душа. Небесный лес откликнется земному, небесный свет – дрожанию свечному и сполоху шального светляка. Полынь-трава аукнется горька. Полынь-звезда мигнёт издалека. Душа-лошадка пó кругу чуднóму.

***

Горит, не догорает лето, дурные шутки духоты

288


и ядовитость бересклета – ожог куриной слепоты, и волчьи серьги – божьи глазки, и жизнь шалавою святой, и вздохи изумрудной ряски, и запах паданцев густой... И августейшим бабьим летом вагона общего жилец – с давно просроченным билетом в один конец, в один конец. Всё те же россказни и бредни, дорожной блажи дребедень. И каждый день, как день последний в творенья самый первый день.

***

Забиты старые ворота, вьют гнёзда в комнатах грачи. Забытая любви забота, надежд немые толмачи. И вера жмётся у порога слепой бродяжкой. А душа синицей на ладони бога пьёт из небесного ковша.

289


***

Как рано начинается конец, как поздно начинается начало. Отбой ночная птица прокричала, рассвета постучался в дверь гонец. Календаря колода в крапе звёзд. Короста времени вздувается от зуда и возраста топорщится нарост, и лыбится гундосая прокуда. И ты ей улыбаешься в ответ – куда спешить, любовь не терпит спешки. И занимается в кристаллах рос рассвет. И гаснут звёзд ночные головешки.

***

и какого же шиша всё шумишь моя душа будто хочешь превозмочь наступающую ночь чтобы не свела с ума тьмы и света кутерьма

канут в нети день и год урожай и недород юркнет белка свистнет птица эхо всласть отматерится

290


и какого-то рожна ночь откликнется нежна

за каким скажи мне лядом жизнь и смерть уснули рядом и обнявшись словно дети позабыв о всём на свете спят невинно и безгрешно вечным сном и тьма кромешна

***

муха дохлая лежала на окошке в уголке жалко крылышко дрожало как душа на сквозняке

повернулась к мухе задом триста лет прожить мечта лёг бы плакать с мухой рядом только места нехвата

***

Мне, господи, такое иногда почудится за волею Твоей, что только плакать. В облацех вода сгустится в тучи, чтоб разверзлась слякоть

291


и пеплом воспарили в небеса минувшей жизни зябкая забота, весёлой злобы дневи чудеса, работа до двенадцатого пота. А Ты неспешно глину разомнёшь, и, пальцы погружая в мякоть света, всё перелепишь, взглянешь и вздохнёшь: «Неужто снова? И за что мне это?»

***

Что эта блажь бессонная больная? Что этот плач над плахою Земли? А жизнь поёт весёлая, шальная и воробьи полощутся в пыли. Поёт и плачет, плачет и смеётся. Что ей до нас и нашего суда, когда на дне засохшего колодца, как воробей, полощется звезда?   То пóд гору судьба, то с хрипом в гору, и годы пóд ноги пропавшею листвой, пропахшей дымом, и найти опору, что истину в болтушке бредовой.   Свеча горела на столе и догорела, остыла капля воска на доске...

292


И утром ждёт неконченное дело – достраивать свой домик на песке.

***

век отпущенный кукожится к нему ночи льнёт чернуха на шагреневую кожицу положив глухое ухо

***

ну что тебе не спится когда уснули все секундной стрелки спица как белка в колесе неспешные минуты протяжные часы и вечность фу ты ну ты до первой полосы серебряного света мелькнувшей из-за крыш когда уснёшь и это под бой часов проспишь

293


***

да как-то знаешь не с руки ни то ни это и раскатились колобки по белу свету границ ощерившийся бред запоров лязги проклятья в спину ложь вослед пустые дрязги и сам такой же колобок с пути собьёшься завалишься на сбитый бок и в шар вожмёшься а где какая сторона да брось довольно земля она на всех одна в ней всем не больно подушкой запад ли восток не всё равно ли земля летит как колобок трёхмерный нолик

294


Памяти Элеоноры Поляковой Бог смахнёт на ладонь дрожь века, бросит крошки в щербатый рот, и ещё одного человека пылью памяти занесёт. И земля расстелется пухом вечный сон в покое беречь, чтобы к небу глохнущим ухом жаться тем, кому завтра лечь.   Чтобы вслушиваться, как дети, у которых выбора нет, в голос тех, кого нет на свете, кто в траву превратился и свет.   Слёзы – водкой и камень – хлебом, осыпается пеплом прах, и под терпким осенним небом горечь выдоха на губах.

***

Welcome home в одурь jet lag’a и лечиться виски со льдом... Что теперь натворишь из лего дней, ворочающихся с трудом?

295


Им ведь тоже поди не сладко туже стягивать пояса часовые... помята закладка в книге жизни... под вечер роса, в полдень вспыхивают закаты, дьявол с богом поют под хмельком... Впрочем, всё это было когда-то и мотивчик давно знаком. Ждали третьего? Ждали, братцы, что носами крутить-то зря... У меня есть о чём потрепаться и литровый флакон вискаря. Это вам не нектар и мирро. Вот и выпал нам вечерок. Едет с шорохом крыша мира и шуршит, шуршит шиферок...

***

заполуночная блажь откровение в потёмках предков выцветший кураж продолжается в потомках краски ярче дух бледней кровь дешевле жизнь дороже

296


он тоскующий о ней а она о нём о боже что за странная тоска что за глупые печали и кончается доска бесконечности в начале

***

Любовь была глупа – куда глупей? Но тем умом умна, что всех умнее. Пей – не пьяней, а пьян – тем паче пей, и пой, пока судьба тебя хмельнее. Любовь была глупа, а блажь умна, а ум глупей последней самой блажи. Был полдень бел и ночь была черна, и лунный луч латал прорехи сажи.   Окликнешь темноту, а отзовётся свет. Окликнешь свет – откликнутся потёмки. Мерцает неисполненный завет. Таится шило в памяти котомке.   И глупости в уме не утаить. И ум не спрятать  в глупости начале. И Парка вьёт задумчивую нить любви прозрачной, призрачной печали.

297


***

Но там, где нас нет – деревья в багряном цвету стоят, как стояли, и клена лист золотой плывет по зеленой поверхности, и привкус счастья во рту, и осень причислена к лику святых и стала святой. Борис Херсонский

Там, где нас нет, кажется, лучше, чем там, где мы есть. Там, где нас нет, всё так, как и дóлжно быть. Кажется, оттуда именно раздаётся благая весть и плывёт к нам и никак не может доплыть.   Там, где нас нет... Но не представить никак, что жизнь возможна без нас, как мы без неё – нет. Кажется, протяни руку, кажется, сделай шаг, затéпли, кажется, свечку и вечный настанет свет.   А когда догорят свечи и в небо уйдёт их чад, на этом свете не сыщешь вечного света след. Время спешит вперёд и убегает назад. Ночь по звёздам выходит на перекрёсток лет.   Там, где нас нет, говорят, хорошо. Но повсюду мы. Скелет из каждого шкафа – собственный, не чужой – ласково скалит зубы из побуревшей тьмы летней ночи, прихваченной осени ржой.   Ждёшь, что наступит утро вечера мудреней. А утром умрёшь, но окажется, что умер ещё не весь,

298


так что легко уместишься в тесном остатке дней и можешь ещё услышать пока не дошедшую весть. Она прозвучит и растает, растает и утечёт. В пальцах сухих катаешь песочных часов стекло и наизусть повторяешь, на память, наперечёт жизнь, которую время пока ещё не унесло.   В ней ещё не наступили ни сглаз, ни время без нас. До Покрова ещё так далеко, что ноги собьёшь идти. И только томящий душу хрустящий Яблочный Спас напоминает об осени с золотом дыма в горсти.

***

Дверь открыта, так входи – что ты жмёшься на пороге с замиранием в груди и мечтой о мёртвом боге? Что припомнишь, уходя, выдох настояв на вдохе под шуршание дождя в такт расхристанной эпохе?   Опадают с дней годá, наплывают дни на годы. Память – вечная беда заключённой в жизнь свободы.  

299


Небо выгнуто дугой. Откровений непонятки. Стон порога под ногой. Жизнь и Смерть играют в прятки.

***

стелется мутный туман звуки всё тише и тише влагой набрякший турман жмётся к нахохленной крыше вытяни руку ладонь скроется в млечности жизни плачет по всаднику конь на перевёрнутой тризне   мыши шуршат по углам спят ошалевшие мухи молью потраченный хлам храм запустенье разрухи   скрипнет гнилая доска всхлипнет надрывно тревога ищет слепая тоска взгляд запропавшего бога   белка стучится в стекло память плетёт паутину

300


время молчаньем свело сводит предчувствием спину и средь засаленных карт меченых крапом и кровью глупый до одури март к лета прильнул изголовью

***

Поверишь ли, такая тишь стоит, что слышно, как шуршат лучи по крыше и тающий за горизонтом вид пыльцой цветочной шелковисто дышит. И только пальцы, сжатые в кулак, так, что застыли белизной костяшки, и пульса клюв колотится в обшлаг хрустящей снежно-горевой рубашки. И проводы, как встреча с тишиной, таящейся в раскопанном суглинке. И время остывает за спиной. И впереди нелепые поминки, где память упирается с тоской в нетронутую нежность стопки с хлебом, и ты бычком качнёшься над доской, чумной душой соприкоснувшись с небом.

301


Поверишь ли? А впрочем, нет – не верь, слова напрасны, глýпы и невнятны. И на ветру распахнутая дверь слегка скрипит о солнечные пятна.

302


Я кончил книгу и поставил точку... Арсений Тарковский

Поскольку жизнь склоняется к зиме, глагол спрягается решительней, но тише, и снегопад в шуршащей кутерьме черновиков забеливает крыши. Я кончил книгу. Точка – как печать сургучная, чтоб не начать сначала, чтобы с начала снова не начать строку, что полстолетья отзвучала тому назад. Себя не повторить. А если б мог, то что за смысл в повторе? Нажать на «сохранить» и на «закрыть» и чистый лист открыть на мониторе. И клавиши не трогая пока, пьянея непривычной белизною, ждать, что с небес опустится строка натянутой на немоту струною, или поднимется волной со дна души, ещё сама себя не понимая. Тогда не упускай судьбу, пиши – и ты другой, и музыка иная.

303


ХЛОПОК ВТОРОЙ ЛАДОНИ …Нет, нет, – сказал Мокурай, – не годится. Это вовсе не хлопок одной ладони. Ты ничего не понял. Из дзенской притчи

…Ничего-то не понял настоятель монастыря Кэннин, премногомудрый Мокурай. Только ученика своего любимого целый год мучил. Как звучит хлопок одной ладони? Ясно же, что как половина хлопка двух ладоней. Ответь мне, премногомудрый Мокурай, ответь из глубины столетий: как звучит хлопок второй ладони? Молчит Мокурай. Не отвечает. Не интересен ему мой вопрос. Между тем ответ на этот коан есть, и вовсе не нужно долго маяться, разыскивая его. Но пока оставим в покое Мокурая. Когда поэт собирает накопившиеся за сколько-то лет стихотворения, терзает их, обрабатывает, переставляет, сводит в единую книгу, чтобы издать ее и сбросить тем самым с плеч груз десятилетиями росшей в нем поэзии, – это можно рассмат­ривать как угодно. Можно – как ковригу хлеба со свинцом, отпущенную по водам; можно – как звук в лесу, где нет людей, но иволга выругалась на своем загадочном языке, услышав падение дерева; можно… ну да, можно и как хлопок одной ладони. Хлопком двух ладоней будет только то, что издадут его потомки в виде «Собрания стихотворений», полного или неполного, разницы нет. Первая серьезно составленная книга Виктора Кагана «Превращение слова. Стихотворения 2006–2008» – прозвучала, получив в 2009 г. премию «Серебряный век». Пожалуй, это и

304


был «хлопок одной ладони», ибо дзенская тишина, отсутствие звуков, как раз и приходит вместе с тем, что закончилось. Что же на свете найдется более окончательное, чем ушедшая от автора книга? Автор между тем продолжал писать. В городе Далласе, в Техасе: там не только президента Кеннеди убили, там есть еще и русская поэзия, – наверное, для равновесия событий. И вот – рождается новая книга. Она-то, пожалуй, и есть «хлопок второй ладони»: проснулся автор от техасской спячки и… за два года написаны «Петли времени» – которые читатель держит сейчас в руках. Наверное, не зря послесловие к предыдущей книге само себя озаглавило: «Полуслово». Теперь можно восстановить слово целиком: видимо, она-то и есть второе полуслово, звук хлопка второй ладони (сколько бы их еще ни последовало), потому что эти книги определенно продолжают друг друга. У Виктора Кагана много стихотворений, посвященных другим поэтам, еще больше – посвященных памяти поэтов. Притом часто вовсе не тем, кого он лично знал или знает. Для него человек, пишущий стихи, – это человек родной и близкий. По мирской профессии Каган – психиатр, а значит – соболезнователь, сочувствователь чужим бедам. Он умеет написать о самом страшном так просто и так больно, что понимаешь: это с натуры. Читая стихотворение о том, как часть Бабьего Яра после застройки стала для кого-то тем самым «отечеством» (дым которого сладок и приятен), только и вспомнишь рассказ доброго знакомого, побывавшего нынче на экскурсии в Освенциме и привезшего оттуда единственное воспоминание, что… ресторан там нынче очень хороший. Умеет Виктор Каган надавить собеседнику на болевую точку. Да так и надо, пожа-

305


луй. Не впадая в карамзинское «Чувствительность! сколь ты прекрасна!.. / Внимайте, нежные сердца!..». Но и не давая забыть трогательного соседа на экскурсии в Освенцим: «“Жаль, вас Гитлер не добил, – / говорит, – ведь так, жидочек?”» Да только ли Гитлер? Что Едвабне, что Кельцы, где евреев чуть не поголовно перебили сами господа поляки… Впрочем, поляков тоже мало кто из соседей обожает (да и кто кого любит в Европе?), – лучше опустим занавес. Только здесь и только сейчас. В поэзии, в этой книге. История, надо помнить, – баба хладнокровная, но мстительная и памятливая. Так что соседу по освенцимской экскурсии не стоит спать столь спокойно: то ли его самого, то ли его правнуков однажды тоже оглоушат каким-нибудь неудобным вопросом. Хотя… и к этой проблеме Каган подходит более чем неординарно: … В то самое время, когда капитан вермахта, член NSDAP, сказавшись в сосиску пьяным, в дальней пустой землянке молится еврейскому богу, как учил его еврейский папа, в такой же сырой землянке десять офицеров, членов ВКПб, хоронясь от глаз особиста и стукачей, собирают миньян <…>. Что-то не вспоминается мне подобная поэзия, хотя случаев таких знаю – не перечесть. Наверное, надо жить в Техасе, чтобы такое вот легко сочинялось.

306


Попробуем вернуться к поэзии, к этому «хлопку второй ладони», которому не так уж и важны наши человеческие свары. Тысячелетия проходят между пирамидами в Египте, и ничего, кроме самих пирамид (а также искусства, в том числе поэзии) не остается потомкам. На церемонии вручения ему премии «Серебряный век» в декабре 2009 г., в Доме-музее Марины Цветаевой, Виктор Каган сказал: «…Хочешь или нет, оглядываешься назад, подводя итоги, и вытягивая шею вперёд, чтобы заглянуть в будущее. Можно было бы пожалеть о далёкости от литературного мира, непоправимых теперь невстречах со многими людьми, которых счастлив был бы знать ... да мало ли о чём ещё, но, как говорили китайцы, всё было так, как должно было быть, даже если было иначе. Оборотной стороной всех этих «не» была свобода быть в поэзии самим собой, не «задирая штаны» в гонках за кем-то или чем-то, свобода от неизбежных в любом сообществе сует и условностей, свобода накопления опыта в самостоянии и восприятии жизни и себя в ней, без чего попытки прикоснуться к поэзии превращают её в версификацию. Просто очень не хотелось бы услышать в свой адрес сказанное, пусть простит меня автор – не помню имени: «Всё стихи да стихи, а где же поэзия?». У меня нет никаких иллюзий насчёт общественной, культурной или какой-то ещё значимости того, что делаю, которые были бы хоть в малой мере мотивацией писать, но есть уверенность, что другим я могу быть интересен лишь тогда и постольку, когда и поскольку интересен сам себе». Почти все лауреаты «Серебряного века», получив премию, явно вступали на новый виток своей поэтической эволюции. На новую, следующую ступень поэзии.

307


Вот это и есть «хлопок второй ладони» – стихи, написанные после открытого признания заслуг перед русской литературой. При этом «Петли времени» изрядно отличаются от «Превращения слова»: мощные, так редко кому из наших поэтов дающиеся верлибры соседствуют с абсолютно классическими формами: Виктор Каган везде чувствует себя, как рыба в воде. Я не критик, даже не литературовед, – я всего лишь историк литературы. Правда, еще поэт-переводчик. И, бывает, мерю для себя поэтическую ценность своей личной меркой: а будь эти стихи написаны не по-русски, – захотел бы я их переводить? Ведь именно так набрел я в жизни на многих – от Теодора Крамера до Альфреда Гонга. И как на духу говорю нынче: мне жаль, что Виктор Каган пишет по-русски. Писал бы он на любом понятном мне языке – я бы его без русского перевода не оставил. Но… по счастью, он сам пишет именно по-русски. Свершается хлопок: первая ладонь рождает тишину первой книги; вторая книга – хлопок второй ладони. Может быть, нас теперь и расслышит кто-то? Едва ли интересно премногомудрому Мокураю то, о чем автор писал стихи, а я немного поразмышлял. Хотя кто его знает: может быть, он столь премногомудр, что и наши, совсем не японские мысли послушает? Скажи, о премногомудрый: как звучит хлопок одной ладони и как звучит хлопок другой ладони, если одна рука – в Далласе, а другая – в Москве? Если ты и впрямь премногомудр, – верю: ответишь. И мы, в иных частях света пребывающие, тоже попробуем воспринять твою мудрость. Евгений Витковский

308


СОДЕРЖАНИЕ «Петли времени на спице...»................................................................. 5

2008 «В сетчатке памяти...»................................................................................ 9 Псалмы Давида (на полях).................................................................... 10 «И чем-то ранний вечер мил...»............................................................ 22 «Две вороны за окном...»........................................................................ 22 Памяти Михаила Дидусенко................................................................ 23 Андрею Анпилову..................................................................................... 24 Хасидим........................................................................................................ 26 6 декабря...................................................................................................... 30 Рождество.................................................................................................... 31 «От ёлки пахнет детством...»................................................................. 32

2009 «На пергамент лица...»............................................................................ 35 «Пальцем в воздухе...»............................................................................. 36 «Я ускакал бы в дальние края............................................................... 37 «Сухая ветка тычется в лицо...»........................................................... 37 «Всё было так, как не было...»............................................................... 38 «на то и смерти дыхание...».................................................................... 39 «Три к носу...»............................................................................................. 40

309


«сколько лет в твоём году...».................................................................. 41 «нож блеснёт...».......................................................................................... 41 Колыбельная............................................................................................... 42 «Стынет точка...»....................................................................................... 43 «время секундами колется...»................................................................ 43 Колыбельная ГУЛАГа............................................................................. 44 «ах откуда ах откуда...»............................................................................ 45 «улицы города глупова...»...................................................................... 46 Перелицовка............................................................................................... 49 «верлибр говорят...»................................................................................. 51 «этот камень даже в жару...».................................................................. 53 Молитва........................................................................................................ 54 «лениво лениться...»................................................................................. 56 «Балагурим, балаболим...»..................................................................... 58 «Пророчь, гадалка...»................................................................................ 59 «И какой бы октябрь...».......................................................................... 60 «На шальном человечьем веку...»........................................................ 60 «задача была столь грандиозна...»....................................................... 61 Наталье Горбаневской............................................................................. 63 «мне говорят...».......................................................................................... 65 «Там вечной тайны серебрится нить...»............................................. 66 «мы пьём водку...»..................................................................................... 67 «а не сбудется...»........................................................................................ 68 «То на ветру ветла...»................................................................................ 69 Бабий Яр...................................................................................................... 70 Старая песенка........................................................................................... 71 «А если я тебе и подпою...».................................................................... 72 Сон ................................................................................................................ 73 Из наркоза................................................................................................... 75 Дюймовочка................................................................................................ 76

310


«сними очки и ты увидишь...».............................................................. 79 «шарик вертится негромко...»............................................................... 81 «Я тебя, в огонь летя...»........................................................................... 81 «Время вертится волчком...»................................................................. 82 «В то самое время...»................................................................................ 83 «лежать сутками напролёт...»................................................................ 85 «Скупой строкой...».................................................................................. 86 «отпущенный на волю голос...»............................................................ 87 «Разве я говорю о том...»........................................................................ 88 «Двадцать кирпичный дом от угла...»................................................ 89 10 июля......................................................................................................... 90 «За окном начинается вечность...»...................................................... 91 Когда смерть............................................................................................... 92 «Ноша своя – не чужая сума...»........................................................... 94 Памяти Натальи Хаткиной................................................................... 95 «Чёрная кошка перебежит...»................................................................ 96 «Проснуться заполночь...»..................................................................... 97 «Жизнь заварена, как чай...»................................................................. 98 2 сентября.................................................................................................... 99 «сума сумой суме...»...............................................................................101 «прозелень в зелени...»..........................................................................102 «На питерских промозглых сквозняках .....».................................103 «Любовь болеет мной...».......................................................................104 «Время бьётся осеннею мухой...»......................................................105 «На фоне облаков косяк...»..................................................................106 «Не по нашей, брат, части...»...............................................................106 «Спрячусь в тело от бога...».................................................................107 «Говорю: «Подожди»...»........................................................................108 «щипач проворный...»............................................................................109 «Вернёшься в никуда...»........................................................................110

311


«Всё это нас, остающихся, для...»......................................................111 «Простая мысль расхожего покроя...».............................................112 Разговор над стаканом..........................................................................113 «мы сидели на патриарших...»............................................................115 «И время не промах и сам не простак...».........................................116 «Облаков летучих тени...»....................................................................117 «Будет утро вечера мудреней...»........................................................118 Четыре блюза............................................................................................119 «До чего же, господи, всё надоело...»................................................123 «И то прошло...»......................................................................................124 «На счётах дней осталось...»................................................................125 Чулпан Хаматовой..................................................................................126

2010 Ушедший год.............................................................................................129 «было словно не бывало...»..................................................................129 «Над сорока сорокáми...»......................................................................130 «Мир спасает, да всё не спасёт красота...»......................................131 Порядок......................................................................................................131 «Солнце тлело вполнакала...».............................................................132 «И прежде, чем по горсти бросим...»................................................134 «Почему-то приснится вдруг Ницца...»..........................................135 «Не случайно, мой друг, не случайно...».........................................135 День сурка..................................................................................................136 «Держат Землю на весу...»....................................................................137 «Ясно до мелочи...».................................................................................138 «Вечер, пропахший дождями и трубкой...»....................................139 «Разноцветье на крови...».....................................................................140

312


«зимней капелью с озябшей души...»...............................................141 «Зарубки, метки, времени приметы...»...........................................142 «Пока ещё живёшь в своём уме...»....................................................143 «Тучи ходят, куролеся...»......................................................................144 «Воронёная чернь – в серебро...».......................................................145 «Курочка-ряба уже не снесёт...».........................................................145 «Словно всё ещё в жизни начале...»..................................................146 Памяти Дмитрия Горчева.....................................................................146 «что может быть мерзей...»..................................................................147 «И то не то, и так не этак...».................................................................148 Ольге Балла..............................................................................................149 «Пляшет пламя на полене...»..............................................................150 «То ли солнечные бури...»....................................................................151 Катынь-2.....................................................................................................152 «от заботы до печали...»........................................................................154 «Что же душу ложью нежить...».........................................................155 «Уже и лето на подходе...»....................................................................155 Слово...........................................................................................................157 «С мира крыша съезжает...».................................................................158 «там где медленно сходятся...»...........................................................159 «Параллельные сами себе...»...............................................................160 «Напишешь так или напишешь этак...»...........................................162 Месяц Нисан............................................................................................163 «Вся исчёркана страница...»................................................................164 «До победы сто бед и ещё полбеды...»..............................................164 «Путь от Северной Венеции в Венецию просто...».....................165 «В полёте остановится рука...»...........................................................166 «В густой тиши полуденного зноя...»...............................................167 «Слушая дождь...»...................................................................................168 «голод не тётка...»....................................................................................168

313


«Опять в башку впадают...».................................................................170 «Смерть...».................................................................................................171 «Шум и гомон...».....................................................................................172 «Служенье муз...»....................................................................................172 Иону Дегену..............................................................................................173 «Небесных струн невидимая сеть...»................................................174 «листая старые письма...».....................................................................175 «Облаков шальные кони......................................................................176 «Всё ложится один к одному...»..........................................................177 «Страницу книги наугад открой...»..................................................178 Ностальгия................................................................................................179 «и вспоминается всякая блажь...».....................................................180 «о чём кричит ночная птица...»..........................................................181 «пожелтевших страниц скрижали...»...............................................182 «Трепещет слово бабочкой в руке...»................................................183 «Замечатальная Джудит Браун...»....................................................184 «Времена года тогда...»..........................................................................185 Михаилу Кукулевичу............................................................................187 «Стихли шорох и дым листопада...».................................................187 «Остывала водка на пороге...»............................................................188 Между нами..............................................................................................188 «пока говоришь о времени...»..............................................................189 Восход.........................................................................................................190 Ночь.............................................................................................................191 Леониду Латынину.................................................................................192 «Остывает закат...».................................................................................193 «живёшь себе понемножку...».............................................................193 Температура..............................................................................................195 Подстаканник...........................................................................................196 Своим чередом.........................................................................................198

314


«начинаешь сомневаться...».................................................................199 Памяти Бориса Рыжего........................................................................200 «Заглянешь в будущее...».....................................................................206 «бесцветная звезда на небе снулом...».............................................207 «Ах, боже мой, да разве дело в том...»..............................................208 «От земли до неба рукой подать...»...................................................209 «Застряло солнце в голубой резьбе...».............................................210 Дед . ............................................................................................................212 «что хочет боль...»...................................................................................212 «день не горек и не сладок...»..............................................................214 2 сентября..................................................................................................215 Россия.........................................................................................................215 Поэт..............................................................................................................216 Госпитальное.............................................................................................217 «Семь шагов до края света...»..............................................................220 «Перемелется, перекурится...»...........................................................221 «Всё кончилось, когда...»......................................................................222 «Так о чём мы с тобой говорили?...».................................................223 «Между двух фонарей...»......................................................................224 «Господи говоришь сам себе неслышно...».....................................225 «Прежде, чем соберёшься...»...............................................................226 «Дым отечества горек и едок...».........................................................227 «А память не простит» .........................................................................228 «когда уже ничему не быть...».............................................................229 «пару веков назад старый художник...»...........................................229 «просто подставь ладони...».................................................................233 «время тянется медленно глухо...»....................................................234 «давай говорит отправимся никуда...».............................................234 «Протяжный заполночный след...»...................................................236 «забить на всё...»......................................................................................236

315


«господи ну что тебе до того...»..........................................................238 «Господи Боже, что тебе надо?...»......................................................240 «Тянется май пятипалой кислицей...».............................................240 «Изморозь, морось...»............................................................................241 «Тьма опадает хлопьями...».................................................................242 «И пока башка не покатится с плеч...».............................................242 «Говорю и опять, как когда-то, горю...»...........................................243 «Не всякий камень во главу угла...».................................................243

2011 «Год уходит сухо и светло...»...............................................................247 «всё кончается просто как сутки...»..................................................247 «Ни шатко и ни валко...»......................................................................248 «Однажды сказав: "Господи..."»..........................................................249 «ломоть голубого...»...............................................................................250 «какие снятся стихи...»..........................................................................251 «И день пройдёт, и девять дней...»....................................................252 «жизнь ничуть не виновата...»............................................................253 «И, от бессонницы шалея...»................................................................253 «Жизнь в смерти...»................................................................................254 «в день рождения...»...............................................................................254 «жизнь открывалась как бесконечность...»....................................255 «Прозрачным ангельским плечом...»...............................................256 «В огороде кол...»....................................................................................256 «... и не лень стояла...»............................................................................257 «Как ни кромчи, а жизнь...».................................................................258 «Из декабря, где снег...»........................................................................258 «отопьём отпоём отгуляем...»..............................................................259

316


«Скульптурен маршал...».....................................................................260 «Отступить, закопаться...»...................................................................260 «Снег, прошитый...»................................................................................261 Иону Дегену..............................................................................................261 «Чем меньше остаётся...»......................................................................263 «Просто смотришь в окно...»...............................................................264 «И неба июньского мякоть...».............................................................265 «Шуми, камыш...»...................................................................................266 «Тень дерева...».........................................................................................266 «За окном палаты...»..............................................................................267 «Взгляда взмах...»....................................................................................268 «Снова сюда приду...»............................................................................268 «голос духа...»...........................................................................................269 «Июнь к июлю жмётся...».....................................................................270 «Господи, – говорит...»...........................................................................271 «На закате две птицы...».......................................................................272 «Всё проходит...».....................................................................................273 «На закате, на восходе...»......................................................................274 «Жизнь – как жизнь...».........................................................................275 «Рассыпалась ртуть...»...........................................................................275 «Видимо, вовсе сбрендило лето...»....................................................277 «То, чему не быть...»...............................................................................278 «Уходит день...»........................................................................................279 Памяти Александра Солодовникова................................................280 «Живу неспешно...»................................................................................281 Памяти Вениамина Блаженного.......................................................281 «Стыд не дым...»......................................................................................283 Памяти Марка Азова.............................................................................283 «Птицы, опадающие с неба...».............................................................286 «И жизнь к закату...»..............................................................................287

317


«Надежда отгорит...»..............................................................................288 «Горит, не догорает лето...»..................................................................288 «Забиты старые ворота...»....................................................................289 «Как рано начинается конец...»..........................................................290 «и какого же шиша...»............................................................................290 «муха дохлая лежала...»........................................................................291 «Мне, Господи...».....................................................................................291 «Что эта блажь...»....................................................................................292 «век отпущенный кукожится...»........................................................293 «ну что тебе не спится...»......................................................................293 «да как-то знаешь не с руки...»............................................................294 Памяти Элеоноры Поляковой............................................................295 «Welcome home...»...................................................................................295 «заполуночная блажь...».......................................................................296 «Любовь была глупа...».........................................................................297 «Там, где нас нет...».................................................................................298 «Дверь открыта, так входи...»..............................................................299 «стелется мутный туман...»..................................................................300 «Поверишь ли...».....................................................................................301 «Поскольку жизнь склоняется к зиме...»....................................303 Евгений Витковский. Хлопок второй ладони.................................304

318


Каган В. К12 Петли времени. 2008–2011. – М.: Водолей, 2012. – 320 с. ISBN 978–5–91763–100–4 Виктор Каган – дипломант Международного Волошинского конкурса (2005, 2008), лауреат премии «Серебряный Век» (2009) за книгу «Превращение слова» (М.: Водолей, 2009), о которой Анатолий Добрович сказал, что она «оказывается на терзающей границе бытия и небытия... На глазах ткётся незаемная философия бытия. Философия самостояния, а не примыкания к чему бы то ни было ... читая эту книгу стихов, вы угождаете в воронку духа, где необходимо думать самому, находить и терять направление мысли (правота никому не гарантирована), чесать в затылке, спорить или соглашаться с автором, прикидывать на себя то, что он понял о себе». «Петли времени» – четвёртая книга В. Кагана. Она включает в себя стихи 2008–2011 гг., верные традиции Серебряного Века и продолжающие её на новом витке времени и авторского пути. Это глубокая и без тени умствования умная книга, выстраданность судьбы в которой светла и жизнеутверждающа.

ББК 84(2Рос=Рус)6 УДК 821.161.1


Виктор Каган Петли времени 2008–2011

Технический редактор А. Ильина Корректор Н. Кондратьева

Подписано в печать 10.01.12. Формат 70х108/32 Бумага офсетная. Гарнитура Петербург Печать офсетная. Печ. л. 10 Тираж 500 экз. Заказ № Издательство «Водолей» 127254, г. Москва, ул. Гончарова, 17-А, кор. 2, к. 23 Официальный сайт: http://www.vodoleybooks.ru E-mail: info@vodoleybooks.ru ФГУП Издательство «Известия» Управления делами Президента Российской Федерации Генеральный директор Э.А. Галумов 127994, ГСП-4, г. Москва, К-6, Пушкинская пл., д.5. Контактные телефоны: 694-36-36, 694-30-20 e-mail: izd.izv@ru.net

Виктор Каган  
Виктор Каган  

Виктор Каган, «Петли времени» («Водолей», Москва) представление на Волошинскую премию 2013 года

Advertisement